Бой-КОТ. Дело доверчивого ветеринара

Роман Матроскин

Моей маме

в день ее рождения от того,

кто не забыл ее уроки.

Поздравляю, мама!

Предисловие

Иногда кажется, что между взлетом и падением расстояние длиною в жизнь, тысячу морских миль или даже световых лет. Между любовью и ненавистью лежат тысячи дрянных поступков, пощечин, поцелуев, проведенных вместе ночей в дешевых отелях, на пляжах, на двуспальных кроватях с роскошными балдахинами. Между жизнью и смертью детство, отрочество, юность, пятерки, полученные в школе. Сданные или несданные экзамены в институт, провалы на работе, увольнения, повышения, переходы в другие отделы, пенсия, больница и самоличная покупка чистенького недорогого костюма. Между надеждой и отчаянием — тысячи рукописей и изданных книг, отвергнутых синопсисов и автограф-сессий в детских библиотеках.

Все это не так. Вспышка. Коротенькая вспышка длиною в удар сердца, дыхание или даже еще короче: ты просто моргнул — и все. Был счастливым — стал несчастным, был несчастным — стал счастливым, любил — теперь ненавидишь, ненавидел жизнь — теперь любишь, а потом наоборот. Когда я писал первую книгу про своего кота Ричи (замечу, сперва она планировалась как детектив, вроде Георгия Персикова, но там откуда-то появился кот, и книга почему-то стала популярной), я находился на самом дне отчаяния — изгнанный, отвергнутый, непонятый, преданный, забытый всеми, кроме моего кота. Вторая книга «Мисс Кисс» толкала меня в водоворот необъяснимых событий, приключений, терзаний, надежд, отчаяния и безумия: я встретил женщину, которая казалась мне то богиней, то развратницей, то верной, то изменницей, а мой кот нашел кошку — Масю. Про кота я к слову, суть-то не в нем. Мы с ним оказались на выставке кошек и прошли все семь кругов ада и семь кругов рая.

Я считал себя бездарностью, халтурщиком, рабочей лошадкой, литературным негром и, наконец, автором категории С. Не поверите, но я собираюсь жениться. Хозяйка Маси меня любит, и она сказала мне, что я достоин большего, я должен бросить все это кошачье дерьмо — ну, извините, именно так и сказала, она иногда бывает грубой — и написать ту самую «нетленку», ради которой создал меня господь бог. Ту самую, которая изменит весь мир: то есть ее не просто будут читать все, кто умеет читать, она создаст новую эпоху, изменит города и цивилизации, приведет к мировой войне или даже галактической, к революции классов, полов и рас, после которой вся Земля, вся Вселенная очистится и из нее уйдут ревность и предательство, измены и угнетения, страдания и зависть.

А для того чтобы я приступил к самой главной книге в своей жизни, она вытащит меня из подвала на задворках креативного завода, где мы жили с Ричи, в маленький уютный домик в таунхаусном поселке на севере Москвы, в экологически чистом районе недалеко от МКАДа. Там она будет меня кормить вкусной домашней едой, а не пельменями, и помогать вести здоровый образ жизни. Причем, замечу, она не сказала, что отведет меня на кодирование и даже не потребовала, чтобы я совсем бросил пить или хотя бы бросил пить пиво, потому что у меня от него за последнее время немного выросло пузко. Нет, она сказала, что будет помогать вести здоровый образ жизни, вот как. И правда помогала! Мы даже бегали с ней, катались на велосипеде и плавали в речке.

Вы, наверное, запутались или решили, что я совсем спятил, потому что начал с величия поэтической и философской мысли, перешел к миру котов, а закончил отвратительной бытовухой. Нет-нет, я выпил совсем немного, мне оставили бутылку какого-то испанского вина, и я честно больше не пил. Правда, чуть превысил свои возможности в алкоголе, когда моя любовь уехала закупать какие-то очередные корма для животных для ветеринарной клиники Вощинского, но совсем немного.

Как всегда бывает в такие моменты, меня посетила муза, священное безумие поэтов и софистов, а когда утром я проснулся на качелях возле беседки и открыл ноутбук, то снова с удивлением прочитал строки о котах. Черт возьми, как прекрасно они были написаны! Я мастерски описал наших соседей: капитана полиции Лыжина и его кота Прапора, владельца ветеринарной клиники Вощинского, его жену Лину и кошку Франсуазу, хозяина собачьего питомника Карповича, и в этом описании были удивительная стройность, яркие образы, забавные гиперболы, даже стихи. Черт, я снова начал писать стихи!

Когда я был на Кипре в городе Лимассол (об этом я тоже как-нибудь напишу), в туалете одного из баров я прочитал выражение: «Не пытайся себя обмануть: ты всегда встретишь то, чего пытаешься избежать». Именно поэтому эта повесть снова про котов. И это не «нетленка». Простите.

Роман Матроскин.

Лето 2015 года, Подмосковье, коттеджный поселок «Фауна».

Глава первая,

в которой новая большая семья оказывается на новом большом месте

Нельзя начинать «с уже пойманных мышей».

Неприлично как-то!

Может, Шерлок где-то даже и немного Холмс, но не по Мурке шлейка… Или все же?

Ричи скосил глазом — одним, второй был в прищуре от состояния души, полной довольства или даже неги, — в сторону старинного зеркала.

Оно было огромным по кошачьим меркам, но писатель частенько останавливался перед ним, поглаживал витиватую резьбу, по полчаса разглядывал себя, принимая помпезные позы: то Хемингуэй с трубкой, то взъерошенный Стивен Кинг, то Пушкин с длинными пальцами, то Сократ с придурковатой улыбкой, а то и вообще непонятно кто — видимо, в этот момент он изображал самого себя.

— Нет, ну надо же! — фыркал Ричи, которого уже начинали раздражать самодовольные ужимки «двуногого», теперь пытающегося разглядеть себя со спины. — Чего старается? Тонус поднимает?

Он вспомнил, как соседский кот Прапор рассказывал про поднятие тонуса. И не только тонуса, потому что фанатки из-за его огненно-рыжей лохматости ему проходу не давали. Особенно в марте.

— Ты думаешь, сосед, — говорил Прапор как-то, развалившись под забором, — они стаей за мной охотятся из-за богатого меха? Другое им надо. Любят меня, глаза друг дружке готовы выцарапать. Вот это «другое» от сырого мяса!

— Что, «двуногий» кормит?

— Ага, дождешься от него! Как жена ушла, все хозяйство пошатнулось. Мыши…

— Ф-фу, моветон, — поморщился Ричард. — Помоечная еда!

— Лучше помойка, чем больничная койка! Ха! — Прапор залихватски подмигнул, продолжая сыпать армейскими прибаутками. — Пусть помои, зато «другое» готово к бою! Шерсть с блеском — это так, побочный эффект.

Стейк с кровью в качестве еды Ричи еще мог себе представить, но вонючие мыши?! А эти намеки про боевую готовность хороши для казарменных охотников за мышами. Если прекрасная Мася всегда под боком, и с ней все так, что лучше не придумаешь, — то никакие средства для повышения котиной силы ни к чему. Силу и так девать некуда!

А вот «двуногого» он совсем запустил… Любовь ему не особо помогает в форму прийти. Как же его умяукать, чтоб мышей попробовал? Красота требует жертв. Или же стейк на углях в камине недожарить — чтоб с кровью…

Ричи с опаской глянул в сторону массивного камина из черного мрамора с малахитовой отделкой. Было дело!

К «двуногому» приехал как-то гость, у которого была в загородном имении перепелиная фермочка. Не бизнес, а так, для души и на стол. Опять же — не надо думать, что покупать, когда в гости идешь…

Ричи слышал, как он, хихикая, откровенничал:

— Понимаешь, зовут в гости часто уже из-за того, что знают: привезу яйца и перепелочков… Жирненьких, нежненьких…

И вот, «двуногим» пришло в голову этих птичек «счастья» нанизать на вертел — и в камин, за кованую решетку…

Запах, конечно, — дурман! Только увлекся «двуногий» разговором с гостем, стали гореть птицы. Синим пламенем. Ричи, разумеется, пришлось вмешаться в процесс — свалилось все в угли. Получились перепела не гриль, а «запеченные в углях». А у него самого хвост занялся, и шерсть обуглилась. Пришлось сунуть хвост в аквариум, за что ему попало, какой-то драной газетенкой из разряда «желтой прессы».

Униженный и оскорбленный, Ричи еще несколько месяцев гордо, не глядя на малахитово-мраморное сооружение, прошмыгивал мимо. А «желтую прессу» стал презирать особенно.

«А теперь, когда наш новый роман завершен, когда поставлена точка в расследовании, интересно, как я буду выглядеть рядом со своим «двуногим» на награждении элитной писательской премией?» — подумал Ричи, соскальзывая с мягкого дивана, на котором уютно устроился, упиваясь будущей славой и теплом нежного велюра болотистого оттенка. Роман, который он печатал лапами по клавиатуре «двуножьего» ноутбука, следовало бы, конечно, называть «моим», но природная скромность этого не позволяла. Хотя даже эта скромность иногда могла куда-то подеваться.

Он подошел к зеркалу и зашипел, разглядывая себя в зеркале со всех сторон.

— Н-да, мя-а-ау! Не собака, конечно, но орел! — На подоконнике сидела влетевшая невесть каким образом прямо в окно второго этажа его Муза — его Мася. От нее на расстоянии несло каким-то травянисто-цветочным запахом.

— Ты разлила духи «двуногой»? Вернется — фигурную стрижку усов тебе сделает, — улыбнулся Ричи.

— Не преувеличивай, дорогой! Всего лишь в траве повалялась. Рыбку хочешь?

— Из аквариума?

— Мяу! С ума сошел? Забыл, что ли, как плавал уже среди этих водорослей?

И парочка одновременно захихикала, вспомнив «заплыв» упавшего в аквариум Ричи.

Кот внимательно посмотрел на размякшую, нежно-счастливую Масю. За окном подозрительно жужжали пчелы, ветерок доносил пьянящие до одури запахи…

— Рыбку, говоришь? Это потом, а пока…

Ричи и Мася, не сговариваясь, понеслись в спальню писателя.

Вся обстановка кабинета была знакома до каждого сантиметра в любом углу, потому ее скучно было даже рассматривать: ну, стол, ну, ноутбук. Вот кресло… И книги, книги, книги…

А «двуногий» с утра как заведенный тарабанил по клавишам ноутбука, созидая «нетленку». За окном ему пытался вторить дятел, но не успевал. Где-то билась в стекло муха, но так хорошо было лежать вдвоем с Масей на мягком диванчике, подставив живот солнечным лучам, что у мухи появлялись хорошие шансы дожить до вечера. Как все-таки хорошо, когда на улице лето, в белой фарфоровой тарелочке ждет вкуснейший корм, который изготовили специально для тебя, а в густой траве в саду бегают шустрые злые и такие вкусные полевки. Как хорошо быть котом! А котом Ричардом быть просто замечательно!

А ведь совсем недавно жизнь была совсем не такая паштетная.

«Если бы не я… — лениво думал Ричи, — мы с «двуногим» до сих пор прозябали бы в фабричном полуподвале, ели дешевые консервы и мечтали о большой и чистой любви».

Но стоило коту взять свою судьбу в когти, так и на конкурс красоты съездили, и мир посмотрели, и любовь обрели. Да как удачно! Если бы не конкурс, Масина «двуногая», может, и не переехала бы из своего Новосибирска, не стала бы расширять свой бизнес — производство кормов для кошек. И не было бы этого блаженного полдня.

Совсем недавно «двуногий» чуть было все не испортил. Когда Мадама (так называла Мася свою «двуногую») сказала, что собирается снимать дом в парковой зоне нового района Москвы, «двуногий» Ричарда неожиданно вспомнил о мужской гордости и заявил, что он не нахлебник, мышь его загрызи, а добытчик, поэтому не собирается жить за счет слабой самки!

Счастье Ричарда и Маси было поставлено на кон, и Ричи снова пришлось прыгать выше своей головы и крутить хвост судьбе. Он как бы невзначай вытряхнул из тумбочки папку, которая именовалась «НЕТЛЕНКА». Слово это произносилось всегда после секундной паузы и с обязательным особым придыханием. И когда ворох макулатуры взлетел в воздух, Масина «двуногая» заявила, что Мастеру просто необходимы особые условия для создания «нетленки»!

— Это художник должен быть голодным, а писателю нужен мозг, не затуманенный поиском денег. Писать коммерческое кошачье г…но может любой дегенерат в любой помойке! А таланту нужно помогать, и я помогу, даже если кому-то что-то не нравится! А отработаешь ты… — Она грозно посмотрела в глаза «двуногому»: — Отработаешь своим величайшим романом, а также нежностью и любовью!

«Двуногий» Ричарда поворчал для вида, но согласился с вескими доводами. И вновь воцарился мир. Но уже в новом большом доме.

В этом мире все было прекрасно. Кроме одного. В бешеный перестук писателя и дятла вклинился другой звук — резкий, требовательный стук в дверь.

«Прапор…» — недовольно подумал Ричард, понимая, что не будет ему теперь ни сна, ни покоя.

— Лыжин! — с досадой воскликнул «двуногий», недовольно выбрался из-за стола и пошел открывать дверь соседу.

В дверном проеме показалась долговязая фигура Лыжина.

— Капитан Лыжин снова к вашим услугам! — заявил он с порога неожиданным басом. — Я как проснулся, слышу, ты все стучишь-стучишь-стучишь. И вчера вечером все стучал-стучал. Да чтоб я так рапорты строчил, как ты свои фигульки. Вот и подумал, что кто ж спасет человека, кроме доброго соседа!

«Двуногий» лишь моргал и пытался сообразить, что происходит, а «добрый сосед» уже протопал в гостиную, не прекращая болтать, сочувствуя, что не всем повезло с мозгами в жизни так, как ему, и что надо же кому-то и торгашеством, и писаниной заниматься.

Толстый лыжинский кот Прапор вздохнул и покачал головой:

— Приветствую, Ричард. Понимаю, мы опять не вовремя, но моего ж не остановишь. Он не со зла, а просто мозги его заняты настолько важными проблемами, что о правилах этикета думать некогда.

— Ну что ты, мой и правда заработался слишком, надо бы и встряхнуться. Кстати, Мася недавно обнаружила неплохую полянку со свежей травой. Прогуляемся?

— Почему бы и нет?

И коты, задрав хвосты, гордо покинули дом.

Глава вторая,

в которой выясняется, откуда появились Лыжин и Прапор

Примерно за неделю до описываемых событий, в восемь часов утра с грохотом распахнулись окрашенные в стойкий синий цвет железные ворота, и на огороженную территорию приусадебного участка заехал грузовик. Ловко сманеврировав на узкой площадке перед домом, он остановился. Из кабины вылезли несколько грузчиков в синих комбинезонах с желтыми логотипами и ринулись открывать двери кузова, под завязку забитого коробками, пакетами и громоздкой мебелью.

Вслед за грузовиком показалась маленькая машина. Блондинка за рулем, перебирая изящными пальчиками, припарковала авто рядом. Из машины выскочил молодой мужчина и открыл красавице дверцу, нежно поцеловав ручку. Потом распахнул заднюю дверь, и оттуда, пошатываясь, выползли крупный кот и изящная белая кошечка. Эту ночь они должны были провести в новом доме в коттеджном поселке.

А Ричарда мутило. Он с самого детства ненавидел железные конструкции с колесами и жутким запахом. Заставить его проехать на автобусе, куда он тайком забирался, могли лишь особые обстоятельства, вроде похорон родной тети Клеопатры, свадьбы друга детства Боцмана или долгожданной смены жительства.

Как же здорово после утопающего в копоти и выхлопных газах промышленного района Москвы оказаться в этом раю среди раскидистых сосен, фигурных кустиков, подстриженных газонов и уютных домиков! Бесконечно слушать чириканье кузнечиков, гонять юрких полевок, кататься по траве, впитавшей в себя всю теплоту жаркого июля. Что уж говорить о Масе? Она… она больше, чем совершенство! Еще полгода назад он бы даже не решился коснуться хвостом такой красавицы, сказать даже два слова. А теперь делит с ней корзинку, шепчет нежные слова на ухо.

Послезавтра «двуногая» должна была уехать в командировку на закупку каких-то уникальных кормов, поэтому их с писателем вещи должны быть разгружены в ускоренном темпе.

— Поставьте диван в гостиную и черную тумбу рядом! Осторожно, там узкий проход, наверное, лучше немного развернуть, тогда пройдет, — руководила рабочими «двуногая».

— Куда коробки? Ух, тяжелая… звенит что-то, — хриплым басом спросил здоровенный человек, поднимая серую коробку над головой.

— Стойте! Аккуратнее, там вазы! Поставьте на столик в спальне. Умоляю, не трясите! — руководила хозяйка дома.

«Двуногий», восхищаясь деловитостью своей возлюбленной, подпрыгнул и чмокнул ее в щеку:

— Я счастлив, о боже мой! Как же я люблю тебя… Больше жизни, больше солнца, больше неба, больше всего!

— Я тоже, родной… — повторяла «двуногая», то и дело отлипаясь от его губ, чтобы дать очередные распоряжения.

— Давай я помогу! — с жаром бросил писатель. Он попытался поднять большой баул, но сбил им стопку постельного белья, которое уже достали из коробок, сконфузился: — Ой… Чистые же… были… — и тут же уронил сумку на коробку, издавшую тоскливый хруст.

— Милый, не надо, они справятся, им заплатили… — мягко одернула «двуногая», поднимая пачку накрахмаленных простынок из грязной лужи, которую успели намесить своими сапожищами грузчики.

— Ты — мое совершенство! — воскликнул писатель, крепко и страстно сжимая свою пассию в объятиях. Она и не думала вырываться.

Ричи и Мася, потираясь друг о друга шерсткой, улыбались и подмуркивали, глядя на счастливую «двуножью» пару. Ну, кто бы теперь мог поспорить, утверждая, что люди настолько примитивны, что не могут любить? Красивая самка, отложив белье, занялась кошачьими вещами. На нижней полке красивой деревянной тумбочки она расставила шампуни, разложила набор расчесок. В углу очутились миски для корма и воды, в уютном закутке одной из комнат — их корзинки с бархатной отделкой.

— О боже! Только не это! — вдруг закричал «двуногий». Пронзительный вопль, казалось был слышен на другом конце улицы.

— Что случилось, милый? — прибежала «двуногая» и в ужасе замерла.

— Труд всей жизни! — голосил писатель. — Вся жизнь, все надежды! Все пропало!

Одна из коробок, которая стояла у лестницы, была не просто открыта, неведомый злоумышленник проделал в ней внушительных размеров дыру каким-то острым инструментом. Повсюду валялись ошметки фольги, которой писатель заботливо обернул коробку, чтобы она не потерялась среди тысячи других. Ведь в ней, заботливо обернутая в тряпки, лежала папка с кучей записок, заметок, рисунков и фотографий, из которых должен был родиться тот самый роман — «нетленка»!

— О боже! Украли! Похитили! Но кто?! Зачем?! О, это конкуренты! Хотя какие конкуренты… или просто силы зла! — Писатель сидел на земле, схватившись за голову. Казалось, еще немного, и он начнет рвать на себе волосы. — Где деревянный ящик? Вина мне, скорей мне вина! — тихо скулил он. — Моя папка…

— Ты точно ее туда положил? Милый, этого не может быть! — пыталась приободрить писателя «двуногая».

Наблюдавший все эту странную картину Ричард по выработанной годами привычке котектива начал анализировать ситуацию. С момента их появления во дворе нового дома до пропажи столь важной папки прошло не больше часа. Все это время калитка была запрета на замок, а значит, войти без звонка ни один «двуногий» не смог бы. А вот кот… — Ричи собрался осмотреть пространство вокруг дома и поискать дырки в заборе, но ничего сделать не успел, на сцене трагедии появились неожиданные гости.

В калитку настойчиво постучали, но так как никто не слышал стука из-за стонов писателя, то, не дожидаясь разрешения, гости сами распахнули дверь.

— Я думаю, что за шум, а драки нету, — хохотнул рослый и тощий, как жердь, «двуногий». Он был одет в синюю полицейскую форму, на плечах красовались погоны с четырьмя звездочками.

— Привет, — обратился к Ричи толстый рыжий, в крупную полоску, кот и подмигнул зеленым глазом.

Хозяева растерянно заулыбались.

— Я — ваш сосед капитан Дмитрий Лыжин, в милиции служу… или в полиции, как по-нынешнему. — Гость пожал руку писателю и неловко чмокнул ладошку «двуногой».

Ричи отметил, что незваный гость хоть и бесцеремонный, но весьма симпатичный тип: седеющий брюнет, черты лица правильные и приятные, правда, нос слегка курносый.

— О, котики, это хорошо! — вальяжно протянул гость, посмотрев на Ричи и Масю. — У меня у самого кот. Вот, я его сюда даже привел — Прапор! Ха-ха-ха, у капитана личный прапор!

— Думаю, в представлении я уже не нуждаюсь, — не менее развязно произнес толстяк странной расцветки. — Привет еще раз, будем знакомы! — и потерся мордочкой сначала об Масю, потом об Ричи.

Половина его туловища была отчетливо красноватой, в мелкую полоску, а половина — темно-рыжей, почти багровой. На морде же проходила вертикальная граница цветов — половина была шоколадной, половина — цвета красной охры. Если бы не габариты, Прапора можно было бы принять за трехцветную кошечку. Но цветов было только два, а объемы недвусмысленно намекали на мужскую природу.

Позже Ричи узнал, что этот толстяк не так нелеп, как кажется на первый взгляд, и обладает острым умом, а когда надо — и железной хваткой. Лыжин занимается расследованием преступлений и очень гордится родом своей деятельности и званием. Делает он это, как и положено «двуногому», неуклюже, неумело, с постоянными промахами, но при этом пользуется уважением коллег и уважением начальства. Все почему? Потому что его КПД значительно увеличивает Прапор, которого он почти всегда берет с собой на происшествия. В отличие от хозяина, кот всегда обращает внимание на нужные детали, грамотно собирает улики, но, самое главное, опрашивает котов. «Двуногие», в силу своей недальновидности, не понимают, что коты умеют видеть и наблюдать в несколько раз лучше их самих, поэтому и совершают при них разные преступления без всякого зазрения совести. А коты потом охотно рассказывают все Прапору, а он, как может, делает намеки Лыжину.

Но пока рыжий толстяк казался Ричи развязным тупицей, под стать своему хозяину.

— Скандальчик, вижу, назревает? Это бросьте! Браниться-то нехорошо, делу не поможет, — произнес Лыжин почти нараспев.

— Нет, что вы, у нас тут пропажа. У нас… исчезла рукопись, это ужасно… — ответила «двуногая». Писатель же потерял дар речи и только качал головой, как игрушечная кошка.

— Ну, как говорится, бог создал сон и тишину, а черт — подъем и старшину. Недолго мы тут без дела тухли! Сейчас найдем быстренько этих… как их… злумышленников… — отрапортовал Прапор.

— Спасибо за помощь, но найти воров будет совсем непросто. Сюда никто не входил, калитка была закрыта. Папку украли тихо и незаметно, — мягко осадил Прапора Ричи. На первый взгляд тот показался ему безмозглым типом с сумасшедшим самомнением.

— А если трудно, то нужно стиснуть зубы в кулак и подумать головой. В дом можно попасть и не через калитку… через забор, например, — начал рассуждать вдруг кот.

В этот момент Лыжин ринулся с дивана к коробкам.

— Да найдем, что уж там… — уверенным голосом протянул он и подошел к нераспакованным вещам. — Ответ-то часто под ногами лежит, это уж я знаю! Да еще как знаю!

Капитан начал суетливо искать папку. Его высокая тщедушная фигура бросилась к куче тюков в углу комнаты. Увидев перевязанную наволочку, где лежали книги и журналы, он с ходу спросил: не она? — и, не дожидаясь ответа, ринулся к высоченной башне из вещей, которую рабочие уже разгрузили, но пока не успели занести в дом. С силой потянул на себя лежащий внизу старый чемодан, обтянутый дерматином, и вся эта хрупкая конструкция, не выдержав, рухнула. Коробки, свертки, чемоданы разлетелись по полянке, и тут же послышался сдавленный кошачий писк — груда коробок погребла под собой Прапора.

— Эй, дружище, ты жив? Сердечно прошу прощения! — Лыжин спешно отряхивался, параллельно пытаясь вынуть кота из обломков коробочной башни.

— Мяяаааа… — прокряхтел толстяк, пытаясь выбраться на волю. — Котическая мышь…

— Да ты мой… Да щас я тебя… — поднял злополучную коробку капитан.

Под ней лежала шляпа, которая вдруг зашевелилась и суетливо устремилась в сторону крыльца.

— Скипидар мне под хвост! Ни мыша не вижу! — кричала шляпа голосом Прапора. Через несколько секунд она со всего маху врезалась в стену и завыла от боли.

Когда Лыжин наконец освободил кота, то наступил ногой в небольшое красное ведро, коварной ловушкой притаившееся среди груды коробок. Капитан выругался под нос, освобождаясь от ведра, и вдруг, поскользнувшись на игрушечной резиновой курице, с мерзким писком полетел на землю.

Не в силах более наблюдать за так называемым расследованием, Ричи тихоньку отошел к развесистому тополю. Конечно, он за долгие годы привык к глупости и нелепости «двуногих», но увиденное было уже чересчур даже для него. Нечего думать, нужно брать дело в свои лапы.

Кто-то ведь разодрал блестящую фольгу. Бессмысленное действие, зачем мусорить, если можно просто открыть коробку и взять нужную вещь? Стоп! Папочка тоже была блестящая, «двуногий» ее обмотал в подарочную фольгу! А кто любит блестящее? Может, надо посмотреть не под ноги, а на небо! Ричи запрокинул голову вверх и увидел сидевших на дереве сорок.

Черно-белые птицы уселись в ряд на массивном суку, хлопали крыльями и переминались с ноги на ногу. Периодически они издавали звуки, похожие на возглас кота, которого душит соперник, только в несколько раз громче и омерзительнее. «Двуногие» называют это «карканьем» — смешное слово, которое больше похоже на человеческие разговоры. Присмотревшись, Ричи заметил, что группа птиц, сидящая ближе к стволу дерева, клюет странный предмет. Что-то блестящее застряло в ветвях и привлекло всеобщее внимание.

— Это же та самая папка, пес возьми! Потерянная «нетленка»!

Вспомнив недавние схватки и погони в Праге, он сгруппировался и, ловко выпустив когти, пополз по стволу. Добравшись до развилки, в три прыжка оказался на ветке массового пиршества. Пернатые создания, увидев усатого гостя, переполошились, закричали и с двойным усердием пошли в атаку. Одна из птиц намеревалась клюнуть кота в ухо, но получила удар лапой с выпущенными когтями. Другая зашла сзади и нацелилась клювом на кошачью спину. Ричи ощетинился, выгнул спину и зашипел — пернатая отступила. Кот ловко подцепил папку и сбросил ее вниз, под ноги Лыжину. Тот сразу ее поднял и протянул ошалевшему от восторга писателю:

— Вот она, родимая! Не благодарите, это всего лишь наша служба… Бывает опасна и трудна, бывает — очень опасна и очень трудна.

— Пойдемте чай пить, — радушно предложила хозяйка.

— А может, чего и покрепче! — добавил писатель, гладя папку, как крохотного котенка.

С тех пор капитан Лыжин стал наведываться в гости пару раз в неделю. К слову сказать, Прапор оказался гораздо приятнее своего «двуногого» и нередко извинялся за огрехи подопечного. Хотя умом тоже не блистал, зато общаться с ним было просто, и даже Мася прониклась к дородному добродушному коту материнской заботой. Прапор был действительно огромным и не очень ловким. Он ухитрялся ронять все, мимо чего проходил, но делал это с таким трагическим и обескураженным видом, что оставалось только понять и простить его. В первое свое посещение он преподнес Масе «живого» мышонка. Правда, пока преподносил, слегка перестарался и раздавил его. Но при этом так комично страдал, что был моментально прощен.

Глава третья,

в которой Ричи и Мася исцеляют страждущих

Жара — это, конечно, хорошо, но когда она держится слишком долго, это утомляет даже котов.

— Я и не знала, что когда-нибудь устану лежать на солнце! По-моему, мои мозги скоро спекутся и превратятся в мышиную попку, — помахивая шикарным хвостом, хныкала Мася. — Ричи, меня нужно срочно спасать! Ты же котектив, придумай что-нибудь! Мне срочно нужна зарядка для ума, иначе я поглупею, растолстею, у меня испортится характер, и ты меня разлюбишь!

— М-да, это серьезно, — фыркая и смеясь, ответил Ричи. — Я знаю, где тебя ждет спасение! Идем в клинику!

Он подобрался и спрыгнул с подоконника. Мася еще несколько секунд недовольно смотрела на него, пытаясь сообразить, при чем тут клиника и не хочет ли ее возлюбленный ее обидеть.

— Давай сходим в клинику Вощинского! — пояснил Ричи. — Тем более Франсуаза говорила, что у них есть несколько интересных случаев. Будет тебе зарядка для мозгов. Надеюсь, мы успеем, и они не спекутся до состояния… как ты там сказала? — поддел он подругу.

— Успеем! — засмеялась Мася и игриво куснула его за ухо.

Они нырнули в тень кустарника, проскользнули между деревьями и не спеша двинулись в сторону клиники Григория Вощинского — делового партнера Масиной «двуногой».

Ветеринарная лечебница Вощинского находилась далековато, и обычно коты добирались туда с «двуногими» на машине. Но сейчас погода была такая славная, что легкая пробежка под нежным ветерком доставляла одно удовольствие.

Уже через двадцать минут котектив со своей подругой стояли перед дверью клиники «23 хвоста». Кодовое мяуканье, и дверь плавно открылась, впуская парочку в кондиционированную прохладу больничного коридора.

— Ну наконец-то вы снова здесь! — раздался радостный возглас из-за открытой двери в конце коридора. — Проходите, я как раз собиралась перекусить и готовиться к осмотру! У меня для вас припасена пара интересных случаев! Но сначала — завтрак!

Даже «двуногие», несмотря на их эгоцентричность и невнимательность, называли Франсуазу «кошачьим доктором». Им казалось, что это неплохая шутка, и считалось хорошим знаком, если беспородная рыжая кошка подходила обнюхать пациента. Но Франсуаза действительно неплохо ставила диагнозы, помогая своему «двуногому». А с недавних пор ей частенько помогали Мася и Ричи.

Совместный перекус превратился в приятный ритуал перед работой. А любимая тема для разговора — их удивительная встреча.

Григорий Вощинский оказался поклонником кошачьего творчества «двуногого» Ричи, о чем и написал в издательство. Редакторы передали восторженный отзыв автору. Завязалась переписка, в ходе которой выяснилось, что у ветеринара (какое же противное все-таки слово! Как будто коктями по стеклу!) много общих интересов с Масиной «двуногой», в том числе в сфере кошачьего бизнеса. Так много, что вскоре возникло сразу несколько совместных проектов. Писатель был счастлив. Ровно до тех пор, пока не увидел фотографию своего поклонника. Он сразу помрачнел и предложил своей подруге поискать другого партнера.

— Даже я не сразу понял, в чем дело! — делился воспоминаниями Ричи. — Ему как будто хвост прищемили. Бегает, пыхтит, а почему — не ясно. Я прочитал всю переписку, собрал досье на Вощинского, но так и не нашел ничего, что могло бы так расстроить и разозлить моего «двуногого». Я смотрел на фото и так, и этак… Ничего особенного — невысокий, темноволосый. Похож на мальчишку. Ну разве что улыбка…

— Ох, уж эти коты! — закатила глазки Мася. Это была ее любимая часть рассказа. — Я-то сразу поняла, в чем дело! Франсуаза, твой хозяин очень обаятельный и привлекательный по меркам «двуногих». Ревность! Вот что это было! Хорошо, что моя «двуногая» тоже это поняла и смогла убедить своего Отелло в том, что ему нечего беспокоиться.

— И как хорошо, что ваши «двуногие» прислушались к совету моего и сняли домик именно в этом районе, почти рядом с нами, — закончила Франсуаза. — Теперь мы можем ходить друг к другу в гости! А помните нашего первого совместного пациента, шарпея? Как там его звали? Бакс, кажется? Он лежал без сознания и распухал на глазах. Ни я, ни «двуногие» не понимали, что с ним происходит. Но ты, Ричи, сразу сказал, что очень похоже на аллергию, что аллерген все еще находится внутри и продолжает действие.

— Да, самое трудное было — выпроводить «двуногих», чтобы спокойно осмотреть его. Никогда бы не подумал, что буду спасать пса. — Ричи даже передернуло. — Но, Мася, ты так хорошо мяукала! Помнишь, как они все вместе побежали за тобой, потому что решили, что ты умираешь!

— А Франсуаза сообразила заблокировать дверь и выиграла время! Мы неплохая команда! — мурлыкнула Мася.

— Вот он — клещ, которого ты, Ричи, достал тогда из складок в шкурке собаки! «Двуногие» ни за что бы его там не нашли! — Франсуаза выкатила из-под шкафа маленькую склянку с крохотным клещом, который чуть не убил складчатого шарпея.

Ричи немного сконфузился. Конечно, хорошо, когда твой незаурядный ум спасает чью-то жизнь, пусть даже и собачью… Но вспоминать о том, где именно пришлось ковыряться, было неприятно.

— Мне больше понравился тот случай с пигментацией, — перевел он разговор на другую тему.

— «Мой котик почему-то седеет! — Мася очень похоже изобразила «двуногую», принесшую недавно черного кота с непроизносимой породой. — Ах, я его купила за огромные деньги! Ах, таких котиков осталось всего несколько штук! Ах, я потомственная колдунья, и мне нужен только черный кот, но я же люблю своего Василиска!» Ах, ах! Кудах-тах-тах! Курица, а не человек!

— А кот тоже был сначала важный и напыщенный! Помните, все про духов болтал? Мол, призраки рядом, и только он сможет их прогнать! — вздохнула Франсуаза. — А на деле оказался крашеный беспородный аферист, который был готов на все ради регулярной порции сливок и колбасы. Это всего лишь предрассудки — порода, чистокровность. Главное в котах — это…

— Мурчалка! — раздался вдруг страшный рев из коридора. — А у тебя есть мурррчалка? Вот оно! Вот что главное!

— Ой, это Левиафан, — подхватилась Франсуаза и, понизив голос, доверительно сообщила: — Полный псих. Ищет какую-то мурчалку. Замучил уже всех. Быстро-быстро, надо его угомонить!

По коридору за крохотной кошечкой, медленно переваливаясь с боку на бок, следовал толстенный кот и орал, что было сил:

— Я излечу мурчалку! Я тебя спасу!

Кошечка юркнула в какую-то коробку, а Левиафан, не вписавшись в поворот, проскользил по ламинату и, сбив небольшую табуретку, врезался в Ричи.

— Держи его! — крикнула Франсуаза.

Но все оказалось не так просто, пришлось звать подмогу. Ричи с Масей держали Леви за жирную холку, Франсуаза ловко пережала ему шею, толстяк сразу обмяк и, пошатываясь, ушел в свою переноску.

— Вот такие типчики у нас бывают! — отдышавшись, похвасталась Франсуаза. — Григорий не знает, что с ним делать, считает, что это «посттравматический синдром». Но что за травма у него случилась — пока непонятно. Хотя последнее время Левиафан стал спокойнее, думаю, идет на поправку. Все-таки мой «двуногий» — просто гениальный доктор. Может быть, он даже в прошлой жизни был котом. Идемте сюда, здесь случай поинтереснее!

В просторном боксе лежала на боку худющая молодая кошка. Шерсть ее была коротко пострижена, но все равно выглядела тусклой и свалявшейся. Было видно, что кошке действительно плохо.

— Здравствуйте, Марта, — негромко окликнула пациентку Франсуаза. — Как вы сегодня себя чувствуете?

— Оставьте меня в покое! Дайте мне умереть, — едва слышно прошептала кошка, даже не открыв глаза.

— Она поступила вчера утром. Ее постригли, потому что подозревали клещевой энцефалит. Но кожные покровы чистые. Внутренние органы в норме, анализы свидетельствуют об истощении, но в целом нормальные. К сожалению, ей становится все хуже, — со вздохом сообщила Франсуаза.

— Вы сказали, что хотите умереть, — мягко произнесла Мася. Ричи просто залюбовался своей подругой — сострадание делало ее невыразимо прекрасной, голос звучал особенно нежно и проникновенно, а вся она будто светилась изнутри. — У вас что-то болит? Мы очень хотим вам помочь.

— У меня ничего не болит. И никогда не будет болеть. Я никому не буду мешать, а просто тихо уйду из этого мира. От всего этого. Мое место уже занято, дайте мне уйти.

Кошки переглянулись в полном недоумении, но у Ричи вдруг загорелись глаза, и он воскликнул:

— Ох, уж эти «двуногие»! Они такие непостоянные! Клянутся, что будут любить тебя, а потом «заводят», словно игрушечную курицу, птичку… или кролика… Ваши завели собаку?

— Хуже… — слабо встрепенулась Марта. — Они завели ребенка. Они не пускают в его кровать, не пускают к себе в комнату. Я их по-своему люблю. — Она тяжело сглотнула. — Мне нравилось, когда мои «двуногие» играли со мной, я даже была не против того, чтобы называть их хозяевами. Да, моя любовь была такой всепоглощающей. А потом появился этот детеныш…

— И ты решила уйти вот таким образом?

— Да. Я просто перестала есть. А они даже не сразу это заметили. Сначала я хотела их просто напугать… а потом… потом стало все равно.

— Но я видела вчера твою «двуногую», — громко мяукнула Франсуаза. — Она была убита горем. И она была без ребенка. А уж поверь мне, чтобы такая, как она, оставила своего детеныша даже ненадолго, должна быть очень серьезная причина.

— Правда? — Марта впервые проявила интерес к разговору, даже приподняла голову.

— Да. Если бы ей было все равно, она бы не повезла тебя в лучшую клинику, не заплатила бы кучу бумажек. Да что говорить, твой «двуногий» плакал в коридоре.

— Он… плакал… — мурлыкнула Марта. — Вы думаете, они все еще любят меня?

— Конечно! — в унисон ответили Ричи и кошки.

— А можно мне тогда чего-нибудь поесть? А то аж живот от голода сводит.

— Конечно-конечно! Бульон в четвертую! — крикнула Франсуаза в коридор.

На прощание она долго благодарила котектива за помощь.

— Мы бы так и искали физическое заболевание, а все оказалось в ее голове!

— Ну что ты, Франсуаза! Хорошо, что в этой клинике все — от котов до «двуногих» — действительно преданы своему делу, — ответил Ричи, довольно улыбаясь.

Домой влюбленные возвращались уже по вечерней прохладе. Еще один день был прожит не зря.

Глава четвертая,

в которой был похищен Минкульт

Ричи расхаживал по своему любимому карнизу. Была теплая августовская ночь, где-то внизу в траве скрипели сверчки, луна вылезала из-за крыши соседнего дома. Кот почему-то никак не мог успокоиться.

Весь вечер он прогуливался по огромному дому, пытаясь понять, что же не так. Вроде бы последнее дело было с блеском раскрыто, обошлось без неприятностей и нехороших последствий. Все были довольны. И все же котектива что-то беспокоило. Какая-то мелочь, которую он очень хотел запомнить, но упустил в суете…

«Нехорошо, — с досадой думал Ричи. — Непрофессионально выходит. Мне вообще нельзя забывать детали, а такие важные — тем более. Знать бы еще какие…» Значит, придется вспоминать до самых мелких подробностей последнее дело.

А последнее дело было простым и даже, как решил бы теперь любой мало-мальски знакомый с сыскным делом, банальным.

В очередной раз в гости к влюбленной парочке пришли Лыжин и Прапор. Нельзя не отметить, что капитан любил своего рыжего напарника, особенно любил расхваливать его уникальную расцветку, но не всегда осознавал, насколько тот ему помогает. Капитан частенько захаживал к соседям, чтобы пересказать историю дела, которое он только что триумфально раскрыл, получив горы благодарности и признания от начальства и пострадавших. Самые известные передачи приглашали его на интервью, но он, как человек скромный, всегда отказывался.

Лыжин даже изредка упоминал Прапора (Ричи из этих рассказов мог легко сделать выводы о реальном участии в делах толстяка) и клубками по ковру рассыпался в мелких подробностях своих расследований. При этом умудрялся не замечать важных мест даже в своих рассказах. Люди, что с них возьмешь.

Тем не менее иногда он выдавал полезную информацию, особенно касавшуюся работы полиции и прочих людских служб. Поскольку Ричи старался избегать контактов с ними, послушать об их методах работы было небесполезно. С Прапором котектив заприятельствовал, хотя и считал того немного странным. Полосатый увалень перенял от своего хозяина не самые хорошие черты — лень и любовь приукрашивать свои деяния. При этом Прапор неплохо соображал и был значительно внимательнее своего «двуногого». К Ричи он относился немного настороженно, а иногда и с обидой, когда тот раскрывал дела, над которыми капитан бился долго и безуспешно.

Лыжин тоже заметил котектива, особенно когда тот чуть ли не носом тыкал капитана в несостыковки в его рассказах. После насмешливого шипения он спохватывался, восклицал: «Да, и кстати, точно же, забыл!» — и пытался потрепать Ричи по загривку. Котектив увиливал и с тайным самодовольством наблюдал, как человек наконец начинал понимать, что он упустил.

Дело дошло до того, что Лыжин, церемонно оправдываясь перед хозяевами Ричи, пару раз просил взять того с собой, мол, чтобы Прапору не было скучно одному. На самом же деле котектив неоднократно указывал на улики, которые прозевал полицейский. А когда капитан раскрывал дело, то называл котектива «своим талисманом».

Ричи такая типично людская бесцеремонность не задевала. Ему нравились дела, за которые брался Лыжин, и раскрывать их было довольно занятно.

Впрочем, капитан, надо отдать ему должное, был вполне неплохим, хотя и очень примитивным. Чувство такта у него отсутствовало напрочь, зато он к котам относился как к себе подобным. Даже приподнимал фуражку, здороваясь с Ричи и Масей.

В тот день с утра пораньше он заглянул в гости. Вид у него был расстроенный, а под мышкой он держал своего кота.

Прапор грузно спрыгнул и поплелся прямо на кухню, где улегся на коврик неподалеку от Маси. Но Ричи не возражал — его хозяева пригласили Лыжина пить чай на той самой кухне, значит, предстоял интересный рассказ.

— Прапору плохо! — развел руками Лыжин. — Не ест ничего и мяучит. Не понимаю, я его вроде неплохими кормами кормлю, а вот, видать, живот скрутило.

— А надо нашими кормами кормить. — Тут же вставила слово Масина «двуногая».

— Так я и зашел к вам по пути, чтобы взять корм, так сказать, из первых рук. А дальше — к Вощинскому пойду, пусть пилюли, что ли, пропишет какие-нибудь.

Прапор фыркнул.

— Не хочу я к Вощинскому, опять клизму ставить будет. Я вчера мышь какую-то ущербную поймал. Еще ж думал, что не стоит есть, пес ее задери! Но ведь не удержался!

— С тобой вечно так, — улыбнулась Мася, — не хочешь, но через силу пропихнешь. Как мячик.

Прапор вздохнул и закатил глаза.

— Да прошло у меня все давно. Подобное лечится подобным, а мыши — мышами. Это мой «двуногий» такую мурляндию завел, чтобы тебя выпросить на новое дело. Особой важности!

В одном из соседних домов чуть дальше по улице жил некий «двуногий» Даниил Азаров, один из из самых богатых бизнесменов Подмосковья. Об этом, впрочем, любому коту говорил четырехметровый забор усадьбы, за который попасть даже такому умельцу, как Ричи, было непросто.

Лыжин потирал курносый нос и потрясал кулаками:

— И представляешь, орет на меня: «Где мой павлин?! Развели воровство и криминал! Да я знаком с самим премьер-министром, да мою продукцию весь аппарат закупает!» И прочее, и прочее… Я, конечно, тоже не лыком шит и тоже с премьер-министром знаком, только не бравирую этим, как некоторые… Какие такие павлиновые воры? Послушай, я знаю всех в этом городе, все «смотрящие» ко мне с отчетом ходят, но кому толкают павлинов? Кому вообще нужны павлины? Тебе нужны павлины?

— А вы продаете? — переспросил писатель.

— Не смешно, — обиженно буркнул Лыжин и продолжил: — В общем павлина он назвал Минкульт, и вот этот Минкульт и пропал. Культуры не стало, ишь. И все ему виноваты, я вот тоже, — жаловался Лыжин. — Обещал даже в Управление писать. Возит всяких зверей и всякую редкую ерунду, хранит непонятно как, а я виноват — не уследил. И езжай, говорит, ищи Минкульта. А как его искать? Он, может, на юг улетел, или куда еще они улетают. Или его же зверинец павлина сожрал. У него чего только не водилось. Вот поеду осматривать место преступления, которого, может, и не было вовсе. Еще Прапора захватил, у него что-то живот разболелся, не могу я его в таком состоянии оставлять. Кстати, хотел спросить — вашему не надо погулять? Я его тоже с собой возьму, а то чего он взаперти сидит. Развеется. Заодно и моему веселее будет. Вон они как сдружились, — показал он на приятелей.

— А представляешь, какая у них там кухня? — мечтательно облизнулся Прапор. — Мясное все. Сладкое. Острое…

— У тебя ж с животом проблемы, — вставил Ричи, дослушивая Лыжина.

— Ну, я вроде на поправку пошел, — обиженно покачал лобастой головой толстяк.

— Похоже, меня с тобой зовут посмотреть, что произошло у этого Азарова. Павлина у него украли? — спросил Ричи.

— Угу, — подтвердил Прапор. — И кому нужны павлины вообще?..

Получив согласие взять в компанию Ричи, Лыжин радостно допил чай, схрумкал последнее печенье из вазочки и засобирался наконец осматривать объект, то есть дом Азарова.

— Осмотр должен быть детальным и тщательным, но пока что смотреть — непонятно. На то, что павлина нет? Это и так понятно, что нет его. Понавезет дорогой ерунды откуда-то, сложит в подвал — и рад. А зачем оно ему надо? В самом деле, музей бы открыл, пусть люди смотрят… Ну, ничего, я скоро буду иметь рандеву с министром сельского хозяйства и все расскажу, все!

Лыжин удалился в коридор. Прапор грузно поднялся с коврика, и Ричи последовал за ним.

— Вот умницы, все ж понимают, — умилился полицейский. — Ну что, котики, поехали со мной.

— Большой тебе котиной удачи, милый, — шепнула Мася, лизнув котектива в нос.

Лыжин открыл заднюю дверь своей машины, древней, но еще бодрой грязно-зеленой «Ауди», и картинно изогнулся в полупоклоне:

— Прошу!

Прапор, как будто это было само собой разумеющимся, запрыгнул на заднее сиденье. Ричи фыркнул и тоже полез в эту чересчур пахучую большую консервную банку.

— Кажется, я понимаю, почему у тебя живот болит, — покосился он на Прапора, громко чихая. — У меня от такой вонищи тоже бы разболелся.

«Ауди» с грохотом завелась и неспешно выкатилась на узкую асфальтовую дорожку.

Ричи с интересом поглядывал за окно, Прапор же явно был не в состоянии следить за чем-либо.

— Что, бедненький, плохо тебе? Сейчас приедем, — обернулся к нему Лыжин.

— Ненавижу тачки, — пробормотал кот, уткнувшись носом в угол.

А котектив тем временем начал перебирать в памяти все, что знал об Азарове, благо о нем и его состоянии в их подмосковном городке ходило неисчислимое количество слухов и историй.

После учебы в институте на филологическом факультете восточного направления со специализацией по фарси и службы в армии в нескольких «горячих точках», он вернулся в Россию девяностых. С головой ушел в бизнес и после нескольких лет неблагодарной розничной торговли купил у товарища практически за бесценок разоренную птицефабрику, что и принесло неожиданный успех.

Практически мгновенно от кустарного хозяйства на 100 голов птицы и трех лотков на московских базарах он вырос до состояния всероссийского магната: птицефабрики по всей стране, дилерская сеть, фирменные магазины в крупных городах, своя кормовая база…

Но после того как годовая прибыль достигла восьмизначных чисел, г-н Азаров резко потерял интерес к бизнесу и отдал его под контроль управляющей компании. После короткого периода филантропии, когда за его счет были восстановлены два детских садика и музыкальная школа, он вспомнил свои подростковые увлечения и с головой нырнул в путешествия по странам Азии и Ближнего Востока и коллекционирование разнообразных антикварных безделушек. Очевидно, г-н Азаров был чрезвычайно суеверен, поскольку в объектах коллекционирования он отдавал предпочтение тем, что имели явно орнитологические мотивы.

Поместье Азарова до сих пор оставалось для многих обитателей поселка терра инкогнита. Огромная территория охранялась так, будто там жили сразу все президенты всех возможных стран. Там, где заканчивался глухой высокий забор, обнаруживалась колючая проволока, суровые охранники и собаки! Ладно еще, овчарки немецкие были бы — с ними можно найти общий язык. Но ведь по двору бегали без привязи московские сторожевые, у которых при виде любого живого организма срабатывал единственный рефлекс: разорвать на части. Поэтому о соседе удавалось узнавать в основном из разговоров «двуногих».

Последнее его приобретение, его любимый «артефакт» — павлин, привезенный из Ирана, сразу приковал внимание всех соседей. Красивая птица гордо расхаживала по лужайке перед домом бизнесмена и кричала дурным голосом, как резаный кот.

Дома располагались по одну сторону дороги. Напротив было поле, плавно уходившее вниз, к речке. Дорога шла немного в гору, и с поворота открывался вид на центр деревушки с церковью, поля и изгибы речки. Машина натужно пыхтела, взбираясь наверх. Прапор, казалось, пытался проскрести пол насквозь и провалиться куда-нибудь ниже, где тихо, не трясет и не воняет бензином. Ричи, увидев, что товарищу совсем плохо, вспрыгнул на сиденье рядом с водительским и недвусмысленно мяукнул. Лыжин, конечно же, не понял. Ричи повторил звук и мотнул головой назад.

— Прапор, тебе там совсем поплохело? Бедолажка. Эх, сейчас. — Проехав поворот, капитан притормозил у обочины и открыл двери. Прапор вылез из машины и уселся в траву, всем своим видом показывая, что дальше ехать никуда не хочет. И вообще шевелиться — тоже.

Ричи вздохнул и огляделся.

— О, смотри, котик, вон художник стоит! — Лыжин указал на человека с мольбертом, спрятавшегося в тени под разлапистым дубом. — Пошли посмотрим? День добрый, — издалека помахал он и задал гениальный вопрос: — Рисуем?

— Пишем, — буркнул художник.

В летнюю жару он был обмотан шарфом, на макушке торчали очки в толстой оправе, которые он изредка опускал на нос и глядел сквозь них на просторы. Ричи подошел поближе и вежливо потерся об обильно заляпанную красками штанину. Пахло от «двуногого» едко, но приятно.

Художник быстро и довольно смело водил широкими мазками по однослойному тоновому подмалевку. На удивление, это у него выходило довольно ловко, с каждым ловким движением руки на холсте обретала форму милейшая русская пастораль. Вдоль вьющегося ручейка раскинулись просторы сочно-зеленого пастбища, кулисами выступали березовая роща и холм, на котором приютилась игрушечного масштаба деревня. Вдалеке парнишка в трусах и красной майке пас скот. Утренним горизонтом поднималась легкая знойная дымка. Березки, белые коровы и обрывистые очертания тучек были выписаны светло-сиреневым и светло-желтым — отличительная черта профессионального обучения художника, как подметил Ричи. Но одна деталь удивила кота: в композиционном центре, там, где в натуре располагалась небольшая проплешина в траве, на холсте художник оставил пустое место, судя по всему, именно там, на первом плане должен был располагаться основной объект.

«Какой чудак, — подумал кот, — пишет работу с конца. Может, он еще не придумал, что разместить в центре?»

Он проследовал к месту, которое художник оставил на холсте пустым, и, усевшись на кротовьей куче, принялся вылизывать себя. Кто как не котектив заслужил быть в центре внимания? Тот заметил тщеславную выходку Ричарда и, бросив на него беглый зоркий взгляд, снисходительно улыбнулся.

— Котика не нарисуете? — шумно прокашлявшись, спросил Лыжин.

— Давайте я сам решу, что мне рисовать, хорошо? — мрачно посмотрел на полицейского художник.

— Хорошо-хорошо, — смутился Лыжин. — А это ведь вы тот самый Андриенко? Помню, жаловались как-то соседи по даче на какого-то художника, что шумел сильно, — мстительно вспомнил он.

— Ну, я Андриенко. Не знаю, о чем это вы, — ответил тот, поправляя очки. — У меня был перфоманс, и я его закончил до одиннадцати вечера. Давайте вы будете своей участковой работой заниматься, а я — своей.

— Ладно, не будем мешать. — Лыжин растерянно потер свой курносый нос с парочкой веснушек, повернулся и побрел обратно к машине. Нужно было загрузить Прапора и ехать дальше, благо оставалось буквально двести метров.

Перед воротами усадьбы Азарова капитан затормозил и долго сигналил. Наконец автоматические ворота открылись и впустили гостей. Проехав немного по дорожке, он остановил своего динозавра немецкого автопрома и открыл двери. Ричи радостно выскочил наружу, за ним, пыхтя, вылез Прапор.

— Вы, котики, пока погуляйте тут, а я пойду важными делами заниматься, — наставническим тоном проговорил капитан. Прапор утвердительно мяукнул, а Ричи проигнорировал этот дешевый выпад и решил осмотреться.

Участок Азарова впечатлял с первых же секунд. Монументальный забор скрывал от прохожих не только уклад жизни магната, но и его своеобразные представления о мире. Пестрое поместье одновременно поражало несуразностью и пробуждало желание рассмотреть все элементы несовместимого архитектурного ансамбля.

Высокий цоколь в классических пропорциях, округлая парадная лестница позднего барокко, скульптуры, изображающие вавилонских крылатых львов обрамляли вход, подчеркнутый греческим портиком в коринфском стиле. На фронтоне красовалась Афина с масонской пятизвездочной рогатой совой в окружении богатырей и ветеранов Второй мировой, увешанных медалями, как новогодняя елка. Этажи были украшены полосами с орнаментами эпохи Возрождения и средневековой Персии. Над парадной лестницей красовалось большое округлое световое окно в стиле модерн.

О русском модерне напоминали резные деревянные наличники и ставни окон. Всю эту несуразную роскошь венчали готическая остроконечная черепичная крыша и маленькие, поздней готики, французские башенки. Во дворе росли персиковые и миндальные деревья. Слева тек искусственный ручеек и располагались сад камней, японская пагода и пруд, в котором резвились жирные золотые карпы, а справа находилась часовенка.

Прапор присвистнул, в восторге созерцая все это благолепие. Его мысли приняли отчетливо гастрономический оборот. Толстяк облизнулся, время от времени кривясь от колик в животе.

— А представляешь, чем кормят у Азарова на кухне? — мечтательно закатил он глаза. — Обрезки осетрины, гусиная печень с грибами, лосось тартар с лимоном.

— Прапор, дружище, у тебя гастрит, твое обжорство до добра не доведет. Тебе нужно кушать овсяночку, жевать травку, — улыбаясь, заметил Ричи. — Думай о деле, а не об осетрине, об осетрине позабочусь я.

— Он еще и издевается над толстым кот… Уй, прихватило! — скорчился Прапор.

Ричи укоризненно поглядел на него.

— Нет-нет, все нормально. Позову я еще тебя когда-нибудь, ай!.. — угрожающе пробормотал обжора.

Дверь в особняк открыл человек в дорогом костюме и белых перчатках. В поджарый птичий вид его вносили некоторую сумятицу старомодно подкрученные усы.

«Прислуга напоказ, — подумал Ричи. — Перчатки и костюм этот человек надевает крайне редко, брюки чуть велики, пиджак мал, манжеты, вместо запонок, застегнуты на булавку». Ну а самым вопиющим фрагментом костюма шикарного дворецкого был ненастоящий галстук-бабочка — простой бантик, пришитый на резиночку.

Интерьер дома выглядел более пристойно и сдержанно, чем можно было ожидать, исходя из внешнего убранства здания. Дубовые лестницы поднимались, огибая стены прихожей, на второй этаж, пол был выложен мозаикой из битого мрамора и морской гальки. Хаотично выложенная по краям мозаика превращалась в орнамент с античным павлином в центре. За округлым дверным проемом находился просторный зал. Там стоял гарнитур в стиле ампир с золочеными фигурными ножками в виде крылатых сфинксов и львиных лап.

Вдобавок вся комната была уставлена стеллажами, сплошь забитыми разнообразными бронзовыми, костяными, деревянными и керамическими статуэтками, посудой, медалями и монетами в прозрачных боксах. Предметы со всех уголков планеты, разных времен, стиля и подлинности. Рядом с японскими нэцке ютились фарфоровые статуэтки из Майсена, иранские поилки, тюркская керамика, полинезийская деревянная мелкая пластика, индийская бронзовая посуда, модерные пресс-папье, современные китайские поделки и еще черт разбери что. Объединяло эту коллекцию только одно: везде были изображены птицы. Аисты и гуси, орлы и петухи, попугаи и страусы — везде только птицы. По скромным прикидкам Ричи, только одной полочки хватило бы любому «двуногому» для безбедной старости.

Азаров сидел в самом углу большого зала на стареньком венском стуле за кокетливым круглым модерным столиком и попивал кофе из потерной кружки с нарисованным петухом и надписью «Удачи в новом, 2005 году».

— Здрасьте, Даниил Эдуардович, — неловко откозырял Лыжин.

— Явились наконец, — проворчал тот. — Вас только за смертью посылать. А время идет! Где мой павлин?!

— Будем искать, — виновато потупился капитан. — Я же к вам, собственно, по делу…

— Ну? — Азаров со стуком поставил кофейную кружку на стол.

— Мне нужно, чтобы вы рассказали о павлине все, что знаете. И ваши подозрения, если они есть.

— Я вам еще в прошлый раз рассказал, что у меня украли моего павлина Минкульта! Этого мало?! У нас тут в каждом доме по павлину?! У меня связи в МВД, не найдете его — вас тут через сутки не станет! Совсем обнаглели, раскормили морды от безделья! — Азаров снова грохнул кружкой по столешнице. При этом он почему-то смотрел на Прапора.

— Все же давайте к делу… — с тихим упорством попытался перевести тему Лыжин. — Какой именно был ваш павлин?

— Павлин… Павлин — чудо природы! — Мечтательная улыбка озарила круглое лицо бизнесмена. — Я купил своего Минкульта в Иране год назад. Там в Тегеране есть огромный рынок, животными на нем тоже торгуют. Я хотел себе канареек купить, чтобы веселее в отеле жилось. Но тут увидел его… Тогда он еще совсем маленьким был — года три, по павлиньим меркам, считай, подросток. Они до двадцати лет живут. Но краси-и-ивый, не передать! Только взрослые перья отрастил. Так вот, павлин обыкновенный, Pavo cristatus, возраст — приблизительно четыре года, цвет — синий. Хвост шикарный, огромный. Высота вместе с хвостом — ну где-то так, — показал он рукой отметку выше стола. — Что еще… Орет только противно, гад. Потому он и Минкульт — красивый, перья распустил, типа, аристократ, вышагивает по двору. А как жрать захочет — вопит, как последняя чайка. И гадит так же.

— Так и запишем, — усмехнувшись, черкнул что-то в своем блокноте Лыжин. — А как он пропал?

— Как-как, — снова заворчал Азаров. — Был — и нету. Вечером был, утром не стало. Клетка открыта. Никто ночью не ходил туда. Управляющий мой спал, скотина, беспробудно. По крайней мере, он так говорит, — хмуро добавил бизнесмен.

— А кто мог украсть павлина? Вы не подозреваете никого?

— Да кто угодно! Красивая птица, ее можно продать за бешеные деньги. Видимо, какие-нибудь оборванцы выкрали, понадеялись на легкую добычу. Кому нужен павлин? Всем нужен! Кого подозреваю? Всех! И вас тоже! — Азаров потряс пальцем в направлении Лыжина. — Кстати, что это еще за кошки тут бродят?

Ричи, до этого тихо сидевший в дверном проеме, решил стремительно ретироваться. Судя по всему, «двуногие» договорили, и больше ничего интересного услышать не удастся. Значит, пора самому разнюхивать, что к чему.

Глава пятая,

в которой был возвращен Минкульт

Ричи отправился на поиски улик. Поместье манило незнакомыми запахами. Первым делом нужно было осмотреть место преступления, и он подался во двор, где располагался мини-зоопарк Азарова. По правде сказать, он больше напоминал ухоженный скотный двор. Овечки и козы в просторных загончиках, индюки, индоутки, декоративные утки, гуси, просторный вольер с фазанами и глухарями, рядом конюшни с орловскими рысаками. Над домом прислуги — голубятня. В дальнем конце двора за садом — соколятня.

Ричи внимательно осмотрел вольер, где еще недавно находился павлин. Дверца закрывалась на простую щеколду, значит, похитителем мог быть кто угодно, имеющий доступ к вольеру. Свежая соломенная подстилка — скорее всего, вчерашняя: никто не будет менять подстилку в пустом вольере. Перья, птичий помет и, что самое важное, следы борьбы отсутствовали. Это уточняло время похищения. Павлина выкрали этой ночью. Дело в том, что павлины, как и куры, ночью абсолютно слепые и спят довольно крепко. Выкрасть такую птичку без лишнего шума не составило бы особого труда.

Потом он пошел посмотреть на хищных птиц. Сначала задумался (чисто теоретически, разумеется) о том, чем отличаются на вкус соколы от, скажем, дворовых голубей, но острые когтищи пернатых, пристальное внимание их зорких глаз и огромные выгнутые клювы улетучили гастрономические фантазии котектива в момент. Ричи сглотнул, понимая, что, если бы не клетки, добычей мог стать он. Такая птичка вполне могла позавтракать павлином, но вряд ли это бы осталось незамеченным. Тем более среди пернатых не было сов, а ночное время похищения наиболее вероятно. Оно вообще было бы стопроцентным, если бы не одно «но»: обслуга поместья могла участвовать в похищении и замести следы.

Судя по разговору с Лыжиным, Азаров был требовательным и несколько высокомерным: сочетание, которое редко нравится обслуживающему персоналу. Ричи отправился в домик прислуги, ловко заскочив на подоконник, уселся и стал осматривать комнату, где ночуют садовник и смотритель (это было видно по сменной одежде, висевшей у двери на вешалке).

— Так-так-так, — муркнул он в предчувствии разгадки. Сквозь развевающиеся ветром шторы открывалась картина вчерашнего пиршества: под столом расположилась батарея из бутылок молдавского вина и крымского портвейна, на столе в недопитой бутылке красовалась веточка цветущей сирени и ветвь финиковой пальмы — Ричи видел такую в доме Азарова, три грязных стакана, два из них с недопитым вином. Несколько пустых тарелок, в одной из них красовался сложенный из бумаги петушок. Кровати две, стакана три, стула три. Выбор вин не вполне соответствовал вкусам тружеников сервиса.

Очень неуместно и подозрительно выглядел арт-объект — составленный кем-то от скуки букет в стакане с недопитом вином. Ричи охватили смутные подозрения. Котектив представил себе, как двое из этой троицы улеглись спать, оставив скучающего собутыльника — любителя прекрасного. Этот третий и был похитителем. Дело за малым — узнать, кто он. Последующий осмотр комнаты не дал никаких новых улик.

Наш котектив решил еще раз осмотреть поместье Азарова. Слишком много деталей могло ускользнуть при первом, беглом осмотре. Войдя в дом, он сразу взбежал на второй этаж, обставленный с не меньшей роскошью. Немало было западноевропейских охотничьих натюрмортов, в большинстве своем — копийных или неудачно отреставрированных. Несколько полотен показались Ричи вполне оригинальными.

В бытность свою молодым котом, он жил со своим «двуногим» в Петербурге, часто прикармливаясь у добрых столовщиц Российской государственной библиотеки. Там и познакомился с котом — смотрителем хранилища Эрмитажа Каракаллой. Страшное имя римского солдатского императора тот получил от музейщиков за внушительные размеры, горделивое поведение, рыжесть и мордатость. На самом деле толстая наглая морда скрывала характер тонкого и кроткого эстета. Ричи любил коротать промозглые тоскливые питерские вечера в разговорах и прогулках по хранилищу с Каракаллой. От него он и получил некоторые дилетантские познания об искусстве.

В рабочем кабинете Азарова Ричи обнаружил нечто, что заставило его взвизгнуть от удивления и досады. В просторной светлой комнате на столе красовалась японская статуэтка нэцке с сюжетом «Ронин, ворующий курицу», и большая, явно поддельная, судя по искусственно напыленной патине, бронзовая китайская чаша Цунь, изображающая павлина — жар-птицу. Рядом лежала картина без рамы, изображающая купающихся в пруду у пагоды гусей, картина современная, настолько современная, что пахла свежей краской. Написана она была здесь, во дворе Азарова, смелой рукой профессионального академического живописца, в правом нижнем углу красовалась подпись — «Андриенко».

Разбитая мисочка сложилась? Ричи необходимо было растолковать это все «двуногому», а заодно обследовать дом художника. Он задумался. Лыжин сидел внизу и не видел этой картины. Подавать звуковые сигналы не получалось — капитан никогда не обращал на это особого внимания. Прапор тоже не был готов ему помочь: толстяк развалился где-то во дворе и в теньке наблюдал за бабочками.

«Эстет нашелся, — недовольно подумал Ричи. — Значит, придется действовать как можно топорнее, чтобы этот человек уж точно все наконец понял».

Котектив прикинул диспозицию. Азаров за столом на нижнем этаже, Лыжин на стульчике перед ним, как провинившийся школьник. Шума нужно много…

Ричи вздохнул и, разбежавшись, запрыгнул на столик, сбросил с него пару книг и картину, задев ее своим туловищем, а затем с громкими возгласами убежал за дверь. Уж такое эти человеки должны были заметить.

И точно — Азаров разразился руганью по поводу «этих чертовых животин», а Лыжин кинулся наверх. Вслед за ним поспешил и хозяин.

«За птичками погнался», — усмехнулся про себя капитан, но тут тень сомнения скользнула по его лицу, и он спросил вслух:

— А откуда у вас эта картина?

— Да есть тут один художник, сосед, дача у него справа, — проворчал Азаров. — Рисует вроде неплохо, вот купил у него пару вещей.

— А не Андриенко его зовут, часом? — Лыжин определенно начал что-то подозревать, как радостно отметил Ричи.

— Угу, — подтвердил Азаров. — Он тоже птичек любит. У него дома такой ара живет!.. Огромный, яркий, просто образцовый.

— Так-так… А часто он заходит к вам?

— Да постоянно. Придет с кучей эскизов и давай показывать. Ну, понятно, что ему постоянно на новые очки денег не хватает, или еще на что. Но работы иногда хорошие приносит.

Ричи был счастлив. «Двуногие» в конце концов дошли до нужных выводов! А Лыжин тем временем засобирался уходить.

— Надо еще сходить проверить кое-что, — неопределенно сообщил он бизнесмену. — Так, котики, вы где? — Когда Ричи позвал Прапора, и они двинулись к машине, капитан посетовал: — Жалко вас запирать. Вы же будете хорошими котиками? Посидите тут тихо на улице?

Прапор мяукнул что-то, что Лыжин принял за согласие и сразу направился к соседям. Ричи немного подождал и побежал следом.

Дом художника был небольшой старой дачкой, к которой рукой некоего творца были приделаны странные и неожиданные детали. Над входом красовалась резная фигурка павлина, флюгер на крыше представлял собой традиционного «петушка», а деревянные резные перила на крыльце были украшены изображениями перьев. Из стоящего у крыльца продырявленного чайника росла маленькая елочка, а рядом примостился облезлый мопед. Ричи хмыкнул и просочился в дверь.

Внутри интерьеры бабушкиной дачи были точно так же загадочно разбавлены самыми неожиданными деталями. Кроме того, комната служила еще и мастерской, поэтому кругом лежали кучки самых разных предметов — от полузасохших овощей до вазочек странной формы, черепов и скелетов в натуральную величину, разбросанные карандаши, ножи, тряпки, измазанные краской, кисти, пустые бутылки (Ричи усмотрел тот же крымский портвейн) и птичьи перья в невероятных количествах.

Андриенко стоял у окна перед мольбертом, одетый в узкие темно-красные джинсы и «олимпийку», а в зубах его дрожала трубка. Пуская дым почти в лицо Лыжину, он возмущался:

— Вы меня не понимаете и не поймете. Я художник. Я знаю, что мне нужно на моей картине. Мне не хватает ровно одной детали, и для искусства я сделаю все, что в моих силах.

— Но это называется кража, — с мрачным упорством уговаривал Лыжин, вглядываясь в картину, которую уже видел сегодня. Но сейчас на месте пустого пятна были намечены очертания павлина, расхаживавшего по двору за окошком.

— Называйте как хотите, — выпустил очередной клуб дыма Андриенко, — но мне нужно завершить работу. Вы не понимаете. Когда есть вдохновение, нельзя не доделать и бросить на середине. Это все равно что очень хотеть пить и выпить только глоточек…

— Ваш сосед переживает! — попытался Лыжин воззвать к его совести.

— Да что случится с птичкой? Допишу — отдам, — парировал художник.

— Это кража, — повторил капитан.

— Пока не допишу, ничего никому не должен отдавать. Все для искусства.

— Почему вы тогда просто не одолжили павлина?

— Он бы мне не дал, — тяжело вздохнул Андриенко. — А мне надо было, я и взял. Павлин — символ богатства и процветания. На моей картине просто должен быть павлин, я так увидел. Он будет символом богатства и процветания нашей родины. Ее расцвета. Такого же яркого, как его перья, и такого же неожиданного среди всех этих пасторальных березок. Никто же не ждет ни расцвета, ни павлина. А он есть. И будет. Короче, я никому ничего не отдам, пока не закончу.

— Вы должны отдать, иначе я вас арестую, — почесав затылок, твердо произнес Лыжин.

— Художника будут судить за идею! — воскликнул Андриенко. — Вернулись времена инквизиции! Что ж! Ломайте руки, волоките в ваши застенки! Я готов! Горите костры! Я погибну, но мое искусство не умрет!

Ричи начала утомлять эта бессмысленная борьба. Он сделал несколько кругов по комнате, стараясь ничего не задеть, и вылез в окно. Павлин, как ни в чем не бывало, ходил по двору. Кажется, он вообще не замечал разницы между своим вольером и художническим двориком.

— Ну, сколько вам нужно времени на то, чтобы доделать вашу работу? — уже умоляющим тоном расспрашивал Лыжин. Ричи даже стало жалко капитана.

— Не знаю, — грустно пожал плечами художник. — Может, вечер, а может, две недели.

— А чем вы его кормить будете?!

Андриенко задумался. Его слезы моментально высохли.

— Пока он у меня полбатона склевал.

— Что ж так птицу мучаете! А если ему надо витаминов каких-нибудь? Вы не подумали? Мертвый павлин на картине уж точно не будет означать благополучие! — Видимо, Лыжина внезапно посетило вдохновение, и он начал вдохновенно вещать о том, о чем не имел ни малейшего понятия. — Павлины же нежные птицы, у них не наш режим. Им тепло нужно, своя клетка, еда особенная. А вы его во дворе батоном кормите!

Художник снова задумался, потом согласно кивнул:

— И вправду. За павлином, как за расцветом нашей родины, надо тщательно следить! Ведь это такие хрупкие и нежные материи! Это же не дворовые куры… Это красота! Это нежность! Изящество! Символ! Тонкие материи! Ладно, так и быть. Только во имя красоты. Я закончу как можно быстрее и верну его в среду, где он будет в сохранности.

— Хозяину? — уточнил Лыжин.

— Хозяину, — вздохнул Андриенко.

— Сегодня?

Художник не ответил, отпил из одной из стоящих на подоконнике бутылок несколько немаленьких глотков, выглянул в окно и взял в руки палитру…

Уже через полчаса все сидели в шикарной гостиной Азарова. Тот на радостях велел даже налить художнику чаю с огромной прибавкой рома. Расположились в удобных креслах, которые составили полукругом специально, чтобы дать возможность капитану Лыжину рассказать все подробности задержания преступника. Это был его звездный час. Он расхаживал по гостиной, заложив за спину свои длинные руки, и, невероятно гордый собой, говорил:

— …Проезжая мимо художника, я сразу почувствовал, что с этим человеком что-то не так. Но что? Когда я спрашивал его сегодня утром, как его дела, он отвечал как-то нервно и скомканно. Поэтому, закончив опрос свидетелей в доме, я сразу поехал к озеру. Мы разговаривали, казалось бы, ни о чем, но я внимательно осматривал окрестности и наблюдал за Андриенко. Наш знаменитый художник все продумал, кроме одного! Он все время бросал взгляд в сторону перелеска. И я подумал, что это может значить. Под видом поиска вот этого кота, — все взгляды впились в Ричарда, скромно чистящего когти на подушечке возле камина, — я, не вызывая подозрения, приблизился к перелеску и обнаружил схрон с птицей. С Андриенко у нас завязалась борьба, но, как видите, мне удалось выйти из нее победителем. Петр Сергеевич, теперь слово за вами — что с ним делать? Сразу в изолятор или?..

— А мы дадим ему слово, — разрешил Азаров. — Мне интересно, что толкнуло немолодого уже и довольно обеспеченного человека на преступление?

— Да я!.. — вскинулся Андриенко. — Да я из любви к искусству! Я давно уже размышлял о том, как сделать натурализм ближе к народу. Многие думают, что это направление изжило себя с приходом фотоаппаратов, что оно скучное. И мне захотелось сделать эпатажную картину. «Красота без границ», где на фоне нашего невероятно красивого озера раскрывал бы свой хвост прекрасный павлин. Это была бы бомба! Ведь все знают, что я пишу лишь то, что вижу. Я не знал, как даже приблизиться к вам, как попросить на время вашего Минкульта, ведь птица прекрасна, и вряд ли вы бы мне ее дали… И я… улучил момент. Павлин был рядом с воротами. Я схватил его и побежал! Я ничего не планировал этого, все само собой получилось!

Лыжин довольно потирал руки, а Азаров благодушно улыбался.

— А нельзя ли взглянуть на картину? — обратился бизнесмен к своим служащим. Один из них буквально растворился в воздухе и, спустя мгновение, снова материализовался с картиной в руках.

Сосисочные облака оставались на месте, озеро все так же блестело на солнце, листва на деревьях, казалось, трепетала на ветру. Ричи задумчиво смотрел на полотно, и с удивлением ловил себя на мысли, что картина ему нравится. Азаров тоже с интересом разглядывал пейзаж.

— А вот здесь должен был стоять Минкульт… — задумчиво протянул он.

— Ну да! Представляете, как гармонировало бы его оперение с окружающим пейзажем! — подхватил Андриенко. — Удержаться было невозможно!

— Капитан Лыжин?

— Я!

— Я принял решение. Выражаю вам огромную благодарность за помощь в поиске павлина, даже вознаграждение вам выплачу. Лично! Хотя могу и через кассу…

Лыжин медленно и скорбно покачал головой, мол, зачем бухгалтерию беспокоить.

— Но заявление свое заберу, — продолжил Азаров. — У меня появилась идея. Уважаемый! — обратился он к художнику. — А как вы посмотрели бы на совместный проект? У меня скопилась масса интереснейших артефактов. Почему бы вам не написать серию картин в наших окрестностях, но с использованием моих находок? В конце концов, почему бы не вложиться в развитие отечественного художественного искусства? Я думаю, нам следует прямо сейчас обсудить детали. Всего доброго, вознаграждение вам выдадут на выходе. И котов не забудьте, заберите.

Ричард гордо спрыгнул с подушечки и, задрав хвост, пошел к дверям, всем своим видом демонстрируя свое превосходство над невоспитанным хозяином дома. Прапор поспешил следом…

«Скромность кота Ричарда не знает предела. Он никогда не спешит рассказывать новым знакомым о том, что является широко известным в узких кругах котективом. Но такова судьба всех великих сыщиков — стоит им где-нибудь появиться, как тут же случается преступление… — размышлял чрезвычайно довольный собой Ричи неделю спустя. — В конце концов, «двуножье» или кошачье преступление — какая, по сути, разница? Мася снова смотрит с восхищением, ее язычок щекочет ухо, а вибриссы нежно подрагивают… Я готов к новым расследованиям…»

Глава шестая,

которая начинается и заканчивается слезами

Ричи выглянул в окно — там лакомились сушеными бычками «казанская сиротка» Булочка, которая недавно поселилась в соседнем доме, и его любимая Масюня.

— Хм, в Казани моря нет, у нас тут тоже… Странно, где это они сушеных бычков откопали? Не в камышовом же котловане за лесом… — Ричи облизнулся.

— Дорогой! — повернулась к нему Мася, почувствовав его взгляд. — Иди к нам! Посмотри, какие замечательные котяточки растут у Булочки! Просто ангелочки!

Тут только Ричи заметил три крохотных хвоста, которые нервно дергались в боевом экстазе у заброшенной собачьей конуры — там уже давно никто не жил, но запах, видимо, сводил котят с ума.

В это время «ангелочки» выловили наконец то, за чем охотились уже минут десять — ящерицу. Шесть лап и три пасти с острыми, как иголки, зубками цепко держали длинное тельце хвостатой дичи. И как они еще умудрялись утробно орать при этом, уму непостижимо!

— Понимаешь, — продолжала тем временем Мася, — наши замечательные соседи — Булочка со своими ангелочками — только недавно переехали… Дети растут — надо придумать, как помочь…

— Да-да, конечно! Что-нибудь придумаем… — ответил Ричи и вдруг спросил: — Где бычков брали?

— В «Море»… — залепетала смущенно Булочка, скромненько опустив мордочку вниз. Потом искоса так, словно нечаянно, выстрелила взглядом искристо-зеленых глаз: — Так у нас рыбный магазин называется! Повар дал. Дядя Сережа. Хороший «двуногий», порядочный. Не то что некоторые, псы.

— Ладно, ладно… — перебила ее Мася. — Мы пошли гулять, а ты занимайся своими мужскими делами. Кстати, можешь попробовать — вкусно!

Бросок сушеным бычком был снайперским — «дар моря» въехал Ричи прямо по носу. Слишком уж излишне засмотрелся он на красавицу Булочку.

— Понял, понял… Гуляйте, кисоньки… — Ричи потрогал нос — больно, однако!

Кисоньки поднялись и, прихватив трех хвостатых «ангелочков», скрылись в траве.

«Мужскими делами» — легко сказать! Лыжин ничего не понимает в сыскном деле, нет у него нюха — ни человечье-«двуногого», ни тем более котиного… А туда же — сыскарь доморощенный! Пока носом не ткнешь, как слепого котенка в молоко, ничего не увидит…

Мысли Ричи были прерваны странными звуками из кабинета «двуногого» гения:

— Хрр-хлюп, хрр-хлюп…

Страшная догадка мелькнула у него в голове, и он понесся по ступенькам в мансарду, где находился кабинет писателя.

«Двуногий» сидел за столом и плакал:

— Не выходит, не выходит…

— Мррр! — Ричи пружинисто запрыгнул на стол, уселся рядом с тоскливо-пустым монитором ноутбука и проникновенно заурчал:

— М-м-м-м-р-р…

Если бы бестолковый гений хоть что-то понимал в котософии, он бы расшифровал запросто спич своего усатого учителя: «Друг! Понимаешь, выход там, где вход. Я это знаю точно — сто раз ходил…»

Гений убрал руки от лица, и Ричи понял — дело совсем швах. «Двуногий» выглядел неважно: взгляд как у побитой собаки, на щеках — вода, как у слепого котенка… Какая тут может быть «философия»! «Двуногая» ушла в бизнес, а «нетленка» не вытацовывается… Муза, называется!

— Ничего не получается, темы нет, слова испортились, фразы — как из объявления на столбе о продаже ржавой «копейки»… А тут еще и любимая моя уехала: корма, видите ли, китайцы какие-то новые изобрели. Конфуция им мало было — бизнесом занялись! Понимаешь, Ричи, Китай — это очень далеко! Новые веники вырастут, пока она вернется… А вдруг ей там понравится?

Ричи возмущенно фыркнул, с сожалением глядя на залитое слезами лицо писателя, и вдруг вспомнил, что бычка, запущенного Масей ему по носу, он не успел ни съесть, ни выбросить.

— Мя-а-а-а-а! — и выпустил из зубов рыбку с обломанным хвостом.

Сразу запахло песком, солнцем и соленым ветром.

— Спасибо, котяра! Ты настоящий друг… — оценил его действия гений и от жалости к самому себе снова всхлипнул, поглаживая роскошную, выхоленную не какими-то там китайскими кормами шкурку. А потом задумался. — Эх, Ричи! Бычки, раки, пиво — это пошло, для создания книги всей моей жизни мало… Ладно, попробуем рывочек. — Он тяжело поднялся. — Ты мой настоящий Муз, пока Муза моя с китайскими кошками разбирается… — Затем махнул рукой, бросил грустный взгляд на матовочистый монитор и поковылял к бару. — Вино. Вкус солнечной жизни, света и рубиновой крови… Может, оно натолкнет меня на мысль.

— Вот и славно, вот и попишем… — Ричи с хрустом потянулся и прикрыл глаза. — Впервой, что ли?

Но тут…

…снизу раздался сумасшедшей силы и боли кошачий визг! Ричи мгновенно сиганул в окно. Подумаешь, пять метров от мансарды до мягкой клумбы. А если речь о жизни и смерти Маси? Страшно подумать! «Нетленка» — потом, подождет.

Но с Масей все было в порядке: к хозяевам дома быстрой рысцой бежала взъерошенная и напуганная Франсуаза.

— Боже! Франни! Что с тобой?! — Они с Ричи усадили кошку на мягкую подушку, лежащую на траве, перед плошкой чистейшей родниковой воды.

Подруга кинулась на шею Масе.

— Сегодня днем, когда я пришла… — начала она, сдерживаясь, чтобы не заплакать. — Григорий… мой «двуногий»… доктор… на полу… не дышит!

— Что, что случилось? — разволновалась Мася. — Он жив?

— Я пришла домой из клиники днем, он лежал на полу, — немного успокоившись и налакавшись воды, начала рассказывать Франсуаза. — Глаза открыты, лицо перекошено… Вначале подумала, что все..

— Жив? — переспросил Ричи.

— Да! Слава Деве-кошке! Его на «Скорой» увезли, «двуногая» вызвала!

— Что это? Эпилепсия? — ужаснулась Мася.

— Нет, «двуногого»… от-от-равили… — Кошка даже начала слегка заикаться. — Лина, его новая жена, хотела всем дать просто выходной… но потом пришли какие-то Двокаты… руг… руг… ругались долгооооо…

Ричи резко развернул кошку к себе:

— О чем они ругались, Франсуаза, вспомни точно?

— Я… я… я не пооооомнююююю… грооомкоооо… — Она опустила голову. На траву капнула слезинка. — Сказали, что клиника закрывается, потому что это наследство и мотив, а Лина на него прав не имеет, потому что под следствием, и вообще ее арестуют со дня на день, как главную подозреваемую. Мол, из-за этой клиники она его сама и от… от… отравилаааааааа… Но она же не могла! Понимаете? Не могла! Она его любила…

Мася кинулась успокаивать подругу, сердито буркнув Ричи:

— Довел кошечку, психолог, блин…

— Я довел? — Ричи недоуменно посмотрел на Масю. Правильно говорил кот Сенеки: «Кот, понявший самку, начнет говорить с мышами».

Немного успокоившись, Франсуаза посмотрела на него и мяукнула:

— Дело будет расследовать этот тощий «двуногий», как его там… ну, который постоянно приносит к нам своего жирнягу…

— Лыжин? — хором спросили Мася и Ричи.

— Да. Он с утра уже мурыжит мою «двуногую», Лину. Полнейшее животное. Ни такта, ни ума, ни фантазии. — Она помолчала и после долгой паузы добавила: — Думаю, тебе стоит вникнуть в это…

Ричи, котектив с многолетним стажем, сразу предположил, что в стороне от расследования этого дела он не останется.

— Лыжин расследует покушение на Вощинского, да это просто крысам на смех! Я вообще не понимаю, как он находит в магазине корм для Прапора, что тут про убийство говорить! В общем, нужно им помочь.

— Как всегда, — улыбнулась Мася, — мой котектив не сидит сложа лапы!

Ричи смутился. Можете быть, в самом деле со стороны он выглядел как белка в колесе — пафосно и хвастливо. Ему часто делали подобные замечания.

— Я не в этом смысле, — промямлил он. — Я вовсе не хотел показаться…

— Ты показался именно тем, кто ты есть, — приложила лапку к его губам Мася. — Самым лучшим в мире котективом, который поможет любому, кто попал в беду, даже если это «двуногий».

Ричи почувствовал, как дрожит кончик его хвоста. А сердце, сердце дрожало еще сильнее.

— Иди милый, и не возвращайся без победы!

Глава седьмая,

в которой котектив находит то, что никто не прятал, хотя, может, это и стоило прятать

Дом Григория Вощинского располагался в центре небольшой березовой рощицы у реки, до него было километров десять. Времени оставалось в обрез, котокомпании предстояло принять радикальные быстрые меры, чтобы хотя бы через час оказаться в обители врача. Было ясно — даже Масе с ее длинными и быстрыми лапами не добежать до нужного дома за такое короткое время. Компания вышла на дорогу.

Ричи, как и большинство нормальных котов, ненавидел автомобили, его даже подташнивало, когда он вспоминал недавнюю поездку с Лыжиным и Прапором. Между тем выход был один — прыгнуть в окно остановившейся на светофоре машины и надеяться, что на ближайшем перекрестке она не уйдет влево, а продолжит движение прямо.

На красный сигнал среагировал и остановился водитель красного кабриолета — таких было много в этих местах обитания небедных «двуногих». Громкая музыка ударила по ушам трем котам, стереосистема в машине выдавала набившую оскомину песню про невесту, с которой кому-то повезло.

«Только «двуногие» могут получать удовольствие от такого набора звуков и слов», — скривившись, подумал Ричи.

— Прыгаем! — уже вслух громко произнес он. Кошки не растерялись, и после решительного прыжка обе оказались на заднем сиденье дорогой иномарки.

Из-за грохота музыки и проходящих по кузову вибраций водитель не заметил непрошеных гостей и помчался дальше.

Кошкам повезло — автомобиль не свернул на перекрестке и мчался как раз к дому Григория. На одной из развилок троица выскочила из автомобиля так же ловко, как и запрыгнула в него. До места происшествия оставалось минут пять быстрой рысцы, на одну кошачью лапку, как говорили старики.

— Нужно осмотреть место преступления! — решительно взмахнул хвостом котектив. — Все обнюхать, ощупать усами, изучить мельчайшие детали. — Сыщик со стажем прекрасно знал, что «двуногие» в силу их нечуткости к запахам и особому типу зрения часто пропускают важные вещи, проводя расследования. Без котов тут было не справиться.

На сей раз на кодовое «мяу» у двери никто не ответил, и Ричи решил пойти в обход. Свернув за угол дома, они почти сразу нашли открытое окно в одном из кабинетов и запрыгнули на подоконник. Это была смотровая комната. Кабинет пустовал, и, аккуратно спустившись, коты прошли к двери. Ричи высунул мордочку и огляделся. В клинике было непривычно тихо. Не расхаживали важные «двуногие» в белых халатах, не переругивались пациенты, сидя в общей очереди, и даже Левиафан почему-то молчал.

Кошки переглянулись и тихо потрусили по коридору. Вдруг из одного кабинета они услышали тихий плач, Ричи еще раз бросил взгляд на пустой коридор и аккуратно приоткрыл дверь. Запертая в переноске, рыдала немного окрепшая Марта.

А в клинике, стало быть, никого нет. Это и к лучшему, можно побродить, пораскинуть мозгами. Тем более что адвокаты в чем-то могут быть и правы. Вощинский «двуногий» и, конечно, хороший, но упрямый и неуступчивый. Если Лина, замахнулась на управление клиникой, а муж был против…

Ричи вышел в пустующий главный холл с ресепшен, сел и почесался. Кошка, кусающая себя за хвост, никогда не укусит себя за нос.

Лина? Молодая жена ветеринара, которую он быстро нашел после развода. И она решила прибрать к рукам преуспевающую ветлечебницу… Это, в принципе, неплохой мотив. Клиника раскрученная, недешевая, доходность очень и очень неплохая.

Тем более отравление — типично женское орудие решения проблем с мужьями. И мало ли что там поет Франсуаза, о женском коварстве Ричи был знаком не понаслышке. Надо как-то выяснить, чем отравили хозяина клиники. Возможно, это исключит Лину из списка самых вероятных подозреваемых, или, наоборот, — укажет прямо на ее виновность. Надо будет зайти в гости к Прапору, он наверняка располагает нужной информацией.

В большом особняке с колоннами почти во всех окнах горел свет, суета ощущалась уже на подходе.

Троица с черного входа прошмыгнула в гараж, оттуда через оставленную открытой дверь кошки попали в спальню Григория. Еще час назад на этом ковре он медленно умирал по неизвестной пока причине. Если бы не Лина, которая вернулась домой с полпути в магазин за забытыми деньгами… В комнате хозяев было чисто, такой лощеный порядок любила «двуногая». Единственными элементами, выделяющимися из общей картины, был смятый ковер и скомканное покрывало. Видимо, Григорию стало плохо во время или после обеденного сна, он поспешил к телефону, но не дошел…

Ричи сразу обратил внимание на характерный запах, и ему вспомнилось давнее дело хозяина мышиного заповедника Фрая, которого отравил его собственный брат ради наследства. Тогда в ход пошел цианид калия, и несчастный мучился несколько часов в расшитом зеленым бархатом домике для кота.

Шли минуты. Часы. Он долго и тщательно исследовал дом, да так, что мышонок зуба не подточит: зашел во все комнаты, спальню, душевую, коридоры, кухню, террасу, веранду. Все тщательно обнюхал, зафиксировал в памяти. Потом вышел во двор, пробежался мимо вольеров, вежливо протопал по грядкам, увязая в сырой земле.

Опа! А это что за домик? Очевидно, так «двуногие» хранили всякие садовые приспособления вроде газонокосилки, грабелек и прочей непонятной ерунды, с которой они копаются в земле. Заскочив через приоткрытое окно в небольшой подсобный домик, Ричи брезгливо фыркнул — на полу и полках пахло мерзко.

Кошачий нюх, он в миллиард раз лучше всяких «экспертиз» «двуногих» — любой, даже самый необразованный кот это понимает. Коты не только могут на нюх определить любое вещество, но и опознать присутствие другого кота или человека в комнате даже спустя неделю. Ричи прищурился и зашевелил носом. Пахло красавицей Франсуазой, хозяевами и несколькими чужими котами. Запах одного из них показался очень знакомым.

А вот острый резкий запах из полузакрытой банки говорил об одном — там хранилось то, что в самом деле могло убить.

Глава восьмая,

в которой Атос проявляет души прямое благородство

Вернувшись домой, Ричи первым пролез через «кошачью дверку» и едва не споткнулся о развалившегося в прихожей Прапора.

— Привет, соседи! — потянулся Прапор. — А мой снова делится с вашим своими гениальными идеями.

Лыжин, как всегда, мерил гостиную большими шагами и громогласно рассуждал о новом деле.

— Вощинскому чертовски повезло, ты не поверишь! Отравили его неустановленным ядом, но, как видно, не смертельным. Очевидно, рассчитать смертельную дозу достаточно сложно. При маленьком количестве яд просто вызовет недомогание, при слишком большом — жертву просто начнет тошнить и рвать, что с Вощинским, собственно, и произошло. Он пил свой чай, э-э-э, пуэр, туда и подсыпали яд. Чай этот, по заявлению медиков, обладает целебными свойствами, он и смягчил действие отравы. Но что это за яд? Вот в чем вопрос.

— Пуэр? Все становится гораздо интересней. — Ричи навострил уши и оглянулся на Масю.

— А что в этом такого, милый? — мяукнула она. — Пуэр — это вроде бы какой-то «двуножий» чай? Я как-то попробовала, как будто шерсти наелась. Еле-еле удержалась, чтобы не стошнить.

— То-то и оно! А в горьком чае «двуногий» мог не заметить даже самого горького яда. Так что, возможно, это был…

— Крысиный яд! — бухнул Прапор.

— Люди не травят друг друга крысиным ядом, — покачал головой Ричи. — То есть раньше, конечно, были попытки, но совсем давно. Если верить Большой энциклопедии преступлений, написанной котом Конан Дойла, последний случай был зафиксирован в начале XX века. Более ста лет назад! С тех пор в человеческих аптеках появилось такое количество лекарств со смертельными побочными эффектами, что применение этого яда стало просто бессмысленным. Тем более его достаточно трудно добавить незаметно в еду.

— Ну и что? — громко икнул Прапор. — Это все ничего не значит, потому что «двуногие» глупы. Увидели этот крысиный яд на полке — и швырнули Вощинскому в корм… А он съел, не поморщился, потому что «двуножья» еда вся гадкая. Вот тебе и объяснение.

— Не так все просто, — возразила Мася. — Но ты попробуешь расследовать это дело сам, мой храбрец?

— Отравление «двуногого»? — поднял хвост трубой Ричи.

— Разве тебя может остановить планка, не доступная ни одному коту в мире?

«Одно дело — наши кошачьи разборки, а вот уголовщина «двуногих» — это что-то новенькое», — думал Ричи, размышляя над словами Маси и прислушиваясь к разговору Лыжина и своего писателя. Капитан нес околесицу про заказное убийство, козу ностру и прочую чушь.

«При чем тут козы? В клинике, кроме кошек и собак, отродясь никого не было, да и зачем козам это нужно? Обратить на себя внимание? Бред!» — Ричи фыркнул, недоумевая над тупостью «двуногого», тихо поднялся и вышел на веранду.

День стоял теплый, но в воздухе уже отчетливо пахло осенью. «Двуногие» еще не почувствовали этого привкуса увядания — да и куда им с таким-то паршивым обонянием, — зато котектив, подумав об ушедшем лете, с сожалением вздохнул, свернулся клубком на подушках одного из плетеных кресел и, прикрыв глаза, погрузился в размышления, пытаясь соединить разрозненные кусочки уже известной ему информации. Внезапно из ближайших кустов послышался шорох, который моментально вывел котектива из задумчивого состояния. Не подавая вида, усатый следователь чуть приоткрыл веки, обшаривая взглядом двор перед верандой. Неизвестный гость вряд ли был опасен, но в сложившейся ситуации не стоило сбрасывать со счетов ни одну из возможностей.

Ветви крайней слева гортензии дрогнули, и солнечные лучи заиграли на серебристо-серой шерсти крупного кота, неторопливо вышедшего почти на середину двора и с достоинством замершего на месте, чтобы хозяин дома мог его рассмотреть. Ричи оценил вежливый жест гостя и медленно сел, встретившись взглядом с желтыми пристальными глазами.

Серебристый кот воспринял это как приглашение и грациозно взбежал на веранду.

— Добрый день, — приятным низким голосом поздоровался он. Вообще, в манерах и повадках гостя сквозило неуловимое благородство, которому нельзя выучиться, оно может быть только врожденным. И это заинтересовало Ричи еще сильнее, заставив пристальнее присмотреться к неожиданному визави.

— Здравствуйте.

— Прошу прощения за такое неожиданное вторжение, но Франсуаза сказала, что здесь я найду Ричарда — кота-детектива.

— Это я. С кем имею честь?

Ричи и сам не заметил, как сбился на слегка высокопарную манеру речи собеседника.

— Меня зовут Атос, — чуть поклонился серый кот. — Мы, конечно, пока не представлены, но… Я наслышан о трагедии, которая произошла с «двуногим» Франсуазы, а мы с ней давние друзья, и я… понимаете…

Атос заметно нервничал и переминался с лапы на лапу, избегая смотреть собеседнику в глаза. «Неужто ухажер Франни?» — успел подумать Ричард и удивился, что же в таком случае ему может быть нужно. Однако законы гостеприимства никто не отменял, а потому заставлять собеседника топтаться на месте было бы по крайней мере невежливо.

— Присаживайтесь, Атос. В лапах правды нет, как говорят «двуногие». И рассказывайте все по порядку, я никуда не спешу.

Гость с облегчением вздохнул, одним прыжком оказался в соседнем кресле и замер там, похожий на сфинкса. Секунду-другую он молчал, видимо собираясь с мыслями, а когда заговорил, в его глубоком голосе больше не слышалось нервозности, одно только достоинство и рассудительность:

— Прошу простить мое неподобающее поведение, но я просто раздавлен новостью об отравлении доктора Вощинского. Видите ли, в недалеком прошлом со мной приключилась весьма скверная история. И если бы не этот «двуногий» врач… И Франсуаза… Хотя… То есть… Можно сказать, что им обоим я обязан тем, что сегодня могу дышать.

Голос его задрожал, и Ричи понимающе кивнул, про себя снова слегка улыбнувшись возвышенному слогу гостя.

— С тех пор мы очень сдружились с Франни, я испытываю бесконечную благодарность к ней и уважение к тому делу, которым она занимается. Так что, узнав, что ее «двуногий» попал в беду и был отравлен столь неожиданным и прискорбным образом, я счел своим долгом прийти к вам и предложить свою посильную помощь во всем, что вы решите мне доверить.

Такого поворота событий котектив не предвидел, а потому на секунду даже растерялся. Однако Атос в самом деле выглядел достойным доверия, благородным и весьма неглупым, так что отказываться от его помощи смысла не было, тем более что дело, судя по всему, предстояло хлопотное и непростое.

Но пока Ричи взвешивал все «за» и «против», в доме началось активное движение — видимо, Лыжин наконец-то собрался уходить.

— Спасибо за предложение, Атос, — быстро проурчал котектив. — Помощь мне не помешает. Я обязательно свяжусь с вами.

— Буду вам очень признателен, — кивнул серебристый кот, тоже взглянув в сторону дома и быстро сообразив, что встречаться с местными «двуногими» ему не нужно. Он бесшумно соскочил с кресла на пол веранды, еще раз бросил серьезный взгляд на Ричи и быстро исчез в ближайших зарослях гортензии.

Ричи понимал, что помимо своей воли оказался втянут в дело от ушей до самого хвоста. Практически всегда, когда он расследовал дело, котективная сущность брала верх: он мог абстрагироваться от дела, рассмотреть его «снаружи», безоценочно. В этот же раз он был в гуще происходящего. Не в центре, чтобы к нему стекались ручейки информации, но в самой каше. Это раздражало.

Эмоции затмевают разум. О, это отнюдь не значит, что чувства мешают. Напротив, предчувствие, интуиция, необъяснимая и нелогичная симпатия или антипатия часто здорово помогали расследованию. Но не эмоции! Когда факты перестают быть фактами, а становятся поводом для расстройства, дела не раскрыть. Как мог, Ричи старался сохранять трезвую голову в каждом расследовании.

Занимаясь делом двух брачных аферисток — красавиц Мурчеллы и Пегги, он не был вовлечен настолько, чтобы не увидеть коварства последней. Да что говорить, даже разбираясь в запутанном клубке кошачьих интриг на выставке в Праге, где они с Масей стали по-настоящему близки, Ричи мог разделить чувства и разум. Сегодня же его раздражало все. Слишком много участников хотели помочь в деле, слишком много опечаленных и скорбящих вокруг. Франсуаза, убитая горем, любимая Мася, искренне сопереживавшая подруге. Прапор, который не на штуку всполошился серьезным делом и стремился помочь своему «двуногому» как умел, а значит, раз за разом пересказывая Ричи все, что знал. Информации было немного, и это только создавало дополнительную суету, а не помогало. Еще и Атос со своим геройским благородством, готовый действовать, но, по факту, совершенно бесполезный. Не говоря уже о «двуногих»… Беспомощных, бестолковых и, как ни крути, иногда — любимых. Размышляя, Ричи понял, что больше всего его выводит из равновесия не чужое мельтешение, а то, что ситуация слишком задевала его самого. Ему было жаль Вощинского, отравление врача расстраивало его и лишало трезвого взгляда. Стоило с чего-то начать, продумать план действий, а уже потом наблюдать, как события будут тянуть одно за другое. Но плана не было.

Котектив полежал в корзинке в надежде, что тишина и привычное место настроят его на нужный лад, — не помогло. Он поел, прошелся по дому, сделал круг по саду, а важное сосредоточение не приходило. В конце концов он снова очутился на углу крыши, над воронкой водостока. Уже второй раз в этом месте он принимал самое очевидное и, видимо, самое верное решение. Иногда стоит действовать просто.

Как ни странно, такая бесхитростная мысль, внутренне сформулированная для себя, навела Ричи на решение идти по делу поступательно, не строя теорий, а последовательно собирая любые материалы, на основе опыта прошлых расследований. Первым делом стоило проверить на причастность к убийству молодую жену ветеринара Лину. Информация по ней уже какая-никакая есть, до этого и «двуногие» додумались. Мотивы при этом остались, а способ убийства все еще допускал неприятные варианты.

Глава девятая,

в которой Ричи берет потенцальную отравительницу за хвост, а потом понимает, что это вовсе не ее хвост

С тяжелым сердцем Ричи брел к дому, где жил Вощинский. Действовать просто, собирать информацию, говорить, спрашивать, запоминать. Он был благодарен себе за эту мантру, которая не позволяла ему погрузиться в уныние и грусть. Предстояло методично опросить всех, кто мог поделиться хоть какой-то информацией. Естественно, речь шла о котах и кошках. Молодая жена была главной подозреваемой, и надо было за ней понаблюдать.

Как ни странно, кроме Франсуазы, Вощинского никто не приручил. Сад и вся территория были поделены между несколькими котами, которые не стеснялись столоваться рядом с кухней. Столовое общество Вощинского, так изредка в шутку называли эту группу, причем с полного согласия последних, Ричи и собирался опросить в первую очередь.

Пройдя на территорию дома, котектив не скрывался, готовый к тому, что его вторжение будет замечено, и, шкурой ощутив пристальные невидимые взгляды, не подал вида. Он ждал и позволял желающим говорить с ним подойти первыми.

— Позвольте, я сделал верный вывод, предположив, что вы котектив? — Из тени от куста к Ричи внезапно вышел старый, явно дворовый, но при этом удивительно дородный седой кот.

— Все верно. Мое имя Ричард.

— Да, да, наслышан о вашей персоне. Да и Франсуаза говорила, что просила вас помочь разобраться в этом деле. Позвольте представиться, я — Фрейд. — Кот слегка наклонил голову в старомодном приветствии — основа, так сказать, здешнего общества. Все в нем — и речь, и седая, будто пыльная, шерсть, и пушистые усы выдавало старого дачного интеллигента. — Мы рады вас видеть. Скажу больше, мы хотели вас видеть. — Он обвел близлежащие кусты лапой, как бы вовлекая невидимых собеседников в разговор. Точно по команде, из разных мест подошли еще два кота помоложе и совсем юная кошечка. — Если бы вы не пришли, мы бы сами нашли вас. Понимаете, данный «двуногий», я бы даже не побоялся сказать, почти полноценный врач, был нам дорог. Гораздо дороже, чем услуги котектива, которые мы можем себе позволить. — Кот сакцентировал слово «можем», давая Ричи понять, что вопрос оплаты, если он таковой захочет, не будет стоять. — Это существо не примитивного порядка! Такая сообразительность, такие несвойственные его виду качества. Ценнейший экземпляр, и нам он симпатичен. Думаю, вы осознаете, происшествие нас весьма расстраивает, а потеря этого «двуногого» отзовется глубокой болью в сердце каждого из нас. — Окружающие коты синхронно закивали. — Мы выражаем заинтересованность в скорейшей поимке злодея и готовы способствовать всеми способами. Корма, валериана — за этим дело не станет.

В момент, когда у Ричи не было достаточно сил заниматься расследованием, дело начало идти само. Четверо дворовых котов хотели и могли дать ему информацию. Говорил преимущественно Фрейд, и за полчаса он подробно и с грустью рассказал о жизни ветеринара. Этот «двуногий» действительно вызывал симпатию у многих из кошачьего — и не только — сообщества. За то, что он делал для животных, те отплачивали ему весьма щедро. Вокруг его дома никогда не было грызунов, ни один вор также не рисковал подойти к дому, сад и небольшой огородик на заднем дворе всегда были в идеальном виде, по утрам в выходные ни одна птица не чирикала раньше 10 утра. Об этом заботились. И не только об этом.

Старый кот говорил долго, так что Ричи несколько раз пришлось бесцеремонно обрывать его, задавая краткие и точные вопросы, чтобы направить его мысль в нужном ключе. К сожалению, о жизни «двуногих» кот знал поверхностно, однако даже из этого Ричи сумел вычленить важные факты. Его догадка относительно Лины подтвердилась. Отношения у супругов были хорошие, никаких крупных ссор или тайн (все тайное между «двуногими» никогда не тайна для котов).

Со всеми остальными, вхожими в дом Вощинского, дело обстояло так же. Безусловно, ветеринар не был душкой, а, напротив, по мнению людей, достаточно упрямым и с твердой волей, однако открытых врагов у него никогда не было. Пожалуй, присмотреться стоило только к бывшей жене Марии, ее дочке Машеньке и кошке Жуле. Фрейд рассказал, что в последнее время они часто приезжали к Вощинскому просить деньги. Конфликтов или скандалов он не отметил, «двуногие» вели себя пристойно, но отношения между ними были явно натянутыми.

— Они последние года три до развода, конечно, собачились, смотреть было грустно, — кивал головой второй кот, тощий, с острыми ушками. — Мария орала на него, во всех смертных грехах обвиняла. И сел не так, и встал не так, и пришел поздно, и ушел рано. Григорий вымотался весь, издергался. А вот потом даже как-то и наладилось. Хоть общаются вежливо.

— Но глаза-то у нее еще по старой памяти иногда молнии мечут, — добавил белый пушистый кот, нервно подергивая хвостом. — Видно, что уже нет у нее прав Григорию нервы трепать, а хочется.

— Наиболее всего нас огорчает то, — закончил пожилой кот, расфуфыриваясь от своей значимости, — что «двуногие», как нам показалось, подозревают молодую жену Григория, Лину. Мы не успели к ней привязаться, поэтому не хотели бы высказывать свои мысли заранее. Да, бывало, они ругались друг на друга, но мы все понимаем — в семейной жизни без этого невозможно. Хотелось бы одного — чтобы восторжествовала справедливость.

После этих слов котектив понял, что получил зацепку. Он вежливо поблагодарил Фрейда и его спутников за помощь, пообещал приложить все усилия для поимки злоумышленника и попрощался.

Зацепка приободрила. Ричи чувствовал, как бессилие этого дня потихоньку уходит. В голове формировался последовательный план. Тем не менее торопиться с действиями и умозаключениями не стоило. Он еще пару часов незаметно походил вокруг дома, наблюдая и слушая.

В самой лечебнице было людно. В гнетущей атмосфере, практически молча, толпились «двуногие» и животные. Лина, жена Вощинского, выпускала животных из амбулаторных помещений, клеток, переносок.

То и дело всхлипывая, женщина раскладывала ветеринарные карты, собирала рецепты, прикалывала выписки и передавала все вместе людям. На счастье, ни одного тяжелого случая не было — большинство пациентов уже были осмотрены и получили план лечения. Никто не ругался, не пытался отстаивать свои клиентские права и требовать дополнительных процедур. Отравление главврача лечебницы в тихом коттеджном поселке настолько всех потрясло, что скандалить или злословить никому не хотелось.

Пристроившись на подоконнике и прикрывшись полупрозрачной шторкой, Ричи наблюдал, как, раздав документы и всех домашних животных, Лина села в смотровое кресло и тяжело вздохнула. Ей предстояло заняться пациентами, которых некому было отдать. Похоже, эта «двуногая» испытывала к ним искреннее сострадание. Почти столько же вольеров, сколько занимали платные «пациенты», были отданы бездомным животным, которые либо сами пришли к лечебнице, либо их подобрал и принес Григорий, а иногда и добросердечные обитатели поселка. Такая деятельность не приносила прибыли, и для Ричи это был факт, подтверждающий, что эволюция «двуногих» все-таки выше, чем принято считать. В мире людей Вощинский был известен как человек твердых убеждений и даже упрямый, но для четвероногих у него всегда находилось время и возможность помочь. Это что-то значило. Больше, чем можно было объяснить фактами. Кошки, собаки, птицы с перебитыми крыльями, ставшие ненужными и выброшенные на улицу домашние питомцы и просто бродяжки. Главный врач при смерти, лечить их будет некому, так что всех их ждала улица. Кому-то лежал путь обратно на помойку, кому-то в лапы к живодерам, кому-то на заброшенный Птичий рынок через убийственный МКАД. Ричи знал, судьба недолеченных животных будет тяжелой.

Похоже, молодая жена Вощинского тоже это понимала. Она открыла первую переноску, не глядя, достала худенькую кошку и разрыдалась:

— Хорошики мои, милые, что же нам без Гриши делать? — механически гладила она маленькую притихшую пушистку. — Что же нам делать, миленькие? Как же мы теперь с вами одни…

Ричи слышал в ее в голосе такую горечь, такую опустошающую боль, что сам прослезился, как бездомный котенок.

Та искренность, с которой женщина горевала, ощущалась под шкурой, улавливалась вибриссами, проникала в самое сердце. Франсуаза была права насчет своей хозяйки, та не могла совершить преступление, слишком уж сильно она любила мужа.

Задумавшись, Ричи по привычке стал ходить по подоконничку взад-вперед, чем привлек к себе внимание Лины.

— А ты кто, котик? Пришел за помощью, маленький? — сквозь слезы проговорила она и нагнулась к Ричи. В тот момент он выглядел таким несчастным, что расстроенная женщина начала его гладить: — Что такое, хорошик, тоже заболел? Что у тебя болит, давай посмотрю. Все будет хорошо, маленький, все наладится, не переживай.

Затем взяла Ричи на руки, приговаривая слова утешения, которые больше были нужны ей самой, и понесла в соседнюю смотровую.

— Нет больше с нами Гриши, врачи говорят, он не выживет. Кто вас теперь, маленьких, полечит? Карпович? Да ни в жизни он бесплатно лечить не станет! Но ничего, ничего, справимся. И мы справимся, и Гриша справится. Выкарабкается!

Продолжая бормотать, Лина посадила Ричи на стол, взяла в руки папку с файлами, положила на край стола, потом подобрала с пола чей-то ошейник, открыла пустой вольер, закрыла. Котектив понял, что пришло время уходить. «Двуногая» больше не плакала, а занялась делами, пусть пока и совсем рассеянно. На нее смотрело несколько десятков сочувственных глаз. Было понятно, животные присмотрят за несчастной женщиной и не дадут бестолковой «двуногой» пропасть. Он тихонько спрыгнул со стола и пошел к выходу. Последнее, что услышал, покидая клинику, были всхлипы и причитания Лины о том, что надо все продавать и уезжать домой — в деревню Чаадаевку. На родину.

Глава десятая,

в которой котектив видит то, чего не видят другие

Он крался, как пантера, черной тенью скользя над притихшей перед грозой травой. Под его могучей лапой не скрипнула ни одна веточка, ни один листик не шелохнулся от дыхания. Жалко, в подмосковном саду не было тропических лиан. Уж тогда он показал бы высший пилотаж… А что? Почему бы не помечтать, а заодно и потренироваться. В конце концов, под мягким уютным брюшком скрываются стальные мышцы, горячее сердце и рефлексы самого настоящего хищника!

Так фантазировал Ричи, снова направляясь к дворику Лыжина. Черной бесшумной молнией пересек двор, пробежал по цветочной клумбе, по пути выдернув пару дурно пахнущих несъедобных растений, и затих, укрывшись под садовой скамейкой. Прапор, скорее всего, спал в доме, а вот его «двуногий» отдыхать не собирался. Он сидел под окном, стол был завален бумагами, на подоконнике остывал чай и вкусно пах ливером надкушенный пирожок. Но Лыжин уткнулся в записи и не реагировал ни на что. Хм… Он, наверное, не заметил бы даже пропажу пирожка… Ричи уже протянул лапу из-под стола, но тут капитан треснул по столу ладонью и, подскочив на стуле, воскликнул:

— Черт-те что! Ничего не понимаю! Клинику закроют, значит, Лина отправится домой, в Чаадаевку… Получается, ей совсем не выгодна смерть супруга. — Он выдернул из стопки какую-то бумагу и подслеповато прищурился, вглядываясь в текст. — Хотя… При определенных обстоятельствах… В принципе, клинику могут и не закрыть. А что, если Лина только разыгрывает из себя убитую горем жену? Сбивает меня с толку разговорами про то, что ей ничего не нужно, а в последний момент — раз, и!.. И что? Если она сейчас не станет ничего делать… — Лыжин взял со стола другой листок. — Если она сейчас ничего не сделает, клинику ей уже не видать. Стоп! А это что? — Так, так. Мария Самсонова? Бывшая жена. Это интересно. Получается, земля частично ее? — Он быстро разложил перед собой ворох бумаг. — Ну, правильно! Получается, ей принадлежит… Почти 30 % всей клиники! Ничего себе! Вот это поворот. Надо срочно ехать!

Капитан в очередной раз вскочил и чуть не наступил на хвост Ричи. Кот успел отскочить в последний момент.

— О, Ричи! А ты к Прапору, что ли? А у него живот опять разболелся. Весь вечер в доме лежит пластом. Хочешь, иди проведай, а мне ехать нужно. Тут такой поворот намечается в расследовании. У этой Самсоновой есть мотив! Ну наконец-то хоть у кого-то здесь есть мотив! Видишь, это документы Вощинского, и вот здесь все сказано. Эх, если б ты еще что-то понимал, четвероногий…

Ричи сделал вид, что не заметил сказанных слов. В конце концов, жизнь рядом с «двуногими» научила не обижаться на них. Нужно всего лишь сделать умильные глаза и мягко подтолкнуть в нужную сторону. Поэтому, когда Лыжин направился к своему так называемому автомобилю, кот, задрав хвост, засеменил рядом.

— А ты любишь прокатиться с ветерком? — весело спросил Лыжин. — Ну что же, запрыгивай, вдвоем веселее. Знаешь, мне порой кажется, что ему не нравится ездить на машине, поэтому он придумывает свои больные животы, уши, лапы. А мне порой так нужен компаньон. Ну, запрыгивай, если хочешь.

Мотор заурчал, затарахтел, как живот у Прапора, и машина покатилась по дороге.

Дверь открыла женщина средних лет. Ее лицо можно было бы назвать привлекательным, если бы не опухшие глаза и дрожащие губы. Стоило ей увидеть Лыжина, как на глаза тут же навернулись слезы.

— Не могу! — кричала она низким грудным голосом. — Хватит меня мучить! У нас такое горе, а все звонят, приходят! Всем нужны подробности, подробности, подробности! А я любила его! Это самое главное!

Женщина заломила руки в трагическом жесте и зарыдала. И кот и полицейский оторопели от такого приема. Лыжин мялся у порога, а Ричи скользнул в комнату. Из-за тяжелой портьеры выглянула пушистая мордашка. Кошечка породы симба с любопытством наблюдала за происходящим. Увидев Ричи, она, как и ее «двуногая», на миг отвернулась, и снова взглянула на кота уже полными слез глазами.

— Здравствуйте, вы, наверное, Жуля? — не дал ей времени на рыдания Ричи. — Мы хотим расследовать это убийство и как можно скорее найти виновных. Поэтому, пожалуйста, ради всех сосисок, возьмите себя в лапы! Меня зовут Ричард, и я ваш друг. Расскажите мне, какие отношения были у вашей «двуногой» с Вощинским, а также…

— Так вы расскажете… — перебил его Лыжин, ловким жестом выхватывая удостоверение.

— Ой-ой-ой! — завопили в один голос кошка и женщина.

— У нас были прекрасные отношения! — снова зарыдала Самсонова.

— У них были прекрасные отношения! — вторила ей кошка, округляя серые глаза.

— Это я уже услышал, — буркнул Ричи. — Вы не могли бы показать мне, где стоит ваша миска?

Жуля от неожиданности поперхнулась рыданиями и машинально двинулась в сторону кухни. Котектив направился следом. Пока кошка и «двуногая» находятся в одном помещении, толку не будет.

— Видите ли, Ричи… — немного успокоившись, начала Жуля. — Они много лет были вместе, а когда разошлись, остались друзьями. Лина, конечно, молодая и красивая, но ничего не умеет. А наша Маша отлично управлялась с делами, и не просто держала клинику на плаву, она ее развивала!

Из комнаты раздались громкие рыдания.

— Какая мне выгода от его смерти?! — голосила «двуногая». — Гриша занимался своим делом, а я своим! Вместе мы чего-то стоили, а без него клиника станет совсем другой! Клиентура уже сейчас разбегается! И бежит она к Карповичу!

В это время хлопнула входная дверь. Ричи видел, как в комнату вошла «двуногая»-подросток. Ее длинные темные волосы свисали прямо на лицо, из наушников раздавались дикие звуки. Она, не поздоровавшись и не разувшись, протопала к двери, ведущей в комнату. От тяжелых «гриндеров» на ковре остались четкие грязные следы.

— Задолбали! — бросила она через плечо. — Смерть — это всего лишь переход в другой мир.

— Да как ты можешь! — подскочила к ней Мария. — Как ты смеешь?

— Спокойно! — Девушка вынула из уха наушник. — Что вы орете вместе с этой мочалкой? — кивнула она в сторону кошки. — Он тебя бросил. Меня бросил. Все. Для меня он давно умер. Кому этот спектакль нужен? — И захлопнула дверь, в которую тут же полетела кружка. Лыжин аж подпрыгнул от неожиданности.

— Да как ты можешь?! — взвизгнула Мария. — Он все равно твой отец! Он, между прочим, все твои капризы оплачивал! Я, наверное, скоро сойду с ума!

Лыжин быстро сбегал на кухню и принес воды. Мария промочила горло и немного успокоилась.

— Простите, ради бога, за эту сцену, — устало прикрыла она глаза. — У дочки переходный возраст. А у меня уже нервы сдают.

— Ну и характер у этой мелкой «двуногой»! — делано возмутился Ричи. — Такая и пнуть может, пожалуй.

— Она не такая плохая, как может показаться на первый взгляд, — вздохнула Жуля. — Она раньше добрая была, ласковая, прямо как наша Маша. А с год назад ее будто подменили — то ревет в своей комнате, то мать доводит. «Двуногие» считают, что это возраст такой и что она перебесится еще. А с отцом у них были ровные отношения, не сказать, чтобы огромная любовь, но… Он ей много всего покупал, она не фыркала на эту его Лину. Нормально общались. Даже не знаю, почему она сейчас такие вещи говорит.

— Хм… Муж ушел, дочь бунтует… А чем ваша Маша спасалась от этих неурядиц?

— О! Она помогала Григорию с клиникой. Она же была с ним с самого начала и знала все нюансы, не то что эта Лина. Совсем работать не умела, а только «Ах, Гришенька, какой ты чудесный, ах, Гришенька, как я тебя люблю!». А сама чуть что, начинает: чашку не убрал, ботинки не снял, кошку не напоил! Тьфу, лимита мышиная. А моя-то с ним и огонь, и воду прошла. Когда ему операцию делали — по стеночке его водила. В последнее время много благотворительностью занималась. А впрочем, что я рассказываю? Идем! — И кошка запрыгнула прямо на обеденный стол, на котором лежал увесистый фотоальбом. — Вот смотри, Ричи, это мы на открытии приюта для бездомных животных. Это — наш благотворительный аукцион. Мы на нем продавали знаменитостям кошек и собак из приюта. Представляешь, эти «двуногие» ни за что не возьмут никого с улицы, зато за бешеные деньги, да еще и под наплывом телекамер, наших дворняжек расхватали, как рыбку под валериановым соусом. А это мы на благотворительном концерте… А это… — Кошка вдруг зашипела и выгнула дугой спину. — Это Карпович! Морррда мерзкая!

«Двуногий» на фотографии был самым обыкновенным и не произвел на Ричи впечатления жуткого злодея.

— А кто он? — спросил котектив.

— Это конкурент! Он терпеть не мог Григория, он завидовал нашей клинике, нашему успеху. — Жуля аж задохнулась от ярости. Миг — и острый коготь распорол фотографию. — Вот теперь к нему наши клиенты и побежали.

— Вот теперь к нему наши клиенты и побежали! — раздались рыдания из гостиной, а затем грохот и звон очередной разбитой чашки. — Он терпеть не мог Григория!

Ричи едва удержался, чтобы не спросить Жулю, не понимает ли ее «двуногая» кошачий язык, но сдержался. Кошки, живя рядом с «двуногими», изменяют их под себя. Не зря же говорят: «Покажи мне своего «двуногого», и я скажу, кто ты». Просто эта парочка явно была на одной волне.

— Да и пусть радуется! — продолжала завывать Мария. — На чужом горе счастья не построишь! Жаль только, что теперь вряд ли смогу открыть еще один приют. Но все равно я буду стараться!

— У нее такое доброе сердце! — вздохнула Жуля. — Никому никогда не откажет, всегда поможет. Извини, Ричи, но я пойду к ней, поддержу.

Кошка прыгнула на колени «двуногой» и утешительно замурчала. Мария запустила пальцы в ее шерсть и, казалось, начала приходить в себя.

Лыжин торопливо попрощался, подхватил Ричи и почти бегом кинулся к машине.

— Ну и денек! — воскликнул он, когда они отъехали от дома Самсоновой. — Выдержать рыдающую женщину — то еще испытание!..

А Ричи смотрел на проносящийся мимо пейзаж, на сгущающиеся облака и размышлял. И Жуля, и «наша Маша» вели себя как-то странно. Они явно переигрывали. Но вряд ли у «двуногой» был мотив убивать бывшего мужа. Дочка? Маловероятно, хотя с таким отношением к окружающим… Все возможно, хотя и очень навряд ли.

А вот Карпович — это неплохая кандидатура на роль убийцы. Мотив есть, возможность, в принципе, тоже. Надо бы его навестить.

Глава одиннадцатая,

в которой героев ожидает время собаки и крокодила

Солнечный денек обещал быть таким же жарким, как и предыдущие. Сейчас бы развалиться где-нибудь на прогретой деревянной террасе и лениво наблюдать за птичками в небе… Но отдыха и покоя Ричи этим утром мог не ждать. Во дворе снова раздалось громогласное приветствие. Котектив услышал, как, тяжело вздохнув, писатель отправился открывать калитку. Во двор в очередной раз завалился Лыжин, еще на улице начавший пересказывать последние новости, слухи и сплетни.

С капитаном во двор проковылял и Прапор. Ричи даже обрадовался толстяку: тот мог принести какие-то интересные подробности, добытые его «двуногим», или хотя бы отвлечь от него.

— Вот это жара, хвост собачий, — тяжело переваливаясь с лапы на лапу, подошел к Ричи Прапор.

— И тебе доброе утро, — с улыбкой ответил котектив.

— Да что ты обижаешься, — добродушно усмехнулся толстяк. — Реально же жара, да?

— Да реально, реально, — кивнул Ричи. — Что новенького?

— Вчера переел чего-то, сегодня всю ночь думал, что помру. И тошнило, и…

— Избавь от подробностей, будь добр!

— Сам спросил, — буркнул Прапор и тут же спохватился: — А, я тут та-акую кису встретил!.. Ездили с Лыжиным на рынок за шоссе, там одна кисуня живет…

— Прямо на рынке? И что? — иронически усмехнулся Ричи.

— Она, как только меня увидела, сразу расплылась. Мурлыкала, кокетничала, хвост распушила. Там такой хвост, ты бы видел. Рыженькая бестия. Ах… — Прапор прикрыл глаза. — Подошла ко мне сама, раззнакомились. Ее «двуногие» котенком откуда-то вывезли, а потом бросили, гады. Скиталась пару месяцев, да и прибилась к торговке мясом — золотое место, я тебе скажу.

— Ну да, — понимающе кивнул Ричи, — постоянно при еде, хорошая тебе компания. Это ты там так обожрался?

— Ты бы тоже обожрался, если бы те колбасы увидел, — обиженно глянул на него Прапор. — Особенно когда их тебе такая киса носит… Эх, жалко, далеко, а то бы сам туда бегал.

— И животом страдал? — не удержался Ричи. — Ладно, ладно, молчу. А по делу от твоего «двуногого» ничего не слышно?

— Вроде нет. Да жена этого Вощинского кокнула, ясно как день! Жаль только кошечку, куда ж ей теперь…

— Кому ясно, а кому не очень, — промурчал котектив. — А что про прошлую жену твой длинный думает?

— Да не она, ясен сыр. Так, говорит, убивалась, он сам чуть не зарыдал. Отравительницы так себя не ведут. А вот Лина эта — да. Ни слезинки.

— Конкуренты тоже не дремлют, — фыркнул Ричи. — Лина рассказывала про какого-то Карповича — вы его не проверяли?

Толстяк поморщился — то ли его снова одолел приступ боли в животе, то ли по другой причине, на морде отразилась умственная деятельность.

— Смысла нет его проверять. Этот Карпович больше собачник, да, и он псов этих не лечит, как пострадавших, а разводит и дрессирует. У него здоровенный питомник. Ну и вкус у этого «двуногого», конечно. Всякую экзотику еще лечит. А Вощинский больше котов любил и лечил. — Прапор шмыгнул носом. — Они совсем не конкуренты. И с деньгами у того нормально, с чего бы ему это все развязывать?

— Не знаю, не знаю. — Ричи совсем не нравились эти оправдания. — И вы к нему даже не съездили?

— Время еще тратить, — лениво потянулся Прапор.

«Вот так всегда, — вздохнул про себя котектив. — Если хочешь что-то сделать хорошо — просто сделай это сам. Придется идти в разведку».

Распрощавшись с приятелем, которого подхватил его «двуногий», Ричард выждал некоторое время, размышляя. Клиника конкурента находилась не так уж далеко, но соваться в собачий приют в одиночку очень не хотелось. Стоило бы проработать детальный план, но как? Разведка боем — это всегда крайний вариант, особенно если речь идет о таких адских местечках.

Он поежился, представив десятки скучающих собак, разгуливающих по какой-то непонятной огромной территории, которая для такой своры слишком мала. «И какого ж пса я ввязался в это дело?» — мрачно подумал Ричи, встряхнулся и решительно выбежал за ворота.

Добираться до клиники котектив решил на своих лапах. Необходимости торопиться не было, но и медлить не стоило. Он уверенно побежал вдоль соседских заборов, раздумывая, каким маршрутом лучше добираться, и вдруг за поворотом чуть не натолкнулся на Атоса.

— Доброго дня, почтенный сосед, — как ни в чем не бывало, поприветствовал его тот.

— Привет! — Ричи от неожиданности чуть не подпрыгнул.

— Вы куда-то спешите, я вижу? О, насколько я могу судить, вы заняты расследованием, не смею вас отвлекать. Разве только… — Атос выдержал многозначительную паузу и продолжил: — Быть может, вам пригодится моя помощь. Я, конечно, не сыщик, но с убийцей господина Вощинского имею личные счеты, и в трусости меня никто не может упрекнуть.

— Ну что ж, пойдем, только я должен тебя предупредить: нам предстоит визит в чрезвычайно опасное место, согласен?

— Ради моего благодетеля я готов на все, я обязан Вощинскому жизнью!

— Тогда за мной, нужно проверить его конкурента ветеринара Карповича, — уже на бегу бросил Ричи.

Когда коты добрались к месту, уже вечерело. Клиника Карповича располагалась в небольшом ветхом особнячке. Из двора, огороженного забором, доносился отчетливый запах псины, а к забору прилегали жестяная крыша гаража и шиферная крыша сарая.

— Так вот где живет этот Карпович. — Глаза Атоса горели. — Чего мы ждем? Давайте застанем негодяя врасплох! Три тысячи мышей!

— Погоди! — Ричи остановился и принюхался. — Давай хорошенько подумаем, как бы нам пролезть незаметно.

— А что думать? Неожиданность — вот наше оружие, буря и натиск. Дерзайте, Ричард! — Атос ловким движением вскарабкался на забор и исчез во дворе.

«Ну и нашел на свою голову компаньона», — думал котектив, пока приземлялся во двор клиники вслед за аристокотом.

Двор, окруженный по периметру покосившимися сараями, создавал гнетущее впечатление. Собачатиной тут пахло еще сильнее. Коты успели сделать несколько шагов, но тут из одного из десятков дверных проемов сарайного нагромождения высунулась огромная голова собаки породы алабай. Голова зевнула, клацнув внушительной пастью, и уставилась на нежданных гостей.

Ричи продолжал двигаться к дому уверенно и спокойно, как бы не замечая пустоголовое чудище. Этот трюк у него уже неоднократно срабатывал, и собаки воспринимали его как нечто само собой разумеющееся. Может быть, вышло бы и в этот раз, но Атос остановился и насмешливо ухмыльнулся в сторону пса:

— Бонжур, песик, мы к Карповичу, можешь спать дальше.

Пес зарычал, и Атос выгнул спину, прошипел, распушаясь, как огромный мяч:

— Пустая гавкалка, придется преподать тебе урок вежливости!

То, что происходило дальше, сложно описать словами. Лай, вой и рычание наполнили двор, из всех щелей на котов уставились горящие глаза. Ричи слышал зловонное дыхание и даже видел, как блестели белые острые зубы. Атос полоснул когтистой лапой огромного пса по носу, и тут началась свалка.

В какой-то миг наши герои, сами того не осознавая, очутились сначала на крыше одного из сараев, а через секунду — на огромной раскидистой иве, что росла немного левее. Свора собак, в надежде на добычу, собралась внизу, клацая зубами и жадно нюхая воздух. В ушах звенело от бешеного лая и воя.

— Поглядите-ка, мой почтенный друг, вон на ту ветку, — указал Атос на несколько веток ниже.

Там сидела небольшая серая кошечка, испуганно жавшаяся к стволу дерева.

— Это местная жительница, госпожа Инка. У нее уже бывали проблемы с этими псинами — как-то Карпович приносил ее к Вощинскому, бедняжка была еле жива, так ее потрепали, — сообщил Атос. — Я тогда имел честь с ней познакомиться.

Он соскочил на несколько веток ниже и приветственно мурлыкнул что-то Инке. Та, как показалось Ричи, обрадовалась приятелю, и оба перешли на ветку к котективу. Ричи обнюхался с Инкой, и все замолчали: говорить пока не очень хотелось.

Внизу бесновались собаки. Положение казалось безнадежным.

«Так, выдохни, — сам себе приказал котектив. — Раз, два, три, вдох, выдох, а теперь — думаем». Он начал издалека, обращаясь к новой знакомой:

— Как же ты тут вообще живешь, среди такого-то ужаса?

— Плохо, — всхлипнула Инка. — Раз в несколько дней приходится ночевать тут, на дереве, пока Карпович наконец не разгонит своих любимых псин по клеткам. Ух, «двуногий» пес! Ему, похоже, нравится смотреть, как я убегаю и прячусь, а эти твари сидят и гавкают под деревом.

— Инка, простите, но зачем же вы тогда все это терпите? — спросил Атос.

— Мне больше некуда идти, — снова вслипнула она. — И потом… Если так подумать, то Карпович — еще не самый плохой человек. Он меня кормит. Ведь если кто-то делится с тобой едой — это значит, что он о тебе заботится, что ему не наплевать на тебя.

— Но он же издевается над тобой! — не выдержал Ричи.

— Не думаю, что специально, — вдруг задумчиво произнесла Инка. — Он же в конце концов отгоняет псин и дает мне спокойно слезть. Любит он этих тварей. «Двуногие», что с них взять. Он всяких любит.

— Инка, но вы же понимаете, что сейчас защищаете своего мучителя? — Атос был непреклонен.

— Почему мучителя? Он кормитель, совсем не мучитель. Я ему благодарна, если бы не он, то где бы я была? Без него меня бы уже давно сожрали эти собаки.

— Без него их просто не было бы, — заметил Ричи.

Инка находилась в достаточно расшатанном эмоциональном состоянии, чтобы рассказать что-то интересное.

— Вот у Вощинского псов не было, — аккуратно и в нужном месте вставил Атос. — А те немногие, что были, сидели исключительно в клетках, вольерах или переносках.

— Да этот Вощинский совсем достал! Проходу не давал, все писал жалобы куда попало!

— А на что жаловался? — включился Ричи.

— Жестокое, мол, обращение с животными. Житья не давал Карповичу. Постоянные проверки… Как будто у него самого все было в порядке! Если бы было все нормально, разве его отравила бы собственная жена?

— Что?!

— Ну, Лина эта, его жена. Она же его ненавидела!

— Как ненавидела? — распушил хвост Атос. — Я считал ее порядочнейшей «двуногой», равно как и Франсуазу…

— Ах, глупые вы коты, — сморщила усы Инка. — Поманишь вас хвостиком, вы и растаяли. Все ради денег. А притворяться — это любая самка умеет.

«И тут эта мысль!» — Котектив подпрыгнул от удивления и совпадения оценок Прапора и Инки. Когда он приземлился на ветку, та с треском начала подламываться.

— Падаем! — взвизгнула Инка.

Уууууух!

Приземлившись на лапы, Ричи успел сообразить, что вот-вот их растерзает свора собак, застывших в удивлении и еще не успевших среагировать на произошедшее.

— Быстро за мной! — громко мяукнул он и рванул к ближайшим клеткам-вольерам.

Коты ринулись за Ричардом, а за ними — свора очнувшихся собак, брызжущих слюной и отвратительно громко лающих. Ближайшие вольеры были рядом с прилепившимися один к одному сарайчиками с зарешеченными дверцами, однако достаточно высокими, чтобы не получилось запрыгнуть на них с земли. Ричи прикинул габариты собак и решеток.

— Внутрь! — скомандовал он и первым пролетел сквозь узенькую решетку в какой-то из вольеров.

Коты вбежали почти одновременно с ним. Собаки врезались мордами в железную дверцу, разбрызгивая слюну, но пролезть через такую узкую щель не могли. Ричи выдохнул с облегчением, но тут услышал взволнованный вскрик Инки. Он обернулся и увидел в глубине мрачной клетки нечто темное и длинное, с интересом повернувшее голову в его сторону. Крокодил! Ричард сразу вспомнил несколько видео, на которых крокодилы успевали подхватить птичку быстрее, чем коты, и попятился. Снаружи собаки продолжали зубами хватать прутья клетки, словно могли их перегрызть. Ричи оглядел клетку. Вверху перегородка заканчивалась на несколько сантиметров ниже крыши — видимо, для подобия вентиляции зимой. Он кивком указал Атосу на щель под потолком. Инка тоже заметила спасительное отверстие. Оставалось только успеть допрыгнуть…

— Атос, ты первый, если что там не так — сразу кричи, — суровым тоном выдал указания Ричи. — Потом Инка. Я последний.

Поглядывая на затаившуюся скользкую тушу в дальнем углу, Атос слегка разбежался и, оттолкнувшись от дощатой перегородки когтями, вспрыгнул на нее.

— Кажется, тут пусто, — сообщил он сверху. — И есть выход на другую сторону!

Атос прыгнул вниз, за ним последовала Инка, а после — Рики. Холодное существо неотступно следило за ними желтыми глазами, но ничего не предпринимало. Подслеповатые псы продолжали бесноваться около решетки.

Соседний вольер был действительно пуст, а дверца с противоположной решеткам стороны была приоткрыта. Ричи выглянул из нее. Сзади располагался открытый загончик с характерным запахом и звуками. Свиньи. Штук восемь. Они были не самой сложной преградой, но могли переволноваться из-за неожиданного визита. Да и собачий лай их уже достаточно нервировал.

Но за низкой загородкой загончика манил пустырь, а дальше — спасительные деревья, нависающие над оградой всего этого «питомника».

— Осторожно, не нервируем хрюшек и выбегаем вон к тем кустам, — предупредил Ричи.

— На этот раз я буду последним, — заявил Атос. Ричи, подумав, согласился.

Он легкой трусцой выбежал на открытое пространство. За ним следовала Инка. Свиньи стояли толпой по правую лапу, метрах в пяти, были отчетливо напряжены и, видимо, голодны: кормушка стояла пустой. Собаки сзади прекратили ломиться в закрытую клетку, но не заткнулись. Ричи понял, что они учуяли побег жертв.

— Не отставай! — бросил он Инке и ускорил шаг.

Свиньи мрачно косились на них, что-то подхрюкивая. До относительной безопасности оставалась пара метров, как из-за угла с лаем вылетела стая собак, сообразившая наконец, что происходит.

Какая-то из свиней зашлась нервным визгом, и вся компания хрюшек ломанулась в сторону Ричи. Котектив перешел на «пятую скорость».

«Успеем или нет?! Успеем?» — билось у него в голове.

— Бегите! Я их задержу! — воскликнул Атос.

Ричи замешкался на долю секунды и ускорил темп. Атос был взрослым котом и знал, на что идет. А вот Инку надо было спасать.

Они перескочили через ограду загончика и ринулись к спасительным кустам у забора. Собаки клацали зубами буквально у них за спиной. Ричи услышал, как сзади громко закричал Атос, привлекая внимание собак к себе.

Свора притормозила. Атос издал новый клич и псы бросились в его сторону.

Этой паузы Ричи и Инке хватило, чтобы добраться до кустов и одним махом взобраться на раскидистый клен. Инка, взъерошенная и взбудораженная, сидела и неотрывно следила за погоней.

Атос мчался впереди стаи собак. Перед ним был очередной сарайчик-вольер, достаточно низкий, на крышу которого кот теоретически мог бы вспрыгнуть. Главное, чтобы на это было в запасе несколько секунд. Виртуозно разбежавшись, он буквально взлетел по стенке сарая на его крышу и издал возглас победителя. Разъяренные и обозленные собаки пытались допрыгнуть до него, но у них, разумеется, ничего не выходило. Медленно и изящно Атос прошелся по крыше, вспрыгнул с нее на ближайшее дерево, оттуда — на забор и по нему, не спеша, дошел до ожидавших его котов.

Несколько минут они сидели, отдыхая и успокаиваясь.

— Ну и местечко, — откомментировал Ричи. — Собаки, свиньи… Крокодилы!

— Карпович любит экзотику, — муркнула Инка. — У него и крокодилы, и игуаны есть…

— И все в этом «шанхае»? — со смесью удивления и отвращения спросил котектив.

— А где же еще? — простодушно ответила Инка.

Ричи промолчал. Внезапно вступил Атос:

— Инка, а знаете, я склонен с вами согласиться. Насчет подозрений о виновности Лины, если вам так понятнее. Я сам размышлял об этом деле и предполагал, что такое развитие событий было бы довольно логичным. И Карпович, как мне кажется, тут отнюдь не замешан.

Ричи удивленно уставился на него.

— Главное я же не успела вам сказать, — встрепенулась Инка. — Карпович не мог бы этого сделать — он уже месяц в Аргентине. Он там каких-то редких морских свинок покупает.

Глава двенадцатая,

в которой на сцену выходят новые подозреваемые

По дороге домой Ричи задумчиво молчал. Атос в конце концов не выдержал. Видимо, после перенесенных переживаний его романтическая речь откатилась назад на пару веков.

— Ну, что скажете, милейший? Что дальше будем делать? И рока перст покамест указует, что пока виновна несчастная Лина. Это, конечно, чушь величайшая — но для неразумных «двуногих» вполне себе факт.

— Сходим к Лыжину, может, Прапор новости какие расскажет. Нужна какая-то зацепка, пока что мы в тупике. Как та собака — все знает, а сказать не сможет, — предложил Ричи.

Коты приближались к домику полицейского. Мысли метались в голове, как мышь в мышеловке, так же безрезультатно.

— Ааа! Гости, милости прошу! — Прапор встретил котов, не вставая из корзинки. Вальяжно развалившись, он цедил валерьянку и щелкал пультом телевизора. — А мой-то, по ходу, все сам и раскрыл, представляете? По крайней мере, он так думает, — хихикнул кот. — Слушайте сами, — махнул он в сторону гостиной, где Лыжин, как всегда, что-то громко рассказывал.

— Опаснейшее дело, любезная, — говорил он, отхлебывая чай, — сложнейшее и опаснейшее, впрочем, как и все мои дела. Я не уверен, что министр даст разрешение на интервью с вами. Разве что при личной встрече. Ах, потом… Ну, у меня в самом деле нет фактов, которыми я мог бы поделиться… Так как насчет личной встречи?

— Вуаля… — буркнул Прапор. — Наш Шерлок снова на коне. Или на собаке, — и отхлебнул еще валерианки. — А знаете, парни, я тут такую самочку у соседей встретил, вы не поверите…

— Вот только, — пробормотал Ричи не слушая захмелевшего кота, — котовозка не выдержит двоих… никак не выдержит…

— О чем ты? — уставился на котектива Атос.

— Отойдем!

Коты вышли на крыльцо дома.

— Видел я тот садовый домик, — задумчиво сказал Ричи, — он, конечно, всегда заперт, но из-за удобрений и всех этих гербицидов-пестицидов вонь была… вонь там стояла такая, что Лина… никогда не закрывала… окно! Понимаешь, Атос?! Окно!!!

— Ну, не томи же! Говори, как есть! — Атос от нетерпения переминался с лапы на лапу, словно ужасно хотел на лоток.

— А то, что, во-первых, этими самыми гербицидами и могли отравить «двуногого»! Гербицид, это же яд! Эти пакетики мог похитить любой, способный пролезть в окно. Вот только оно слишком маленькое для «двуногого». Разве что ребенок мог бы, но зачем ребенку воровать удобрения или этот гербицид? А вот кто-нибудь еще…

— Кто этот подлый супостат?! — Атос распушил усы и яростно сверкнул глазами.

— Кот! — Ричи соскочил со ступеньки и заходил по сторонам от волнения. — Понимаешь, Атос! Это мог быть — КОТ!!!

Одно дело, когда «двуногие» друг друга травят — глупо, но котов это не касается. И совсем другое, если в подобной гадости замешан кто-то из своих усатых собратьев. Мог ли кот подбросить яд в корм «двуногому»?

Ричи вдруг стало грустно. В конце концов, коты же стоят значительно выше в интеллектуальном и любом другом плане по сравнению с «двуногими», и так опуститься… Нет, котектив решительно не понимал подобного поведения. Но эмоции эмоциями, а дело нужно раскрыть, в особенности если в нем замешан кто-то из котов. Таким антисоциальным индивидам не место в цивилизованном обществе.

— Кот? — расхохотался услышавший его Прапор. — Кот? Зачем коту травить «двуногого»? Что своего, что чужого — это глупо! Впрочем, какой-нибудь псих, может, и в самом деле был бы на это способен… Но коты в любом случае для этого слишком рациональны…

— Увы, мой друг! — перебил его Атос. — Коты — возможно. А кошки? О, они коварны и способны на любой подлый поступок!

— Кошки? Да этим тупым созданиям только одного и надо! Я даже поспорил бы, кто глупее, — «двуногие» или самки!

— Вы не правы, в корне не правы! Кошки бывают столь прекрасны, сколь…

— Сколь колбаса! На разок хватит!

— О, вы жестоки! Очевидно, вы, как и я, пострадали от предательства…

— Страдать не обучены. Живем в свое удовольствие. Пусть самки страдают.

Ричи вполуха слушал рьяную перепалку Атоса и Прапора, которые, похоже, серьезно решили обратить друг друга в «свою веру».

— О нет, друг мой, — с видом знатока и ценителя возражал аристокот. — Поверьте моему богатому опыту, самые страстные кошечки те, которые имеют округлые формы. Никакой худосочный девон-рекс не сравнится с русской голубой красотой строения, отточенностью форм и чувством собственного достоинства.

— Да ладно! — Прапор пренебрежительно помахал хвостом, будто отметая все сказанное собеседником. — Мы, когда с «двуногим» в армии служили, навидались этих толстозадых кошелок. Отъелись при кухне и нос воротят. Ну, мне-то, конечно, они не отказывали — мне вообще никто отказать не мог в лучшие годы, да и сейчас еще…

— Ах, друг мой, ну можно ли сравнивать высокую чистую любовь с тривиальным удовлетворением похоти? Конечно, иногда хочется и чего-то простого, но сердце-то знает правду, оно-то стремится к возвышенному, искреннему…

— Да, окстись, Атос! Какое там высокое? Чего высокое? Все это твое мнение — так, пустой мяв.

— Чистые помыслы, благородство души и, само собой, хорошее образование открывают практически любую дверь в сердце красавицы, — возразил Атос.

— Ага, как же… Красавица твои воздыхания послушает, под луной поурчит три минутки, а потом махнет хвостом и ко мне убежит, потому что я-то ей предложу вполне конкретные радости, в отличие от твоих неведомых и ненужных никому «благородств». Я-то знаю, что вкусненькая рыбка убалтывает кошечку получше всяких там душевных экивоков, ха-ха-ха!

— О, мышиные норы! — со страдальческим видом покачал головой Атос. И от полноты чувств даже уши прижал, выражая вселенскую скорбь и покорность несовершенству окружающего его мира. — Покупать любовь за рыбу — это же низко! Неужели вы не улавливаете постыдности подобных действий? Как можно сравнивать…

Это бесцельное препирательство Ричи не интересовало. Ему было чуждо распускание хвоста, не ведущее ни к какому конкретному результату. Да и вообще, котектив давно заметил, что они с его «двуногим» в вопросе противоположного пола удивительно единодушны (впрочем, чему удивляться — сильный интеллект всегда одерживает верх над слабым) — в отношениях важно не количество, а качество. И качество это строится на ответственности обеих сторон… Ну и конечно, на взаимной симпатии и, если хотите, любви. А все эти высокопарные сентенции Атоса или нарочито грубые заявления Прапора — всего лишь пыль в глаза, не более. Детский сад, ей-богу!

Короче, терять тут время было совершенно бесперспективно, так что Рич оставил увлеченных друг другом спорщиков, которые даже не заметили его маневра, и побежал через лужайку, направляясь в очередной раз к клинике Вощинского.

Добравшись почти до ограды родной территории, он заметил под одним из деревьев Масю. Она принимала солнечную ванну, грациозно изогнувшись и чуть-чуть покачивая кончиком хвоста. Ее густая шерстка соблазнительно блестела под лучами ласкового солнышка, а полуприкрытые глаза призывно поблескивали, заставляя сердце котектива биться сильнее. Но, к сожалению, сейчас было не до любви. Приветственно махнув своей зазнобе лапой, Ричи перемахнул через поросшую виноградом изгородь и припустил еще быстрее.

Сведения о гербицидах и воспоминания о садовом домике как-то очень хорошо сплетались хвостами, а котектив не привык игнорировать намеки своего внутреннего голоса. То есть нужно проверить эту ниточку, ведь неспроста же интуиция сигнализирует так явно. К тому же в виновность Лины Ричи верил все меньше: уж слишком как-то гладенько выстраивались против нее улики, не бывает так на самом деле.

Гораздо вероятнее, что кому-то слишком сильно хочется, чтобы «двуногий» Прапора из-за своего скудного умишки пришел именно к такому выводу. А он, собственно, и пришел. Так что следует торопиться и лететь со всех лап, чтобы предотвратить катастрофу, которая уже совсем не за горами. Ведь с тупого солдафона станется: упечет невиновную «двуногую» в каталажку, а настоящий преступник так и останется на свободе торжествовать победу. Ну уж, нет!

Когда до садового домика осталась всего пара хороших прыжков, кот заметил, что к постройке направляется «двуногая» Франсуазы собственной персоной. Лина держала в руке пустое ведро и была погружена в свои мысли, которые, судя по выражению лица, не сулили ей никаких радостных перспектив.

Котектив сильно оттолкнулся задними лапами от земли, проскользнул в приоткрытое окно и через мгновенье уже был внутри садового домика, выискивая глазами место, где можно будет спрятаться, когда «двуногая» войдет. Внутреннее убранство свидетельствовало о том, что хозяйка тщательно следит за своим инвентарем и, судя по всему, относится к вещам очень бережно и аккуратно. Лопаты, грабли, тяпки и другие инструменты рядочком выстроились под стенкой. Газонокосилку накрывал кусок промасленного брезента, на полках красовались банки (все до единой подписанные и помеченные различными значками), пол был чисто выметен, ящики аккуратно сложены, и даже запах мышей почти не улавливался.

Но времени на любование хорошей организацией рабочего пространства у Ричи не было, и он бесшумно взбежал по стопке ящиков на верхние полки, а оттуда на потолочную балку, где и затаился.

Почти в тот же момент скрипнула входная дверь, и через порог ступила «двуногая» Франсуазы.

— …ухаживать самой… — Ее слабый голос быстро затухал в стенах садового домика, словно увязал в патоке. Судя по всему, Лина разговаривала сама с собой, хотя ее слова вроде бы кому-то адресовались. — Я люблю свой сад, мне хочется, чтобы он был красивым. По правде говоря, мне им всегда было приятнее заниматься, чем всеми этими делами клиники… Ты не подумай, Франни, я очень люблю животных, но организационные вопросы — это не мое.

Женщина поставила ведро и застыла, глядя перед собой невидящим взглядом. Впечатление она производила какое-то потерянное.

— Да и потом, не хочу, чтоб, когда меня посадят, сад был похож на черт-те что. Приведу его в порядок, пока есть время. А там, скорее всего, и дом с молотка продадут, и клинику закроют… Как же так, Гриша? За что мне все это?..

Лина начала всхлипывать, и Ричи уже испугался, что сейчас у нее начнется истерика. Но в эту секунду на раме того же самого окошка, в которое недавно запрыгнул он сам, появилась Франсуаза — видно, по голосу хозяйки тоже поняла, что грядет буря. Она аккуратно ступила на полку с банками и пошла по краю деревянной доски.

Котектив внимательно следил за Франни, теряясь в догадках, что она собирается предпринять. А предпринимать все, что угодно, следовало еще минуту назад, потому что «двуногая» уже во всю шмыгала носом и терла глаза ладонями. (Очень странная реакция на жизненные трудности, честно говоря. Нет, чтобы искать выход или просто смириться, если уж не хватает способностей на борьбу. Так нет, «двуногие» (особенно самки) начинают лить из глаз воду, издавать странные звуки и вообще становятся похожи на беспомощных котят. При их размерах это выглядит одновременно и жалко, и устрашающе — Ричи не смог бы точно сказать, какого впечатления у него в такой ситуации больше.)

Но от раздумий над очередной странностью «человеков» его отвлек стук металла о дерево — Франсуаза мазнула хвостом по одной из банок, стоящих на полке, и та подпрыгнула на месте.

— Осторожно! — «Двуногая» сразу же вскинулась, перестала сопеть и тереть лицо, и все внимание переключила на кошку. — Франни, слезь оттуда! В банке гербициды, они страшно ядовитые. Если опрокинешь ее… И кто только мог их стащить? Ведь я всегда дверь запираю. Всегда! Мне и не жалко, но лишь бы не пострадал никто, это же чистая отрава…

Продолжая что-то невнятно бормотать, Лина настойчиво подзывала к себе кошку. Та наконец поддалась ее умоляющему взгляду, легко спрыгнула с полки на пол, подошла и потерлась о ее ногу. Ричи оценил поведение Франсуазы по достоинству — она отлично чувствовала настрой своей «двуногой» и умела на нее влиять буквально одним взмахом хвоста.

Но гораздо интереснее поведения кошки была информация, которую Лина выдала, пытаясь отогнать усатую любимицу от банки с гербицидами. Судя по всему, это именно тот яд, которым отравили Вощинского и который обнаружили под кроватью у его второй жены. Осталось только дождаться, когда хозяева покинут свой садовый домик.

— Ох, Франни, Франни, а я еще на него ругалась… — продолжала причитать Лина. — Что он чашку никогда в раковину не ставил, оставит на столе и уходит. Да сейчас пусть хоть всю кухню чашками своими заставит, все перемою! И пусть в грязных ботинках хоть на кровать забирается! Что мне, сложно полы было протереть? Эх, какая же я дура! Неблагодарная дура!

Кошка участливо муркнула.

— А ты, — продолжала Лина. — Ты тоже хороша! В ботинки кто ему нагадил, когда я уезжала, а он водичку тебе забыл поменять? Ну, он весь в работе, он такой рассеянный до всего, что не касается работы! Из-за этого он и псов забыл запереть! Они тебя и не тронули даже, так, напугали! А ты что? Все лицо Грише исцарапала! Эх, какие же мы глупые… Вот сейчас меня в СИЗО, а тебя, думаешь, куда? На улицу, вместе с ними со всеми… Что же делать? Гриша! Гриша…

Лина с Франсуазой еще пару минут горевали, обнимая друг друга, но они уже не интересовали котектива — он не спускал глаз со злосчастной банки. Как только дверь за «двуногой» закрылась и послышался звук удаляющихся шагов, Ричи моментально перескочил со своего «насеста» на полку и подошел к заветной емкости.

От банки исходил запах каких-то трав и химии. Сочетание было странное, незнакомое и настораживающее. На наклейке, закрывающей две трети фронтальной части, красовались черные буквы и изображение черепа с костями.

Аккуратно подцепив когтем крышку, усатый детектив заглянул внутрь, стараясь вдыхать неглубоко и осторожно — запах стал заметно сильнее. В банке были сложены четырехугольные пакетики, по виду очень напоминающие обычные чайные.

Захватить зубами «чайный пакетик» с ядом труда не составит — бумажные краешки довольно широкие, до содержимого далеко, так что можно не бояться пострадать самому. Выбраться из садового домика легче легкого. Веранда, на которой Вощинский так любил потягивать свой вечный пуэр, буквально в двух прыжках. В общем, все условия сложились для любого неглупого злоумышленника просто идеально, а если преступником действительно был кот… Что ж, для него провернуть подобное — плевое дело.

Запах кота, неимоверно слабый и перебитый едким запахом гербицида, все же чувствовался. Ричи отошел от банки, снова прыгнул на подоконник и еще раз обнюхал все до последнего сантиметра. Между рассохшихся рам, в небольшой трещинке, как настоящий подарок детективу, лежала вибрисса — осязательный ус. Конечно, такие есть не только у котов, но вряд ли сюда смог бы забраться незамеченным кто-то еще. Вот так мяу!

И по вибриссе можно будет установить личность подозреваемого, удовлетворенно сощурился Ричи.

Глава тринадцатая,

в которой «двуногому» открывают глаза, а он их сам снова закрывает

Последние находки меняли многое, и Ричи был весь наэлектризован. В его голове возникали новые и новые мысли, мириады новых версий. В голове вертелась фраза «тонкие взаимосвязи», но наш котектив не думал о физике. Он очертил еще раз круг лиц, причастных к этому делу. Тут есть много неизвестных. С какой стороны потянуть этот клубок, чтобы он распустился, куда бы запустить коготки? Пожалуй, следует начать с самого простого…

Ричи встретил Атоса и Прапора там, где и оставил, порядком окосевшими в вечных амурных диспутах. Но к этому времени Прапор уже распластался по полу, раскинув пышные телеса равномерно по плоскости, а Атос взъерошенно пересказывал очередную историю про дуэль и покорение дамы сердца, время от времени путая имена действующих лиц и очередность событий. Прапор был уже не в силах изобличать Атоса и просто наблюдал, икая в такт покачиванию хвоста собеседника.

— Есть новости, котаны? — озорно улыбнулся Ричи.

— Мы пришли к выводу, что самые развратные кошечки обладают светлым окрасом, — приподнялся Прапор, — а также установили, что телосложение и любвеобильность коррелируется слабо, хотя изучению этого вопроса следует уделить больше внимания.

— А главное, с пользой провели время. — Атос попытался стряхнуть хмель и изобразить внимание на морде. — А у вас, Ричард, есть новости?

— Можно и так сказать. — Ричи сделал многозначительную паузу. — Отравителем Вощинского был… кот. И это не просто рассуждения. Это факт. У меня появились железные доказательства и даже улики. Не «двуногий», а кот.

В момент улетучились остатки веселья, комнату заполнили густые полутени, слышно было, как на улице шумят под порывами ветра листья. Атос пристально посмотрел на Ричи, потом взглянул на Прапора. Прапор отрезвел в момент, и Ричи сумел прочитать на его морде озадаченность и напряжение.

— Или кошка, — продолжил он. — В конце концов, яд — это женское оружие.

— Да ладно. Улики? Факты? Какие? — недоумевал Прапор.

— Помнишь окно, про которое я говорил? Так вот, наш преступник пролез в окно и подбросил яд, и этот кто-то, несомненно, кот.

— Кот — потому что пролез в открытое окно? Не смеши меня, Ричи. По-моему, ты переутомился.

— А вот это я нашел в коробочке с ядом, которым был отравлен Вощинский. — Ричи протянул приклеенную к его лапке волосинку.

Прапор понюхал и присмотрелся. Атос подошел поближе и тоже проинспектировал волос.

— Действительно, кошачий, — облизнулся Прапор. — Ричи, ты не перестаешь меня удивлять.

— Нужно срочно надоумить Лыжина. Лина может пострадать незаслуженно.

— А нечего тут думать, — чихнул Прапор. — Ищите самку — это первый принцип любого расследования. Кто там у нас из самок на подозрении? Кто у этого Вощинского столовался, жрал за обе щеки? Такие обычно от глупости своей самочьей все и портят. Не могут иначе, все хорошо, а им скучно! Надо напортить! О, я эту натуру на своей шкуре изучил. Надо сразу — за шкирку и на улицу. А «двуногий» до этого не дорос, ясна миска.

Атос в это время, рассеянно ходивший по комнате, уселся и картинно взвыл:

— Франсуа-аза, заче-е-ем?!

Как по заказу, в этот самый момент входная дверь скрипнула, и в прихожей появился Лыжин.

— Ну что, котики, скулите, чем занимаемся? Все дурачитесь? А я тут дело почти раскрыл, еще эту сожительницу Вощинского обработаю — и сознается, сознается как миленькая. Я только чуть-чуть надавил, а она вон как раскисла. — Он повесил фуражку на гвоздь и пошел на кухню поставить чайник.

— Давай, Прапор, поехали, — подтолкнул толстяка Ричи.

Тот нехотя поднялся, и коты тоже направились к кухне.

Ричи попытался было привлечь к себе внимание бдительного стража порядка, мурча и истово потираясь о брюки, но Лыжин только отмахнулся и уселся намазывать хлеб вареньем.

— Что ты, проголодался, кися?

— Какая я тебе кися? — недовольно фыркнул Ричи. — Смотри на меня, пошли за мной, чучело двуногое…

— Тут по-другому надо, — важно заявил Прапор. — Мой «двуногий», конечно, глуповат, но команды выполняет.

Он попытался запрыгнуть на старенький холодильник, что стоял у Лыжина за спиной, но немалые габариты и немалая же гравитация изрядно ему в этом помешали. Прапор отряхнулся и, стыдливо заявил, что поскользнулся, после чего с помощью столешницы вскарабкался-таки на холодильник.

Ричи наблюдал за рыжим акробатом с неподдельным интересом. Прапор незаметно подкрался к ничего не подозревающему полицейскому, тщательно разжевывавшему в этот момент бутерброд, и принялся выуживать когтями с его погона звездочку наподобие того, как ловят рыбу в аквариуме.

— Что, муркот, засиделся я в капитанах, пора на повышение? — понял намек «двуногий». — Вот расколю это дельце, и тогда меня точно на очередное звание.

— А вы что зеваете, помогайте! — окликнул друзей Прапор, продолжая свой ритуал с удвоенным задором.

Атос вскочил Лыжину на колени и положил лапы ему на грудь.

— И медаль за верную службу… — продолжал мечтательно фантазировать Лыжин.

— И пенсию по инвалидности! — выкрикнул Ричи и всадил когтистую лапу в мягкое место полицейского.

— Ай-ай-ай!!! — вскочил тот от неожиданности и боли. — Ты чего дерешься?!

Он оглядел комнату и трех котов, которые, как ни в чем не бывало, принялись прихорашиваться, и задумчиво проговорил:

— Да, вы правы, мои кисы, надо шевелить «пятой точкой». Это дело нужно закончить сейчас, сегодня. — И бодро скомандовал: — Кошачья гвардия, за-а мной!

Лыжин направился к своему смердящему бензином автотранспорту. Прапор тяжело вздохнул, заранее предвкушая все прелести поездки в этой консервной банке. Атос, еще ни разу не ездивший в компании капитана, вопросительно посмотрел на Ричи.

— Грузимся, — повел тот хвостом. — И учти, Прапора в этой карете тошнит.

Подождав котов, Лыжин завел мотор и неспешно выехал на дорогу. Прапор забился под сиденье и пытался зажать уши лапами. От валерьянки его вдвойне тошнило.

— Может, вылезешь, тут воздух свежее, — участливо предложил Ричи, но услышал в ответ только невнятное бурчание.

— С ним все будет хорошо? — забеспокоился Атос. Ричи махнул лапой, мол, все в порядке вещей.

Дорога до двора Вощинского показалась вечностью. Наконец Лыжин притормозил, посигналил перед воротами, и выбежавшая из дома Лина открыла их.

— Она все еще тут, гм, — задумчиво пробормотал полицейский.

— Здравствуйте, — невесело поздоровалась Лина. — Вы что-то хотели уточнить?

— Угу, гм, да, некоторые подробности дела требуют… — невнятно начал Лыжин.

Разговор через окно машины выглядел немного по-дурацки, и она, очевидно поняв это, автоматически предложила:

— Так, может, зайдете в дом, я чаю сделаю…

— Не надо мне чаю! — взревел Лыжин. — Одного уже чаем напоили!

— Вы меня обвиняете? — возмутилась Лина.

— Обвиняет суд, а я уточняю, — покачал головой капитан. — Вот лучше расскажите, а какой чай ваш муж любил больше всего?

— Я же уже рассказывала, что пуэр.

— Да-да, гм… А что еще он пил?

— Воду, — пожала плечами Лина, — соки.

— А алкоголь?

— Нет, он не любил это все, он вообще не пил.

— А что ж тогда, курил? Хе-хе?

Ричи тяжело вздохнул, переглянулся с Атосом и шепнул ему:

— Надо это заканчивать.

Атос кивнул, Ричи пнул Прапора — мол, пойдешь за нами, и с громким кличем выпрыгнул из окна. За ним последовал Атос, и коты разбежались в разные стороны. Самым последним на землю грузно плюхнулся Прапор и, переваливаясь, засеменил вдаль.

— Котики! Куда же вы?! — сразу же отвлекся от Лины Лыжин. Он вылез из машины, захлопнул дверцу и, бросив ей: — Я за котиками, а то они тут у вас еще наедятся пес знает чего! — бодро побежал в глубину двора.

— Мя-ау! — издал призывный клич Ричи, застыв под садовым домиком с химикатами. — Да иди уже сюда, лыжа… Мяу!

— О, киса! — обрадованно воскликнул Лыжин, заметив котектива.

Ричи разбежался и вспрыгнул на соседнее дерево, а оттуда — на крышу невысокого строения. Всему учить надо, иначе ж не поймет, мрачно подумал он.

Лыжин застыл перед домиком:

— Киса, ну, чего ж ты туда залез, а? А вообще, что это тут у нас? — вдруг задумчиво спросил сам себя капитан.

«Дошло, наконец!» — обрадовался Ричи.

Лыжин заглянул в открытое окошко и хмыкнул:

— Тут я еще не был. — Он всунул голову в окно и обнаружил стоявшую около подоконника коробку с химикатами. — Это еще что у нас?

После осмотра коробки, за которым наблюдали уже трое котов, полицейский наконец опознал бумажные пакетики и задумчиво посмотрел на окошко:

— Это что же получается… Любой дурак так вот сопрет яду и пойдет травить кого хочет?

Ричи переглянулся с Атосом. До высокого «двуногого» все доходило еще медленнее, чем до его более низких собратьев. Лыжин тем временем засуетился и буквально носом уткнулся в подоконник, изучая каждую пылинку на нем.

— Вот оно! — вдруг воскликнул он и побежал к машине.

Ричи вопросительно посмотрел на Прапора.

— Это нормально, у него «соображалка» расшевелилась, — с видом знатока бросил тот.

Лыжин прибежал обратно с пакетиком, лупой и пинцетом. Он подобрал с подоконника несколько волосков, засунул их в пакетик и начал разглядывать через лупу, бормоча себе под нос:

— А вот ты и попался, нехороший человек… Сейчас мы ка-ак съездим в экспертизу да как вычислим, кто ж ты такой…

Ричи и Прапор тихо хихикали, наблюдая над великим расследовательским процессом. Ну, псу ж ясно, что это кошачьи волосы, как можно это не увидеть? Человек, пфф! Еще и через лупу разглядывать!..

— Котики, у нас есть важнейшая улика! — торжественно объявил полицейский. — По машинам!

Коты залезли вслед за капитаном в вонючую железяку. А тот все приговаривал:

— Вот, котики, я нашел невероятно важную вещь. Понимаете, в этом домике хранится та самая отрава, которой отравили Вощинского. И ее мог в общем-то кто хошь забрать. Хоть жена, хоть сосед, хоть какой «левый» чудак. Но этот чудак оставил на подоконнике свой след! И сейчас мы поедем в экспертизу, и нам там расскажут, кто это был…

Здание, в котором находилась судмедэкспертиза, располагалось в самой Москве. Прапор сообщил это котам и заранее залез под сиденье. А Лыжин тем временем продолжал, выруливая на дорогу:

— Вот как полезно быть внимательным. Вот, котики, что значит профессионализм. Заметить такой тонкий волосок в таком неприметном месте! Другой бы мимо прошел, а я увидел. Если раскручу это дело… Да, Прапор, не зря ты мне погоны поддевал. За такое громкое дело меня просто обязаны повысить… Еще и переведут в Москву, может быть. И жена вернется, как узнает, а то все пилила, что как вышла замуж за лейтенанта, так особо карьеру и не заметила…

Ричи со смесью удивления и жалости глянул на Прапора, от таких речей высунувшегося из-под кресла и вздохнул:

— Пропадет совсем без нас. Он же сам совсем ничего не может. Вот дом без жены забросил, а что с работой без меня будет, представить страшно.

— В его поступках даже можно проследить нечто благородное, — заметил Атос. — По меньшей мере он стремится к истине.

— Угу, — согласился Ричи. — Он же, по сути, добрый дядька, глуповатый только. Даже жалко его.

Наконец Лыжин подрулил к невзрачному серому двухэтажному домику. Окна первого этажа были зарешечены, а толстая железная дверь неприветливо закрыта. Он вылез из машины и подошел к двери. Наклацав несколько цифр, сообщил по домофону, что пришел к экспертам (сделав ударение на «э»). Через несколько минут из здания вышел человек средних лет в белом халате поверх обычного свитера и джинсов, он поздоровался с Лыжиным и устало спросил:

— Ну, и что там у тебя?

Покопавшись в черной кожаной папке, прихваченной из машины, полицейский торжественно вынул пакетик:

— Вот! Надо определить, что за человек это оставил. — Он вдруг схватил эксперта за отворот халата: — Ты не беспокойся, рассчитаемся, конечно, уж я отблагодарю, не забуду… Это дело жизни и смерти! Отравитель может быть до сих пор на свободе!

Прапор, глядя на своего «двуногого», положил лапку на морду и прошептал:

— Боже, что он несет!..

Человек со скептическим видом взял пакетик, поднял его и, рассмотрев на свет волосок, заметил:

— Я не хочу, конечно, расстраивать, но это совсем не человеческий волос. Это кошачья шерсть, Лыжин. Как ты умудрился ее не узнать?

Капитан застыл как вкопанный:

— Ты точно уверен?

— Более чем.

— Тьфу ты!.. — Лыжин раздосадованно бросил пакетик на землю.

— Заходи, что ли, расскажешь, где ты там за котами гоняешься, — смилостивился эксперт и приоткрыл дверь. Лыжин быстро исчез за ней.

— Вот теперь я знаю, как это — когда сделал глупость кто-то другой, а стыдно тебе, — пробормотал Ричи, осматриваясь. Здание он узнал сразу, сюда он провожал «двуногого», когда тот собирал материалы для очередного детектива. Что ж, раз «двуножьи» эксперты не справились (а этого следовало ожидать), значит, пришло время обратиться к истинным специалистам.

— Слушайте, я знаю тут одного маусхантера в этом заведении, — сказал он. — Может, стоит ему эту шерсть показать?

— Дельное предложение, — оживился Атос. — Веди!

В подвале судмедэкспертизы обитала кошачья экспертиза. Официально устроенный маусхантером, белый кот Викирнес частенько сопровождал своих «двуногих» в лабораториях и знал толк во всех их делах. Прапор заглянул в подвальное окошко и, почти копируя своего «двуногого», вызвал Викирнеса. Из окошка вылез уже немолодой, но крепкий кот светлого окраса. Он оглядел всю компанию и позвал за собой.

— Что, Ричи, опять на месте не сидится? — басил он сочным голосом маусхантера, который ест много мышей. Все же, видимо, хоть какая-то польза от такой диеты есть. — Кого выручаешь на сей раз? Несчастную кошку?

— «Двуногую», — ответил котектив.

— Что за кошка двуногая? Как же она ходит? — фыркнул Викирнес. — Вечно тебя тянет на убогеньких.

— Да не кошка! — ответил Ричи. — Кошка как раз нормальная, и она как раз на подозрении. «Двуногую» защищаю, ну, самку человека.

— Мышь от мышки не легче, — удивленно поднял брови эксперт. — Ну, давай, поглядим, твои дела всегда представляют для меня интерес как для ученого.

В подвале располагалась настоящая лаборатория.

— «Двуногие» говорят, что это какие-то старые запасы, — говорил Викирнес. — А мне какая разница, главное, что все в рабочем состоянии. У нас тут такие дела бывали, верхним и не снилось. Они только через несколько месяцев подходили к тому, что я тут раскрывал…

Ричи вкратце пересказал эксперту суть дела.

— У нас вот эти волоски, — показал он на пакетик, — и вибрисса предполагаемого преступника. Если можно по ним определить владельца, то с большой долей вероятности мы найдем и отравителя.

Викирнес понимающе кивнул и аккуратно забрал у Ричи улики. В лаборатории он осторожно положил их на стеклышко микроскопа, прикрыл его вторым стеклом и покрутил лапкой объектив.

— Вообще, есть предположение, что это волоски кошки, а не кота. Полосатой, рыжей, молоденькой… — Прапор намекал на Франи, и Ричи шикнул на него, чтобы он не мешал экспертизе.

Викирнес так и сяк покрутил микроскоп и вздохнул:

— Современная наука не имеет возможности дать описание этой кошки.

— Почему?! — в один голос воскликнули Прапор и Ричи.

— Этот волосок бесцветный, как и вибрисса. Бесцветные волоски есть у любых котов, вне зависимости от их окраса. Даже черные коты, как ты, Ричи, могут оставлять такие волоски.

— Но постой, Викирнес, точно ничего нельзя сделать? По мягкости и гибкости проследить, кот это или кошка… Я бы сказал, что такие нежные волоски только у кошек бывают.

— Не могу подтвердить, — не согласился эксперт. — Это мог быть кто угодно. Точный ответ наука не даст.

Прапор сник. Ричи ходил из стороны в сторону, размышляя. Возникла неловкая пауза.

— А рыжего оттенка там нет? — насупившись, спросил Атос.

— К сожалению, моя аппаратура не может дать точного ответа, — помахал хвостом эксперт. — Она все же несовершенна.

— Так вот же!

— Что-то усматривается, да. Но, возможно, это просто волосок, блик от света или какой-то пигмент, — сурово завершил специалист. — Я дорожу своим именем и не готов высказать ошибочное мнение, чтобы не погубить невиновную.

— И совсем ничего нельзя сделать? — с надеждой спросил Ричи у Викирнеса.

— Ну, если нет другого выхода, можно обратиться к альтернативным методам, — хмыкнул тот. — Можете сходить в Пушистую башню.

— Там есть к кому нам обратиться? — подал голос Атос.

— А ты знаешь, что это такое? — повернулся к нему Прапор.

— Это место сбора всех неординарных представителей нашего племени, — ответил аристокот. — Так кто там сможет помочь?

— Экстракотенсы, — коротко ответил Викирнес.

Пушистая башня была тайным местом сбора узкого круга посвященных котов. Философы, мудрецы, провидцы, экстракотенсы, телепаты собирались там, чтобы обсудить всемирные течения, насущные вопросы, подумать о прошлом и заглянуть в будущее. Пушистой она звалась потому, что вся поросла мхом, с нее свисали какие-то старые тряпки, дикий виноград, вьюнок.

— Я однажды был удостоен чести побывать там, — рассказывал Атос. — Мой поэтический талант…

«Да ты еще и поэт!..» — хмыкнул про себя Ричи.

— …мой талант заметили некоторые коты из театральных кругов и предложили посетить с ними одно из общих собраний. Они считали, что я тоже мог бы предсказать будущее. — Атос аккуратно собрал со стола Викирнеса загадочные волоски. — Я более чем уверен, что в башне найдутся те, кто сможет помочь нам отыскать истину! И во имя доброго имени Вощинского и его жены я готов претерпеть любые трудности! — Гордо задрав хвост, он прошагал вперед по лаборатории и бросил через плечо: — За мной! Навстречу опасности!

Ричи тяжко вздохнул и побрел за ним к выходу из подземелий Викирнеса.

— И далеко туда идти? — поинтересовался он уже на улице.

— Несколько часов, я думаю, — ответил Атос.

— Ско-олько?! — изумленно протянул Прапор, запыхавшийся от подъема по ступенькам. — Ну, нет!

— Что такое? Опять живот прихватило? — не удержавшись, съязвил Ричи.

— Тебе лишь бы смеяться, — обиженно отозвался Прапор. — А с моим весом знаешь, как тяжело! Тебе бы так!

— Надеюсь до такого не дожить, — усмехнулся Ричи.

— Меня Лыжин возит везде на машине, потому что мне тяжело много ходить! — похвастался толстяк и добавил: — Я не протяну несколько часов ходьбы! Вы как хотите, а я только на машине. И лучше домой.

Атос и Ричи переглянулись.

— Ну ладно, кошка с возу — кобыле легче, — нарочито безразлично откомментировал котектив. — Если завтра не вернемся, вызывай подмогу.

«Хотя кто нам поможет?» — уже потом спросил сам у себя Ричи и ответа не нашел.

Глава четырнадцатая,

в которой рассказывается, как коты дошли до Пушистой башни и как они из нее вышли

Несколько часов по полям, индустриальным задворкам и депрессивным трущобам прошли почти в полном молчании, но котектив был этому только рад. Выдержать еще несколько длинных пафосных тирад Атоса было бы слишком трудно. А Прапор оказался таким трусишкой… Впрочем, этого стоило ожидать.

— Вон она, виднеется вдалеке, — прервал Атос размышления Ричи. — Словно огромный хвост гигантского кота, что притаился в ожидании беззащитной жертвы…

И вправду, впереди виднелось нечто фантасмагорическое. Коты бежали вдоль очередного длинного забора, за которым, судя по ароматам, располагалось какое-то не самое полезное производство. Слева протекала речушка, в зарослях рогоза и мусора больше похожая на сточную канаву. За ней начинался густой лес. А прямо по курсу, за небольшим поворотом, из-за леса торчало нечто. Оно высилось над скрюченными темными елями, словно остов динозавра. Огромная башня, покрытая какими-то ползучими растениями, в пятнах разноцветных тряпок и пакетов, поднималась на безумную высоту. Казалось, ее вкопал здесь какой-то великан просто так, потехи ради.

— Долгие годы тому назад «двуногие» мечтали построить элитное жилье, — словно угадав мысли Ричи, сообщил Атос. — Чистая река, прекрасные леса — это то местечко, где каждый усталый человек может спокойно отдохнуть после тяжелого дня на изнурительной и бессмысленной работе. Но они, — в голосе его слышалась печаль и даже что-то вроде сочувствия, — не знали вон про тот завод! Эта река тоже приглянулась более практичным его владельцам.

— То есть они сливают туда всякую дрянь, — отметил Ричи.

— Именно. И, как закономерный итог, башню забросили недостроенной, и ее начали обживать коты. Такое место не может не притягивать самые разные силы… Сначала это были падшие коты, кормившиеся на свалках, падальщики и помоечники. Но потом к ним стало прибиваться все больше свободных поэтов, философов, магов, экстракотериков, в разной степени одаренных и неординарных котов. Здесь когда-то были в почете лунные чтения, когда все обитатели выходили в полнолуние на крышу и мяукали на полную луну… Эта высота над гиблым местом притягивает также поэтов и художников…

Ричи, не удержавшись, хмыкнул, глядя на запущенный недострой и представляя соответствующих ему поэтов и художников. Но высота всей конструкции, конечно, поражала.

— И нам наверх? — уточнил котектив.

— На самый верх!

Казалось, что Атос был радостно возбужден предчувствием встречи с чем-то неизведанным. Ричи все происходящее нравилось меньше с каждым шагом, но вариантов не было.

До башни надо было добраться по полю, заросшему буреломом, сорняками и непролазными кустами. Котектив попытался было пролезть через один из кустов и пребольно уколол себе нос.

— Похоже, мы не пройдем! — с облегчением выдохнул он.

— Смелым котам мышка сама в рот скачет! — заметил посерьезневший Атос. — Ради Вощинского я готов на что угодно! Впрочем, где-то тут должна быть тропинка. Предлагаю разделиться и найти ее. — И юркнул в темноту.

Ричи нехотя побрел вокруг заросшего поля. Вблизи башня создавала еще более мрачное, гнетущее впечатление. Обрывки пакетов и тряпок реяли на ветру и своим шелестом создавали жутковатый шепчущий саундтрек.

— Мау!

Котектив от неожиданности вздрогнул и подпрыгнул вверх, но Атос благородно сделал вид, что не заметил этого.

— Идем, мой храбрый друг! — сказал он, указывая лапой в сторону. — Тропинка прямо под колючим кустом! Нас ждут величайшие дела!

— Величайшие, говоришь, — пробормотал Ричи, ползя между острых веток. — И сколько ж туда лезть?

— Девяносто четыре этажа! — восторженно откликнулся Атос.

Внутри башни царил полумрак, а шелест наружного декора сливался с воем сквозняков в щелях и дырах конструкции.

— Инфернальненько, — отметил Ричи.

Атос посмотрел на него с укоризной, но — о чудо! — воздержался от длинной тирады.

Лестница сохранилась не слишком хорошо. Местами ступеньки провалились, и приходилось цепляться за лианы дикого винограда и мусора, чтобы вскарабкаться выше. Ближе к крыше становилось ощутимо холоднее. Сквозь шумы самой башни слышалось бормотание, словно кто-то говорил на отдалении. На крыше ветер сразу ударил в морду. Зажмурившись и отвернувшись, Ричи прислушался. Точно, кто-то говорил неподалеку, но слов было не разобрать. Атос легонько коснулся его лапой, указывая куда-то. На середине крыши стояли друг против друга два кота. Один из них слушал, а другой, расхаживая туда-сюда, говорил. Затем первый, выждав, отвечал.

— Так могут говорить только истые философы! Мы застали диспут! — шепнул Атос.

Ричи пригляделся. Вокруг двух говоривших собралось котов пятнадцать. Они расселись кружком и внимательно слушали ораторов, не встревая в обсуждение. Атос подал знак, и Ричи тихонько последовал за ним. Подойдя чуть ближе к кругу, так чтобы было слышно, коты уселись на каких-то бетонных обломках, но Ричи тут же едва не вскочил с места. Диспут велся по хорошо знакомой теме.

— Как я утверждаю, идея «мурчалки» охватывает все мыслимые и мыслеосягаемые слои кошачьей сущности. «Мурчалка» неотделима от кота, а кот — от «мурчалки», ибо кот без «мурчалки» не есть кот. Но разве и она без кота может быть «мурчалкой»? Разве не кот ее делает таковой? «Мурчалка» — это средоточие кота, кошачьего счастья. Но разве можно взять счастье отдельно и перенести куда-то? Разве не кот делает свое счастье сам?

Ричи с Атосом затаились, напряженно вслушиваясь в знакомый голос, который все крепчал — выступающий явно говорил на тему, слишком ему близкую, чтобы оставаться спокойным:

— Вы только подумайте, какую гигантскую роль исполняет «мурчалка» в жизни котов! Да что котов, в жизни всех живых существ, с которыми кошачий род контактирует на протяжении жизни. Возьмите хотя бы «двуногих». На них ведь тоже распространяется энергия кошачьей «мурчалки». Кот может успокаивать, дарить умиротворение, лечить. И все это без какого бы то ни было напряжения или усилия с его стороны. Кошачья «мурчалка» делает счастливыми буквально всех, кто с ней соприкасается. Это ли не подтверждение того, что ее наличие — залог счастья самого кота и его окружения? То есть, по сути, «мурчалка» — это квинтэссенция счастья. Попробуйте себе представить мир, где у котов нет «мурчалок». Ужас! Откуда же брать радость и свет, дающий цель и смысл жизни? Мир был бы серым и безрадостным, глухим, одиноким, пустым. «Мурчалка» заполняет пустоту существования своим теплом, своей умиротворяющей вибрацией.

А теперь подумайте, может ли кот существовать без «мурчалки»? Отбери ее у кота — и кота не станет. Я проводил множество экспериментов по этому вопросу. Наблюдал сотни котов и кошек. Так вот, многие из них говорили, что, теряя «мурчалку», они становились абсолютно несчастливы, жизнь утрачивала свою привлекательность, краски, вкус, окружающий мир превращался в бесцветную череду пресных дней. И единственная мысль, которая оставалась у них в душе, это мысль о скорейшем прекращении страданий, потому что существование превращалось в сплошную муку…

— А каким… кхе-кхе… образом вы проводили свои эксперименты? — раздался хрипловатый голос кого-то из оппонентов.

Котектив весь обратился в слух, так как и его занимал этот вопрос. Разглагольствования оратора отдавали клиническим бредом, но было в них что-то такое, что не позволяло отвлечься, ослабить внимание. Ко всему прочему, теория казалась Ричи знакомой. Где-то он уже слышал что-то подобное.

Докладчик недовольно хмыкнул, видимо, ему не понравилось, что его так бесцеремонно прервали, но так как остальные коты поддержали вопрос, он решил на него ответить:

— Я отбирал котов из различных групп: домашних, благополучных, тех, кто предпочитает свободный образ жизни, здоровых и больных… Разных. Чтоб максимально охватить все возможные варианты. Конечно, это заняло довольно много времени, но результаты, я считаю, себя оправдали. Я пришел к тем выводам, которые вряд ли кому-либо удастся опровергнуть. Именно о них я и пытаюсь вам рассказать.

— А все-таки, — не унимался хриплый «почемучка», — как вы ставили опыты? Что именно делали? Вы брали котов, кхе-кхе, с уже отсутствующей «мурчалкой» или лишали их ее? Морально-этический аспект также важен, кхе-кхе, раз мы касаемся такого психологического аспекта, как счастье…

На крыше снова зашумели, и в этот раз уже гораздо сильнее. Это и понятно — каждый имел свою точку зрения на допустимые границы экспериментов. Тем более что идея оратора, похоже, пока не нашла большого отклика у аудитории. А значит, становились важны детали, а не общий смысл.

Когда гул стих, котектив услышал, как докладчик нервно расхаживает из стороны в сторону. Видимо, ему было не по себе, что и неудивительно. Ричи подозревал, что «эксперименты с мурчалкой» предполагали не такие уж щадящие методы.

— Как вы понимаете, наука не всегда гуманна, — нервно поерзав, начал выступающий. — Для того чтобы двигаться вперед, периодически приходится забывать о доброте и сострадании и ставить во главу угла великую цель. Так что мне не хотелось бы вдаваться в подробности того, как именно проходили мои изыскания. Могу только сказать, что их результаты стоят всех потраченных усилий.

— Так каковы же их результаты? — крикнул кто-то из слушателей.

Атос с Ричардом переглянулись: чувствовалось, что ответ исследователя присутствующим не понравился, и атмосфера заметно накалилась. Но когда выступающий снова заговорил, создалось впечатление, что он даже не заметил этого, поглощенный своими мыслями:

— Могу без ложной скромности утверждать, что я проделал гигантскую работу. И тем весомее ее результаты, что невежественные «двуногие» постоянно пытались мне помешать. Препятствовали и останавливали всеми возможными способами. Иногда у меня просто опускались лапы, потому что моих подопытных отбирали, а меня лишали возможности делать свою работу. В ходе исследований и того, как они складывались, а также через какие трудности мне пришлось проходить, я утвердился в мысли, что далеко не все достойны быть счастливыми. Далеко не всем следует открывать доступ к «мурчалке»… А «двуногие»… они вообще… Уж их-то жизнь не стоит и шерстинки из кошачьего хвоста! Проклятые неучи! Всех их…

Голос говорившего сорвался от (как показалось котективу) едва сдерживаемой ярости. Аудитория затихла — больше никто не возмущался предполагаемой неэтичностью экспериментов. Настроение слушателей снова поменялось, и котектив ощутил, что главным его компонентом в данную минуту является страх. Ему была абсолютно понятна такая реакция — у него самого что-то сжалось внутри от того напора, с которым выступающий говорил о своих трудностях и, самое главное, о людях. И хотя веских оснований так думать пока не было, у Ричи возникло подозрение, что этот кот не в себе. Во всяком случае, очень близок к тому, чтобы потерять над собой контроль.

— Вам не кажется, друг мой, что здесь попахивает клиникой для душевнобольных? — едва слышно подал голос Атос, многозначительно глядя на компаньона.

— Вам тоже показалось?

— Безусловно. С этим адептом «мурчалки» явно…

Но договорить аристокот не успел — над крышей снова разнеслось тягучее мяуканье докладчика. Судя по всему, он успокоился и вернулся мыслями к теме своего выступления:

— Но я отвлекся, простите. Итак, о «мурчалке». Как бы там ни было, результатов я добился, и результатов впечатляющих. У вас может возникнуть вопрос: какое же практическое применение могут иметь мои эксперименты и выводы?

— Да, кхе-кхе, небезынтересно было бы услышать, — снова подал голос оппонент выступающего, и в его заявлении сквозила явная ирония.

— Так вот… Должен отметить, что в своих исследованиях я не придерживаюсь доктрины, отдающей предпочтение исключительно классическому подходу в науке. Считаю, что это непростительно сужает рамки и лишает нас многогранности взгляда и широты перспектив. А потому в своей работе я задействовал и нетрадиционные методики, такие, как хиромантия и астрология…

Аудитория снова зашумела, послышались сдержанные смешки, но оратор проигнорировал их и продолжил свою мысль:

— Я и не рассчитывал на понимание, но тем не менее позвольте закончить! Вы сами убедитесь, что я предлагаю революционные возможности для улучшения жизни. И не только кошачьей, а жизни в целом! Потому постарайтесь снять шоры узколобого подхода к науке и увидеть замечательные перспективы, которые предлагает мой метод.

Коты зашумели еще громче, но тут возвысил голос оппонент оратора:

— Коспода! Коспода! Будьте сдержаннее! Давайте выслушаем до конца теорию нашего, кхе-кхе, идейного новатора.

Шум неохотно стих, и лекция «адепта мурчалки» продолжилась:

— Воспользовавшись нетрадиционными методиками, я вычислил, что есть возможность благодаря кошачьей «мурчалке», сделать счастливым весь мир! — Наступила пауза, которая, видимо, должна была позволить слушателям переварить эту грандиозную новость и возрадоваться. Однако коты не спешили, как говорят «двуногие», рукоплескать и просто ждали продолжения. — Астрологические выкладки и вычисления по линиям кошачьих лап привели меня к следующему заключению: если собрать 314 тысяч «мурчалок» и поместить их в одном месте (предпочтительнее всего место с хорошим резонансом — котлован или пещера определенной формы), то подобный звуковой эффект позволит осчастливить всю планету. Вы только представьте себе: «мурчалка» будет работать для каждого живого существа! Не станет больше на земле одиноких, несчастных, больных и сирых. Все смогут насладиться радостью кошачьей «мурчалки»! Любое существо будет жить в радости и довольстве, никто не будет обижен или обделен. Наступит золотой век!

Последние фразы лектор уже буквально выкрикивал, упиваясь собственной гениальностью и нарисованной перспективой. А у Ричи снова возникло стойкое ощущение, что этот кот безумен.

— Кхе-кхе, коллега, — после довольно длительной паузы, зависшей над крышей, вступил в беседу другой оппонент. — Конечно, нарисованная вами картина весьма соблазнительна, но и сама идея, и примененные вами подходы вызывают большие сомнения…

— Да какие сомнения?! Я же вам говорю: сотни экспериментов… Я ночей не спал… Я проверял и перепроверял результаты бессчетное количество раз…

— Это все очень похвально, но тем не менее, все, о чем вы говорили, кхе-кхе, как бы помягче выразиться? — абсолютно антинаучная ересь. По сути, у вас, кхе-кхе, нет ни единого доказательства наличия этой самой «мурчалки»… И даже если абстрагироваться и опустить данный факт, приняв его, кхе-кхе, как некую вероятность… Я неоднократно слышал об этом от разных исследователей, утверждавших, что она существует и имеет в себе мистическую составляющую, кхе-кхе… Но хиромантия с астрологией, простите, ни в какие здравые рамки не укладываются. Это лженаучные, ничем не подтвержденные, манипулятивные методики, которыми, кхе-кхе, может руководствоваться только полный дилетант или безумец, не отличающий правды от выдумки. Наука базируется, кхе-кхе, исключительно на неопровержимых фактах и подтверждаемых экспериментах… Я, конечно, не берусь предполагать, какие именно, кхе-кхе, исследования и как вы проводили — вы не захотели нам об этом рассказать, — но я больше чем уверен, что они мало отличались от составления, кхе-кхе, гороскопов, раз вы апеллируете к неким экстрасенсорным и эфемерным доктринам, как к научным фактам. Вас было очень любопытно послушать, а с позиции психологии, так и вообще, кхе-кхе, весьма познавательно, но принять озвученную вами теорию… Увы, коллега, кхе-кхе, просто невозможно.

— Да вы!!! — Вой «адепта мурчалки» мог бы посоревноваться в раскатистости с полицейской сиреной. Впрочем, остальные усатые умники тоже не остались в стороне — казалось, над крышей разразился настоящий кошачий армагеддон. Коты выкрикивали «за» и «против» на все лады, не всегда придерживаясь рамок вежливости и цензуры. Кто-то поддерживал «адепта мурчалки», кто-то насмехался над ним и принимал сторону кашляющего скептика, но, казалось, ни один не остался в стороне.

«Ничего себе «средоточие неординарных представителей», — хмыкнул про себя котектив, покачивая головой. — Да это натуральная «кошачья оргия». Только без луны».

Но тут его мысли прервали. Атос воспользовался какофонией, тронул Ричи лапой и произнес:

— Думаю, лекция подошла к своему логическому завершению. Не стоит больше терять время, мы ведь здесь не за тем, чтобы слушать теории умников.

— Вы правы, Атос, — кивнул Ричи, бросив последний взгляд на стену, за которой происходил этот странный диспут, а теперь стоял непрекращающийся ор. — Нам уже давно пора. Только как мы отыщем хоть какого-нибудь экстракота, который сможет — и захочет — нам помочь?

— Не падайте духом, друг мой. Здесь такое количество экстрасенсов и магов, что, я уверен, поиски не займут много времени… К тому же в тот счастливый раз, когда я был здесь гостем, мне довелось познакомиться с несколькими невероятными личностями… И уверен, что эти благородные представители кошачьего рода не забыли обо мне. Кое с кем я до сих пор поддерживаю связь… конечно, не регулярную, но…

— Я понял, Атос, — оборвал тираду аристокота Ричи. Пушистая башня совсем его не радовала, вызывая нервозность и ощущение того, что он здесь лишний. Хотелось поскорее закончить дело (а в его удачный исход и пользу котектив верил слабо) и вернуться в мир, где не так много «неординарных экстрасенсов», где можно чувствовать под ногами твердую почву и полагаться на свои умозаключения, а не на эфемерные «прозрения». Но сейчас выбора не было: если поможет магия, он был готов воспользоваться ею. — Как мы будем искать ваших «невероятных личностей»?

Атос с укоризной посмотрел на своего визави, молча осуждая его неприкрытый сарказм, но ответил невозмутимо:

— Можно сказать, что мы на месте. Пойдемте вон к тому шалашу, некогда там проживал один из величайших провидцев современности, мой старый друг и коллега по поэтическим изысканиям — провидец Пахом.

«О, кошачий покровитель!» — зажмурившись, подумал про себя котектив, но покорно поплелся за проводником к странному нагромождению всего подряд, которое аристокот высокопарно поименовал «шалашом».

Когда они приблизились к «строению», пришлось остановиться, потому что входа нигде не было видно. «Провидец что, безвылазно там обретается»? — пронеслось в голове Ричи. Впрочем, события последней пары часов уже притупили у него способность удивляться.

Атос же явно не был обескуражен отсутствием входа и не потерял присутствия духа. Он сделал несколько неторопливых обходов сооружения, осторожно принюхиваясь в каких-то определенных местах, наконец остановился и издал странный булькающий звук, плавно перетекший в тихое подвывание. Вопли разъяренных «ученых» сюда практически не долетали, так что «сигнал» Атоса был достаточно хорошо различим.

Поначалу ничего не происходило, и котектив уже собрался тяжко вздохнуть и попросить своего товарища поискать какого-нибудь другого специалиста по экстракоторике, но в это мгновение в куче «шалаша» послышалось шебуршание, скрип и кряхтение, а через минуту откуда-то из-под всей этой конструкции выполз худой облезлый кот. Он производил весьма странное впечатление: шерсть на нем была неопределенного цвета, свалявшаяся и тусклая, уши и морда в шрамах, один глаз вообще отсутствовал, зато второй сверкал полуночной звездой, приковывая к себе внимание.

Ричи поежился, когда взгляд «провидца» упал на него — ему показалось, что на голову рухнул дом, а все его выжившие жители поспешили переселиться в череп котектива. Ощущение, прямо скажем, было отвратительное, и усатый сыщик инстинктивно отвернулся, услышав удовлетворенное перханье странного кота.

— Здравствуйте, уважаемый Пахом. Простите за такое бесцеремонное вторжение, но только великая нужда заставила нас совершить этот непростительный шаг, — завел свою шарманку Атос.

Облезлый «провидец» с неожиданной быстротой и легкостью пересек разделяющее его и незваных гостей пространство и замер перед Атосом, внимательно всматриваясь в него своим бешеным глазом.

— Атооооосик! — по-старушечьи затянул он, мелко тряся головой в знак узнавания или приветствия. — Как давно мы не виделись, мой славный поэт. Как поживаешь? Что привело тебя в Пушистую башню без приглашения?

Старый кот частил, зажевывал слоги и плевался. Вообще, манера его разговора навевала стойкую ассоциацию с юродивыми. Хотя последний вопрос был задан с определенным нажимом, что опровергало мысль о том, что перед котами стоит душевнобольной.

«А дедок-то придуривается, — отметил Ричи, рассматривая подозрительного «провидца» еще пристальнее. — Не такой уж он и несчастный старичок-бессребреник, каким хочет казаться. Не удивлюсь, если он тут один из местных заправил».

— Глубочайше прошу прощения, уважаемый Пахом. Исключительно великая нужда толкнула нас прийти непрошеными гостями в ваши владения, — низко склонил голову аристокот, направляя свою покаянную тираду в область лап собеседника.

— Ага-ага, — снова затрясся «провидец» и перестал сверлить горящим глазом макушку Атоса. — Ну, всяко бывает, да, всяко. А ну, погляди на меня, Атосик. Погляди, не бойся. Дед Пахом не обидит — не сглазит… Ай, как ты похорошел, голубь. Какой красивый, упитанный… — Старик пошел кругом, обходя гостей и бесцеремонно их рассматривая. — А это кто с тобой, Атосик? Что-то легавостью попахивает, вынюхиванием-разглядыванием. Или я ошибаюсь? Стар уже Пахом, совсем не та «чуйка».

— Это мой доверенный друг — Ричард. И вы правы, он котектив…

«Провидец» на этих словах замер на месте и буквально вгрызся взглядом в глаза Ричи. Но на этот раз тот не собирался проигрывать битву и так же пристально посмотрел на странного деда. Противостояние длилось добрую минуту, после чего Пахом хмыкнул, снова зайдясь в старческом перханье, и, сделав несколько шагов, преспокойно уселся перед обоими котами.

— Котектив, говоришь…

— Да, уважаемый Пахом. Ричард — котектив, но я могу за него поручиться. И здесь мы оказались по делу, которое никоим образом не касается Пушистой башни. Мы бы не стали вас тревожить, если бы оставался хоть какой-нибудь другой выход.

— Ага-ага. Ну, раз по его делу оказались, так пусть он и говорит, — резюмировал облезлый «волшебник», похоже не особо прислушиваясь к многословным излияниям аристокота. Он все еще с любопытством рассматривал усатого сыщика, но такого дискомфорта под этим взглядом уже не было. «Колдун собачий, — подумал Ричи и тут же нахмурился, потому что Пахом криво усмехнулся, будто подслушал его мысли. — Надо быть осторожнее».

— Да, уважаемый Пахом, — начал он, — мы пришли по делу, в котором, как сказал мне мой друг, можете помочь только вы. Речь идет об отравлении «двуногого». Я его расследую и хотел бы довести до конца. Но возникло осложнение, из-за которого мы не можем продвинуться дальше, а в итоге могут пострадать невиновные…

— «Двуногие»? — быстро задал вопрос «провидец», и на этот раз в его голосе не было ничего стариковского.

— И «двуногие» в том числе, — осторожно ответил котектив, заметив, как недобро разгорелся глаз собеседника. — Но не только. Основная проблема в том, что могут пострадать коты. И именно это в первую очередь привело меня… нас к вам.

Пожилой кот (потому что в этот момент у Ричи не повернулся бы язык назвать его облезлым, старым или чудаковатым) задумчиво посмотрел по сторонам, о чем-то размышляя, поерзал челюстью, сверкнув белоснежными, совсем не подходящими под его образ зубами и наконец снова посмотрел на гостей:

— Я слушаю.

— Атос мне говорил, что вы обладаете сверхъестественными способностями… можете прозревать неведомое…

Котектив чувствовал себя не в своей тарелке, произнося подобные вещи вслух, но раз уж они проделали такой путь, то отступать было нельзя. Да и мало ли в мире существует столько необъяснимого, что кот-экстрасенс, пожалуй, не самое большое исключение из правил.

— Неведомое? Хм… Ну, неведомое вряд ли, — улыбнулся Пахом с какой-то юношеской застенчивостью. — Но кое-что мне и правда иногда открывается.

— Именно за этим мы и пришли. Нам необходимо узнать определенные факты, в выяснении которых традиционная наука оказалась бессильна помочь.

— Ишь ты! Наука бессильна, эка невидаль…

— Ну да, наверное. Дело в том, что у нас есть вещь, и если мы определим, кому она принадлежала, это поможет во всем разобраться, укажет на виновника. Вот мы и хотели бы, чтобы вы посмотрели на нее… может быть, у вас получится подсказать нам если не имя, то хотя бы направление, в котором можно продолжить поиски.

— Ага-ага, — снова «включился» Пахом, возвращаясь к образу юродивого старичка. — Ну отчего же? Если это может спасти кота, а то и нескольких, что ж… Я бы мог бы поглядеть. Мне не сложно. Но меняться надо. Меняться. Просто так дела не делаются.

— Конечно, я все понимаю. Только назначьте цену…

— Цену назначу, а как же. Хорошую. По силам, по усилиям. После дела цену назначу. Так-то как угадать, сколько оно потребует?..

— Мы заплатим столько, сколько скажете… если ваша помощь окажется полезной, — осторожно уточнил котектив, взглянув на замершего Атоса. Тот весь разговор с Пахомом, кажется, даже ни разу не вдохнул.

— А то как же. Если польза будет — заплатите. Вот и ладно, вот и славненько.

«Провидец» поднялся и вперевалочку приблизился к Ричи, нервно подергиваясь всем телом. Впечатление это производило неприятное, но у котектива возникло ощущение, что Пахом намеренно использует все эти ужимки, чтобы выбить собеседника из колеи, не дать сосредоточиться. «Хитрый старикашка», — хмыкнул он про себя даже с определенной долей уважения. Вот где психолог, так психолог, не то что Лыжин с его солдафонскими приемами или Прапор, опирающийся только на собственное «глубокомыслие».

— Показывай вещь, — скомандовал одноглазый маг, останавливаясь прямо перед обоими гостями.

— Вот. — Ричи аккуратно положил вибриссу перед старым котом.

Тот ее внимательно обнюхал, потрогал усами, лапой, что-то пробурчал себе под нос нечленораздельно, а потом вскинул голову и серьезно посмотрел в глаза каждому из котов:

— Отойдите шажочков на пять.

Атос и Ричард послушно отступили, а провидец медленно улегся, накрыл улику лапами, а на них водрузил свою костистую голову. Его единственный глаз закрылся, и могло показаться, что пожилой, битый жизнью кот задремал.

Котектив уже собирался что-нибудь сказать, потому что пауза затягивалась, а ничего не происходило, но Атос сделал «страшные глаза», убеждая его проявить терпение.

Еще через минуту Пахом зашипел. При этом как-то жутко, будто из его тела выходил весь воздух до последней капельки. Тело старого кота напряглось, завибрировало, «пошло волнами». И когда Ричи уже готов был броситься к припадочному на помощь, Пахом распахнул свой единственный глаз и протяжно завыл на очень низкой ноте:

— Кот идет через лужаааайку… Бежит, бежит. Скаааачет.

— Кот или кошка? — не выдержал Атос. — Какого цвета? Приметы какие-то есть?

— У кота в голове темноооо, мрачнооо. Зависть и злобааа. Черным-черноооо. Отраву несет… Хочет отравить «двуногого»… тот у него отнял… отняяяял.

— Так что это за кот? — не унимался поэт. Ричи понимал его напряжение и разочарование — пока что ничего ценного они не узнали. По сути, все это было известно и раньше. А им нужно имя или хотя бы особые приметы того, кто оставил эту вибриссу на месте преступления. — Может, это поджарая рыжая в полоску кошка? Вы не видите ее ошейника? Там написано «Франсуаза».

— Неееет. Ошейник… ошейник впивается в шею, мнет шерсть. Нужен больший размеееер. А в душе ярость, бессилиеее… Убить его! Убить! Пусть сдохнет в муках! Пусть знает, что я чувствуюююю…

— Да кто же это, ради всех мышей на свете?! Пахом, скажите нам!

— Вижу! Вижууу кота!

— Так кота или кошку? — снова спросил Атос, нервно подергивая хвостом.

— Нет… нет! Это не кот, это…

И в ту самую секунду, когда провидец уже готов был назвать виновника, а скорее всего виновницу, раздался чудовищный грохот, брань и топот множества ног. И ноги эти принадлежали отнюдь не котам — на крышу ворвалась туча «двуногих», крича и светя во все стороны огромными фонарями.

— Живодеры! — взвизгнул Пахом, приходя в себя. Его глаз был еще затуманен трансом, а тело тряслось как в лихорадке. И в этот раз котектив был уверен, что дрожь не напускная, а самая натуральная. Старик был в ужасе. — Бегите! — оглушительно мявкнул он и рванул в сторону своего «шалаша».

Крышу заполнила оглушительная какофония звуков: кричали люди и коты, громыхали куски ржавой кровли, от стен отваливались куски кладки и штукатурки. «Двуногие» хватали разбегавшихся во все стороны котов и закидывали их в клетки. У некоторых живодеров в руках были крюки и воздушные ружья, стреляющие транквилизатором. В кучу мусора, которая служила Пахому домом, полетела газовая граната, которая тут же завалилась куда-то внутрь, и из-под обломков, тряпок и кусков полиэтилена потекли дымные струи. Изнутри раздался душераздирающий вой нескольких кошачьих глоток — видимо, местный «волшебник» жил там не один. Наружу стали выбираться шатающиеся, обалдевшие от отравы коты.

— Не дыши! — тут же скомандовал Ричи и рванул в сторону от дымящегося ядом шалаша. К счастью, Атос оказался достаточно сообразительным, чтобы последовать за товарищем без вопросов. Хотя что здесь было выяснять — ситуация представлялась ясной как день. Именно сегодня (видимо, по велению собачьей звезды) «двуногие» решили очистить Пушистую башню от населяющих ее котов. С их-то стороны все выглядело логично: заброшенное здание заполонили дворовые животные, переносчики заразы и постоянная угроза близлежащим человеческим районам. Это было чудовищно, но, в своем роде, таков закон существования, где высшие существа подвергаются гонениям со стороны низших и недоразвитых ветвей эволюции. Котектива расстроило, взбесило и обескуражило даже не это. Катастрофой было то, что эти проклятые насильники ворвались сюда именно в ту минуту, когда загадка могла быть вот-вот решена. Если бы они хотя бы на две минуты промедлили — имя отравителя стало бы известно.

Ричи уже не испытывал скепсиса по отношению к прорицаниям Пахома. Почему-то он поверил ему, и надежда на разгадку окрепла. А от этого, после того как все рухнуло, на душе было еще гаже. К тому же они лишились единственной улики: во всей этой кошмарной суматохе о том, чтобы найти на полу вибриссу, не могло быть и речи.

Так что двум злосчастным искателям правды оставалось одно — постараться унести ноги из Пушистой башни, в которой лютовали безжалостные «двуногие». А это было далеко не просто. Создавалось впечатление, что живодеров несметное количество, что они буквально повсюду.

Атос и Ричи метались из стороны в сторону, ища выход и избегая попадания в руки, в клетки, в сетки и мешки, которыми орудовали люди. К этому добавлялась еще и необходимость избегать тех участков крыши, по которым полз белесый дым транквилизатора, а заодно шарахаться от пролетающих мимо небольших стрел с ядом.

Кое-как, почти оглохнув от воплей и ослепнув от постоянных вспышек света и дымных клубов, пара отчаявшихся котов проскользнула на лестницу и побежала вниз. Им уже казалось, что спасение совсем рядом (хотя, конечно, это было смешно — до выхода оставалось больше девяноста этажей), когда судьба снова злобно посмеялась над ними.

Беглецы остановились отдышаться на площадке между двумя пролетами лестницы. В обе стороны от нее расходились темные коридоры, в которых, по задумке архитектора, видимо, должны были располагаться квартиры и офисы. Но сейчас они представляли собой два захламленных черных провала без единого лучика света. И именно из одного из них на головы Атоса и Ричи рухнула огромная сеть, обвивая и не давая вырваться.

— Попались, чертовы твари! — победоносно заорал жирный «двуногий» в респираторе, потрясая над головой длинной палкой с крюком на конце. — Я вам покажу беготню, паршивые дерьмоеды! Вы у меня узнаете, почем фунт лиха в голодный год!

Гигантская туша живодера надвигалась на котов, съежившихся от ужаса и безысходности. Выбраться из сетки не было никакой возможности, лапы, казалось, намертво запутались, в прорыв между двумя ячейками у Ричи проскользнула голова, и теперь веревка немилосердно сдавливала ему шею, почти перекрывая приток воздуха.

«Ну вот и все, — успел подумать котектив, с трудом вдыхая спасительный глоток кислорода. — А дело так и не закончено». Последняя мысль обожгла его волной ярости. Мышцы напряглись, изо рта вырвался свистящий мяв, от которого даже зашумело в ушах. Понимая всю тщетность усилий, Ричи, тем не менее, начал изо всех сил сопротивляться, пытаясь сбросить с себя ненавистную сеть. Рядом так же завозился Атос, оглашая лестничный пролет громкими басистыми криками. Сеть превратилась в шипящий клубок, из которого постоянно выстреливали ощеренные острыми когтями лапы.

— Ах вы, падаль! — снова заорал человек, пытаясь утихомирить разбушевавшихся животных. Он старался схватить рукой в толстой кожаной перчатке какой-то из краев сетки, чтобы затянуть ее и навсегда лишить котов надежды на освобождение, но те брыкались, шипели и извивались так, что сделать это было решительно невозможно.

Оценив ситуацию, живодер, судя по всему, решил, что овчинка не стоит выделки и просто занес над голосящим клубком свою жирную ногу, обутую в высокий ботинок на толстенной рифленой подошве. Но опуститься ей судьба все-таки не позволила.

В те самые доли секунды, пока нога живодера опускалась, с верхнего пролета лестницы рухнул визжащий комок когтей и шерсти. Нежданный спаситель, похоже, и сам не понял, что произошло. И это оказалось на руку Атосу и Ричи. Упавший с высоты кот вскочил на все четыре лапы прямо на голове «двуногого», вцепившись когтями в его скальп, — почему на человеке не было шлема, как на остальных его коллегах, осталось тайной, но именно это обстоятельство стало решающим в дальнейших событиях.

Жирный убийца взвыл и попытался сорвать с головы пляшущий там клубок ужаса и злобы, но кот сопротивлялся, как мог, царапая обидчику лицо, голову и шею. Он голосил на такой высокой ноте, что закладывало уши. И пока «двуногий» боролся с обезумевшим противником, котективу и его товарищу удалось наконец выскользнуть из смертельных объятий живодерской сети. Но нельзя было просто так бросить здесь своего спасителя, и Ричи в мгновение ока принял решение, которое показалось ему единственно правильным. Сильно оттолкнувшись от пола, он сиганул на стену, использовав ее как дополнительную точку опоры, а затем на голову машущего руками человека. Его тело пулей врезалось в тело крупного кота, пытающегося сохранить уходящее из-под лап равновесие, и сбило его на пол. Оба товарища по несчастью покатились по полу, и котективу досталось несколько увесистых тумаков от новообретенного соратника, который от страха зажмурился и, похоже, не собирался открывать глаза и дальше.

— Успокойтесь, свои! — задыхаясь, выкрикнул Ричи, уходя из-под очередного удара увесистой лапы, и еще громче (чтобы его услышал и Атос, которого он потерял из виду) скомандовал:

— Бежим вниз! Вниз!

Оглядываться и убеждаться в том, расслышали и поняли ли его соратники, времени не оставалось — «двуногий» пришел в себя, освободившись от болезненного головного убора, и начал лупить палкой с железным крюком во все стороны, видимо ориентируясь по звукам, которые издавали коты.

От убийственных ударов перепуганных животных спасла только почти полная тьма на лестнице. Ночной свет хоть и проникал в разбитые и кое-где занавешенные тряпками и полиэтиленом окна, но для человеческого глаза он был слишком скудным. И это играло на лапу беглецам.

Только миновав на предельной скорости несколько лестничных пролетов вниз, котектив позволил себе оглянуться. Аристокот и неизвестный спаситель, которого сложно было разглядеть в неверном свете, спешили за ним следом. Впрочем, «двуногий» тоже не отставал. Со скоростью, неожиданной для его грузного тела с обвисшим животом, он несся за котами, перепрыгивая по несколько ступенек зараз, громко матерился и обещал разорвать «паршивых тварей» от холки до хвоста. В общем, останавливаться было нельзя, и кошачья команда из последних сил спешила вниз, к выходу из проклятой башни, к свежему воздуху и спасению.

— Чтоб вас разорвало, падаль мохнатая! — перекрывая собственный топот и шум, все еще доносившийся с крыши, орал упрямый преследователь, швыряя вслед беглецам все, что попадалось под руку по пути: куски битого кирпича, битые банки и бутылки, рваные ботинки и даже дохлых крыс. Но, оберегаемые кошачьим покровителем, Атос, Ричи и неведомый товарищ, начинавший уже, судя по осипшему дыханию, выбиваться из сил, избегали попадания этих импровизированных снарядов.

Им казалось, что время остановилось, и эта убийственная погоня никогда не кончится. Лестница так и будет уходить вверх и вниз, а за ними вечно будет гнаться разъяренный живодер. Силы подходили к концу, а надежда таяла еще быстрее.

— Бежим-бежим! — подбадривал соратников котектив. — Уже недолго!

На самом деле он не знал, сколько этажей они миновали и сколько еще осталось впереди, но ему хотелось верить самому в близость спасения, и важно было, чтобы двое его спутников поверили тоже. Остановись сейчас хоть один из них, и все трое погибнут, потому что бросить товарища не смогут. Коты своих не оставляют. Тем более тогда, когда смерть несется по пятам, обещая позор, муки и бесконечную агонию.

— Не останавливайтесь! — в очередной раз крикнул Ричи, заметив краем глаза, что их неожиданный спаситель начинает сбавлять темп. «Долго он не протянет. Видимо, возраст… Собачий хвост!! Что же делать?!» Как только эта мысль промелькнула у него в голове, ситуация стала еще хуже — обессиленный незнакомец с глухим стуком налетел боком на ведро, мимо которого Атос и Ричи проскочили, даже не заметив. Раздался полузадушенный мяв, кот упал на подломившихся лапах, а ведро с грохотом покатилось вниз, рассыпая отсыревший песок.

— Агаааа! — тут же радостно заорал преследователь, заметив, что один из беглецов отстал. — Не уйдешь, вшивая сволочь!

У котектива от ужаса расширились зрачки, когда, оглянувшись, он увидел, что живодер прыгает с верхнего пролета прямо через перила. И приземлиться он должен был точнехонько на голову корчащегося от боли кота-спасителя.

— Нееееет! — раздался ответный вопль.

Атос серебристо-серой стрелой понесся наперерез летящему вниз толстому живодеру, целясь тому в самое уязвимое место — в живот. Удар, в который неустрашимый аристокот вложил всю оставшуюся энергию, отбросил человека на ступени. С грохотом и противным сухим стуком (судя по всему, «двуногий» хорошенько приложился затылком о бетон) преследователь растянулся на спине во весь рост и затих.

— Помер? — просипел их неизвестный товарищ, и что-то в его голосе показалось котективу знакомым. Песий нос! Да это же «адепт мурчалки», лекцию которого они сегодня невольно подслушали с Атосом на крыше. Вот те раз! Бывают же в жизни совпадения.

Но порадоваться удивительному событию подольше Ричарду не позволили — «поверженный колосс» закряхтел и с натужным мычанием начал снова подниматься на ноги.

— Видимо, нет, — разочарованно ответил на вопрос товарища аристокот.

— Лапы в лапы, пока он не встал! — снова скомандовал котектив и, пропустив вперед прихрамывающего от удара спасителя, вместе с Атосом побежал следом.

Через несколько пролетов снизу повеяло свежим воздухом.

— О, кошачий покровитель, неужели мы выбрались? — выдохнул Атос, с силой втягивая в себя спасительную прохладу.

Их преследователь после отчаянного удара аристокота сильно отстал. И хотя его шаги и брань все еще были хорошо слышны, от беглецов живодера отделяло по меньшей мере три этажа.

Спасение было уже совсем близко, и, видимо, из-за этого три выдохшихся беглеца немного ослабили бдительность. За что сразу же и поплатились.

На последних ступеньках лестницы, когда проем выхода уже был буквально в трех прыжках, они сбавили темп. Мышцы от чрезмерного напряжения ужасно ныли, и хотелось только одного: лечь и забыться. Но, словно в насмешку, из-за правых перил вылетела длинная веревочная петля, метко захлестнувшая горло трусившего медленнее всех кота-спасителя. Он даже не успел мяукнуть, как покатился по ступеням вслед за тянущей его удавкой.

— Попался! — донеслось из холла, и в просвет дверного проема вышел «двуногий», выбирая слабину веревки, протянутой через какую-то палку, словно леска спиннинга.

Несчастный кот извивался в предательской петле, все сильнее затягивающейся вокруг шеи. Его пасть беззвучно открывалась и закрывалась, лапы дергались в метре от пола, хвост конвульсивно хлестал несчастное животное по бокам, и становилось понятно, что еще минута, и страдалец просто задохнется.

Не сговариваясь, Ричи и Атос прыгнули, яростно вереща. И хотя этот живодер был в шлеме, лицо его оставалось незащищенным. Когти впились в нежную кожу, кромсая и разрывая ее в безумном приступе злобы и отчаяния. Отступать было некуда — за спиной «двуногого» находился единственный выход, а на конце импровизированной удочки задыхался их боевой товарищ.

В эту секунду коты потеряли все признаки цивилизованных существ. Они грызли, рвали, царапали и кусали обидчика за всю боль и страдания, которые пережили за последние минуты. Дикий вой оглашал холл Пушистой башни, смешиваясь с криками и проклятиями человека, явно не ожидавшего такого поворота событий.

Живодер выронил из рук свою портативную виселицу и пытался сорвать с себя взбесившихся котов. Но те не собирались сдаваться, еще крепче вцепляясь когтями в ненавистное лицо. И неизвестно, чем бы закончилась эта вакханалия мести, если бы к злосчастному «двуногому» не пришла подмога. Давешний жирный преследователь наконец-то спустился вниз и заспешил на помощь к своему подельнику.

— Ах вы, гниды! Чтоб вас… — Он матерился на чем свет стоит и размахивал своей крюковатой палкой.

— Хватит! Бежим! — раздался с пола придушенный, но достаточно громкий голос освободившегося от веревки спутника, чью жизнь котектив и аристокот так отчаянно защищали.

Быстро оценив ситуацию, они пружинисто оттолкнулись от огромной и круглой, как аквариум, головы кричащего и мечущегося от боли живодера и сиганули в сторону спасительной двери. Во дворе их поджидала еще одна толпа охотников на животных. Но на открытом пространстве у «двуногих» не было ни одного шанса поймать быстрых, как мысль, котов. Даже со всеми их прожекторами, машинами и отвратительными приспособлениями. В эту минуту ущербность человеческого рода, их несовершенство и слабость были видны как никогда.

Пронесясь мимо толпы «двуногих» тремя темными молниями, беглецы скрылись в ближайших от башни кустах. Вслед им неслись проклятия и вопли, но опасности они уже не представляли.

Все еще не веря в спасение, задыхающиеся и измученные коты продирались сквозь сухую траву, колючие ветки и нагромождения мусора, пока силы окончательно не покинули их. Теперь звуки, несущиеся от Пушистой башни, были едва различимы, и опасаться погони уже не стоило. Все трое, тяжело дыша, растянулись прямо на земле.

Ричи старался унять бешеный стук сердца, из-за которого сильно шумело в ушах. Холодный ночной воздух приятно овевал натруженные лапы.

— Я хотел бы принести вам искреннюю благодарность, — услышал котектив голос Атоса и с трудом поднял голову. — Вы спасли нас от неминуемой гибели.

— Могу вам ответить тем же, — все еще срывающимся голосом вернул благодарность неизвестный спаситель.

Теперь-то Ричи мог его хорошо рассмотреть в серебристом свете луны. И оказалось, что не таким уж неизвестным был этот «адепт мурчалки» и по совместительству их боевой товарищ.

— Левиафан?!

Глава пятнадцатая,

в которой пучины странной теории захлестывают котектива по самые ушки

Небольшая ранка за ухом, кажется, не доставляла Левиафану никакого беспокойства. Вырвавшись из лап «двуногих» в Пушистой башне, он в компании Ричи и Атоса шагал по оживленной улице города. Взгляд кота выражал легкую растерянность и озабоченность одновременно. «Кто-то нас выдал, кто-то знал, что я буду выступать с лекцией, и решил ее сорвать, но кто, кто, кто?» — бормотал проповедник теории счастливых «мурчалок».

Наконец компания вслед за Ричи свернула в тихий дворик с развешанным повсюду бельем и площадкой с выводком мелких «двуногих». Отсюда можно было наискосок добраться до дома за полчаса.

— Что за теория с «мурчалками»? Вы так хорошо рассказывали, пока не появились «двуногие»… — заговорил котектив, пытаясь изобразить как можно более доброжелательный тон.

— Да вы же все понимаете, не прикидывайтесь! — отрезал Левиафан, моментально ощетинившийся, словно вынутый из ледяной ванны.

— Ну, если в общих чертах, нам с коллегой хотелось бы все же прояснить ряд не совсем понятных моментов, — попытался направить разговор в более деликатное русло интеллигент Атос.

— Вот все говорят, что управлять миром нельзя… как бы не так! — начал Леви и вдруг остановился, поводя носом, и совсем неожиданно предложил компаньонам присесть на траву. Тем более что рядом рос порей, как он намекнул — его любимое лакомство в любое время дня. — У всех котов есть «мурчалки», у всех… — наконец продолжил он с набитым ртом, из которого торчали кусочки травы.

Ричи сначала чуть не рассмеялся, но через мгновение напрягся. Этот околонаучный бред про «мурчалки», сказанный с таким же придыханием и с такой же интонацией, Леви уже излагал в клинике Вощинского. Еще тогда, когда все были живы-здоровы, когда они с Масей пришли навестить Франсуазу. Его принимали за полусумасшедшего чудака (которого пришлось успокаивать с применением легкого насилия), а теперь он собирает лекционные залы!

— Сами по себе они приятны, но бесполезны! Когда кот или кошка становятся несчастными… да, на кошках, как натурах нежных, это работает лучше… самое время извлекать «мурчалку»! Она режет, ранит, причиняет боль, как скипидар! Все их надо извлечь, а потом собрать в одном месте… — мечтательно тянул Левиафан.

— И что тогда? — не дал растечься своему собеседнику мышью по древу Ричи.

— Собранные в едином месте, они могут осчастливить мир, а перевернутые наоборот — уничтожить все человечество. Вы же в деле, вы точно в деле! — Глаза Левиафана вдруг загорелись сатанинским огнем. — Давайте уже действовать, действовать! Вместе мы перевернем весь мир! — затараторил он, брызгая зеленой слюной.

Атос с Ричи обеспокоенно переглянулись.

— А как же, собственно, извлекать, в каком из органов находятся эти… «мурчалки»… В горле? — спросил Атос.

— Да что за глупости вы говорите! — вспылил Левиафан. От злости он выгнул спину и распушил хвост. — Вы не понимаете! Не понимаете!

Ричи где-то читал, что повторение сказанного по нескольку раз может быть симптомом душевной болезни.

— Слушайте, слушайте все! — снова завыл Левиафан. — Ведь «мурчалка» — это не селезенка и даже не гортань! Это метафизический объект! Как ум, счастье или горе! Мозг можно извлечь из разбитой головы или сердце — из грудной клетки, а «мурчалку» когтями не вытащишь! Ее можно получить только тогда, когда кот делается несчастным! — чуть ли не визжал он, подпрыгивая на месте.

— Сделать кота несчастным просто — лишить валерианы и молока, — пошутил Ричи.

— Часто кот делается несчастным, когда погибает «двуногий»! — прошипел Левиафан. Он поднял хвост пистолетом и чему-то вдруг обрадовался.

«Четко выраженные перепады настроения», — подумал Ричи, как бусы на леску, «нанизывая» симптомы душевного расстройства. Картина вырисовывалась интересная. Да и про гибель «двуногого» неспроста он промяукал.

— Многие считают, что котам на «двуногих» плевать. Плевать на их жизнь, плевать на их смерть. Но тысяча мышей, это не так, не так! Как расстроилась Франсуаза эта расфуфыренная, когда ее хозяин того… Расстроилась примерно так же, как я обрадовался! Ведь этот коновал травил меня седативными препаратами в своей клинике. Мой cдуревший «двуногий» меня туда затащил. Говорил, мол… мой кот совсем сбрендил, на кошек кидается, перевозбудился, помогите… Кто сбрендил, так это он сам! — разразился длинным и все менее и менее связным монологом Леви.

— И теперь ты свободен… — резюмировал Ричи, и нехорошие подозрения еще больше зашевелили мышиными хвостами в его голове.

— Да куда там! Куда! Нам надо собирать «мурчалки», мы изменим этот мир! Я покажу вам один котлован, там уже лежат извлеченные мною «мурчалки». «Мурчалки»-светлячки! Горят, о, как они горят! — Левиафан снова начал подпрыгивать одновременно на четырех лапах, а потом по очереди то на передних, то на задних. — Я покажу! Несите мне «мурчалки», «мурчалочки» мои! — И вдруг запел: — Пропала «мурчалка», украли «мурчалку»!

— Куда приходить? — насторожился Ричард.

— Ко мне в камышовый котлован, несите «мурчалки», и вы увидите мое величие! О, глупцы, они не понимают моего гения! Они пожалеют! О, как они пожалеют! А кое-кто и уже пожалел! Ха-ха-ха! Мрмя-хахаха!

Все было понятно. Отравитель, по сути, признался сам. Дело можно было закрывать.

Беседа с Леви скоро вымотала обоих котов, и они с облегчением вздохнули, когда он наконец скрылся за поворотом на улицу Пурпурную.

Друзья поспешили домой к Ричи, чтобы все обсудить в спокойной обстановке.

На улочке перед общей лужайкой капитан Лыжин мыл свой драндулет и одновременно громко вещал кому-то по телефону:

— Я выяснил, что Вощинский обожал пуэр! И главное, жена его, вертихвостка эта, Лина, кажется, прекрасно об этом знала! И сама сколько раз удивлялась, как он такую горькую дрянь пьет! И тут меня осенило, дорогая моя!

— Опять перед самкой хвост распушил, павлин-мавлин, — хмыкнул захмелевший Прапор. — Только без толку. Силы котиной не хватает.

— Надо проверить чай! — продолжал разглагольствовать Лыжин — Чай! И бинго! Точно в цель! Да-да, догадливая моя, все дело оказалось в чае! Именно в нем наши химики и обнаружили сильнейший гербицид! Что это? Это, любознательная моя, чрезвычайно мощная отрава от сорняков, в виде такого, знаете, пакетика вроде чайного. Тут меня снова осенило — Лина ведь увлекается садоводством! А? Как вам такой расклад? Нюх у меня стопроцентный, я вас уверяю, если взял след — буду рыть до конца. В общем, взял я эту ведьму в оборот.

— Невыносимо абсурдные речи, — закатил глаза Атос. — Он всегда такой… нудноватый?

— Да лааадно, — махнул лапой Прапор, — я уже привык. Зато не тискает и не слюнявит.

— В общем, я взял опергруппу и направился прямиком на дачу к Вощинскому. И что вы думаете, мы там находим? Садовый домик! А в нем те самые пакетики, да, да! Те самые! А дальше мы приступили к обыску дома и нашли там… Именно! Ваша догадливость делает вам честь, не хотите к нам внештатным сотрудником? — Лыжин хохотнул, как будто ухнул совенок, облизнул пересохшие губы и сделал «мхатовскую» паузу. — Прямо под кроватью этой особы, я нашел пустую упаковку от этих самых гербицидных пакетиков!!! Даааа! — расплылся он в довольной улыбке. — Она была просто раздавлена. Конечно, мы пока взяли с нее подписку о невыезде, но, думаю, арестуем со дня на день, можете так и написать. Да, я и жду приглашения на интервью в вашу студию, да!

А дома Мася ждала своего ненаглядного. Первое, что увидели приятели, — посеребренные мисочки с аппетитными кусками скумбрии. На изящном столике также красовалась большая плошка валерианы, креветки со взбитыми сливками.

«Давно мы ТАК не сидели, — подумал Ричи. — Самая большая любовь рано или поздно превращается в рутину. Рутину нужно разбавлять».

— Ну, господа, я, пожалуй, откланяюсь, — увидев стол с яствами, засуетился Атос.

— Ни в коем случае, вы поужинайте с нами! — мягко отрезала Мася.

— Ну, неловко вам мешать, да и дома колбаска припасена, — замяукал Атос.

— Атос, посмотрите внимательно: на столе три тарелки, три мисочки. Я на вас рассчитывала! — убеждала Мася.

— Вы самые чудесные коты на свете! — восхитился аристокот.

— Давай уже, не стесняйся, тем более поговорить надо, — по-свойски произнес Ричи.

Атос слегка поклонился, с торжественным видом надел белый нагрудный фартук. Хозяева и гость расселись и принялись за ужин.

— Уровень сознания, как и уровень бытия этого, несомненно, достойного кота вызывает определенные вопросы… — начал Атос, когда все сидевшие за столом успели немного выпить и закусить. Образ Левиафана сегодня как призрак витал в просторной комнате, говорить о ком-то другом было невозможно.

— Франсуаза рассказывала, что он постоянно ругался с другими котами. Скандалы устраивал, будто специально провоцировал на шипение, — заметила Мася.

— «Мурчалку» можно получить, когда кот делается несчастным», — задумчиво процитировал Ричи недавние слова Леви.

— Что это значит? — удивилась Мася.

Друзья в общих чертах передали кошечке, что произошло в башне, а также о разговоре, который состоялся час назад. Признаться, о первом эпизоде Ричи особо распространяться не хотел, потому что знал, как легко разволновать Масю. Однако Атос уже начал в красках описывать странное происшествие, и остановить его было невозможно.

— О, дева-кошка, ужас какой, хорошо, что вы спаслись! — воскликнула Мася.

Ричи немного ошибался на ее счет. За время жизни с котективом, она наслушалась историй про его расследования и странные приключения и стала более беспристрастной к ужасам жизни, поэтому весть о нападении восприняла с легким волнением, но не более того. Месяц назад от такого она могла и разрыдаться.

— «Двуногий» Леви думал, что кот не в себе, вот и потащил его к Вощинскому. Мы видели его там, да и сам любитель «мурчалок» это не отрицает. Как думаете, мог он отомстить за это? — спросил Ричи.

— Вы думаете, что присутствие яда в пище было актом возмездия от Левиафана? — подхватил Атос.

— Все сходится! Даже сам способ отравления указывает на то, что отравитель не совсем в себе. Бросить пакетик с гербицидом в чай!

Выдвинутая Ричи версия была примерно такой: одержимый своей шизофренической идеей, Леви нападает на других котов, чтобы извлечь из них «мурчалки». «Двуногий» Левиафана, обеспокоенный девитантным поведением кота, возил его лечиться к Григорию Вощинскому. Левиафан мог подкинуть яд ветеринару, чтобы тот не мешал ему в достижении своих целей.

В истории безумного ученого уже не осталось никаких противоречий и затемненных мест. Весь клубок размотался, тайну удалось извлечь на свет, убедившись, что в разгадке не осталось недочетов. Скоро Левиафана накажут по справедливости, именно так, как он и заслуживает. Казалось бы, котектив должен был испытывать сейчас эйфорию и вполне обоснованную гордость, но… Но что-то не давало ему покоя. Все сложилось, срослось, переварилось и усвоилось, как съеденная на обед рыбка, однако ощущение законченности не приходило.

Давно ушел Атос, задремала Мася, а Ричи никак не мог заснуть, переворачиваясь с боку на бок. Что-то было совсем не так. Плохо. И неправильно.

А из кабинета «двуногого» вдруг послышался странный шум.

Глава шестнадцатая,

в которой уничтожаются ошибки

Ричи сидел рядом со своим совершенно разбитым «двуногим» и, не мигая, смотрел на огонь. В эту минуту кот и его человек были похожи как никогда. В их сухих, чуть воспалившихся от недосыпа и душевной тяжести глазах отражались языки пламени из камина. Писатель держал на коленях ноутбук и освобождал корзину на рабочем столе.

«Вы действительно хотите безвозвратно удалить объект «Нетленка. doc»?» — спрашивал компьютер.

— Именно так, — отвечал «двуногий». — Именно безвозвратно. Потому что ничего не получается. И это вовсе не «нетленка», а очередная халтура.

«Что со мной происходит? — думал Ричи, привалившись пушистым боком к костлявому бедру «двуногого». — Почему мне так больно, словно в камине горит мой хвост?»

Кот так и не смог сформулировать свою мысль, слова разбегались и путались, а в груди что-то отвратительно сдавливалось и не хотело отпускать. Каждый взгляд на человека, сидящего рядом, почему-то отдавался тоскливым мявом внутри. Настроение обоих существ, застывших перед камином, смешивалось, умножалось и резонировало, словно… словно… словно это были чувства одного организма. Так не могло быть — коты намного превосходят людей, они находятся просто на разных ступенях развития!!! — но все-таки было. И это еще больше угнетало Ричи.

— Освободим корзину, мистер кот, — шептал «двуногий», глядя, как на экране ноутбука вылетают из нарисованной корзинки скомканные бумажки и исчезают в воздухе. — Ничего не получается. Все, что казалось правильным, верным и честным, — это всего лишь ошибка, если посмотреть под другим углом. А только глянул — оп! Все не то! Все в печь!

Лаская несчастного писателя, кот видел, как тот успокаивается, но мозг котектива продолжал работать, выводя своего хозяина из черно-серого забытья к свету истины.

А истина на данный момент состояла в том, что даже самая простая история, все факты которой лежат перед тобой как на блюдечке, может оказаться многовариантной. Ведь, в конце концов, исход — окончательный исход дела — зависит именно от него, от Ричи. А внезапный приступ меланхолии у «двуногого» натолкнул на тревожную мысль, что даже непогрешимый сыщик может допустить просчет, ошибиться, выбрать неверный вариант. Посмотреть с другого угла, как выразился писатель, и последствия этого окажутся катастрофическими… Много хуже, чем просто сожжение рукописей в камине.

Да, безусловно, Левиафан должен быть наказан. Он это заслужил, невзирая на то что его душевное здоровье явно под сомнением. Но именно из-за того, что виновный, возможно, не может отчетливо понимать, что делает и к каким чудовищным последствиям приводят его «эксперименты», нельзя его просто наказать…

Отравление «двуногого», судя по всему доброго и порядочного, каких не так уж много осталось на этой земле, раскрыло всю глубину пропасти, в которую валится душа Леви. И может ли он, великий котектив, позволить этой истории завершиться так плоско и отвратительно? Чем же тогда кошачий мир отличается от мира «человеков»? Как смогут коты продолжать утверждать, что их интеллект, их моральные и душевные качества несоизмеримо выше людских, если в итоге Ричи просто передаст Левиафана в руки «двуногих», для которых будет только одно решение проблемы: живодерня. Ведь, скорее всего, кот, виновный в смерти одного из них, не найдет в сердцах людей ни сочувствия, ни сострадания, ни понимания глубины проблемы. Левиафану не светит даже приют.

И хотя частично котектив был с ними даже солидарен (стыдно признавать, но это правда), кошачье благородство и чувство ответственности не давали жажде мщения захлестнуть его с головой. Должен быть иной путь!

Какой? Думай, Ричи, думай! Ты не «двуногий», ты гораздо умнее, благороднее и дальновиднее. Ты — кот!

Усатый сыщик зажмурился, пытаясь отвлечься от огненного танца в камине и тяжелых вздохов своего «двуногого» страдальца. Рефлексия сейчас никак не поможет. Нужно посмотреть на проблему совсем под другим углом. Ведь в конечном итоге даже непогрешимый котектив может ошибаться. А окончательный приговор не оставит выхода для подозреваемого — он станет виновным и будет наказан. А что, если это все-таки не Леви?..

И пусть даже безумный кот виноват в смерти Вощинского, так ли уж необходимо убить и его? Ведь гораздо правильнее будет попытаться избавить Леви от этой болезненной мании. Именно этого же и хотел отравленный доктор. Так не следует ли Ричи приложить чуть больше усилий и добиться успеха там, где потерпел фиаско «двуногий»? Это самый верный выбор. Таким образом коты снова докажут свое превосходство, сохранив жизнь и исцелив своего собрата, а не просто наказав его за то, за что он и не может нести ответственность из-за душевной болезни.

— То есть, — вслух проговорил Ричи, вызывая у писателя легкое успокоение, — необходимо выяснить, каким образом Левиафан извлекает «мурчалки». Даже если придется погрузиться в его безумие, это единственный путь, по которому обязан следовать каждый, кто считает себя мыслящим существом. Мы же не животные и не можем убивать друг друга лишь потому, что месть так сладка и приносит иллюзорное ощущение справедливости. Справедливость — нечто гораздо большее, чем просто наказание за содеянное. Это еще и милосердие.

Так как же поступить? Как заставить Левиафана вытащить на свет свои навязчивые идеи, исцелить его?

Понятное дело, что придется провести следственный эксперимент. И провести его нужно тонко. Так, чтобы сам подозреваемый ничего не заподозрил. (Ричи даже усмехнулся внезапному каламбуру. Мысли потекли ровнее и спокойнее: у котектива появилась четкая цель. А когда задача определена, двигаться к ее решению в разы проще.)

Пожалуй, лучшим вариантом для осуществления задуманного станет «подсадная утка». Требуется кот, из которого Левиафан захочет достать «мурчалку». Если он так уверен, что это «средоточие счастья», то нужен будет кандидат, находящийся на грани полного отчаяния. И желательно, чтобы это отчаяние было как можно более искренним, иначе может не сработать. Психи очень чутко воспринимают внутреннее состояние окружающих, так что обман должен быть минимальным. Кто же сможет помочь в этом случае?

Ричи судорожно перебирал в голове всех, кто так или иначе был связан с делом и смог бы отыграть отведенную ему роль максимально правдоподобно.

Атос? Он, конечно, в значительной степени меланхолик, да и исполнительности ему не занимать, но сумеет ли он? Как показало общение, аристокот хоть и «рубаха-парень», но особым артистизмом не отличается. Флегматичен, немного позер, но в целом, можно сказать, не выше среднего. Нет, вряд ли он осилит такую ответственную роль. Не хватит психической мобильности. Да и, чего греха таить, фантазии. А скорбь по отравленному Вощинскому хоть и трогает благородное сердце Атоса, не отменяет того, что кот воспринимает «двуногих» с определенной долей снисходительности. Нет, все-таки Атос недостаточно несчастен для реальных эмоций и недостаточно талантлив, чтобы такие эмоции сыграть…

«Кто дальше? Я сам?» — мелькнула мысль, и котектив серьезно задумался. Он бы, конечно, мог. Он столько лет прожил со своим «двуногим», так долго за ним наблюдал, так привязался к нему, так впитал его тонкий, нервический, надломленный характер, что смог бы изобразить отчаяние, представляя себе, что тот погиб.

В своих силах Ричи не сомневался — он сыграл бы тонко и убедительно, но… Оставалось одно «но», которое сводило на нет все возможные плюсы такого решения, — кто-то должен следить за ситуацией со стороны, подмечать реакции, подстраховывать. И если вдруг что-то пойдет не так, то… кто же завершит расследование? Ведь Левиафан может быть опасен… Э-э-э…

Эх! Собственная кандидатура тоже отпадает.

Кто еще? Мася? Нет, ее он не подвергнет такой опасности. Да и его любимой крошке никогда не сыграть отчаяние — она просто не знает, что это такое. Она счастлива по своей природе. Иногда кажется, что Мася просто не может испытывать ничего другого, кроме любви, счастья и довольства. Именно в этом ее самая неотразимая прелесть.

На секунду Ричи отвлекся от напряженных мыслей, представив очаровательно-грациозную Масю, плавно шествующую через двор. С лучащимися глазами и невероятно пушистым хвостом. Усы котектива встопорщились, а в горле родилось тихое уютное мурчание… которое Ричи тут же оборвал усилием воли.

Франсуаза? Нет, слегка чопорной Франни неведома сильная привязанность. Она, конечно, поддерживает свою «двуногую», но это скорее трезвый расчет, а не теплые чувства. Да и актерского таланта у нее ни на грош. Настоящий медик — сдержанная, логичная, с легкой склонностью к педантизму. Нет, Франсуаза в таком деле не помощник — скорее она сама придушит Левиафана, если узнает, что все ее проблемы из-за его безумного желания осчастливить (или уничтожить) мир.

Кто остается? Прапора рассматривать нет смысла. Даже сама идея смешна. Ричи представил себе толстого кота, пытающегося выдавить из себя слезу или тяжелый вздох. Получалось очень смешно, но совершенно фальшиво. Нет, Прапор тоже вряд ли знает, что такое настоящие горе и тоска. Но, в отличие от Маси, не из-за совершенства душевной организации, а в силу своей непроходимой тупости. Ладно, Прапора тоже отметаем.

И что имеем в сухом остатке? Котектив крепко задумался, все больше раздражаясь из-за отсутствия подходящих вариантов. Не может такого быть, чтобы никто из тех, кто принимает участие в деле, не обладал нужными качествами. Кто-то ведь обязательно должен быть… У нас есть благородный, но бесполезный аристокот, чудесная Мася, безмозглый Прапор, неподражаемый котектив, нужный, к сожалению, для координации, и… есть убитая горем кошка бывшей жены Вощинского. Жуля!

Ричи даже дернулся, как от электрического разряда, когда в голове всплыло это имя. Поникший «двуногий», все так же сидевший рядом и невидящим взором смотревший перед собой, судя по всему, воспринял движение кота как желание утешить или требование ласки, потому что начал почесывать усатого сыщика за ухом и что-то невнятно бормотать.

— Надо попробовать еще раз, и тогда все получится, мистер кот, обязательно получится…

А Ричи чувствовал, как подушечки его мягких лап начинает покалывать от нетерпения и предвкушения азартного действа. Конечно! Как же он раньше не подумал про Жулю?! Она станет идеальной приманкой для Левиафана. Стоит только вспомнить, как она убивалась, когда Ричи заскочил к ней, чтобы расспросить о Вощинском. «Наша Маша, наша Маша». Даже если кошка не так уж привязана была к доктору, она безумно любит свою «двуногую»… А та как раз убита горем из-за состояния бывшего мужа и из-за потери бизнеса. Все сходится!

Даже если Жуля переиграет, это будет только на руку следствию — свихнувшийся искатель «мурчалок» вряд ли заметит небольшую фальшь. В конце концов, для него важнее всего возможность накопить нужное количество «средоточий счастья», чтобы потом поквитаться с несправедливым миром. Хе-хе, можно сказать, что актриса и благодарный зритель нашли друг друга.

Ричи еще раз, контрольный можно сказать, ткнулся головой в лоб «двуногого». Тот распрямился, поворошил угли кочергой и прошептал:

— Ты прав, старик. Надо работать.

Глава семнадцатая,

в которой Ричи получает котославление

Масю Ричи нашел на ее любимом месте: красавица-кошка принимала солнечные ванны, растянувшись на травке возле клумбы. «Какая она все-таки изумительная», — подумал котектив, залюбовавшись грациозной фигурой подруги.

На душе было неспокойно, а в голове роилось слишком много мыслей и сомнений. В такой ситуации, Ричи знал, лучшим средством найти душевное равновесие будет разговор с разумной и всегда позитивной «сибиркой». Она никогда не перегибала палку ни в заботе, ни в предоставлении внутренней свободы.

В ее глазах коту всегда хотелось выглядеть сильным, благородным и умным, поэтому он не стал бежать через лужайку, хотя и очень хотелось, а неспешно, даже немного вальяжно спустился со ступенек веранды, подошел к Масе и молча присел рядом.

Со стороны они смотрелись как картинка: черный гладкошерстный красавец, величаво застывший в позе сфинкса, и пушистая чаровница, щедро подставляющая свои изящные бока ласкам полуденного солнышка.

Ричи вздохнул. Получилось как-то тяжелее, чем хотелось, потому что Мася тут же открыла один глаз и, пытливо посмотрев в его сторону, сочувственно спросила:

— Плохо?

В груди сразу потеплело, и на душе перестали скрести люди.

— Да так… — неопределенно отозвался Ричи, склонив голову немного вправо.

Мася чуть улыбнулась, не глядя на котектива, казалось, все ее мысли занимала пестрая бабочка, перелетавшая с цветка на цветок, но он мог бы поклясться, что внимание подруги в эту минуту сосредоточено именно на нем.

Внутри Ричи боролись два противоречивых чувства: с одной стороны, ему очень хотелось найти поддержку у подруги, которой он доверял чуть ли не больше, чем себе самому, а с другой — его останавливал страх показаться слабаком, неспособным справиться с делом самостоятельно. Эта борьба очень злила котектива и не давала сосредоточиться, отчего он еще больше впадал в ступор.

— Не надо себя насиловать, милый, — повернула к нему свою точеную мордочку Мася. — Это сложное дело, и спешить совершенно ни к чему. Десять минут вряд ли уже особенно на что-то повлияют. Если тебе нужно время подумать, просто остановись и подумай.

— Да в том-то и дело, что ждать нельзя. Если опоздаем, невиновный «двуногий» может оказаться в тюрьме, а многие коты вообще погибнут.

— О, великая мать-кошка! Кто же способен совершить такое зверство?! — в ужасе округлила глаза Мася.

Следующие несколько минут Ричи беспрерывно говорил, вводя подругу в курс дела. Мася ни разу не перебила, внимательно слушая каждое слово. Она понимающе кивала и кое-где тихо мяукала, когда раскрывались особо неожиданные и ужасные повороты дела.

— А теперь у меня дилемма, — уставился в землю котектив. — Как поступить? Пойти по простейшему пути и просто выдать Левиафана «двуногим»? Что с ним будет — понятно, да он и заслужил в общем-то. Или все-таки попытаться спасти его и тех его жертв, кого еще можно?

— Тебе не нужен мой совет, Ричи. Ты ведь уже принял решение. — Мася потерлась головой о шею котектива. — По-моему, ты все правильно придумал. И я уверена, все у тебя получится, не может не получиться. Конечно, это риск. И, естественно, ты переживаешь за Жулю куда больше, чем за себя самого. Но тут уже ничего не поделаешь. Да, придется рискнуть здоровьем другой кошки. Но только так ты все проверишь и окончательно застрахуешься от ошибки.

Слова лились на растревоженное сердце Ричи топленым молоком. Конечно, он знал все это и раньше, и Мася не сказала ничего нового, но магическое действие ее слов было совсем не в этом. Она верила в него! Верила в правильность его выбора, готова была разделить с ним ответственность. Котектива посетило чувство, словно кто-то снял половину груза с его плеч. Напряжение, уже не первый час сдавливающее все внутри, наконец-то немного отпустило. Он ощутил, что теперь способен двигаться дальше, делать все правильно, совершать подвиги.

«Как мало коту нужно для того, чтобы поверить в себя», — с легкой грустью подумал Ричи, проникаясь бесконечной нежностью к своей подруге, которая и на этот раз смогла его поддержать, поверила в него, даже несмотря на то что он мог и ошибаться.

— Я только с одним вопросом никак разобраться не могу. — Голос Ричи окреп, обретая присущую ему уверенность. — Как мне свести Левиафана и Жулю?

— Пригласи ее в Камышовый котлован, — растянувшись на траве, предложила Мася. — Я так поняла, что туда может прийти кто угодно, любой желающий. Скорее всего, Левиафан там вас и ждет — куда ему еще идти? Не к своему же хозяину, который его Вощинскому сдал?

— А… где мне его найти?

— Это как раз проще пареной мыши. Там за лесом, как идти влево от большой развилки, будут старые болота, мимо не пройдете. Останется только столкнуть Жулю и Леви, и я уверена, что ты придумаешь, как это сделать. А может, и придумывать ничего не придется, судя по всему, этот псих любит поговорить о своих «мурчальных» идеях. Вполне подходящий повод, чтоб Жуля продемонстрировала ему всю пучину своего отчаяния и горя. А ты будешь только наблюдать… ну, и остановишь Левиафана, если он захочет и Жулину «мурчалку» заграбастать.

Последние слова кошка произнесла с такой брезгливостью, что Ричи даже передернуло. Он и представить не мог, что его «красавица и умница» способна так презирать кого бы то ни было. И все-таки это вызывает еще больше восхищения: несмотря на омерзение и страх, Мася считает, что жизнь Левиафана ценна не менее, чем жизни других котов, и ради нее стоит рисковать. Поразительно!

Теперь последние сомнения окончательно покинули душу котектива. Все цели были намечены, и дело оставалось за малым. Пришла пора действовать! А в этой стихии усатый следователь чувствовал себя как рыба в воде. Он поднялся на все четыре лапы.

— У тебя все получится, мой герой, — в ответ на его движение сказала «сибирка». — Ты справишься с любыми трудностями… И спасешь этих несчастных котов, если Левиафан действительно уже начал осуществлять свой жуткий план.

— Я думал, может, позвать Атоса? Помощь в таком рискованном предприятии не помешает.

— Не знаю, дорогой. Не думаю, что он чем-то действительно сможет тебе помочь. К тому же вы не так уж давно знакомы. Ты полностью ему доверяешь?

Этот вопрос заставил Ричи снова задуматься. А действительно, так ли уж хорошо он знает Атоса, чтобы довериться ему? Дело-то предстоит более чем ответственное. Способен ли аристокот сохранять хладнокровие и присутствие духа? Наверное, в данном случае излишняя осторожность не будет излишней. К тому же, если что-то пойдет не так, котективу придется переживать только из-за Жули, а ее-то он точно сможет спасти, не отвлекаясь и на Атоса… Мася, как всегда, предусмотрительна.

— Пожалуй, нет, — резюмировал Ричи свои размышления. — Ты права, я и сам справлюсь.

— Вот это слова настоящего котектива. Тогда я буду ждать тебя дома с хорошими вестями и парой жирненьких рыбок на ужин.

Мордочка кошки расплылась в ободряющей и немного озорной улыбке, обещая Ричарду множество приятных минут, после того как ее рыцарь вернется с победой. Так что выхода, по сути, у кота не оставалось — он должен был победить, спасти узников, раскрыть правду и воздать всем виновным по справедливости. Что ж, именно ради этого он и стал котективом. А когда после битвы тебя ждет любящая подруга и вкусный ужин… Что ж, это заслуженная награда за усилия.

Махнув на прощание Масе хвостом, Ричи с легким сердцем и холодком предвкушения в груди побежал прочь с родного двора. Нужно еще было продумать разговор с Жулей, чтобы та согласилась пойти с ним в Камышовый котлован. Но это можно сделать и по дороге.

Глава восемнадцатая,

в которой были спасены «обезмурчаленные» кошки

Ричи ощущал кончиками усов наваливающуюся наэлектризованность вечера. Все говорило о том, что развязка приближается, его шерсть топорщилась, по телу пробегали электрические заряды возбуждения, и он отряхивался. Мысли мелькали все быстрее: Франсуаза, Атос, Левиафан, Пра-пор, Жуля, Лина, Карпович, Пахом, даже он сам то и дело занимал воображаемое место подозреваемого. Мотив, время, место, орудие преступления… Но ничего не сходилось, его мыслям не хватало стройности и простоты.

Дойдя до дома бывшей жены Вощинского, Ричи обнаружил во дворе кошечку, беззаботно резвящуюся в траве с насекомыми. Она то и дело подпрыгивала, норовя поймать острыми коготками очередную бабочку или кузнечика. При этом проявляла необычайную грацию и азарт, и Ричи поймал себя на мысли, что эта кошечка вовсе не так проста и неинтересна, как ему показалось сначала. Что ж, первое впечатление обманчиво. В этом деле все оказывалось совсем не так, как кажется на первый взгляд.

Было бы вежливо дать даме приготовиться к его визиту, благо та не заметила гостя. Ричи украдкой отбежал до угла резного забора, прошелся к калитке, нарочито мурлыкая песенку, и после короткой паузы вошел во двор. На этот раз его взору предстала совсем другая картина. Жуля, раскинувшись на полянке, меланхолично разглядывала травинки и скорбно принюхивалась.

— О, это вы, Ричард, — взглянула она на котектива с неимоверной тоской в больших голубых глазах. — Я уже слышала, что произошло. Все-таки упекли эту Лину в тюрьму? Поделом мышке и мука!

— К сожалению, капитан Лыжин именно так и думает, — ответил Ричи.

— К сожалению? — хмыкнула Жуля. — А о том, что приют останется без «двуногих», что Вощинский в коме, что некому присмотреть за клиникой, что все больные котики осиротеют, он не думает?

— Мне казалось, что Лина собиралась продавать приют, или я что-то не так понял? — аккуратно парировал он.

— Ричи, вы ничего не смыслите в самках. Тем более «двуногих»!

— Может быть. — Котектив сделал вид, что смутился.

— Скажите, вы ведь не согласны с тем, что это она отравила Вощинского?

— Я не отклоняю другие версии, — туманно проговорил Ричи.

— И какие же? — В голосе Жули слышался скепсис.

— Ну, например, вы знаете о некоем Левиафане — «мистике», утверждающем, что кошачье счастье, сконцентрированное чуть выше сердца и правильно отрезонированное, может изменять объективную реаль-ность?

— Ричард, вы в своем уме?!

— Не уверен, — улыбнулся сыщик, — но лишь подумайте об этом, дорогая Жуля. Вы замечали, как меняется настроение вашей «двуногой», стоит вам только потереться о нее щекой и промуркать?

— Да, но, может, хватит философствовать? — встрепенулась Жуля. — К чему вы клоните?

— А если я вам скажу, что этого «мистика» пытался, и вполне безуспешно, лечить от тяжелого душевного недуга Вощинский, и кот заподозрил его в краже его бессмертной кошачьей души-«мурчалки» посредством серьезных доз успокоительного?

— Вы хотите сказать, что Вощинского отравил кот-сумасброд?! — Жуля посмотрела на Ричи с неподдельным выражением испуга.

— Не просто сумасброд. — Котектив сдвинул брови, драматично добавляя в голос все больше напряжения и понижая тон. — Настоящий псих, маньяк, буйнопомешанный оккультист. Признаюсь вам честно, дорогая моя, сам я не справлюсь. Мне нужна ваша помощь, но я должен предупредить: это чрезвычайно опасно.

— Что… что вы от меня хотите? — пролепетала Жуля.

— У меня есть план. Мы должны встретиться с этим сумасшедшим в его логове и произвести сеанс психотерапии, ну, или, скажем так, психическую атаку. Это непременно должно произойти на его территории, чтобы ему некуда было бежать в прямом и переносном смысле. И, как вы прекрасно понимаете, проникнуть в его логово нелегко, значит, нужно, чтобы он сам нас впустил. Мне он ни за что не поверит, поскольку знает, что я котектив. А вот вам, видя, как у вас нелегко на душе… Он будет уверен, что у вашей, с позволения сказать, «мурчалки» может быть большой потенциал, впустит вас к себе. А тут-то и я проберусь.

— Но, Ричи, милый! — Напряжение и страх сделали свое дело, и Жуля, столь самоуверенная и отстраненная, разревелась, как котенок. — Ричи, милый, я так боюсь! И куда нам надо будет идти?

— В Камышовый котлован.

— Звучит мрачно, — поежилась Жуля.

— Но вы хотите помочь, хотите установить отравителя?

— Да, но… вы сможете обеспечить мне безопасность?

— Не могу поручиться, Левиафан опасен и непредсказуем. — Ричи с трудом скрывал крайнее напряжение.

— Давайте позовем подмогу.

— Кого же мы можем позвать на такое опасное дело?

— Это должен быть некто отважный, кот без страха и упрека. — Глаза кошечки блеснули.

— О, я знаю, о ком вы говорите. Я хорошо знаю такого смельчака, — прищурив один глаз кивнул котектив. — Я тотчас сообщу Прапору, что нам нужна его помощь.

— Прапор, конечно, смелый и, кхм, большой кот, но я не доверю ему свою жизнь. Давайте позовем Атоса, — не скрывая досады, промяукала Жуля.

— Атос — настоящий друг и смелый боец, но его авантюризм может погубить всю нашу затею, — возразил Ричи.

— Я поговорю с ним, он сумеет сдержать себя.

— Ну раз так, то давайте позовем их обоих…

— Ну уж нет! Раз так, то давайте рисковать только мной одной, — гордо вскинула голову Жуля и взглянула на собеседника, ожидая реакции. Котектив подыграл ей, изобразив восторженный ее самоотверженностью взгляд, а сам мысленно усмехнулся.

Глава девятнадцатая,

в которой мурчальник становится печальником

Шли к Камышовому котловану они быстрой рысцой. Чуть в отдалении от поселка, за небольшим лесочком при застройке планировали сделать поле для гольфа и искусственный пруд. Работы, как это обычно бывает у «двуногих», вели бессмысленно. Вырубили часть деревьев, перекопали поле, вырыли огромную яму, поставили сваи, а потом забросили. Внезапно грянувший кризис обесценил все инвестиции, кроме самых очевидных. Наполовину зацементированный котлован порос камышом, зацвел стоялой водой и превратился в угнетающий памятник меркантильности людей. Пекутся только о сиюминутном, забывая о вечном — красоте и комфорте.

Тучки мошкары и вонючая болотистая жижа отвадили от котлована всех — и «двуногих», и кошек.

Тихое мрачное место, идеально подходящее для маньяка. Что бы ни говорил Левиафан про биоэнергетику, про сложные процессы на стыке древних ритуалов и футурологических перформансов, котектив прекрасно понимал, что Леви как-то калечит или обижает кошек. Сложно, очень сложно оставаться существом высшего порядка, когда дело касается морально-этических взглядов целого вида. Твоего вида.

Пробираясь вместе с Жулей по тропинке вдоль болот, Ричи обдумывал вступление, которым он сможет усыпить подозрения Левиафана, если потребуется. Жуля, судя по всему, тоже не теряла время. По тому как двигались ее вибриссы, было понятно, она репетирует свой выход, примеряя на себя тот или иной оттенок горя. Ненастоящее горе у ненастоящего пруда — просто изумительно!

Их приготовления были лишними. На полпути они встретили медленно бредущего в ту же сторону Левиафана.

— Ооо, Ричард, приятно вас снова видеть. Весьма приятно. Вы вчера высказывали скептицизм, но я чувствовал силу ума, гибкого ума, который не может не увидеть очевидного. И вот вы здесь и, вижу, не один. Сила ума, сила ума побеждает! — Он закрутился юлой, пытаясь поймать свой хвост, а потом резко остановился и громко зашипел, переходя, забыв о вежливости, на «ты»:

— Ты ведь привел самку, чтобы я помог ей? Понял, понял ведь, как работает кошачья «мурчалка»! Как много в ней силы! Ты хочешь моей помощи, дитя? — обратился он наконец к Жуле. — Как тебя зовут, милая? Не бойся, отвечай!

— Жуля, — осипшим голосом прошептала кошка. Она явно опешила от напора болотного пророка и не притворялась, в страхе осев на задние лапы.

— Ты несчастна? Я вижу, я чувствую твое несчастье. Оно черной вуалью укутывает твое сердце. Давно ли ты «мурчала», дитя? Давно ли наполняла мир вибрацией счастья? Не отвечай! Я вижу, вижу, давно! Я чую твое горе. Но успокойся, я избавлю тебя от горя, подарю тебе умиротворение. А твоя «мурчалка», твое сокровище послужит на благо всего мира!

Ричи поразился и порадовался тому, как удивительно работает мозг Леви. Чем больше в нем было безумия, тем меньше оставалось критичности. Котектив подумал, что, наверное, вот так же работает фанатичная религиозность «двуногих».

Узкая дорожка петляла, обходя застоявшиеся грязевые лужи, и спускалась к котловану. Мошек и комаров стало еще больше, их жужжание создавало ровный фон раздражающего шума. То тут, то там из заболоченных участков торчали сваи. Примерно посередине пруда две сваи были соединены широким куском фанерной доски или старой двери. На ней плотным кружком сидели кошки. Десять-двенадцать пар глаз без всяких эмоций смотрели на пришедших. Ричи внутренне поежился — внешне спокойная общая картина внушала тревогу. Достаточно высоко над землей, посреди грязного болота десяток молчаливых кошек-теней, жмущихся друг к другу на небольшой бетонной свае, выглядели угнетающе.

— Я здесь, голубушки мои. Я здесь, мои несчастненькие кисоньки. Скоро, совсем скоро я избавлю вас от страданий. Каждую. Только накоплю сил, золотые мои… — Левиафан громко чихнул и, подпрыгнув, обратился к Ричи:

— Ты видишь? Видишь? Я по закоулкам собирал этих несчастных крошек. А ты видишь, как они спокойны сейчас? Я дал им надежду на спасение. Каждая из них прожила такую боль, такое горе, что их «мурчалки» утихли, как уснувший цыпленок. Сколько вывернутой любви, ты представляешь? — Он махнул лапой в сторону кошек. — Каждую, каждую я спасу. Видишь ее? — указал Леви на пугающе худую рыжую кошку. — У нее пропал котенок. А эту бросил кот. — На этих словах некогда явно красивая черная кошка подняла на них пустой взгляд. А Левиафан продолжал, и было непонятно, обращается ли он к Ричи и Жуле или уже вещает на воображаемую публику. — У этой — «трехножки» — собаки отгрызли лапу! Боль!! Боль! Боль и ненужность! Никому, никому не нужная кошка! Кроме меня!

Трехногая кошка вдруг подпрыгнула вверх со своего бетонного пьедестала.

— Ричи, мне страшно… — шепнула на ухо Ричи Жуля, уставившись на полубезумного кота.

— Спокойно, Жуленька, все под контролем, все в порядке. Дай ему выговориться. Ты же видишь, он в стадии мании. Это естественная интермиссия. Это… это нормально для расстройства психики подобного кототипа. — В самом деле Ричи не чувствовал такой уверенности. Он постарался скрыть свою неуверенность за псевдонаучными терминами, ожидая, что вот-вот получит какую-то зацепку и сможет раскрутить Левиафана на признание.

— Ты видишь, чтобы они страдали? Нет, они спокойны! А в чем секрет? В чем секрет? — Казалось, Левиафан спрашивает самого себя. — «Мурчалка»! Я забрал их. Забрал! О, это дар даров! Они невидимые, но светятся. Сколько сил нужно, чтобы извлечь их, сколько энергии, но я смог! Я смогу и не сдамся! Еще три тысячи сто две. Три тысячи сто две светящиеся «мурчалочки». Невидимые, словно ауры, и такие же яркие. Яркие!

— Да, я вижу, — прошептала Жуля, подражая манере самого Левиафана.

— Да, да, смотри. Они все там. В центре. Мое сокровище, «мурчалочка», «мурчалочка» моя! Спасение целого мира. Мое детище! Они все там. Ты видишь?!

Ричи непроизвольно дернул ухом. Он смотрел в центр котлована, в широкую, явно искусственно углубленную яму, и видел пустоту.

Левиафан же внезапно с истерического крика перешел на совершенно вменяемую речь:

— Скоро «мурчалки» заполнят котлован, и наступит всемирное счастье. Осталось совсем немного, они уже переливаются, уже почти. Осталось три тысячи сто… одна. — Глядя вокруг уже вполне осмысленным взглядом, он повернулся к Жуле: — Иди сюда, ко мне. И забудешь о своем горе. Кстати, а что за горе?

Ричи постарался абстрагироваться от происходящего, наблюдать за событиями как котектив, но отчего-то гнетущая атмосфера затормаживала его, он будто видел тягучий нелепый фильм или сон.

На помощь неожиданно пришла Жуля. Чуть переигрывая, она вздохнула и подняла на Леви полные поддельной тоски глаза:

— Один плохой кот отравил моего «двуногого» друга — известного врача…

— Это Вощинского, что ли? — встрепенулся тот. — Слышал. Топить таких врачей надо. В мешок и в ведро. Мой «двуногий» меня тоже таскал к этому «врачу», мол, я охочусь на кошек, и он хотел меня кастрировать…

— А ты что? — простодушно спросил Ричи.

— Да, а что я? Пришлось на время приостановить научную деятельность. Слава котам, этот котовал решил прописать мне седативы, а мой «двуногий» вроде передумал и просто стал кормить меня успокоительными. Из-за этого я теперь работаю крайне осторожно и гораздо, гораздо медленнее.

— Седативы? Ооо… Это же… это же издевательство! И как ты после этого, Леви? Не снизило ли это твою мозговую деятельность, не повредило ли твоей… работе? — Ричи махнул головой в сторону кошек на бетонной свае. — Я бы за такое просто убил. Растерзал! Это ведь твоя жизнь, ты весь в этом, это твое детище! Да я даже сейчас полон ненависти! — Котектив понимал, что переигрывает, но остановиться не мог.

К счастью, Левиафан в фазе рассудительности становился глух к эмоциональному фону собеседников.

— Ученый не может ненавидеть другого ученого, пусть и «двуногого» и бездарного, — стал он вдруг замяукиваться. — Да и потом, мне даже нравится быть спокойным, я перестал беситься из-за того, что мир меня не понимает. И ладно, потом поймет. Мое тело больше не враг мне, а убежище, надежное для разума.

«Еще как может», — подумал Ричи. В какие-то моменты Левиафан казался ему безумцем, очевидно, способным на убийство, но не на лукавство, а в другие, наоборот, на хладнокровного маньяка, мыслящего сверхрационально. Повод ненавидеть Вощинского у этого кота был, но чтобы убить? Ричи стал сомневаться.

— Но отчего мы говорим про «двуногих», когда здесь, на нашей несчастной земле, мы уже сейчас можем вершить ее судьбу. Уже сейчас! — Чувствовалось, Левиафан снова начинал распаляться. — В наших лапах спасение и погибель мира. И только наша, моя, моя добрая воля его спасет! Иди же сюда, кошка! Начнем ритуал немедленно! — попытался он коснуться Жули лапой, но у той сдали нервы.

— Я больше не могу!! — Дико взвизгнув, она отпрыгнула в сторону, выпустив когти на всех четырех лапах. — Ричи, убери его! Отстань! Отстань от меня, ненормальный! Старый мышеглот! — исступленно размахивала она лапами перед мордой Левиафана, грозясь расцарапать тому морду.

— Иди сюда, глупая кошка, я помогу тебе. — Он рванулся было к ней, но Жуля проворно отскочила и со всех лап бросилась к пруду. Одним совершенным прыжком она умудрилась перепрыгнуть с бортика искусственного пруда на торчащую сваю, а с нее на следующую.

Левиафан, перебирая лапами вразнобой, бросился за Жулей, но догнать ее никогда бы не смог. Его быстрый бег напоминал походку пьяного. Тело, одурманенное седативами, подводило кота, лишая координации и скорости. Ему пришлось спрыгнуть с бортика и добежать до сваи, где шипела и ругалась Жуля. Лоск актрисы окончательно спал с нее, в критической ситуации эта кошка была агрессивна и не церемонилась в выражениях.

Ричи наблюдал, как, отказавшись запрыгнуть на сваю, Левиафан вернулся на бортик, чтобы запрыгнуть на деревце у пруда, и по ветке попытался перейти поближе к свае. В детективном фильме «У пруда» была явно кульминационная сцена — главный злодей приблизился к главной героине совсем близко, но вдруг в последний момент послышался треск и дикий визг. Ветка деревца переломилась, и старый кот, бесполезно извернувшись в полете, упал в заболоченную лужу.

— НЕТ!

Протяжный мяв нескольких кошек вывел Ричи из ступора. Будто бы с падением Левиафана с него самого спала пелена заторможенности. Он понял, что кот, постоянно находящийся под транквилизаторами и седативами, точно не смог бы запрыгнуть на окно, расположенное чуть выше сваи, а пробежать по полке и подавно. Удача и неудача одновременно. Представитель кошачьей расы сразу был оправдан, но дело все еще не раскрыто. Ричи тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Сейчас есть дела поважнее.

— Жуля, ты в порядке? Ты была просто великолепна! Жуленька, ты талант! Как ты справилась с этим монстром! Если б я был великий Мяучелло, я бы снимал только тебя в своих картинах!

Жуля на секунду опешила. Столь мощный поток комплиментов отвлек ее от стресса, и она, расплывшись в улыбке, махнула хвостом. Ричи в очередной раз поблагодарил мироздание за чужие перепады настроений. В камышах он нашел кусок алюминиевого профиля, сумел дотащить его до бортика и перекинул Жуле, чтобы та вернулась на берег.

— Пойдем скорее домой, Ричи. Это все слишком! Я так взбудоражена. Так взбудоражена!

— Погоди, важно помочь пленницам Левиафана. — Котектив передвинул профиль к соседней свае так, чтобы при желании кошки могли в пару прыжков безопасно перейти на берег. Но вместо благодарности он вдруг услышал немыслимое:

— Девочки, держите их! Держите мерзавцев, обидевших нашего спасителя! Порвем эту заразу! — Дюжина бешеных глаз сверлила Ричи и Жулю, угрожающее шипение не оставляло вариантов, что кошки просто так шутят.

Не теряя время, Ричи и его вынужденная напарница бросились прочь от пруда. Это был несуразный, нелогичный финал. Откровенно говоря, это был провал.

Глава двадцатая,

в которой котектив принимает сторону своего «двуногого»

Хмурый Ричи зашел в гостиную и запрыгнул на диван. Лег на одной стороне, полежал несколько минут, вскочил и перешел на другую сторону. Там тоже не лежалось. Он вскочил и, нервно подергивая хвостом, лег ровно посередине. Мася запрыгнула к нему и потерлась мордочкой за его ухом:

— Все плохо?

— Хорошо, дорогая. И плохо. И я окончательно запутался. Схожу в кабинет, может, у «двуногого» есть новости. — Ричи спрыгнул и трусцой побежал в кабинет к писателю.

— Милый, его там нет! — крикнула вдогонку Мася. — Ему Лыжин позвонил и позвал к себе, отметить какой-то Три Умф. Ума не приложу, что это, а ты как думаешь? «Двуногие» придумали себе новый праздник?

— Почти, Масенька, почти. Праздник Дураков, — сердито фыркнул Ричи и потрусил к Лыжину.

Котектив застал Прапора за поеданием огромной рыбины.

— О, сосед! Проходи! — Он махнул сальной лапой в сторону кабинета Лыжина и хихикнул в жирные усы: — Мой все продолжает расследование, опять, слышь, Лину арестовывает.

— Говорил я тебе, — раздавался из кабинета зычный голос Лыжина, — все эти эксперименты-шмексперименты — ерунда! Только отвлекает от верной дороги мой цепкий профессиональный ум! Лина отравила мужа — это очевидно, безмозглая кошка, думала, ускользнет от меня! Алчная «черная вдова» — вот она кто! — Капитан во весь голос захохотал своей шутке, после чего продолжил: — Послезавтра генеральный прокурор подпишет мне ордер, и ее песенка спета. Упеку ее в тюрьму, а там она у меня быстренько запоет. Эта дура прятала пакетики из-под гербицида под подушкой! Ты только подумай! Под подушкой! Натуральная дура!

— Дык! — продублировал Прапор. — Че еще ждать от куриных мозгов? Самка, она и есть самка.

«Все-таки что-то здесь не так, — подумал Ричи. — Класть пустые пакетики под подушку? Лина, может, не самая умная «двуногая», но такой бессмыслицы явно не станет вытворять. Зачем? Зачем ей хранить этот мусор? А пакетики могли ей подложить. И мог это сделать тот же самый кот, что похитил их через окно в сарае. Кот. Или кошка? Ближе всех к объекту преступления была Франсуаза. Сначала так рыдала… потом всех очаровала… Атос о ней мурчал без умолку… Даже Прапор при ее появлении подтягивал свое жирное брюхо… Но зачем ей это?» — Он вздрогнул от внезапного тычка в бок.

— Что-то ты слишком задумался, сосед, — дыхнул на него валерианой Прапор. — А надо бы понять, что там в голове у этих самок? Мышиная горошина вместо мозгов — точно тебе говорю! Ты же слышал, как она ворчала от всех этих бесконечных рептилий, сер-бен… бернаров и прочей живности. Что в ее тараканий мозг может прийти? Хозяина травануть, свалить все на хозяйку, и оп-ля! Одна сама себе хозяйка на всю клинику! Ну, или в саааамом худшем варианте вернется, жалобно мяуча, к прежней «двуногой». Все просто, сосед! Просто как етот, как его… Лафавит!

А Лыжин лучился самодовольством. Его физиономия аж лоснилась от сознания собственной важности и гениальности. Казалось, что в его глазах уже сверкают очередные звездочки на погонах, а в ушах звучит хвалебная речь от начальства. Он небрежно швырнул мобильник на стол и повернулся к «двуногому» Ричи.

— Не кисни, дядя, — хлопнул он писателя по плечу с видом знатока жизни и умудренного опытом вояки. — Все уже ясно, дело раскрыто. Остается только надеть браслеты на эту… как ее? А! Лину. И дело в шляпе. С этими бабами всегда так: пригреешь ее на груди, потратишь на нее все деньги, квартиру на нее перепишешь, будешь с ней носиться, как дурень с кошкой, а она — ррраз! — и нож тебе в спину всадит. Найдет кого-нибудь помоложе, попригляднее и с толстым кошельком — только ты ее и видел. Как и квартиру, и все свои вложения… Тут именно такой случай, нечего думать-размышлять. Бабы по натуре своей змеюки. И то, что она своего мужа отравила, только лишнее тому подтверждение.

Прапор, с умным видом слушая излияния своего «двуногого», согласно кивал на каждое слово, отчего становился похож на китайского болванчика. Его шерсть топорщилась в подтверждение важности момента и радужных перспектив, и полосатый котище казался еще толще.

«Все-таки правду говорят, — думал про себя Ричи, стараясь скрыть ироничный блеск глаз. — «Двуногие» со временем становятся отражением своих котов. Хотя, может, они просто изначально выбирают тех, кто видит мир так же, как и они сами… Нда, вопрос. Но, судя по тому, что и как говорит уважаемый капитан, от женщин ему в жизни досталось. Уж он-то не способен выбрать себе подходящую пару. Бедолага».

Сочувственно-академические размышления котектива прервал голос писателя, который, как ни странно, решил в этот раз возразить своему самодовольному соседу:

— Нет, вы не правы, господин капитан, не правы! — Он даже встал и поставил на стол стакан, который держал в руке. — Нельзя так о женщинах отзываться, и думать так о них нельзя. «Бабами» они становятся только из-за глупых и слабых мужчин, которые рядом с ними и которые не способны повзрослеть. А девушки и женщины по внутренней своей организации прекрасны и добры! Они лучше, сильнее и добрее мужчин! Они способны дарить по-настоящему глубокую и преданную любовь и идти на огромные жертвы ради тех, кого любят. Я уверен, что Лина никогда не хотела и уж тем более никогда не участвовала в чем-то, что могло нанести вред доктору. Я миллиард раз их пару видел, да и саму Лину знаю не первый день. Она любила своего мужа. Они были счастливы вместе! Ругались, да, все ругаются! А любили! Любили друг друга! — Он еще раз стукнул стаканом о стол. — И никакого повода у нее не было, чтобы так подло и низко расправиться с ним… К ядам прибегают те, кому не хватает смелости и душевной силы взглянуть правде в лицо. Лина не такая. Она хороший человек, и я считаю, что вам необходимо еще раз тщательно все проверить. Уверен, вы найдете других людей, кто на самом деле виноват…

Горячее выступление писателя прервал громкий раскатистый смех Лыжина:

— Ну, вы даете, сеньор писатель! Я бы сказал, что вам книги строчить надо с такими-то идеями… — И капитан зашелся еще сильнее, буквально складываясь пополам.

Прапор вторил ему, тряся толстыми боками и встопорщивая длинный полосатый хвост.

Ричи смотрел на них, сморщив морду. Пусть его «двуногий» и наивный поэт в душе, но, по сути, сказал все верно… И честно… Да, он страдает за свою честность, но, может быть, за это кот его и любит?

Только эти два армейских идиота не способны оценить ничего, что находится чуть дальше их коротких носов и куцего понимания мирового порядка. Есть «баба»? Надо ее схватить и наказать, потому что какие-то другие сто лет назад обидели бравого капитана и его кота. Тьфу, гадость!

— Ты не обижайся, старик, — наконец-то немного успокоился Лыжин и утер рот тыльной стороной ладони. — Но твоя парафия — красивые слова, а моя — преступники. И я на них уже не одну собаку съел. Чаще всего все оказывается очень просто, без заговоров и подстав. Просто люди хреново живут вместе. Кому-то хочется денег, власти, влияния, а кому-то не хочется этим делиться. Семья — это проекция общества, а общество наше мало отличается от первобытного: сильный жрет слабого, а хитрый глупого.

— Вы все верно говорите, — обхватил голову руками писатель, — но это совершенно не значит, что именно Лине ее муж стоял поперек дороги, ведь могли быть и другие…

— Какие другие? Ну какие другие? Кот его отравил, что ли, которому он некрасиво царапину на морде зашил? — И капитан, приходя в восторг от собственной феерической шутки, снова заржал на весь дом.

— А? Не такой уж мой «двуногий» и дурачок, — повернулся Прапор к Ричи с видом триумфатора. — Мыслит здраво и четко… Чего о твоем, уж прости, дорогой котектив, не скажешь.

Тот молчал в ответ на выпады жирного котяры. На морде Ричи не отражалось никаких эмоций, кроме предельной вежливости. Правда, если бы кому-то посчастливилось заглянуть сейчас за этот «фасад», он бы увидел, какие ядерные реакции происходят в гордой душе усатого сыщика. Он бы с большим удовольствием зарядил лапой по самодовольной физиономии Прапора и натыкал его носом, как тупого котенка, во все глупости Лыжина, но… Это бы не возымело никакого действия — слишком недалеким умом наградил кошачий бог и этого полосатого обжору, и его «двуногого».

К тому же Ричи просто не мог себе позволить сейчас рассориться с толстяком — это был его единственный шанс повлиять на события и спасти Лину. Так что придется наступить на горло своей мартовской песне и потерпеть. Пусть капитан с Прапором потешаются над ним и над писателем — надо правильно расставлять приоритеты. И сейчас гордость должна промолчать. Вот закончим это расследование, тогда и посмотрим, кто из нас дурачок, а кто мыслит «здраво и четко».

Лыжин, отсмеявшись, еще раз хлопнул мрачного, как осенняя туча, писателя по плечу:

— Ты оставайся, отец, а я ненадолго. Оформлю только молодую жену — и назад. Думаю, через пару часов обернусь — отпразднуем счастливое завершение дела. — Увидев, что лицо «двуногого» Ричи помрачнело еще больше, капитан немного притушил свое безудержное веселье победителя: — А ты не кисни, не кисни. Ни в ком нельзя быть уверенным, так что и убиваться так не стоит. Ты сильно доверчивый, а бабы этого не заслуживают. Помяни мое слово, поэт, не заслуживают. И я рад, что хоть одной из них достанется по справедливости… Вот так вот.

И, нахмурившись, Лыжин затопал к своему автомобилю.

— Ну, и мне пора, — поднялся на все четыре лапы Прапор. — Прослежу, чтоб дело завершилось как надо.

Котектив уже собрался скрепя сердце, попросить капитанского любимца об услуге, как тот сам остановился на полушаге и повернулся:

— Ты, это… Не хочешь с нами прокатиться? Убедишься во всем сам, а то я же вижу, какой ты расстроенный… Прямо как твой «двуногий».

Ричи внутренне усмехнулся. Капитанский любимец явно не воспылал к нему внезапным сочувствием, а просто боялся, что Лыжин может все-таки обкотиться. Ну-ну, дружочек, «не такой уж дурачок», говоришь? Сам-то ты в это веришь?

Однако сейчас важно было совсем другое: представлялся чудесный шанс закончить дело именно так, как оно и должно быть закончено. И наказанным обязан стать именно виновный, а не молодая самка, которая просто не понравилась следователю.

— Спасибо, друг мой. Я с благодарностью воспользуюсь твоим предложением.

«Мышов Атос! — внутренне хихикнул Ричи, в очередной раз ловя себя на том, что в моменты напряжения переходит на «высокий штиль» речи, который так забавлял его в аристокоте. — Хорошо еще, что не сказал «щедрым предложением», а то даже до Прапора дошло бы, что я его подначиваю».

Но следовало выбросить из головы все посторонние мысли. Развязка близилась, а полной и ясной картины преступления у котектива так и не было. Преступника только еще предстояло вычислить. И хотя Ричи был совершенно уверен, что это не Лина, чтобы доказать это недалекому Лыжину, придется попотеть. Спасти от ареста «двуногую» может только одно: придется предоставить капитану альтернативу — настоящего виновника отравления Вощинского. Ну, или хотя бы убедительные доказательства того, что могут быть и другие подозреваемые.

Глава двадцать первая,

в которой «двуногий» понял то, что он ничего не понимал

В свои светлые времена усадьба Вощинского была довольно красивым и легким строением. Но теперь над ней словно нависла какая-то темная туча, которая не позволяла насладиться приятной архитектурой трехэтажного здания из белого кирпича. Ричи даже показалось, что над всей территорией витает какой-то незримый дух запустения, будто хозяева покинули загородный дом уже давно и не собираются сюда возвращаться.

Но Лыжин и Прапор, видимо, ничего такого не замечали. Оба с настороженной целеустремленностью пялились через лобовое стекло, будто набираясь смелости сделать неприятный, но необходимый шаг. Капитан всю дорогу что-то бурчал себе под нос, а его полосатый компаньон временами так же нечленораздельно поддакивал. Котективу было тоскливо, и напряжение по мере подъезда к усадьбе отравленного ветеринара все возрастало.

Когда перед машиной распахнулись кованые ворота, казалось, наэлектризованную атмосферу в салоне автомобиля можно было резать ножом. Волны противоречивой энергетики сталкивались и накатывали друг на друга, грозя вот-вот взорваться.

Но покряхтывающая машина уже остановилась перед большой верандой загородного дома, и все напряжение моментально пропало. А может, Ричи это только показалось, потому что все его внимание тут же переключилось на Лину, тяжело поднявшуюся из плетеного кресла навстречу незваным гостям. Жена доктора была похожа на привидение. И так хрупкая и невысокая, сейчас Лина совсем осунулась, под глазами залегли темные круги, руки постоянно находились в движении, нервно комкая край пледа, который прикрывал ее колени, когда она сидела. От тоненькой и дрожащей фигурки веяло таким отчаянием и безысходностью, что даже закаленный котектив поежился, чувствуя неловкость и сострадание.

Ему было банально жаль это напуганное до полусмерти и загнанное в угол беззащитное привидение, некогда бывшее счастливой женой известного ветеринара.

Из сострадательного оцепенения котектива вывел, как всегда, не вовремя начавший говорить капитан:

— Вот, сейчас вы увидите, голубчики, как работают настоящие сыскари, — рубанул он по тишине своим хриплым голосом, будто тупым топором. — Сейчас эта чертова баба все мне выложит. Я даже безо всяких улик выведу ее на чистую воду. Чтоб вы понимали, молодцы мои, здесь важны не факты, а психология, в которой капитан Лыжин настоящий спец. Тут надавить, здесь посопереживать, там отпустить, обойти по кругу, зайти в тыл, расслабить, а потом — бац! — и признание у вас в кармане. Так что уважаемой госпоже Вощинской не уйти от карающей длани правосудия. Она мне все выложит. Как на духу, как на исповеди. А когда я ее расщелкаю, останется только надеть браслетики и отвезти ее в тюрьму.

К середине громогласной сентенции капитана у Ричи создалось стойкое ощущение, что он не столько стремится впечатлить своих спутников, сколько сам себя подбадривает.

Это и позабавило, и порадовало котектива. Во-первых, маленькая моральная победа над тупоумным солдафоном просто льстила самолюбию пушистого сыщика, а во-вторых, раз Лыжин не уверен в себе, будет проще открыть ему наконец-то глаза и продемонстрировать, что не все так просто, как тому видится.

В ту самую минуту, когда напыжившийся капитан открыл дверцу машины, под ногами застывшей в позе страдания Лины мелькнула шустрая фигура Франсуазы и быстрым галопом поскакала к гостям.

Лыжин ее не заметил, сверля глазами жену ветеринара. Он громко хлопнул дверцей (отчего Лина содрогнулась всем телом, и, судя по самодовольно выпрямившейся спине капитана, именно на такой эффект он и рассчитывал) и зашагал своей странной угловатой походкой к хозяйке усадьбы.

Секундой позже Ричи легко выпрыгнул в окно машины и мягко приземлился в нескольких шагах перед Франсуазой. Сзади натужно пыхтел Прапор, проталкивая свое объемное тело на коротких лапках сквозь приоткрытое окошко.

Торопиться смысла не было. Нужно ознакомиться с документами, прочитать, кто, когда и почему пришел в клинику…

— Что, за моей «двуногой» приехали? — враждебно, срывающимся голосом мяукнула Франсуаза, сверля холодными глазами котектива, будто он был виновен во всех смертных грехах и заодно в сложившейся ситуации. — Она же не виновата, тупоумные вы расследователи! Ей кто угодно мог этот проклятый гербицид под подушку положить. Может, вообще ее саму отравить собирались. Неужели не понятно, что Лину подставляют? Ни при чем она! Я ее столько лет знаю, она не способна… она мужа любит, и вообще не могла она… Неужели вы не видите? Вы же ее саму убиваете подозрениями своими, а если ее арестуют, она… она… мы… все мы…

Кошка задохнулась и сипло всхлипнула, еле сдерживая рыдания. В таком состоянии Ричи еще не видел всегда хладнокровную и рассудительную помощницу врача. Он не успел ничего возразить, как услышал из-за спины угрюмый голос Прапора:

— А кто же тогда, если не она? И вообще, мало ли, «могла — не могла». Больше некому. Следствие пришло к выводу…

— Да к мышам собачьим следствие ваше, с вами самими, если вы очевидных вещей не видите!

Мяв Франсуазы стал переходить в режим ультразвука, и котектив понял, что сейчас с ней случится истерика. Прапора немедленно нужно было заткнуть, а кошку чем-то отвлечь и успокоить.

— Тихо-тихо, — как можно доброжелательнее произнес он. В конце концов, Франсуазу можно было понять, вся ситуация и для нее была очень тяжелой. — Я не позволю просто так арестовать невиновного. Мы как раз приехали во всем разобраться. Еще ничего не решено…

— Ну конечно. — В голосе Франсуазы все еще не было доверия, но истерика явно пошла на убыль.

Ричи деловито мотнул головой в сторону дома, предлагая отправиться вслед за Лыжиным и проследить за происходящим.

В большой, хорошо оборудованной кухне коты увидели Лыжина, бесцеремонно водрузившегося на резной деревянный стул, и хозяйку, стоявшую, потупившись в пол. Казалось, мысли ее витают где-то далеко, будто она пыталась сбежать из реального мира.

— И как же, госпожа Вощинская, вы объясните наличие ядовитого вещества у вас под подушкой? Того самого, которым отравили вашего мужа?

Во всем виде капитана было что-то неестественно-театральное, будто он выступал перед публикой. Одна рука уперта в колено, вторая лежит на столе, и пальцы выстукивают на столешнице бравурную морзянку, глаза горят, спина прямая. В общем, хоть сейчас на экран телевизора, в криминальную хронику. Мол, посмотрите, какие у нас бравые сыщики работают и как лихо выводят преступников на чистую воду.

В противовес напыщенному виду капитана, Лина была незаметной и поникшей.

— Я не знаю, — еле слышно выдавила она.

— Может, хватит уже упираться, госпожа Вощинская? Может, пришло время признаться в том, что это вы собственными руками мужа отравили? Все же понятно: деньги и доходное дело… Соблазн, выгода. Всякий мог бы решиться. Знаю я вас! Как облупленных!

Котектив еле сдерживался, чтоб не прыгнуть и не вцепиться в надутую физиономию капитана когтями. Психолог, кошки-мышки!!! Гений искусной манипуляции! Врачеватель душ «двуножьих», указка ты лазерная! Пылесос!

— Видите? Видите? — снова закипая, подала голос Франсуаза из-за спины Ричи. — Что я говорила? Он уверен, что это Лина!

— Постой, Франни, — осадил Ричи разъяренную кошку.

— Да она это. Она, — вклинился Прапор, в эту секунду страшно похожий на своего «двуногого» — еще минута, и от самодовольства из шкуры выпрыгнет.

— А я говорю, что нет! — Кошка молниеносно развернулась к обидчику, и шерсть на ее загривке встала дыбом, из пасти начали доноситься шипящие звуки. Ситуация явно выходила из-под контроля.

— Прекратите немедленно! — шикнул на спорщиков Ричи. — Франни, если это не Лина, то кто? Я спрашиваю не из вредности. Но чтобы снять с нее подозрения, у нас должна быть хоть какая-то альтернатива.

Кошка тут же поникла, опустила голову и тяжко вздохнула:

— Я не знаю. Тут ведь и животных почти не осталось — всех разобрали. Кого «двуногие», кого в другую клинику срочно перевели…

— Хорошо, если лечебница опустела, может, кто-то из пришлых мог гербицид подложить? Вспоминай, Франсуаза, если хочешь свою «двуногую» спасти. Давай!

— Ну… — замялась кошка.

— Отраву в чай подложили. Подумай, мог это сделать кто-то со стороны?

— В чай?.. Ну да, в чай… — Она на минуту задумалась, невидящим взором глядя в кухню, где ее «двуногая» подруга безрезультатно пыталась отбиться от глупых, но пугающих атак Лыжина, и покачала головой: — А что? Это вполне реально.

Затем перевела взгляд в приоткрытое окно прямо за спиной жены Вощинского, и Ричи, моментально поняв ее идею, чуть усмехнулся — в деле намечался вполне отчетливый просвет.

И тут недовольный голос в очередной раз подал Прапор. Полосатому жирдяю пришлось не по душе, что кто-то или что-то может опровергнуть гениальную теорию его капитана:

— Чего реально? Обалдели вы оба, что ли?

Толстяк проковылял к окну, переваливаясь с лапы на лапу. Присел и грузно подпрыгнул, пытаясь взобраться на подоконник. Кое-как зацепился передними лапами и попробовал высунуть морду между рамой и приоткрытой створкой окна, чтобы выбраться во двор. Створка скрипнула, но поддаваться не захотела. Резко дернув головой, полосатый экспериментатор недовольно шикнул и тяжело сполз обратно на пол.

Лыжин с Линой повернулись к окну, наблюдая за манипуляциями неуклюжего кота.

— Видали? Высоко здесь слишком.

— Да неужели, — ехидно подначила толстяка Франсуаза, бросая свое грациозное тело вверх, пружинисто приземлилась на деревянный подоконник, победно вздернув хвост.

— Ага. Ну, и дальше че? — ворчливо буркнул Прапор, равнодушно провожая взглядом поджарую красавицу. — Не пролезешь в щелку-то. Плюс там высоко, чтоб из окна сигать. Переломаешь себе все лапы, даром что вертлявая, как юла.

— Пффф… Проще простого, толстячок!

Пушистая стрела в мгновение ока просочилась в узкую щель окна и скрылась из виду, прыгнув с подоконника во двор.

Воцарилась гробовое молчание. И люди, и коты завороженно смотрели на подоконник, где секунду назад пританцовывала юркая кошечка.

Вскоре Франсуаза вернулась. В зубах пушистая бестия сжимала пакетик злосчастного гербицида. Спрыгнув с подоконника, она мгновенно оказалась на обеденном столе прямо перед капитаном и, разжав зубы, уронила пакетик с отравой прямо на блюдце следователя. У Лыжина отпала челюсть, и Ричи показалось, что тусклый взгляд «двуногого» тугодума наконец-то озарился искрой понимания.

В кухне все еще висело густое, как патока, молчание, а Франни уже соскочила на пол и с победным видом уселась у ног Лины, сверля довольным взглядом оторопевшего капитана.

— Видал? — тихо спросил котектива Прапор, многозначительно глянув ему в глаза.

Ричи видел, да. Он очень внимательно смотрел на кошку Вощинской, а в голове у него быстро-быстро крутились идеи, складываясь в новую теорию. Далеко ходить было не нужно, Франсуаза прекрасно продемонстрировала, что у нее была возможность напоить ветеринара отравленным чаем. Может, совсем не Лина вынашивала корыстные планы, может, совсем не в ее голове родилась эта жестокая идея?

— Все-таки все самки хуже мышей, — удовлетворенно резюмировал полосатый толстяк. — Сама нам все показала. Ха-ха! Спасла «двуногую», а себя похоронила, вертихвостка безмозглая.

Да, все сходилось. Правда, это совершенно не радовало Ричи. Было очень неприятно думать, что Франни могла осуществить такую извращенную идею.

— Кхм, — стараясь скрыть смущение, кашлянул Лыжин, поднимаясь со стула. — У следствия появились… э-э-э… новые факты. Так что… Пока оставайтесь дома, госпожа Вощинская. И не покидайте пределов города. Мы еще, ну, это… С вами свяжемся.

Капитан явно чувствовал себя не в своей миске. Он хмурился и постоянно поглядывал на Франсуазу, будто опасаясь, что кошка сейчас превратится в какое-то чудо-юдо.

— Давай, Прапор. Поехали домой… И Ричи, да. До свидания.

— Всего доброго, — тихо отозвалась Лина, тоже, судя по всему, растерянная.

Перед тем как развернуться и отправиться вслед за Лыжиным и его полосатым компаньоном, Ричи долгим взглядом посмотрел на Франни. Она сидела совершенно спокойно, грациозно облизывала испачканные пробежкой по двору лапки и лучилась безмятежностью. Но это было на первый взгляд. Если же посмотреть чуть подольше… Котективу показалось, что за всей этой показной невозмутимостью прячется страх — об этом явно свидетельствовали вздрагивающие время от времени усы Франсуазы.

Усы… Ричи замер, еще раз посмотрел на кошку Вощинской, а потом на приоткрытое окно. Легко вскочил на подоконник, обшарил цепким взглядом старомодную деревянную раму и увидел нечто такое, отчего шерсть на спине встала дыбом — от гладкой рамы чуть отошла небольшая щепочка, за которую зацепилась кошачья вибрисса.

Обескураженный кот обернулся и, все еще не веря, посмотрел на Франсуазу, на ее рыже-белую элегантную мордочку, на нервно подрагивающие усы. Она попыталась ответить ему твердым взглядом, но не выдержала и потупилась, вообще вся окаменела, словно египетская статуэтка.

Неприятные чувства почти затопили душу котектива. Верить не хотелось, но он знал, что, если вина Франсуазы подтвердится, он выполнит свой долг, не колеблясь. С тяжелым сердцем, но выполнит, потому что преступник должен ответить за причиненное зло. Аккуратно вытащив вибриссу, Ричи зажал ее в зубах и, больше не оглядываясь, заспешил к машине Лыжина.

Глава двадцать вторая,

в которой предательство кусает себя за хвост

Теплое солнце выманило Ричи на лужайку перед домом.

Сочная зелень травы, журчанье фонтанчика, ласковые лучи, заискрившиеся на пропитанных витаминами шерстинках Ричи, — все дышало гармонией и миром…

— Самое время вспомнить приемы дзэн… — В голове Ричи неотвязно зудела совершенно тупая песенка популярной радиостанции, целый день галдевшей в доме. Сыщик, притворясь перед «двуногим», что просто играет, пытался выдернуть шнур из розетки, но куда там! Вилка мертво торчала в розетке, не давая постичь гармонию единства всего живого в мире.

И когда котектив оказался на лужайке, вдали от суеты и низменных потребностей «двуногих», которые рекламировало писклявым голосом радио, мир показался прекрасным. В тысячу раз прекраснее горки любимого корма.

Он улегся на пушистой травке, прикрыл глаза и представил себя одним целым с солнцем, воздухом и журчащим фонтанчиком… А еще легким облачком, которое где-то высоко-высоко в небе летит, летит… Зовет в дальние края, зовет…

— Ричи!

Котектив и впрямь решил, что это облако его зовет, — и не шелохнулся.

— Ричи! Сто тысяч мышей! Ты чего не двигаешься? Умер, что ли?

«С вами тут умрешь, как же!» — Ричи приоткрыл один глаз. И тут же второй — перед ним стоял Атос. Но, Котоже мой! Таким друга Ричи еще не видел ни разу!

Глаза Атоса закисли от слез. Хвост вяло подрагивал, словно в его кончик вцепились блоха или клещ…

— Ты заболел?

— Нет, мой друг! Мир погас, как пламя свечи. Стисни клыки, рычи иль молчи… — Переход на поэзию означал крайнюю степень потрясения.

— Н-да, видок у тебя… — Ричи пытался выйти в срочном порядке из состояния дзэн, то есть спуститься с облака, растаявшего как мираж, на грешную землю. — Видок как у побитой собаки… Да что случилось-то?

— Собаки… Это слишком сильно сказано. Побитой — да! Дружище, побитая собака — это просто проза жизни, тут все гораздо сложнее…

— У тебя обнаружили чумку? Или глисты? — Ричи стал тревожно озираться: куда бежать?

— Мир так подл! — не выдержав, зарыдал поэт. То рыча, то мяукая, он долго не мог остановиться.

Ричи в молодости и сам пописывал стишки — Масю как раз и покорил стихами… Поначалу… Потом стихов ей стало не хватать. Но чтобы так, как Атос сейчас, не выходило ни разу в жизни!

— Понимаешь, я любил! — печально исповедывался друг. — Быть может, и сейчас — не знаю. Все смешалось: боль, стыд, любовь — как сон. В толпе мелькнул луч солнца золотой… Нет, рыжий! Но грация, изящество и… зелень глаз! Такое чудо только раз бывает в жизни.

— Стоп! Ближе к телу! — перебил Ричи.

— Да куда уж ближе… Франсуаза… Я с гор носил цветы… — Несчастный перевел взгляд на три холма, что высились неподалеку. — Я готов был жизнь отдать за «мяу» нежное, за запах шерсти под цвет огня. Огонь пылал внутри… И знаешь, бывало время — на закате чаще, когда резвились мы в полях, лугах, в лесу. Солнце меркло перед огненными искрами…

— Так, хватит причитать, я скоро сам завою, — проворчал Ричи. — Мяукай проще! В чем суть?

— Так, может, мне уйти? Чашу страданий выпью в одиночку…

— Нет уж, тут рассказывай! Тебя сейчас выпусти, еще в историю какую-нибудь вляпаешься.

— Да! Вляпался! И не перебивай, и так тяжко все это снова переживать: путается последовательность событий…

— Я просил — попроще, что случилось?

— Гуляли с моей… Нет, уже не моей… Франсуазой. Шли вдоль реки…

— А что с ней? Утонула?

— Зачем так грубо? Ну, в общем, вылетел из-за кустов, промчался байк — велосипед то есть. И прям на нас! Ее столкнул в обрыв, и весь удар я принял на себя. Бездыханный пролежал, не знаю сколько… А она сбежала! Понимаешь? Франсуаза бросила меня без помощи, возможно, мертвым! — Глаза Атоса полыхнули: — Я за нее готов был жизнь отдать, а рыжая сбежала!

— Но сначала ты в канаву ее… Может, обиделась? Может, лежит там — лапы сломаны?

— Да ничуть! Еле живого принесли меня к Вощинскому. Неделю доктор выхаживал меня, лечил и к жизни возвращал… Как только смог, поднялся — и к ней! О, Франсуаза! Мне дверь открыл какой-то серый хмырь — плешивый, грубый, наглый… И эта самка рыжая выходит — повисла на плече дворового драного кота. Прости, говорит, люблю другого!

О, небо! Коварство и любовь — как совместить льда холод и огонь любви?

— А когда это было? — фыркнул Ричи.

— Прошло чуть меньше года… Но я пережил, я справился. Ведь я кот, а значит, сильный. Но сейчас мир снова рухнул… О, подлость!

— Да что случилось?

— Я снова думал о ней, о моей Франсуазе… Сейчас я видел Прапора, и он мне все сказал! Понимаешь, мир рухнул в одночасье! Как жить дальше? И надо ли? Она предала меня! Пусть так, но она предала и своего «двуногого», что куда более подло! Это хуже, чем бросить котенка в фонтан!

— Ты думаешь, Франсуаза отравила доктора? Это же пока только версия…

— Я не думаю, я уверен — ее лап дело! Такие — могут! Не сомневайся! И поскольку я джентльмен, знаю об этом, но молчу. А вот ты не молчи. Пусть предательство будет наказано!

Глава двадцать третья,

в которой пора начинать начало конца

Ричи прокручивал в голове недавние события, и все они сводились к одному. Все факты нанизывались на обнаруженный на подоконнике ус, словно только что выловленная в ближайшей реке красноперка на леску. Ус Франсуазы. Мотай на ус, не мотай, а выходило, что именно она отравила своего «двуногого». А ведь Вощинский возился с ней, словно с писаной торбой. Когда умница и красавица Франсуаза успела превратиться в меховую пуховку из прапорской философии?

Как не хотел котектив признавать прапорские мысли, но выходило, что самки действительно консервной банки не стоят. Пусть на работе кошка и была большим специалистом, но чего это стоит, раз у нее лапа поднялась убить своего собственного «двуногого». Приличный ведь был, получше, чем у многих. Корма ей заказывал с учетом возраста и образа жизни, игрушки приносил изящные. Правда, деревенской кошке никаких лазерных фонарей и многоуровневых домиков не надо — в пригороде и свет сквозь листву падает динамично, и деревьев для котальпинизма огромное множество, хоть каждый день на новый орех взбирайся или под эксклюзивной яблоней рой.

Вдобавок история, рассказанная Атосом. Тут не поспоришь — предала один раз, предаст и другой.

Ричи все никак не мог выйти из состояния, близкого к трансу. Не вязались у него в мышиную вязанку факты с предрассудками. Мася ведь чистых помыслов кошка. Сколько с ней живет — никак не нарадуется. Бескорыстная, преданная, открытая — как банка свежайшей сметаны. Отзывчивая, робкая, смелая — как пара ярко-желтых канареек. А ведь кошка, КОШКА! Не кот! Но если бы Ричи делал ставки на кошачьих боях чести, он бы ставил на Масю. Да и на Франсуазу бы поставил больше, чем на Прапора.

Выходит, заблуждался котектив. Выходит, не стоило ему прыгать выше своей головы и кусать за хвост в полете. Франсуаза обвела его вокруг когтеточки и усом не повела. Только вибриссу потеряла на месте преступления.

А не о ней ли говорил Атос? Не она ли, дворовых кровей, но с выдержкой маркизов, разбила ему трепетное кошачье сердце, махнула белоснежным хвостом и предала мурчащие надежды?

Ричи уполз от передвинувшейся тени вслед за солнечным светом. Солнце перешагнуло самый высокий рубеж, и день пошел на убыль. Котектив немного приуныл. Тысяча мышей! Как будто мыши из мышеловки выбрались! Как будто валерьянки в бутылке не осталось! Как будто пес украл твой утренний корм! Вера в кошек пошатнулась. И самое неприятное впереди.

Вощинский еще вчера стоял со скальпелем в руке и оперировал очередную персидскую кошечку, извлекая кольцо своей «двуногой» из верхнего отдела пищевода.

Сегодня он сам стал безжизненным телом, подключенным к аппарату искусственной вентиляции легких. Такая жестокость и досадная несправедливость обычно не свойственна миру «двуногих». Для них случившееся — это шок и чрезвычайное происшествие. Газеты пестрят заголовками один ярче другого.

«Молодая жена отравила ветеринара гербицидом, чтобы завладеть клиникой?» — била по глазам надпись на первой странице газеты, валяющейся на столе у писателя. В такие моменты коты всегда поражаются глупости «двуногих». Ни один уважающий себя представитель их биологического вида не будет «бить в колокола», сообщая непроверенную информацию всему свету.

У представителей мира котов случившееся с ветеринаром удивления не вызывает. Внезапная попытка убийства, без явных на то причин — нормальная ситуация. Вообще этот мир очень сложен, он делится на две главные касты — «коты уличные» и «коты интеллигентные, домашние». Первые живут по своим законам и все попытки контролировать их извне обречены на провал. Но наказание за преступление там чаще всего — трепка, которая может закончиться смертью.

Для вторых существует более действенная система наказаний за проступки — изгнание от «двуногого» на улицу и вынужденное приобщение к миру первых. Чаще всего это означает медленную смерть от холода, голода, кровоточащих ран, инфекций. Правда, некоторым удается научиться жить по закону асфальтовых джунглей. Они становятся помоечниками или бандитами на Птичьем рынке. Когда внезапно пропадает кошечка или котик — «двуногие» не понимают, куда делся их мохнатый друг, а это его наказало кошачье сообщество за преступление. Изгнало на улицу.

Сообщество возглавляет совет старейшин, он рассматривает отдельно каждый конкретный случай и выносит решение. Судьбу кота, ступившего на кривую дорожку решают мудрецы, и уже завтра состоится новое заседание сообщества, коллегия котов будет решать судьбу Франсуазы.

Глава двадцать четвертая,

в которой из жизни котектива внезапно уходит что-то очень важное

Странно, очень странно чувствовал себя Ричи. Вроде бы преступление раскрыто, виновница найдена. Кроме того, столько тайных мотивов, столько интриг распутано! Радуйся себе на здоровье, миску сливок и мешок валерьянки заслужил, ан нет, скребется внутри что-то, будто стрекозу проглотил.

Котектив задумчиво присел на краю тропинки и принялся умываться. Логика и умывание — вот лучшие лекарства от всего непонятного и неприятного. Итак, ясно как день, что Франсуаза отравила своего «двуногого», и дело закрыто. А что не сделано? Ричи замер с поднятой лапой… Ну конечно! «Будет суд, будет суд!» А старейшины сами теперь сбегутся, что ли? Вот что беспокоит! Нужно созвать всех соседей, влиятельных котов района. Но перед заседанием не мешало бы выспаться, на беготню можно всю ночь потратить. Ричи в очередной раз провел лапой по вибриссам и, вздохнув, поднялся. Будто в ответ на это движение из ветвей раздался печальный мяв. На высоком заборе сидел печальный Атос. Он с тоской смотрел в темнеющее небо, не обращая внимания на Ричи. Вот он напрягся, открыл рот, и округу снова огласил густой кошачий бас. Эхо еще не успело затихнуть вдали, а аристокот уже снова набирал воздух в легкие.

— Друг мой, я все понимаю, но, может, не стоит терять кошачий облик и орать благим матом, как какой-нибудь петух? Я думаю, стоит отвлечься от грустных мыслей и помочь мне.

Поэт вздрогнул, но совладал с собой и плавно приземлился рядом с Ричи. Было видно, что он так и не оправился от переживаний, но готов нести свою шлейку.

— Атос, нужно обойти всех наших старейшин и созвать их на Большой Кошачий Сход. Ну, и вообще всех созвать — Жулю, Левиафана обязательно и Франсуазу, конечно. Пора закончить дело и сбросить с плеч этот груз.

— Хорошо, — на удивление коротко ответил Атос и скрылся в сумерках.

Дело сделано. Но все равно на душе отчего-то будто собаки скребутся. Мелкие такие, противные тойтерьеры. И совершенно не хочется домой. По пути котектив несколько раз останавливался, чтобы вылизать то одну, то другую лапу, но и это не помогало — беспокойство никуда не девалось.

Наконец Ричи важно вошел во двор, но не успел дойти и до середины, как услышал странный звук, похожий то ли на писк летучей мыши, то ли на плач котенка. Никогда в жизни не слышал он ничего подобного, и шерсть на загривке встала дыбом. В писке слышались боль, ужас… И он явно принадлежал…

Котектив стрелой метнулся через весь двор. Там, в темном углу под крыльцом, сжавшись в комочек, плакала Мася. На ее шерсть налипла паутина и опилки, но это совершенно не беспокоило красавицу. Сердце Ричи сжалось от боли.

— Мася, рыбка моя, что случилось? — зашептал он, нежно обнимая любимую. — Не плачь, что бы ни случилось, все можно исправить! Все в наших лапах, стоит только захотеть. В конце концов, коты мы или нет? Ну, ну, что случилось, котенок мой солнечный?

Мася подняла на него огромные заплаканные глаза.

— Твой «двуногий» уходит, — четко произнесла она и снова разразилась рыданиями. — Что же делать? Что делать? Он уходит, а моя этого не переживет! Как же быть, как быть? Я пыталась его остановить! Прыгала к нему на руки, мышь принесла! Даже под ноги ему бросилась, но… но… уже поздно! Поздно!

Мася обмякла на груде мусора и лишь тихо попискивала. Ричи понял, что сейчас он сделать ничего не может, он нужен в доме! Кот буквально взлетел на подоконник и остолбенел.

В некогда чистой и уютной комнате царил полнейший хаос. Вещи, бумаги, даже стулья и журнальный столик — все было не на месте. Казалось, комната обрела разум, причем явно враждебный. Перевернутая кушетка, на которой так приятно было лежать, ощерилась острыми ножками, в камине догорали какие-то бумаги, временами там что-то вспыхивало, и искры грозились спалить все вокруг, салфетки, любовно связанные Масиной «двуногой», цеплялись за лапы. Самым страшным оказался большой темный чемодан, вальяжно лежавший возле дивана. А посреди всего этого кошмара метался «двуногий». Он хватал что-то, тут же отшвыривал, хватал другое. В таком виде своего «двуногого» Ричи никогда не видел. Он выскочил на середину комнаты и вопросительно уставился на мужчину. Этот взгляд всегда отрезвлял писателя. Вот и сейчас он остановился, будто с разбега налетел на невидимую стену. Машинально перевернул стул и задвинул его на место.

— Вот, Ричи, видишь, как бывает… — защелкнув застежки на чемодане и сев на него, проговорил «двуногий». — Вот так, Ричи.

Он пошарил рукой под ногами и вытащил обернутую фольгой папку. Пожалуй, только Ричи знал, насколько эта папка была ценной для писателя. В ней была вся его жизнь — материалы для той самой «нетленки», которые собирались годами, почеркушки на салфетках, фотографии, заметки.

Писатель достал из папки блокнотный обрывок, любовно разгладил его на коленке, грустно улыбнулся, пробегая глазами по неровным строчкам… А потом смял этот листок и швырнул его в камин.

«Нет, нет, нет! Что ты делаешь?! Ведь это твоя история! Ведь твоя великая повесть должна изменить мир! Неужели ты собираешься все бросить?!» — хотел крикнуть Ричи, но так и остался сидеть, с ужасом глядя на своего «двуногого». За годы вполне неплохого совместного сосуществования кот видывал немало писательских кризисов, но даже в пьяном угаре тот никогда не покушался на содержимое папки. «Вот с этой папкой меня и похоронят когда-нибудь. Под голову положите! — шутил он иногда. — Здесь мое все. Не будет этого, не будет меня». И вот теперь такое!

«Двуногий» будто прочитал мысли кота и вытащил из папки фотографию.

— Видишь, вот он я, — с нежностью произнес он, вглядываясь в голого малыша, радостно улыбающегося с черно-белой карточки. — Кто бы знал… что таким стану… К черту!

Фотография полетела в камин, потемнела, съеживаясь, младенец сморщился, сквозь него проглянул язычок пламени, и через мгновение все было кончено, а писатель уже держал двумя пальцами следующую фотографию.

— Женька, сестра. — На щеке его блеснула слеза. — Женька, а помнишь, как я тебе говорил, что вырасту и женюсь на тебе? Да, мне тут как раз четыре. Примерно тогда я сочинил свой первый стишок. Лучше бы все на этом кончилось, все это писательство. Ты всегда была права — все это зря.

Скомканная карточка тоже отправилась в огонь. Ричи не мог поверить в происходящее. Он запрыгнул на колени «двуногому» и заглянул ему в глаза. Он редко снисходил до такого, но сейчас сердце его обливалось кровью, он понимал, что происходит что-то страшное и он ничего не может изменить. Кот ткнулся лбом в лоб человека, коснулся его щеки холодным носом. «Двуногий» как будто пришел в себя, потрепал друга по загривку и вытащил еще одну фотографию.

— Смотри, Ричи, это моя семья. Я иду в первый класс, смотри, вот я в школьной форме. Это Женя, тут она уже пионерка, в четвертом классе. Мама… Такая молодая, счастливая. Папа… он уже майор, да… Царствие ему небесное… Бабушки — Зина и Клава. Еще молодые, красивые такие. Как девчонки. Клавы уже нет, Ричи. И дедушки тоже. Вот он в штатском, смотри — прямо как кинозвезда. А в форме, с медалями, орденами, он вообще был… настоящий герой, не то что я. Не изменю я мир, мистер кот. Себя-то не могу изменить. Почти никого не осталось, и меня тоже не осталось.

Писатель бросил фотографию в камин, она какое-то время медленно плыла по воздуху, словно не хотела погибать. Человек отвернулся, закусив кулак, по лицу его бежали слезы.

— Ричи, мы так долго были вместе, но… Ты меня поймешь когда-нибудь. Мне надо уйти. Все равно куда — в подвал, на вокзал! Я не хочу быть обузой никому. Я начну все сначала, заново. Я не могу больше так! — Он обвел глазами комнату, и взгляд его снова упал на папку: — Я должен это сделать, должен от всего избавиться! Я не достоин такой памяти!

В камин полетел бумажный пакет с детскими фотографиями, путевой блокнот, весь испещренный записями.

— Я ухожу. Пойду странствовать, принесу себя в жертву вашему счастью. Я не должен быть обузой для моей любимой. Бездарной обузой! Я ухожу, чтобы… Не знаю, не могу я так… Может, стану трактористом где-нибудь… Или просто буду бродяжничать…

«Двуногий» тяжело поднялся и направился к двери, волоча свой чемодан. Ричи медленно пошел следом за ним.

— Ты оставайся. У тебя есть Мася, вам вместе жить и жить. Пора и котят заводить. Довольно мы с тобой поскитались. Ты нашел свое счастье. А я — нет. Я должен идти.

Он кинул взгляд на камин, где ярко разгорался ворох писем и стихов, и неожиданно вернулся к нему, присел на корточки и снова начал подсовывать в огонь листок за листком. Воспоминания, наброски, черновики, стихи…

Его щеки были мокрыми от слез. Он опустил лицо в ладони и застонал. А потом порывисто встал, схватил чемодан и почти бегом бросился к выходу.

Глава двадцать пятая,

в которой все кончается

Ричи, задыхаясь, несся за своим «двуногим». Глаза застилала какая-то мутная пелена, и казалось, что легкие вот-вот разорвутся от напряжения. Никогда раньше котектив не испытывал ничего подобного. Было ощущение, что еще немного, и жизнь остановится, ком в горле перекроет доступ воздуха, а душа провалится в преисподнюю… в которую Ричи, как любой просвещенный кот, конечно, не верил, но сейчас это не имело никакого значения.

Спина писателя маячила впереди — он шел очень быстро своей размашистой угловатой походкой, которая всегда вызывала у грациозного кота сдержанную улыбку. Но в эту минуту Ричарду было не до смеха: его наивный и немного смешной «двуногий», глубоко порядочный и ранимый человек, вечно сомневающийся в себе, его подопечный и друг уходил от него в неизвестность и даже не оглядывался. Глаза котектива снова заволокло влажной пеленой, но догнать «двуногого» судьба ему так и не позволила.

На полной скорости повернув за угол, Ричи со всего маху налетел на здоровенного мускулистого котяру. Изо рта непроизвольно вырвалось шипение, но тут же стихло под спокойным и сосредоточенным взглядом незнакомца.

«Что за…» — подумал было усатый сыщик и тут же осекся, потому что за спиной у здоровяка обнаружилась целая толпа котов всех возрастов и мастей.

«Двуногому» дилетанту это скопление могло бы показаться банальной «кошачьей свадьбой», где оголодавшие самцы преследуют симпатичных кошечек в надежде получить толику любви. Но Ричи-то не был «двуногим», он прекрасно понял, что это за сборище — намечался Большой Кошачий Сход.

— Чего в землю врос? — негромко и как-то безлико мяукнул «здоровяк», чуть кивнув массивной головой. — Пошли, котектив!

Ричи бросил отчаянный взгляд на быстро удаляющуюся фигуру своего писателя, но проигнорировать кошачий сход он не мог. Ни по обычаю, ни по статусу, ни по обязанностям. Понятно было, что главное слово в этот раз отводилось именно ему, а значит, все остальные дела придется оставить на потом… Даже если это «потом» уже ничего не сможет изменить.

Он вздохнул, пытаясь совладать с нервной дрожью, и окинул быстрым взглядом огромное скопище котов, которым удавалось распределиться по улице, близлежащим домам, заборам и деревьям так, чтобы не привлекать излишнего внимания «двуногих».

Похоже, на сход пришли все, кто только смог, а смогли многие. Почетным авангардом выступали старейшины, неторопливо вышагивая по пыльному асфальту. Со всех сторон их окружали такие же «молодцы», как и стоящий сейчас перед котективом: массивные головы, мускулистые натренированные тела, отсутствующее выражение глаз. Они могли бы в мгновение ока разделать любого кота и даже не запыхались бы.

Ричи встретился взглядом с Прапором, который по такому важному случаю, похоже, навел на себя весь возможный марафет, вплоть до вычищенных до глянцевого блеска красно-пятнистых усов. Полосатый толстяк дернул в знак приветствия шеей и приосанился.

Немного позади и левее Прапора впритирку шли Атос с Жулей. Они о чем-то тихо переговаривались и выглядели растерянными.

Заметил Ричи и Франсуазу. Она гордо вышагивала рядом с грациозно ступающей Масей, о чем-то разговаривала с подругой и казалась как никогда собранной. Красавица Мася же, наоборот, производила впечатление подавленной и растерянной. Слова Франни, судя по всему, совсем ее не занимали, потому что она невпопад кивала и шарила перед собой глазами.

«И как только ты успела присоединиться ко всей братии, киска моя?» — с отстраненным удивлением подумал котектив. На душе чуть-чуть полегчало. Все-таки, когда любимая рядом, самые тяжкие испытания кажутся не такими ужасными.

Бросив последний взгляд на фигуру писателя, почти скрывшуюся вдалеке, Ричи потрусил за мускулистым «молодцом», не забыв уважительно кивнуть старейшинам.

Судя по всему, местом схода в этот раз выбрали задний двор дома Лыжиных. То есть Прапор, что называется, выступал хозяином вечеринки. Судя по всему, именно в этой связи он так разважничался и напомадился. Толстяк расхаживал среди гостей, будто бы помогая им рассесться, а на самом деле, красуясь и желая собрать побольше восхищенных взглядов. Самое пристальное внимание полосатый подхалим, конечно же, уделил старейшинам, егозя перед ними, как полугодовалый подросток. И до котектива долетели обрывки фраз, в которых Прапор обещал почтенным старейшинам, что «его помощник» постарается раскрыть суть дела как можно быстрее…

Долго ждать, пока коты угомонятся и займут свои места, не пришлось. Все-таки, что ни говори, а дисциплина и уважение к старшим в кошачьем сообществе были на несоизмеримо более высоком уровне, чем у «двуногих». Так что через десять минут на лужайке Лыжиных царили идеальный порядок и тишина.

Не дожидаясь приглашения, Ричи вышел на импровизированную сцену, расположенную в полуметре от первого ряда зрителей. Прямо перед ним оказались, конечно же, старейшины. Рядом с ними горделиво восседал Прапор, а чуть подальше съежилась Франсуаза.

Кошка сидела спокойно, только кончик ее хвоста беспрерывно метался из стороны в сторону. Но на эту деталь вряд ли кто-то обратил бы внимание, кроме усатого следователя. Как и на то, что помощницу Вощинского незаметно окружили крупноголовые «молодцы», расположившись в непосредственной близости от Франни, которая, по-видимому, не замечала, что оказалась «в коробке».

Хмыкнув, котектив обвел цепким взглядом весь «зал», встретился глазами с Масей и чуть улыбнулся, чувствуя, как на душе потеплело. Пора было начинать.

— Мрррр-кххх, — промурлыкал импровизированный оратор и начал свое выступление. — Друзья! Все мы прекрасно осведомлены о поводе, собравшем нас в этом месте. Вряд ли кто-то станет возражать, что повод этот, к моему великому сожалению, весьма трагический, хотя непосредственно и не касается кошачьего сообщества.

— Не касается, как же! — зло мяукнула Франсуаза, на что Ричи ответил укоризненным взглядом.

— И хотя пострадавшей стороной в расследуемом мною деле стал «двуногий», злоумышленником, как ни прискорбно, оказался именно представитель кошачьего братства.

Котективу пришлось на минуту замолчать, так как по рядам слушателей прокатился недовольный и местами даже гневный ропот. Некоторые приглашенные повскакивали со своих мест, возмущенно шипя.

— Дайте ему договорить, — тихо произнес один из старейшин (черный, как и сам Ричи, дородный кот с уродливым шрамом вместо правого глаза).

Шум мгновенно стих, позволив оратору продолжить речь:

— Да, коспода, мне тоже крайне неприятно и горько об этом говорить, но расследование располагает неопровержимыми доказательствами, что именно кот повинен в отравлении доктора Вощинского.

Вам может не нравиться эта мысль, но цель настоящего котектива — воссоздать картину преступления. И чтобы картина эта в конце концов стала достоверным свидетельством, факты, как кусочки мозаики, обязаны сложиться в идеальное панно. По тому же принципу следуют и строители кошачьих домиков, выверяя каждое движение, доводя до совершенства каждую деталь. Если факт не ложится в нужное место, мне снова и снова приходится начинать заново, чтобы обеспечить моему «зданию» твердую основу и крепость, в противном случае «домик» просто рухнет.

— Мы не на литературном вечере, — крикнул кто-то из «зала». — Переходите уже наконец к делу!

— Не горячитесь, господа. Я как раз перехожу к самой сути. Но без небольшого вступления нельзя было обойтись, я хотел, чтобы вы поняли, как я подхожу к расследованию, и смогли проследовать за мной по лабиринту, который построил преступник. — Ричи обвел глазами собрание и продолжил: — Итак, начнем с нашей жертвы. Доктор Вощинский, как многие из вас знают, содержал довольно крупную и популярную ветклинику. Его молодая жена — Лина — не была в восторге от этого занятия своего мужа, считая, что оно требует чрезмерных усилий, материальных вложений и времени.

— Да как вы смеете! — взвилась Франсуаза, вскакивая и выгибая трубой свой пушистый хвост. — Как вы смеете обвинять мою «двуногую»?! Вы же отлично знаете, что это не она! Я же вам показывала! Да вы… ты…

— Успокойся, Франни, — примирительно произнес Ричи. — Я ни в чем не обвиняю Лину. Имей терпение дослушать до конца.

— Вот-вот, — ехидно поддакнул Прапор, поворачивая к все еще пыхтящей кошке свою самодовольную физиономию. Франсуаза оскалилась на него и демонстративно отвернулась.

— В общем, на первый взгляд могло бы показаться, что именно жена больше всего заинтересована в отравлении мужа, так как это обеспечило бы ей полный контроль над его делами, фондами, а заодно и избавление от нелюбимой работы.

Именно по этому пути как раз и пошло расследование «двуногих». И, должен сознаться, какое-то время я тоже считал, что такой вариант вполне возможен. Но события данного дела быстро разубедили меня в этом. — Тут котектив повернулся к Франсуазе: — Как вы знаете, рядом с супругами Вощинскими жила еще и кошка — небезызвестная во многих кругах и присутствующая сегодня здесь Франсуаза. Она усердно трудилась в клинике вместе со своими «двуногими», и не будет преувеличением сказать благодаря усилиям доктора и Франни было спасено множество жизней. В том числе и жизней котов.

— Да-да, — зазвучал хорошо поставленный голос Атоса. — Только благодаря доктору Вощинскому у меня есть возможность находиться сегодня здесь.

«Зал» вновь зашумел, но теперь в этом рокоте слышалось одобрение.

Дождавшись, пока схлынет «прилив», Ричи продолжил:

— Однако, как бы ни было благородно занятие Григория Вощинского, у кого-то хватило ненависти, чтобы подбросить ему в чай пакетик с гербицидом. По сути, только благодаря какому-то чуду и силе своего организма доктор выжил. Однако до сих пор его состояние остается крайне тяжелым.

Как я уже говорил, полицейские «двуногих» взяли за основу в своем расследовании самого очевидного подозреваемого — супругу потерпевшего. Они предполагали, что именно она станет главной наследницей, а соответственно, именно у нее самый веский мотив для отравления. Не смутил их и тот факт, что Вощинский в своем завещании разделил наследство между тремя близкими ему женщинами: первой женой, дочерью и непосредственно Линой. Дополнительным доказательством того, что вторая жена Григория не имеет к покушению никакого отношения, для меня стало закрытие клиники. Нынешняя супруга Григория практически сразу же ее закрыла, как только муж оказался в больнице. Такое беспечное отношение к убыткам, повлекшее за собой закрытие ветлечебницы, убедило меня в том, что Лина, скорее всего, не причастна к отравлению. Отринув эту гипотезу, я стал искать других «двуногих», заинтересованных в смерти Вощинского или отстранении его от дел.

И вторым подозреваемым стал некто Карпович — конкурент нашего пострадавшего. Но и этот выстрел ушел «в молоко». Весьма опасные события расследования указали на то, что Карпович не был заинтересован в разорении или смерти своего конкурента, так как, по сути, они и конкурентами-то не были. Даже наоборот, у Вощинского и Карповича оказались партнерские отношения, к тому же во время прискорбных событий Карпович был (и остается до сих пор, если я не ошибаюсь) в Аргентине.

— Не ошибаетесь! — донесся с задних рядов чуть подрагивающий голос Инки, кошки Карповича. — Он никогда бы не пошел на такое преступление.

Котектив удовлетворенно кивнул и продолжил:

— Можно сказать, что к этому моменту расследование зашло в тупик, так как все возможные подозреваемые «двуногие» были отработаны. В том числе и первая жена Вощинского, и его дочь. Я оказался в затруднении: кому же еще могла понадобиться смерть несчастного доктора? И именно в минуту отчаяния меня посетило озарение: а почему я зациклился на том, что преступник обязательно «двуногий»? Почему виновником трагедии не может оказаться кот?

Из кошачьих рядов снова послышались негодующие выкрики:

— Да как вам в голову такое могло прийти?!

— Так-то вы относитесь к своим собратьям!

— Зачем коту какой-то паршивый «двуногий»?!

— Коспода, коспода, спокойнее! — возвысил голос Ричард. — Я прекрасно понимаю вашу реакцию. Я и сам был в шоке, когда подобная мысль пришла мне в голову. Но давайте смотреть на ситуацию объективно: мог ли пакетик с отравой принести кот? Безусловно. Сложно ли коту достать яд, если он знает, где тот хранится? Нет, не сложно. Мог ли за свою практику доктор Вощинский нажить себе врага в лице кота или кошки? Безусловно! В конце концов, не всякое лечение или операция могли закончиться удачно. А кого в таком случае проще всего обвинить? Конечно же, врача.

В общем, я принял подобную вероятность в расчет и отправился еще раз исследовать место преступления. И в ходе поисков обнаружилась ценная улика, подтверждающая мою правоту, — кошачья вибрисса! Бесцветный ус с крохотным рыжим пятнышком.

— Да какая это улика? — раздались с разных сторон недовольные выкрики котов. — Такие вибриссы у половины из нас!

— Вынужден с вами согласиться, друзья. Так и есть, подобный ус мог бы принадлежать слишком многим котам, а потому нам пришлось проводить несколько экспертиз. Но они, к сожалению, не дали желаемого результата. Тогда я сосредоточил свое внимание на котах, окружавших Вощинского в последнее время.

Первым подозреваемым стал Левиафан, которого многие из вас отлично знают по его выступлениям, посвященным мистической кошачьей «мурчалке».

— Это самая прогрессивная теория современности, коллеги! Если вы еще не знакомы с ней, приглашаю вас на конференцию, которая будет устроена в Пушистой башне сразу же, как мы очистим ее от скверны живодеров и восстановим порядок! — Эту тираду выдал «первый подозреваемый» собственной персоной, вызвав у котектива раздражение и улыбку одновременно. Остальной зал отреагировал примерно так же.

— Да-да, Леви, мы непременно посетим вашу лекцию по этому поводу, но не сейчас. Итак, вернемся к ходу расследования. Я выяснил, что недавно Вощинский отказался от лечения, на котором настаивал «двуногий» Левиафана, а ограничился рецептом на сильные успокоительные препараты. Они должны были положить конец сбору «подопытного материала», которому Леви посвящал очень много времени, отыскивая по темным углам и подворотням одиноких кошек. Под действием этих седативов и так не молодой уже кот стал вести практически неподвижный образ жизни. Следственные эксперименты, проведенные в Пушистой башне и Камышовом котловане, доказали, что в текущем состоянии Левиафан был абсолютно не способен на физическую активность, превышающую неспешную пешую прогулку. Даже непосредственная угроза жизни не смогла его вынудить запрыгнуть на высоту оконного подоконника. А это делало невозможной вероятность того, что именно он мог бы отравить Григория, так как банка с ядом находилась на верхней полке сарая.

Дополнительно я выяснил, что и мотива, по сути, у Левиафана не было, так как все подозрения в странности его экспериментов с кошками оказались безосновательными. Не могу сказать, в самом ли деле он извлекал из кошек «мурчалки» или, наоборот, вводил их, но, похоже, вводил он и еще кое-что, отчего обычно рождаются котята.

Вслед за последней фразой последовал настоящий взрыв. Некоторые коты и кошки повскакивали со своих мест, раздуваясь от негодования:

— Что это за опыты такие?

— А при чем здесь «мурчалка»?

— Да как этому развратнику не стыдно?!

Левиафан же реагировал на эту бурю с каким-то удовлетворенным благодушием, будто на вручении научной премии. Он утвердительно кивал в разные стороны и подливал масла в огонь:

— Именно, коллеги! Именно! Это один из важнейших элементов моего гениального исследования. Извлекая «мурчалку» из кошек, следует, разумеется, заполнить образовавшийся вакуум. Конечно, котята появляются далеко не всегда, но если эксперимент будет продолжаться достаточно длительное время…

Речь исследователя заглушил мяв возмущенных котов. И неизвестно, чем бы закончилась вся эта катавасия, если бы не очередное вмешательство старейшин. Один из них поднялся на все четыре лапы, повернулся к задним рядам, и по траве поплыло низкое шипение, похожее скорее на змеиное, чем на кошачье. В ту же секунду наступила гробовая тишина, старейшина снова опустился на свое место, кивнув Ричарду, мол, можешь продолжать.

— В общем, с Левиафана были сняты все подозрения. И снова встал вопрос: кому же еще могло быть выгодно это гнусное преступление? И тут мой взор обратился к Франсуазе.

— Что?!

Казалось гордая кошка была так шокирована, что не могла найти слов. Впрочем, заминка эта оказалась секундной. Дальше из перекошенного гневом и обидой рта Франни слова полились потоком:

— Это не я! Это ложь!

— Прекрати, Франсуаза! — резко оборвал ее истерику котектив и пригвоздил притихшую кошку суровым взглядом. — Я не закончил, и тебе придется выслушать все до конца.

Да, следующей подозреваемой стала Франсуаза, и, нужно отметить, у меня для подозрений были все основания: Вощинский не уделял ей должного внимания, не всегда менял питьевую воду, иногда забывал покормить, нагружал делами в клинике. А Франни, привыкшая у Лины к чистоте, довольству и достатку, сильно тяготилась грязной работой. Плюс к этому она подвергалась в лечебнице неоднократному нападению собак. В общем, поводов искать выхода у нее было предостаточно. К тому же она сама продемонстрировала мне, как легко могла бы добраться до гербицида, вспрыгнуть на окно кухни и подложить отраву в чашку доктора.

— Нет! Это не я! Не я! Как ты так можешь?! Я ни в чем не виновата!

Франни трясло и колотило, из глаз ручьями текли слезы, и Ричи стало ее невыносимо жаль.

— А кто же еще? — раздался из «зала» чей-то голос. — Больше некому!

Атос вскочил на месте и ткнул в сторону бывшей возлюбленной обличающей лапой.

— Мне жаль тебя, Франсуаза, но ты ответишь за свои злодейства. Нет хуже преступления, чем предательство!

Вместе со словами Атоса вокруг черно — белой преступницы поднялись головастые «молодцы», и только тут кошка заме-тила, что ее окружили со всех сторон. Деваться ей было некуда, мускулистые, обманчиво спокойные «блюстители закона» надвигались на нее, как неотвратимая кара судьбы. Она вся сжалась и поникла, парализованная ужасом.

— Постойте! — подал голос котектив, взмахом лапы останавливая готовых схватить Франсуазу крепышей. — Я не сказал, что она преступница. Да, почти все улики указывали на Франни, я и сам бы посчитал ее виноватой, если бы не одно «но». Однако это «но» крайне весомое. Его подсказал мне мой «двуногий» писатель, и такое противоречие никак нельзя сбросить со счетов. Жертва! Какой бы мелочной и корыстной ни была Франсуаза, она до беспамятства любила своих «двуногих». Именно эта любовь давала ей силы и упорство продолжать работать в клинике, невзирая на все неудобства, проблемы, а временами и опасности. Свою любовь Франсуаза прекрасно продемонстрировала, когда принесла пакетик с отравой Лыжину, собравшемуся арестовать Лину. В итоге она добилась того, что с «двуногой» были сняты обвинения. Плюс ей не было никакого смысла вредить Вощинскому, так как она могла остаться на улице — Григорий в больнице, Лина в тюрьме по обвинению в отравлении мужа, клиника закрыта. Подбросив гербицид в чашку с чаем, Франни лишалась всего. А значит, такое действие не имело для нее никакого смысла.

Но окончательным оправданием для нее послужило то, что вибрисса, найденная мною в оконной раме, оказалась однозначно не ее. У Франни нет рыжих пятнышек на усах. Вибрисса, найденная мною на подоконнике, принадлежала не Франсуазе, а настоящему преступнику. Она не виновна!

На последней фразе Ричи аудитория снова взорвалась криками. И громче всех из общей какофонии выделялись два голоса — Атоса и Жули, сидевших тесно друг к другу:

— Как же так?! Что значит — она не виновна?! Мы что же, напрасно старались?

Даже когда остальные коты уже затихли, переключив свое внимание на двух яростных крикунов, они продолжали голосить, не замечая, что, по сути, надрываются в гробовой тишине. А когда до них дошло, оба стушевались и стали нервно переглядываться, не желая встречаться глазами с соседями, в особенности с самим котективом.

Тот чуть улыбнулся и кивнул:

— Нет, конечно же, вы старались не напрасно. Скажу даже больше, вы меня почти одурачили. Должен отметить, что из вас получился великолепный дуэт. Разыграно все было прекрасно. И невнятные намеки, направляющие меня в сторону Франсуазы, и замечательная история трагической якобы любви Атоса к бессердечной и расчетливой кошке, и потоки слез Жули чуть не завели меня в тупик. Но, как и всякий, кто ищет правду, я привык полагаться на факты, а не на досужие выдумки и актерскую игру. А факты говорят о том, что Атос никогда не состоял в близких отношениях с Франсуазой. И в клинику Вощинского он попал совершенно не из-за аварии, а из-за банальной чумки. Проверка книги учета поступающих животных сразу все показала.

Все присутствующие устремили свои взоры на Атоса и Жулю, даже крепкие коты отошли от Франсуазы.

— С другой же стороны, — продолжал Ричи, — наш талантливый поэт и оратор уже давно влюблен в Жулю. И они бы были вместе, если бы не Франсуаза, которая не одобряла выбор подруги. И именно, чтобы устранить ее с дороги, Атос так старательно внушал всем, что отравить мужа хотела именно Лина, а Франни — ее бездушное орудие. Причем делал он это, надо полагать, с благословения своей возлюбленной, так как, не будь она в курсе, он бы не рискнул пойти на такую подлую и опасную игру.

Над лужайкой стояла такая звенящая тишина, что, упади сейчас на землю листочек, это прозвучало бы громовым раскатом.

— Так что именно Атоса и Жулю нужно благодарить за то, что капитан Лыжин был уверен в виновности Лины. А будь он чуть прозорливее, то заподозрил бы и Франсуазу. Но на это у него не хватило смекалки, так что клубок пришлось разматывать вашему покорному слуге.

Сегодня же я с уверенностью могу сказать, что Жуля и Атос, безусловно, виновны!

И снова после слов Ричарда «зал» взорвался оглушительным мявом. Кто-то требовал немедленного наказания для вероломной парочки, кто-то призывал проклятия на головы тупоумных «двуногих», неспособных увидеть правду, кто-то громогласно сомневался в словах котектива. В общем, кошачье сообщество было шокировано и не стеснялось своей растерянности. Это и немудрено, давно в их размеренной жизни не происходило таких невероятных, противоречивых и страшных событий. Ричи пришлось выждать несколько минут, отрицательно покачав головой на вопросительный взгляд одного из «молодцов», уже собравшихся направиться к Атосу и Жуле.

После того как возмущение пошло на убыль, он продолжил:

— Но виновны они лишь в том, что, подставили таким отвратительным способом «двуногую» Франсуазы и саму Франсуазу, пытались обустроить свою совместную жизнь.

— Да ты замучил уже, котектив! — закричал кто-то из аудитории. — Кто же настоящий преступник?!

— Имейте терпение, господа. Мы уже подходим к развязке.

Итак, проверив историю Атоса, я убедился, что он меня обманул. В книгах учета клиники имелась запись о причине его лечения. Это натолкнуло меня на мысль внимательно проверить записи и об остальных пациентах. Я стал штудировать отчетность лечебницы Вощинского и наконец-то натолкнулся на информацию, которая пролила свет на всю случившуюся трагедию. Должен сказать, что потрясение от этого открытия было велико, так как полученные сведения достоверно указывали на кота, которого я долгое время считал своим соратником. Но, как ни прискорбна была правда, игнорировать ее я не мог.

Суть истории оказалась довольно простой и печальной. Не так давно один «двуногий» привез своего кота к Вощинскому с тем, чтобы кастрировать его, так как питомец был слишком охоч до кошек и часто убегал из дома в погоне за очередной «пуховкой». Операция прошла успешно, но это отразилось на пациенте самым катастрофическим образом. Как выразился бы достопочтенный Левиафан: он потерял свою «мурчалку». Жизнь лишилась для этого кота смысла и вкуса. И причиной своего несчастья он, конечно же, посчитал ветеринара, согласившегося его изувечить.

В итоге план, видимо, сложился сам собой, так как Григорий Вощинский, по иронии судьбы, оказался соседом «двуногого», с которым жил наш преступник. Выехав летом в загородный дом, коту было легче легкого исполнить свою задумку. Зная территорию усадьбы Вощинских, как свою лапу, несчастный отравитель пробрался в садовый домик, взял гербицид и беспрепятственно проник на веранду, где и подложил яд в чашку своей жертвы.

Доказательством его вины послужила не только запись в учетных книгах клиники Вощинского. Анализ вибриссы, которую я нашел на окне и которой не лишился в Пушистой башне, однозначно указал на того, кому она принадлежит. — Ричи передал спрятанный до времени ус одному из старейшин. — Рыжее пятнышко было ярко-медного оттенка, совсем не как у Франсуазы. Да и поведение самого преступника, по сути, выдало его.

Котектив сделал паузу и внимательно посмотрел на кота, сидящего в первом ряду. Во взгляде усатого следователя было и сочувствие, и непреклонность, которые однозначно сказали виновнику, что он разоблачен.

— В последнее время кот стал стремительно набирать вес, что в прошлом было ему совершенно не свойственно. Да и, невзирая на цветистые россказни о донжуанских похождениях, интерес к кошкам у него отсутствовал. Я сам увидел, как равнодушно он смотрел на поднятый хвостик Франсуазы. Пытаясь отвести от себя подозрения, преступник допустил и еще одну ошибку: обвиняя Франсуазу, он смог довольно легко взобраться на окно садового домика, что было странно при его комплекции, но только подтвердило правильность моей версии.

— Так кто же он?! — не выдержала Жуля.

— Это, дамы и господа, всем нам хорошо известный Прапор! Именно он отравил Григория Вощинского!

Что началось на лужайке после этих слов, даже сложно передать словами. Кошачья вакханалия превзошла все возможные ожидания. Из-за возникшей сумятицы мускулистые «молодцы» никак не могли добраться до Прапора, который просачивался сквозь толпу, невзирая на внушительные габариты. Кто-то рыдал, кто-то смеялся, кто-то пытался навести порядок. Но, судя по всему, этот «дурдом» не собирался прекращаться.

— Ты молодец, Ричи! — крикнул Прапор откуда-то из кустов. — Я не злюсь на тебя! Только на этого доктора! Да любой на моем месте поступил бы точно так же! Только не забывай про моего «двуногого»! Он хороший! Позаботься о нем!

Через какое-то время котектив узнал, что Прапора так и не удалось схватить. Полосатый толстяк каким-то чудом умудрился скрыться и, судя по слухам, обосновался на Птичьем рынке. По сути, это можно было считать вполне достойным наказанием за содеянное — жить в таком месте можно было только от отчаяния. Так что справедливость все же восторжествовала, хотя и не так, как все рассчитывали.

Ричи еще минуту постоял на «сцене», но, так как на него больше никто не обращал внимания, решил, что не стоит задерживаться — свою миссию он выполнил. Преступник разоблачен, правда вышла наружу, и дальше его услуги здесь не требовались.

Котектив рванул на улицу: может быть, его «двуногий» еще не уехал, может быть, еще получится его догнать и остановить.

Черный кот несся по улицам, как выпущенная из лука стрела. Свернув туда, где он в последний раз видел писателя, Ричи оказался на автобусной остановке. И она была пуста. Последняя надежда рухнула. Усатый сыщик остался один, его друг уехал, и, возможно, они больше никогда не встретятся. В это мгновение Ричи опалила волна ужасающей ненависти к самому себе — ведь не будь он таким идейным искателем правды, плюнь он на свой долг котектива, писатель, возможно, бы не уехал. Его удалось бы догнать, вернуть…

Ричи сидел на лавочке под крышей остановки и смотрел остановившимися глазами на убегающую в неизвестность дорогу. Конечно, у него остались Мася и ее «двуногая», которая вполне ничего. И в общем-то будущее могло бы считаться вполне устроенным… Только на душе было мерзко. Грустно, тоскливо и пусто. Сытая беспроблемная жизнь сейчас вызывала у Ричи омерзение.

А может, бросить все и побежать по этой дороге? В конце концов, его талант котектива вполне может помочь найти писателя. И они снова будут вместе, снова смогут сообща переживать приключения и неурядицы, поддерживать и опекать друг друга. Может, так и поступить?

Да, но как же Мася? Променять любимую на друга или оставить все как есть, раз «двуногий» выбрал такой путь? Возможно, следует его отпустить и смириться?

Решение не приходило. Проблема была сложнее любого самого хитро запутанного дела, которое ему доводилось расследовать. Там-то он всегда получал правильный ответ, а какой был правильный сейчас, котектив даже не мог себе представить.

«Куда ни кинь, всюду клин, как говорят «двуногие», — с горькой усмешкой подумал черный, как ночь, кот и прикрыл уставшие глаза. Под веками было непривычно горячо и влажно.

Глава двадцать шестая,

в которой все начинается

— И тогда я понял, что в этом деле все не так просто, как мне показалось сначала. — Лыжин с гордостью оглядывал благодарных слушателей. — Я начал влезать в это глубже и понял, что ищу совсем не там и не то. Лина, эта прекрасная женщина, оказалась совсем не виновата. Она не могла отравить своего мужа, не имела никаких корыстных побуждений. Я обнаружил убедительные доказательства того, что она невиновна и раскрыл это дело.

— И поэтому получили заслуженную награду, — вставила ремарку ведущая.

— Да. — Лыжин горделиво погладил свой новенький погон. — Меня повысили в звании и дали премию.

— И как же вам удалось распутать это сложнейшее дело? Ведь никто, кроме вас, и не думал, что самое простое решение окажется неверным.

— Нужно просто быть внимательным и уметь замечать неожиданные связи, а еще не бояться самых, казалось бы, странных гипотез. — Лыжин, покрасневший от гордости, расхаживал по студии павлином. — Я, к счастью, не побоялся и понял, что был прав.

— Так раскройте же нам тайну, кто все-таки отравил знаменитого ветеринара?

— Иногда лучше оправдать виновного, чем наказать невинного, — приосанившись, изрек Лыжин. — Это даже лучше, чем узнать, что виновный — кот…

Зал взорвался смехом и аплодисментами. Оператор дал в кадр крупным планом лицо Лыжина. Он, покраснев, улыбался, но глаза его были невеселыми и какими-то задумчивыми.

— Давайте тогда обратимся к самому чудом спасшемуся герою! — Ведущая обернулась: — Встречайте: Григорий Вощинский!

Из-за кулис появился ветеринар. Он медленно — отравление все же сказалось на нем — прошел к креслу и уселся в него.

— Итак, Григорий, — улыбнулась ведущая, — что вы хотели бы сказать нашему доблестному детективу?

Вощинский сдержанно улыбнулся и повернулся к Лыжину:

— Я очень рад, что дело удалось раскрыть и, как вы сказали, не осудить невинных. Поэтому я вам невероятно благодарен. И в честь своего выздоровления я хотел бы сделать вам подарок. Я знаю, что вы очень любите котов. И еще я знаю, что ваш котик, увы, убежал. Поэтому я хочу подарить вам котенка абиссинской породы — такого вы не в каждом доме встретите.

Лыжин побагровел и невнятно пробормотал слова благодарности.

— И какие у вас дальнейшие планы? — вмешалась ведущая. — Вы будете продолжать лечить зверушек?

— Конечно, — подтвердил ветеринар. — Я планирую открыть новую клинику на большее количество мест с самым новым оборудованием. Это все же дело моей жизни, и я не намерен его бросать.

Зал взорвался аплодисментами, а в это время вынесли корзиночку со спящим котенком, и Лыжин, отвернувшись от камер, протер кулаком глаза.

Ричи перевел взгляд с телевизора на Масю и вздохнул.

— Кажется, наш героический мистер полицейский теперь будет ходить к нам еще чаще, — откомментировала Мася.

— Конечно. Особенно если мы ему каждый раз будем помогать так раскрывать дела.

— Знаешь, а мне его даже немного жаль, — заметила вдруг Мася. — Он любил Прапора.

— Зато Прапор не любил никого, — парировал Ричи. — Кроме, может быть, Лыжина.

Котектив хотел еще что-то добавить, но ход его мыслей прервали звуки во дворе. Кто-то приехал на автомобиле.

Ричи увидел в окно, как из машины с трудом выбирается его писатель. «Двуногая» подхватила его под руку и повела в дом. У «двуногого» был довольно потрепанный вид: под глазом светился огромный синяк, он шел, поддергивая штаны и косолапя, так как ремня и шнурков на нем не было. В руках он держал большую картонную папку с надписью «Дело». Задняя сторона папки была исписана мелким и аккуратным почерком писателя. Зато лицо его улыбалось, прямо светилось от счастья разбитыми губами.

Ричард с Масей вышли в прихожую.

— Здорово, мистер кот! Привет, Масик! — вяло помахал им папкой «двуногий». — А меня вот только что вытащили из «обезьянника», представляете? Такой шум был!.. Кто б мог подумать, что тюрьма может дать столько впечатлений! Вот и дело на меня завели… Правда, пятнадцать суток еще не «ходка»… Зато все там встало на свои места…

Писатель добежал до столика, взглянул мельком в окно и начал быстро писать карандашом на обратной стороне своего дела.

«Двуногая» сидела в кресле напротив и с улыбкой смотрела на писателя влюбленным взглядом. А тот, не замечая ничего вокруг, продолжал строчить: похоже, «нетленка» вдруг решила родиться.

Ричи, поглядев на эту картину, метнулся к своему тайнику. Вернувшись, он подошел к писателю и положил ему на колени обгоревшую по краям фотографию. «Двуногий» рассеянно поднял карточку. Это была та самая семейная фотография: маленький писатель, его сестра, мама, папа, дедушка и бабушки. В руках у него букет — он идет первый раз в первый класс. Ричи успел спасти эту фотографию из жаркого пламени камина.

«Двуногий» поглядел на карточку посветлевшим взглядом, подхватил Ричи под мышки и крепко прижал к груди. «Двуногая» подбежала к креслу писателя и обняла его, Мася проследовала за ней и потерлась об его колени.

— Родные мои! — Писатель обнял всех сразу. — Спасибо вам! Спасибо, что верите в меня… Верите куда больше, чем я сам.

Глава последняя,

которую неизвестно кто написал

Иногда кажется, что между взлетом и падением расстояние длиною в жизнь, тысячу морских миль или даже световых лет. Между любовью и ненавистью лежат тысячи дрянных поступков, пощечин, поцелуев, проведенных вместе ночей в дешевых отелях, на пляжах, на двуспальных кроватях с роскошными балдахинами. Между жизнью и смертью — детство, отрочество, юность, пятерки, полученные в школе, сданные или не сданные экзамены в институт, провалы на работе, увольнения, повышения, переходы в другой отдел, пенсия, больница и самоличная покупка чистенького недорогого костюма. Между надеждой и отчаянием — тысячи рукописей и изданных книг, отвергнутых синопсисов и автограф-сессий в детских библиотеках.

Между рождением и смертью — миллионы минут, часов, лет. Но пролетят они мгновенно. И что самое срашное — зря.

Все уйдут: мама, папа, бабушка, дедушка. Вы сами. Все уйдут. Никого не останется. И ничего. Останутся дети, внуки, но и они тоже уйдут.

Простоит и дом, пока не разрушит его время. Согнется дерево, которое ты сажал с отцом, и его разрубят на поленья и сожгут в печке, чтобы согреть других детей, не твоих.

И ты почувствуешь себя самым одиноким, самым отчаявшимся, пустынным, покинутым… Никого, никого, никого…

Никого. Только ты один… один.

Книги? Останутся ли они? Переживут ли они дом, по крыше которого ты с папой расстилал рубероид? Будут ли их читать, обсуждать, размышлять о тебе, даря тем самым жизнь тебе — давно умершему?

Воскресят ли они тебя, твою любовь, твои мысли, твою боль, веру и переживания, которые ты влил в каждую букву?

Это важные, возможно, самые важные вопросы, на которые я отвечу в своей книге. Я сумел их задать себе, а это уже полдела. Я помогу вам задать себе эти самые важные вопросы, и мы вместе на них ответим.

Но если вопрос вдруг не хочет задаваться, просто посадите себе на колени кота и гладьте его, пока он не начнет мурчать.

А потом вслушайтесь в этот звук.

Так может клокотать водоворот в бушующем океане, реветь лавина, слетающая с гор, урчать моторы космических кораблей будущего.

А это — кот, которого вы гладите.

Подумайте и послушайте.

Может, это и есть первый ответ на ваш вопрос?

Роман Матроскин.

Подмосковье, коттеджный поселок «Фауна».

Content

Бой-КОТ. Дело доверчивого ветеринара
Роман Матроскин

Предисловие

Глава первая, в которой новая большая семья оказывается на новом большом месте

Глава вторая, в которой выясняется, откуда появились Лыжин и Прапор

Глава третья,  в которой Ричи и Мася исцеляют страждущих

Глава четвертая,  в которой был похищен Минкульт

Глава пятая,  в которой был возвращен Минкульт

Глава шестая,  которая начинается и заканчивается слезами

Глава седьмая,  в которой котектив находит то, что никто не прятал, хотя, может, это и стоило прятать

Глава восьмая,  в которой Атос проявляет души прямое благородство

Глава девятая,  в которой Ричи берет потенцальную отравительницу за хвост, а потом понимает, что это вовсе не ее хвост

Глава десятая,  в которой котектив видит то, чего не видят другие

Глава одиннадцатая,  в которой героев ожидает время собаки и крокодила

Глава двенадцатая,  в которой на сцену выходят новые подозреваемые

Глава тринадцатая,  в которой «двуногому» открывают глаза, а он их сам снова закрывает

Глава четырнадцатая,  в которой рассказывается, как коты дошли до Пушистой башни и как они из нее вышли

Глава пятнадцатая,  в которой пучины странной теории захлестывают котектива по самые ушки

Глава шестнадцатая,  в которой уничтожаются ошибки

Глава семнадцатая,  в которой Ричи получает котославление

Глава восемнадцатая,  в которой были спасены «обезмурчаленные» кошки

Глава девятнадцатая,  в которой мурчальник становится печальником

Глава двадцатая,  в которой котектив принимает сторону своего «двуногого»

Глава двадцать первая,  в которой «двуногий» понял то, что он ничего не понимал

Глава двадцать вторая,  в которой предательство кусает себя за хвост

Глава двадцать третья,  в которой пора начинать начало конца

Глава двадцать четвертая,  в которой из жизни котектива внезапно уходит что-то очень важное

Глава двадцать пятая,  в которой все кончается

Глава двадцать шестая,  в которой все начинается

Глава последняя,  которую неизвестно кто написал