Роже Мартен дю Гар

Семья Тибо

Том I

Перевод с французского

Е. Гальперина: «Семья Тибо»

Теперь, когда творчество Роже Мартен дю Гара (1881–1958) предстаёт перед нами как законченное целое, среди всех набросков, планов, неоконченных произведений возвышается монументальное здание «Семьи Тибо» — многотомный роман, которому Роже Мартен де Гар отдал двадцать лет жизни.

Мартен дю Гар любил сравнивать свой труд с работой зодчего. Самое важное для него было не в чеканке фразы, но в создании точного плана, конструкции целого, в лепке характеров. Можно, однако, сравнить его и с историком. В юности Мартен дю Гар окончил Эколь де Шарт, получив диплом историка-архивиста. Занятия историей приучили его к точной документации. Может быть, отсюда возникла та крайняя добросовестность писателя, которая доходила почти до болезненной мнительности, потребность накапливать груды материалов для каждого эпизода.

Важнее другое. Занятия историей обратили Мартен дю Гара к историческим событиям, для него «стало невозможно воспринимать человека вне общества и эпохи». Это особенно сказалось в последних книгах «Семьи Тибо», где трагические судьбы героев непосредственно сплетаются с мировыми событиями XX века. Но политическая заострённость этих последних книг отбрасывает резкий обратный свет и на первые части романа. В побеге мальчика Жака из сурового дома Отца мы уже предчувствуем тот безоговорочный разрыв со старым миром, который приведёт бунтаря Жака в социалистическую эмиграцию Женевы. В жестоких описаниях «Исправительной колонии», куда заточён подросток властью Отца, есть уже предвидение того непримиримого столкновения Бунта и Власти, которое должно принести Жаку раннюю гибель.

Некоторым французам «Семья Тибо» казалась старомодной, повторяющей реализм больших романов XIX века. Но в действительности цикл «Семьи Тибо» неразрывно связан с драматической историей нашего времени, с эпохой войн и революций, с эпохой смены двух миров. «Лето 1914 года» и «Эпилог» для нас не только исторический роман о начале и конце первой мировой войны. Его настойчивые вопросы: «Как остановить империалистическую войну? Какими методами бороться с ней? Что принесёт народам её окончание?» — эти вопросы тревожили умы людей разных стран и в преддверии второй мировой войны, и после неё, как тревожат они сейчас всех тех, кто, подобно Антуану, с опасениями и надеждой вглядывается в неясные для них контуры будущего. Роман Мартен дю Гара обращён к каждому новому поколению. И то чувство долга, чувство ответственности за историю, которое он стремился разбудить в людях, относится и к человечеству в целом, и к каждому человеку в отдельности.

Ибо человек не только определяется обстоятельствами, что так хорошо выяснил реалистический роман XIX века, но и призван воздействовать на историю. Таков, пожалуй, основной вывод «Семьи Тибо», делающий её одним из выдающихся романов XX века.

Эти мысли определяли уже первое значительное произведение Мартен дю Гара — роман в диалогах «Жан Баруа» (1913). Этот политический роман с его резкими идеологическими конфликтами и острой полемикой против идейного отступничества звучит сейчас весьма современно. В судьбе Жана Баруа воплощена духовная драма целого поколения французской интеллигенции на рубеже XIX и XX веков. Это поколение, которое в юности провозгласило победу науки над религией, в годы дрейфусиады возмужало в боях за республику и демократию, а перед войной 14-го года пришло к духовному банкротству, к идейной капитуляции перед силами реакции и церкви.

Мартен дю Гар был воспитан под влиянием идей буржуазного демократизма. Уважение к понятиям прогресса, гуманизма соединялось у него с верой в науку и точные знания. Материалист и атеист, он избежал влияния идеалистической философии XX века и тех волн религиозной мистики, которые прокатывались в начале века по Франции.

Высшей точкой в жизни Жана Баруа стало дело Дрейфуса. Оно было для интеллигентов того поколения огромным моральным, политическим и личным потрясением, а Золя остался для них великолепным примером жизненного поведения, внутренней последовательности, человеком, посмевшим бросить своё «НЕТ!» в лицо французской военщине. И впоследствии Мартен дю Гар по-своему повторит это «НЕТ!» жизнью Жака Тибо. Однако Республика и Демократия не оправдали надежд поколения Баруа. Его последние годы проходят в атмосфере усталости и разочарования. Кругом — шовинизм, духовное омертвение, религиозные «обращения». Католическим обращением заканчивается и жизнь Баруа.

Предвосхищая судьбу Жака Тибо, Жан Баруа утверждал себя как личность в резком бунте против реакции. В этом бунте он дошёл до того идейного предела, который был возможен для его поколения французской интеллигенции, стоявшей на грани подлинной ненависти ко всему буржуазному обществу. Но люди, подобные Баруа, не могли удержаться на этой грани. Баруа примиряется с реакцией, и это отступничество разрушает его как человека, как личность.

Свои самые сокровенные размышления о смысле жизни Мартен дю Гар излагает устами другого идейного вождя молодёжи — Люса. Люс воплощает тот моральный пафос борьбы дрейфусаров, который Мартен дю Гар считал главным достижением Дела, утраченным в последующие годы. Люс не капитулирует перед реакцией, и его достойная смерть противостоит жалкому концу отступника Баруа.

«Наше понимание истины, — думает Люс, — неизбежно будет превзойдено. Но это не может лишить нас мужества. Долг каждого поколения — идти к истине до последнего доступного ему предела и держаться найденной правды так, как если бы она была абсолютной истиной. Без этого не может быть развития человечества». Так уже здесь возникала тема эстафеты, которая пройдёт впоследствии через тома «Семьи Тибо» и с особой силой прозвучит в «Эпилоге». Каждое поколение оценивается высшей точкой, достигнутой им в творчестве и в борьбе. Оно уступает место следующему, которое в иных исторических условиях сможет перешагнуть эти пределы и внести свой вклад в вечное обогащение жизни.

Генрих Манн когда-то бросил меткое замечание, что избыток, полнота жизни в человеке, её переливающаяся «игра», быть может, ещё не составляют творчества, но являются как бы почвой и основой для него. Невольно вспоминаешь при этом Анну Каренину на балу, Наташу Ростову, мечтавшую полететь в Отрадном. Но вспоминаешь и характеры Роже Мартен дю Гара, ибо для него сущность человека и есть творчество. Ибо оно и есть — жизнь в её самом полном, высшем выражении. Герои Мартен дю Гара — одухотворённые, волевые люди, с яркой внутренней жизнью. И если он утверждает жизнь, то не существование вообще, не «тусклых гостей на тёмной земле»[1], но полнокровную, напряжённую творческую жизнь, ценой которой человек обретает бессмертие.

Одна из основных тем «Семьи Тибо» — утверждение личности в обесчеловечивающем обществе эпохи империализма. Как сказали бы теперь — протест против её отчуждения. Разумеется, это тема почти всей западной литературы XX века. Но если одни литераторы пытались преодолеть это отчуждение на путях индивидуалистического эгоизма и аморализма, то прогрессивные писатели искали утверждение личности на путях бунта против буржуазного строя. Роже Мартен дю Гар показывает, как врастание в буржуазную систему, как собственническое начало подчиняет, ломает или растлевает в человеке всё человеческое. И победу личности может принести только последовательный разрыв с миром собственничества.

Очевидно, что Мартен дю Гар продолжает в этом традиции французского классического реализма. Но он пытается проследить судьбы молодых людей Стендаля и Бальзака в иной эпохе, продумать новые возможности, встающие для Жюльена Сореля или Растиньяка в XX веке. Антуан и Жак Тибо живут уже в эпоху, когда разрушаются прежние прочные социальные отношения, когда оковы могут быть порваны, когда разрыв личности и отживающей системы («истеблишмента», сказали бы современные молодые люди) становится исторически возможным путём к сохранению человека. «Семья Тибо» создавалась уже после 1917 года. XX век с его новыми горизонтами, с его социальными потрясениями, с уже ясно различаемыми контурами нового мира, возникающего из недр старого, дал новые возможности для создания образа молодого человека. Жак Тибо — романтический бунтарь, но его бунт, естественно, ищет себе опору в социалистическом движении. Антуан, искалеченный войной, умирая, переоценивает свой прежний путь успеха.

Творчески воспринял Мартен дю Гар и опыт Толстого. Если французский реализм второй половины XIX века дал ему дух научного исследования, то от Толстого пришла к нему глубина психологического анализа, воссоздание внутренней жизни во всех оттенках и изгибах, необычайная простота и естественность стиля. Но более всего поразила его в Толстом зоркость художника, его способность проникать до последних сокровенных глубин человеческой души. Идя вслед за Толстым, он научился вскрывать ту последнюю черту, которая становится как бы ключом к образу и точно, беспощадно раскрывает глубокие социальные основы характера. Этот творческий метод Мартен дю Гара выразился в богатой, многоликой системе характеров «Семьи Тибо». И мы видим, как каждый поступок формирует или разрушает характер.

Во всём богатстве оттенков здесь раскрыт основной конфликт цикла — столкновение собственнического и творческого начал. Мы видим, как победа собственника в человеке приводит к «очерствению», как она растлевает, по словам писателя, «ленью сердца», как искушает внешним успехом и ложной независимостью. Сквозь все оттенки психологии мы различаем один конфликт, один выбор: примирение с буржуазным миром или бунт, разрыв с ним.

Композиция романа идёт как бы расширяющимися кругами. В первых шести книгах, кончая «Смертью отца» (1929), основная тема ещё развёрнута в рамках семьи. И всё же это не семейная хроника, но уже начало «хроники века». Семья для Мартен дю Гара — это микрокосм, клеточка социального организма. Полюсы его — Отец и Жак, Власть и Бунтарь. И хотя первые книги почти не выходят за пределы традиционно-буржуазной среды, всё же и в её рамках развёрнуто много вариантов конфликта собственности и личности. В дальнейших книгах эта тема расширяется, сливаясь с проблемой ухода интеллигенции от старого мира к новому.

Буржуазная семья — это клеточка общества, но это и клетка, которую должен разрушить бунтарь, чтобы выполнить долг перед собой и человечеством. Замысел романа раскрывается в сопоставлении судеб двух братьев — Антуана и Жака. В их судьбах — конфликт двух путей: успех, примирение или бунт и разрыв. Неоднократно возвращаясь в романе к вопросам морали, Мартен дю Гар самой логикой образов показывает, что морально для него всё, что способствует независимости творческой личности и достигается лишь в последовательном разрыве с миром собственности. И, наоборот, антиморально всё, что помогает этому миру держать человека в подчинении.

Великолепно очерчен Тибо-отец, воплощение Собственности и Власти, многим напоминающий Сомса в «Саге о Форсайтах» Голсуорси. Сила, таящаяся во всех Тибо, в нём стала насилием, воля — подавлением. Жажда утвердить себя, изуродованная властью денег, вырождается в манию ставить клеймо своего имени на всём — от чудовищной исправительной колонии до решётки своего сада. Наивысшей добродетелью г‑н Тибо считал сознательно культивируемое «очерствение». Показав сначала Отца как сложившийся характер, Мартен дю Гар воссоздаёт потом сам процесс очерствения, процесс деформации в нём всего человеческого. И когда в сцене смерти Отца умирающий напевает в забытьи легкомысленную песенку, это кажется странным, непристойным, даже страшным, напоминая вдруг о каких-то проблесках человеческого, погребённых в этом «монументе».

Совершенно иначе порабощенность собственностью выступает в Жероме де Фонтанен, также одном из блестящих созданий Мартен дю Гара. Кто-то бросает о Жероме слова: «ленивое сердце». Это и есть ключ к образу. Жером де Фонтанен, с точки зрения писателя, — существо глубоко аморальное, ибо в нём нет уже ничего творческого. Изящный красавец, он не знает ничего, кроме лёгкой жизни. Порочность его вовсе не предполагает нарочитого цинизма или жестокости. Порочность его — просто совершенная пустота, отсутствие воли и характера, созерцательное скольжение по жизни. Растратив все свои деньги, он вынужден покончить с собой. Жером «естественно»-безнравственное существо, плоть от плоти паразитической буржуазной Франции.

Характер Жерома продолжен в его сыне Даниэле де Фонтанен, но в нём эгоистическая жажда наслаждений становится жизненной философией, философией гедонизма. Не случайно подросток Даниэль с восхищением говорит Жаку о книге Андре Жида «Яства земные», ставшей на рубеже XIX и XX веков программной книгой ницшеанского аморализма для буржуазной молодой интеллигенции. Противопоставление судеб Жака и Даниэля в романе является как бы центром систематической полемики против эгоистического аморализма, которая пронизывает «Семью Тибо», видна в образе Рашели и в периферийных персонажах, как Анна, циничная любовница Антуана Тибо.

Очень тонко вылеплены и те характеры «Семьи Тибо», в которых власть собственности над человеком проявляется в скрытой, мягкой, почти неуловимой форме. По-своему обаятельна молоденькая Жиз. Жиз, «Негритяночка», с её наивной пылкостью, — милое, юное существо. Но что-то неуловимое мешает ей раскрыться в жизни. Что-то есть в ней от неудачницы, и её роль в семье Тибо явно напоминает Соню в семье Ростовых («Соня — пустоцвет»). Слишком много в ней какой-то томности, лености, инертности. Но только в «Эпилоге» мельком брошенная фраза проясняет весь образ: маленький Жан-Поль недаром почувствовал в тёте Жиз «рабыню». Глубоко в основе этого характера лежит то, что Мартен дю Гар определяет как порабощение. Эта томная леность, думает Антуан, есть, по сути, стремление к подчинению. Да и сама страсть становится для неё порабощением. Она естественно принимает свою судьбу, состоящую в том, чтобы не иметь своей судьбы. И пусть это подчинение самое невинное, но оно признак рабства в характере, и такая жизнь обречена быть пустоцветом.

Более сложно борьба бунтарского начала и начала подчинения обнаруживается в двух женских характерах романа, которые сопутствуют двум его основным героям, братьям Тибо. Судьба Женни, юной подруги Жака, как бы дополняет его мучительную, но целеустремлённую жизнь. Образ красивой Рашели несёт в себе ту же глубокую двойственность, что и сложный характер Антуана.

Рашель по-своему — бунтарь. Если у Жиз в крови порабощение, то в крови Рашели — неукротимый дух независимости. Недаром её дерзкое лицо в шлеме рыжих волос напоминает пламенную «Марсельезу на баррикадах». Антуана-творца она покоряет смелостью, вольностью. Больше всего на свете она ценит независимость. Она думает, что «выломалась» из прочной системы буржуазных оков, ей всё нипочём. Страсть, связывающая её и Антуана, может показаться аморальной. Но для Мартен дю Гара это не так. Их любовь возникает в момент высшего творческого подъёма для Антуана, и именно внутренняя сила его покоряет Рашель. Это страсть двух одарённых и ярких людей, которых сближает присущая им обоим сила жизни, и тем самым их страсть оправданна для Мартен дю Гара. Но это лишь одна сторона сложно задуманного характера Рашели. Если для Антуана «независимость» его буржуазного успеха имеет оборотной стороной постепенный распад характера, то и «независимость» Рашели в конечном счёте оказывается мнимой. Ведь она сводится к удовлетворению любых её желаний. И это приводит Рашель к дешёвому авантюризму, к той пошлой стороне её жизни, которая губит любовь её и Антуана и увлекает её вниз, к бессмысленной гибели. Гордая Рашель в конечном счёте тоже оказывается рабыней, рабыней того уклада жизни, от которого она не смогла оторваться.

А судьба Женни де Фонтанен как бы вторит Жаку. Подобно Жаку, Женни — существо с потребностью в большой жизни и страсти. Подобно Жаку, она не знает полумер, сделок с совестью, и Жак верно угадывает в этой суровой девочке родственную себе натуру. Но пуританское воспитание наложило на неё неизгладимую печать. Всё бунтарское изуродовано в ней, загнано внутрь. Всё в ней сковано и угловато. Дикая застенчивость, словно корка льда, отделяет её поступки от её подлинных чувств. В Женни — предельная дисгармония характера, который не может проявиться во всей свободе и полноте, пока любовь к Жаку, сливающая Женни с его открытым и сильным бунтарством, не освобождает её от этой ледяной оболочки. Только тогда она превращается в ту спокойную женщину, в тот цельный характер, который с изумлением и симпатией наблюдает Антуан в «Эпилоге».

Как уже сказано, в центре романа — судьбы братьев Тибо. Очень сложный, глубокий и совершенно новаторский образ создал Роже Мартен дю Гар в Антуане Тибо. Образ, который, может быть, только в «Эпилоге» приобрёл полную ясность для самого писателя. Образ весьма современный — как бы предтеча современных западных молодых технократов, «профессионалов», людей, с каждым десятилетием играющих всё большую роль в обществе. В Антуане сложно переплелись жажда продвижения, готовность ради успеха примириться с буржуазной системой, торжество специалиста над гражданином и вместе с тем — яркая, сильная одарённость, всепобеждающий дух творчества, талант учёного и врача. Судьбу Антуана нельзя свести к простой мысли, что карьеризм губит личность. Он терпит внутреннее крушение там, где в нём побеждает жажда внешнего успеха. И побеждает там, где он учёный и творец. Вот почему в «Эпилоге» мы видим одновременно и банкротство буржуазного индивидуалиста, и победу учёного, и пробуждение гражданина. И сегодня прозрение Антуана воспринимается нами как очень современная ситуация.

В характере Антуана Мартен дю Гар снимает неразрешимое противоречие действия и созерцания, столь типичное для европейской литературы после Флобера. Он решительно отвергает традиционное положение, когда герой мог либо действовать (опустошая свою душу подлостью), либо созерцать (опустошая её бездействием). Антуан спасает свою душу именно тогда, когда действует. В одном из самых блестящих эпизодов романа — эпизоде операции — Мартен дю Гар показал талант в работе. Антуан оперирует в каком-то озарении творчества. Он переживает странный подъем, когда все силы направлены к одной цели. Всё, что в нём таилось, — знания, воля, энергия, — всё сразу проявляется в действии. Мартен дю Гар доказал, что о работе врача можно писать захватывающе, что именно в творчестве во всём блеске раскрывается человек. Этим намечалась совсем новая линия в литературе XX века. Если к 20-м годам люди творческого труда, учёные, инженеры, врачи — ещё редкие образы в романах, то позднее они широко входят в литературу, особенно в литературы социалистических стран.

Война, разбив честолюбивые и тщеславные надежды Антуана, глубоко изменяет его сознание. Вернее, высвобождает его лучшее «я». И в «Эпилоге» Антуан приходит к решительной переоценке ценностей. Рушится его высокомерная уверенность специалиста, что он вне и выше политики. С бесстрашием учёного он переоценивает свою прежнюю философию эгоизма, ту мораль «человека действия», согласно которой «хорошо всё, что помогает мне утверждать себя». Но грань, разделяющая то, что хорошо для человека как личности, и то, что полезно для его продвижения, часто неуловима для него самого. Антуан вспоминает в «Эпилоге», чем стала для него слава модного врача, как овладевала им жажда лёгкой жизни, как легко доставшееся богатство, казалось, обеспечивало ему размах работы, а на самом деле развратило его. Он уже начинал думать, что не обязательно быть талантом, если можешь казаться им. И, умирая, Антуан вынужден признать жизненную правоту, внутреннюю последовательность и цельность бунтаря Жака.

В отличие от Антуана Тибо, Жак — характер гораздо менее сложный, скорее однолинейный, но покоряющий своей цельностью. Непрерывным горением, волей к действию, страстностью, революционным бунтарством он, пожалуй, напоминает итальянские характеры Стендаля. Всю свою недолгую жизнь он упрямо бросает своё «нет» в лицо поработителям, сначала Отцу, потом властителям Европы, пославшим на убой миллионы людей. Жизнь Жака — это жизнь без оглядки, без сделок с совестью, единый, стремительный взлёт к героическому подвигу и гибели. Антуан прав, восхищаясь тем, что каждое действие Жака было выражением его подлинного существа. Характер Жака задан с самого начала. Он не ищет путей к бунту, он бунтарь с детских лет. Прямота, почти фанатизм определяют его отношение к людям. Такова его ненависть к Отцу, выливающаяся в коротком приговоре: «Величественная карикатура», — в то время как Антуан не без волнения находит в умирающем Отце черты человека. Такова любовь Жака к Женни, высокая, чистая, а главное, «абсолютная», «только им переживаемая» страсть. Таков его разрыв с отцом и со всей буржуазной Францией, разрыв безоговорочный и полный. Таково его бескорыстие, заставляющее его в первые дни войны, отказываясь от наследства, отдать его социалистической партии. И потому только в Женеве, в среде революционной эмиграции, среди людей, столь же бескорыстных, как он сам, Жак находит свой настоящий дом. Поистине в романе он — образ «перехода», перехода от старого умирающего мира к миру новому.

Когда к 1929 году были опубликованы шесть первых книг «Семьи Тибо», читатели восприняли их как воссоздание уже ушедшего в прошлое «начала века». Ибо четыре года войны стали рубежом, резко отделившим довоенную Францию от начинающегося нового периода истории. Вернувшись с первой мировой войны, Роже Мартен дю Гар начал писать романы о Тибо. В те годы, когда правое крыло литературы развивалось под знаком формалистических исканий, королём прозы провозглашался Пруст, а модными философами — Фрейд и Бергсон, «Семья Тибо» многим казалась явлением другого времени. Её крепкий реализм казался в те годы явлением почти уникальным. Быть может, наиболее близки (при всех различиях) были ей первые тома «Очарованной души» Ромена Роллана. Как и Роллан, Мартен дю Гар, может быть, бессознательно, увидел в прошлом «конец одного мира». Ибо уже возник новый, социалистический мир, и в его свете старый более отчётливо предстал как умирающий и античеловечный. Но когда в 1929 году вышла из печати шестая часть цикла — «Смерть Отца», люди психологически уже начинали жить в предчувствии новой мировой войны. Симптомом этого были многочисленные книги о первой мировой войне, написанные через десятилетие её участниками. Ремарк, Олдингтон, Хемингуэй, Дос-Пассос — лишь наиболее известные имена. Хотя и с позиций пацифизма, их книги разоблачали безумие и преступления империалистической бойни. Но ни одна из них не ставила своей задачей глубоко исследовать те силы, которые порождают и развязывают войну, как это сделал позднее Мартен дю Гар.

На рубеже 20-х и 30-х годов в работе Мартен дю Гара над «Семьёй Тибо» произошёл решающий перелом, изменился весь дальнейший план романа. Но любопытно, что, рассказывая об этом в «Воспоминаниях», писатель сам не осознавал тех глубоких причин, которые, нарушив первоначальный план, привели к созданию трёх книг «Лета 1914 года» и «Эпилога». Он упоминает о случайных обстоятельствах: автомобильной катастрофе в начале 1931 года и вынужденной длительной передышке в работе. Ранний план за «Смертью Отца» предполагал ещё пятнадцать томов, и Мартен дю Гар уже заканчивал первый из них — «Отплытие». Но 1931–1933 годы, когда создавался план «Лета 1914 года», и 1933–1936 годы, когда Мартен дю Гар писал этот роман, были ознаменованы бурным нарастанием мировых событий. Экономический кризис, когда, казалось, зашатались самые устои буржуазного строя; приход к власти фашизма в Италии, а в 1933 году в Германии, угрожающе приблизивший войну; антивоенный конгресс в Амстердаме 1932 года, — вся мировая обстановка породила резкие сдвиги в сознании западной интеллигенции. И это властно раздвинуло прежние рамки романа. Политика, история не только предстали как яркий фон, но и определили судьбы героев, дали всему циклу широкую перспективу. Более сильно зазвучал мотив смены двух миров, более открыто проступила устремлённость в будущее, особенно явная в трагическом «Эпилоге». «Лето 1914 года» (1936) появилось, когда уже шла борьба Испанской Республики против фашизма — прелюдия к надвигавшейся второй мировой войне, и роман получил очень широкий отзвук во Франции и в других странах. В 1937 году Мартен дю Гару была присуждена Нобелевская премия. «Эпилог» был опубликован только в начале 1940 года. Началась вторая мировая война, и молодые французы читали его уже после разгрома Франции весной 1940 года.

В тот же период Мартен дю Гар счёл нужным ещё раз нанести удар по собственникам, написав небольшую книгу «Старая Франция» (1932). Это сатирические очерки французского провинциального мещанства, жадного, страшного в своей тупости. «Племя недоверчивое, завистливое, расчётливое, изъеденное жадностью, как язвой». Животные с сильными челюстями, низкими лбами, лицемерные стяжатели, знающие лишь одну страсть — барыши. И снова возникал вопрос: можно ли изменить этот неподвижный мир, не коренится ли зло в самой человеческой природе? Но уже само название книги давало ответ: это «старая Франция», отживающая собственническая Франция. Знаменательно, однако, что и здесь Мартен дю Гар нашёл людей, которые судят мещан. Он нашёл их в коммунистах, чья одухотворённость и человечность противостояли собственничеству. В них увидал он — пусть ещё слабые, хрупкие — ростки новой, будущей, истинной Франции.

Но вернёмся к «Семье Тибо». Война врывается в роман как грандиозная мировая катастрофа, ломающая уже надтреснутый уклад довоенной жизни. Роман превращается в широкое социально-политическое полотно. Как бы отрываясь от реализма XIX века, он сближается с публицистической прозой середины XX века. Судьбы братьев Тибо сплетаются с судьбами Европы. Все характеры обнажают свою подлинную сущность. Отныне, говорит Жак, человек измеряется его отношением к войне. Но принять или отвергнуть империалистическую войну значило для Мартен дю Гара принять или отвергнуть всю систему буржуазной жизни.

Первые дни войны обостряют разногласия между двумя братьями и превращают их в идейных противников. Антуан, ощущая себя членом буржуазного общества, не может отказаться идти защищать его, в то время как Жак, ощущавший себя всегда вне рамок и законов ненавистного ему строя, естественно, вступает в противоречие с его законами. Война приносит гибель обоим.

Новая для Мартен дю Гара форма широкого политического романа потребовала изучения многих документов, истории социалистических партий и Интернационала. «Лето 1914 года» — одно из самых сильных антивоенных произведений, написанных в период «между двумя войнами». С потрясающей силой воссоздана напряжённая атмосфера июльских дней 1914 года, когда неумолимо надвигалась война. Но в её приходе для Мартен дю Гара нет ничего фатального. Роман объясняет, как начинается война, он раскрывает причины её, обнажает внутренние пружины событий, документально доказывая, какие силы развязывают войну. Эти объяснения раскрыты через размышления, поиски, ожидания и иллюзии многочисленных персонажей романа. Тысячи людей в разных странах, множество социалистов напряжённо продумывают каждый поворот событий в поисках ответа: как, чем остановить войну? Перед нами с одной стороны вся система лжи и лицемерия правительства и дипломатов, а с другой — трагический разброд, растерянность, бессилие, царившие в западных социалистических партиях; картина слабости и иллюзий, промедлений и, наконец, открытого предательства со стороны их вождей. Но наряду с этим и патетические сцены массовых митингов и демонстраций против империалистической войны в Париже, в Брюсселе, протест, который бурлил в массах, но не мог быть достаточно организован, сопротивление, скованное и преданное реформистскими лидерами. И отдельные революционеры, готовые к действию, в этом всеобщем хаосе не знали, как действовать. Мы видим Жореса, который становится как бы символом грозной ненависти масс. В Брюсселе Жорес-трибун выступает перед многотысячным человеческим морем, покрывающим его речь криками: «Долой войну!» — и пением «Интернационала». В эти минуты Жак Тибо, затерянный в толпе, чувствует себя слитым с народной стихией. В эту минуту все они ещё верят в мощь Интернационала. Но второй раз мы видим Жореса в Париже в момент его гибели. И эта сцена как бы знаменует победу сил войны над раздроблёнными партиями II Интернационала.

«Лето 1914 года» и сейчас звучит с чрезвычайной остротой, воплощая трагизм судьбы миллионов, которые, не будучи достаточно организованными, не смогли взять руль истории в свои руки. И сейчас, в наши дни, роман Мартен дю Гара ещё раз говорит о необходимости единства народов перед лицом реакции и о роли революционных партий, способных возглавить движение многомиллионных масс против империалистических войн.

Уже две первые книги «Лета 1914 года» раскрывают двойственный облик той социалистической эмиграции, с которой сближается Жак в Женеве. Эмигрантская Женева представлена в романе и как прообраз людей будущего нового мира, и одновременно как большая «говорильня». В западных эмигрантах-социалистах Жак ценит их бескорыстие и честность, ставящие их морально бесконечно выше буржуазной среды. Но он ощущает в них и какую-то беспочвенность, бесплодие. И хотя Жак мог бы в те годы встретить в Женеве русских большевиков, Мартен дю Гар не дал ему их встретить. В бесконечных потоках слов женевских социалистов выступают черты бессилия западных социалистических партий, которые потом, в последних главах «Лета», развёртываются в широкую картину банкротства II Интернационала перед лицом войны.

В романе мы находим несколько неожиданное для Мартен дю Гара подробное, почти профессиональное продумывание вопросов революционного движения. Опыт русской революции 1905 года, вопрос о диктатуре рабочего класса, о роли субъективного фактора в революции, о методах борьбы против войны, о всеобщей стачке, об истинном и ложном патриотизме — все эти вопросы неоднократно обсуждаются в романе, как и те, которые особенно волновали интеллигентские круги, — о революции и морали, о роли революционного насилия, об индивидууме и партии. Мартен дю Гар, несомненно, имел в виду здесь вопросы французской интеллигенции 30-х годов, с не меньшей остротой звучащие для неё и сейчас. «Лето 1914 года» — не только политический, но и интеллектуальный роман. В нём воссоздана атмосфера неустанно, лихорадочно ищущей мысли. Множество воззрений сталкивается в романе, споря, опровергая друг друга, уточняясь в этих столкновениях. Социалисты Женевы резко отталкиваются от реформизма, но в них самих немало противоречий, сектантских или анархо-синдикалистских идей. Порой Мартен дю Гар «снимает» односторонность их воззрений, часто устами женевского социалиста Мейнестреля, иногда Жака или же самим ходом событий.

Но всё же эта среда непривычна для Мартен дю Гара, и дело не обошлось без некоторой доли экзотики. Таково, например, деление революционеров на «апостолов» и «исполнителей». Весьма спорной кажется фигура Мейнестреля. Думается, что образ этот искусственный, лишённый той внутренней логики, которая обычно свойственна характерам Мартен дю Гара. Мейнестрель изображён как революционер большой политической зрелости и опыта, резко выступающий против реформистов, идейно стоящий выше и пацифистских интеллигентов, и леваков-сектантов. Когда все кругом ещё полны иллюзий, Мейнестрель уже уверен, что войну предотвратить нельзя. И всё же он считает, что надо бороться против неё, ибо массы в этой борьбе приходят к зрелости. При всём том Мартен дю Гар, может быть, желая подчеркнуть бессилие II Интернационала на Западе, очень неудачно наделяет именно Мейнестреля мужской физической неполноценностью, из-за которой он в самый острый политический момент пытается покончить с собой. Более того, именно Мейнестрелю автор приписывает черты своеобразного политического авантюризма. Секретные документы, добытые социалистами, опубликование которых могло бы, по его мнению, остановить войну, Мейнестрель сжигает. В сущности, он не прочь, чтобы мировая война всё же разразилась, ибо она может ускорить нарастание революционной ситуации. Нужно ли напоминать, что в последующие десятилетия подобные идеи снова возникали в мире, уже прошедшем через испытания второй мировой войны и опыт Хиросимы?

Зато с чрезвычайным блеском психологического анализа нарисован в «Лете 1914 года» идейный и жизненный путь Жака Тибо. Жак здесь более сложный, более зрелый, чем в первых книгах. Как и прежде, он чужд компромиссам, но мы видим его в непрерывных идейных поисках, порой в противоречиях бурного роста. Так, он отвергает диктатуру, споря с Митгергом, и признаёт её в споре с Антуаном; порой он сомневается в природе человека, но убеждает себя в том, что социализм может в корне изменить человеческую сущность. И это естественные для Жака противоречия. Во французской критике подчёркивалось одиночество Жака, невозможность для него слиться со средой социалистов, его неспособность к настоящей революционной деятельности. Утверждалось даже, что Жак — тип террориста-одиночки. Всё это, конечно, не так. Жак был одинок и индивидуалистичен, пока он оставался в духовно чуждой ему среде. Порвав с ней, он стремительно идёт к слиянию с новой средой, которую находит среди социалистов Женевы. Умирая, Антуан завидует тому, что у Жака всегда были друзья. В Женеве Жак не только находит друзей и единомышленников, но и приобретает среди них большой авторитет. Товарищи прислушиваются к его суждениям, ждут его оценки и помощи. Мы чувствуем, что в иных исторических условиях Жак мог бы вырасти в последовательного революционера. Но история не даёт ему времени для этого. Жак лихорадочно ищет действия, в котором могла бы проявиться его страстная ненависть к войне. Он вовсе не стремится быть одиночкой, напротив, именно в эти дни он становится членом социалистической партии и разъезжает по городам Европы с важными и опасными заданиями. Но после начала войны, после предательства верхов II Интернационала, он не видит больше путей организованной борьбы. Конечно, здесь сказывается недостаточность его революционного опыта, но автор упорно подчёркивает, что Жак вынужден остаться одиночкой, а не стремится к этому. Не случайно левые силы социализма, впоследствии объединившиеся в Циммервальде и Кинтале, представлены в романе очень бегло. С восхищением, но мельком упоминается о русских большевиках, об июльских стачках в России, неоднократно говорится о роли Карла Либкнехта. И тем не менее в июле 1914 года в Париже вокруг Жака — лишь отдельные, разрозненные люди, близкие ему по духу.

До конца преданный идеалу будущего братства народов, не признающий насилия, Жак отчасти близок к тем образам «свободной совести», которые неоднократно создавали французские писатели, («Клерамбо» Ромена Роллана и др.), но он отличается от них тем, что его одиночество в борьбе против войны связано с кризисом II Интернационала. Его страстная речь на митинге — это его последняя попытка обращения к массам. Напрасная попытка! И тогда он жадно ищет действия, в котором его натура бунтаря нашла бы своё высшее проявление. Попытаться остановить уже начавшуюся войну героическим индивидуальным действием! Поднявшись на аэроплане над линией фронта, сбросить тысячи пламенных листовок и сразу, молниеносно озарив сознание миллионов, вызвать братание солдат и кончить войну! Братание солдат осуществилось, но через четыре года окопов и боёв, изменивших сознание людей. Ярче всего это было отражено в книгах А. Барбюса «Огонь» и «Письма с фронта».

Мартен дю Гару ничего не стоило превратить последние эпизоды «Лета 1914 года» в апофеоз пацифистского, индивидуалистического бунта. Но он не сделал этого. Он заставил Жака упасть с неба, прежде чем тот успел сбросить листовки. Французский жандарм пристреливает умирающего Жака как шпиона. Гибель Жака — героический подвиг. Но его гибель бессмысленна, и Мартен дю Гар подчёркивает ею исчерпанность индивидуалистических форм борьбы. Это крушение целой системы французской мысли. Бессмысленно сгоревший, «упавший с неба» Жак — почти символ. Он остаётся примером цельности характера и моральной высоты. Но гибель его подчёркивает историческую ограниченность и относительность такого характера. Его пламенная, но не гибкая целеустремлённость в дальнейшем уже недостаточна. Она должна уступить место иному сознанию, более зрелому, более народному и революционному. И писатель, поднимая образ Жака, как образ душевной высоты, достигнутой в непримиримом бунте, зовёт тех, к кому обращён роман, продолжить борьбу Жака, но не повторять его жизнь. Продолжить путь Жака теперь уже можно и нужно иными путями. Сыну Жака Жан-Полю в 1939 году было бы двадцать четыре года. Возможно, он стал бы бойцом антифашистского Сопротивления. Но в справедливой войне против гитлеризма лозунгом его и его сверстников будет уже не «мир», а вооружённая борьба. А внуки Жака в 60-х или в 70-х годах должны были бы бороться против империалистических войн опять под новыми лозунгами.

В «Эпилоге» завершается путь и Антуана Тибо. Отравленный ипритом, зная, что он обречён, Антуан подводит итоги тон переоценке ценностей, которую вызвали в нём четыре года фронта. Ибо они провели грань между теми, кто воевал, и теми, кто посылал умирать. Антуан становится теперь на сторону Жака. Он понимает, что бунтарь Жак больше, чем он, сумел остаться самим собой. Философия эгоизма распадается, когда Антуан пытается осознать смысл мировой катастрофы и потрясений, ещё предстоящих миру. Блестящий медик робко начинает задумываться над социальными проблемами, которые он, специалист, раньше так презирал. Сцены медленной агонии Антуана принадлежат к самым большим психологическим достижениям Мартен дю Гара. Отчаяние Антуана — не от сознания своего ничтожества перед небытием, но от страстной любви к жизни, от ужаса перед тем, что он уйдёт, не успев осуществить себя целиком. Он пытается мысленно выйти за пределы своего «я». Умирая, он полон мыслей о конце войны, о будущем Европы. Теперь он остаётся прежде всего учёным. Иначе, чем Жак, Антуан тоже превращает свою гибель в подвиг, создав из наблюдений над распадом собственного тела научное открытие. Самую свою смерть он превращает в творчество.

Жизнь Антуана заканчивается в дни подписания Версальского мира, в преддверии новой эпохи. Разгадать её стремятся все герои «Эпилога» — и какая смесь прозрений, догадок и наивных иллюзий в их размышлениях! Антуан всё время возвращается к идее медленной эволюции человечества. Именно он поддаётся новым для него пацифистским иллюзиям. Лига наций, Вильсон, Соединённые Штаты Европы — не есть ли это средства навсегда покончить с войной? Антуан мыслит так, как он только и мог мыслить в 1918 году. В нём соединяются идеи организованного капитализма, иллюзии буржуазной демократии, концепции биолога. Но и он предчувствует непрочность уродливого Версальского мира, возможность в будущем новых кровавых конфликтов. И он предчувствует впереди новую длительную эпоху потрясений.

Последние мысли Антуана, как и автора, как и весь роман в целом, обращены к маленькому Жан-Полю, сыну Жака. Бунтарская линия Жака не погибла, она продолжена в «Эпилоге» судьбой Женни и её сына. Все лучшие друзья Жака — в Советской России (замечание, брошенное мельком, но многозначительное). А Женни мечтает воспитать ребёнка в том же духе революционного бунта, воплощением которого был для неё Жак. Маленький Жан-Поль унаследовал характер отца: упорство, волю, резко выраженную индивидуальность, непослушание, в котором окружающие видят зачатки бунтарского духа Жака. Упрямое «нет», которое повторяет этот малыш, — не является ли оно проявлением характера того героя нового поколения, который сумеет сказать решительное «нет» старому миру? «Быть может, — так мечтает, умирая, Антуан, — сила и энергия Тибо лишь у Жан-Поля выльются в настоящую творческую силу, а мы все, Отец, Жак и я, были лишь его предтечами». Имя Жан-Поля Антуан вписывает в свой дневник, уже впрыснув себе морфий. Жан-Поль — последнее слово «Эпилога», последнее слово всего огромного романа. Оно подчёркивает логику развития всего цикла «Семьи Тибо», подчёркивает преемственность поколений, но и относительность, ограниченность характеров, сходящих со сцены, когда начинается новая полоса жизни и на сцену должно выступить новое поколение.

После «Эпилога» Мартен дю Гар долгое время ничего не издавал. И только из «Воспоминаний» (1956) мы узнали о работе писателя во время и после второй мировой войны. Уже с 1941 года, среди потрясений войны и оккупации, у Мартен дю Гара опять возникла мысль о большом романе, на этот раз в свободной форме «Дневника», который мог бы вобрать его мысли о жизни, воспоминания, наброски, накопленные за сорок лет. В нём мог бы отлиться весь жизненный опыт писателя. Роман был задуман в форме дневников старого полковника Момора, живущего в своём поместье во время оккупации Франции гитлеровцами. Эта книга должна была стать итогом жизни писателя и своеобразным его завещанием — «завещанием целого поколения накануне полного разрыва между двумя эпохами человечества». Благодаря свободной форме такой роман мог бы продолжаться бесконечно и, по замыслу писателя, мог быть прерван лишь его смертью. После смерти писателя в 1958 году опубликованы пока лишь отдельные фрагменты из «Дневника полковника Момора». Судя по записям Мартен дю Гара, он столкнулся в работе с большими трудностями. Полковник Момор, как сложно задуманный образ, довольно далёк от самого писателя, и мысли Мартен дю Гара о жизни, о современности, о войне, видимо, с большим трудом поддавались изложению от имени Момора. Отсюда — непрестанные попытки изменять композицию романа, попытки разорвать его на цепь новелл и опасения Мартен дю Гара, что «большой роман» может остаться неосуществлённым. Но, судя по дневникам, были и трудности идейного порядка.

Автор столь острых политических романов, как «Жан Баруа» и «Семья Тибо», Мартен дю Гар не считал для себя возможным принимать участие в политической борьбе, и непосредственно, и в качестве публициста. Он сожалел о писателях, которые «ради минутного воздействия отказываются от воздействия более долговечного». И поскольку Мартен дю Гар годами жил уединённо в маленькой провинциальной усадьбе, поглощённый лишь работой писателя, о нём складывалось представление как о затворнике, который, отрешившись от бурь эпохи, в уединении лепит свои образы. Записи дневника во многом разрушили эту легенду. Они показывают, с каким жгучим интересом писатель следил за политическими событиями, как он был обеспокоен настоящим и будущим мира. Порой, упорно отыскивая точное слово, в дни, когда на политическом горизонте снова сгущались тучи, Мартен дю Гар казался себе безумцем. «У Архимеда не было чувства юмора», — записывал он иронически в годы войны.

Ключ к идейным трудностям Мартен дю Гара, думается, надо искать в его оценке судьбы его поколения. Он понимал, что задачи современности состоят не в перекрашивании фасада, но в постройке нового здания. В дневнике 1945 года он записывал: «Надо всё пересоздать заново: города, учреждения, нравы…» Но вместе с тем со свойственной ему честностью художника он, видимо, сомневался в том, что сам он сможет ответить на запросы молодого поколения, призванного построить новый мир. Ему казалось, что люди, воспитанные, подобно ему, в духе старых представлений о гуманизме и демократии, в какой-то мере уже являются анахронизмом. Вероятно, сложность обстановки, возникшей после второй мировой войны, невозможность дать чёткие ответы на запросы молодёжи и породили главные трудности, с которыми он столкнулся в «Дневнике полковника Момора». Художник, столь уверенно утверждавший своим творчеством идею преемственности, эстафеты поколений, кажется, усомнился, может ли она быть передана в современной обстановке.

Между тем высокая оценка, которую творчество Мартен дю Гара получило в странах социализма и в прогрессивной критике, явно опровергала эти сомнения. Может быть, это почувствовал и сам писатель. К его семидесятипятилетию (1956) в издательстве Галлимара вышло полное собрание его сочинений, с большой вступительной статьёй Альбера Камю, включавшее «Воспоминания» и обширную библиографию. В это же время во Франции появился и ряд критических работ о его творчестве. В письме к одному из критиков Мартен дю Гар писал: «Мне бы хотелось, …чтобы я мог уйти с мыслью, что оставляю после себя роман, который сможет (не потому, что я хотел этого или намеренно к этому стремился, — по ведь это и есть самый верный путь) облегчить читателям „познание истории“ завтрашнего дня».

«Семья Тибо» останется надолго. Сделав последним словом романа имя Жан-Поля, Мартен дю Гар подчёркивал его открытый конец. Он обращается к каждому новому поколению, пробуждая острое чувство движения истории. Этот большой, казалось бы, замедленно развивающийся роман в действительности передаёт внутреннюю динамику общества.

Воспринимая «Семью Тибо» как эстафету, переданную нам, не будем искать в ней, как и вообще в больших произведениях, ни поверхностных исторических аналогий, ни школьных примеров.

Каждый поворот истории выдвигает свои задачи и предоставляет нам найти их решение. «Семья Тибо» не пытается подсказывать их. Она лишь говорит о долге, об ответственности народов и отдельного человека перед историей. Но это не сухой, нравоучительный «долг» моралистов. Ответственность, которую имеет в виду Мартен дю Гар, совпадает с потребностью полного выражения нашей собственной личности, потребностью в творчестве, в действии, в том, чтобы пересоздавать мир, согласно нашим планам и моделям.

Каждое поколение, говорит Мартен дю Гар, лишь звено в бесконечной цепи. И каждое поколение не имеет права уклониться от выполнения своего долга: оно должно передать следующему поколению опыт — более зрелым, формы жизни — обогащёнными.

Е. Гальперина

Семья Тибо

Посвящаю «Семью Тибо» братской памяти Пьера Маргаритиса, чья смерть в военном госпитале 30 октября 1918 года уничтожила могучее творение, вызревавшее в его мятежном и чистом сердце.

Р. М. Г.

Серая тетрадь

Перевод М. Ваксмахера

I

На углу улицы Вожирар, когда они уже огибали здания школы, г‑н Тибо, на протяжении всего пути не сказавший сыну ни слова, внезапно остановился:

— Ну, Антуан, на сей раз, на сей раз я сыт по горло!

Молодой человек ничего не ответил.

Школа оказалась закрытой. Было воскресенье, девять часов вечера. Сторож приотворил окошко.

— Вы не знаете, где мой брат? — крикнул Антуан.

Тот вытаращил глаза.

Господин Тибо топнул ногой.

— Позовите аббата Бино.

Сторож отвёл их в приёмную, вытащил из кармана витую свечку, зажёг люстру.

Прошло несколько минут. Г‑н Тибо без сил рухнул на стул; он опять пробормотал сквозь зубы:

— Ну, знаете ли, на сей раз!..

— Прошу извинить, сударь, — сказал аббат Бино, бесшумно входя в комнату. Он был очень мал ростом, и, чтобы положить руку на плечо Антуану, ему пришлось встать на цыпочки. — Здравствуйте, юный доктор! Так что же случилось?

— Где мой брат?

— Жак?

— Он не вернулся сегодня домой! — воскликнул г‑н Тибо, поднимаясь со стула.

— Куда же он ушёл? — спросил аббат без особого удивления.

— Да сюда, чёрт побери! Отбывать наказание!

Аббат заложил руки за пояс.

— Жака никто не наказывал.

— Как?

— Жак сегодня в школу не приходил.

Дело запутывалось. Антуан не спускал со священника глаз. Г‑н Тибо передёрнул плечами и обратил к аббату одутловатое лицо с набрякшими, почти никогда не поднимавшимися веками.

— Жак сказал нам вчера, что его оставили на четыре часа без обеда. Сегодня утром он ушёл, как обычно. А потом, часов около одиннадцати, вернулся, но застал только кухарку, мы все были в церкви; сказал, что завтракать не придёт, потому что оставлен на восемь часов, а не на четыре.

— Чистейшая фантазия, — заявил аббат.

— Днём мне пришлось выйти из дома, чтобы отнести свою хронику в «Ревю де Дё Монд»{1}, — продолжал г‑н Тибо. — У редактора был приём, я вернулся только к обеду. Жак не появлялся. Половина девятого — его нет. Я забеспокоился, послал за Антуаном, вызвал его из больницы с дежурства. И вот мы здесь.

Аббат задумчиво покусывал губы. Г‑н Тибо приподнял веки и метнул острый взгляд на аббата, потом на сына.

— Итак, Антуан?

— Что ж, отец, — сказал молодой человек, — если этот номер он задумал заранее, значит, предположение о несчастном случае отпадает.

Поведение Антуана внушало спокойствие. Г‑н Тибо придвинул стул и сел; его живой ум перебирал десятки вариантов, но заплывшее жиром лицо ничего не выражало.

— Итак, — повторил он, — что же нам делать?

Антуан размышлял.

— Сегодня — ничего. Ждать.

Это было очевидно. Но невозможность покончить с неприятной историей тут же, сразу, применив отцовскую власть, а также мысль о конгрессе моральных наук, который открывался послезавтра в Брюсселе и куда он был приглашён возглавлять французскую секцию, вызвали у г‑на Тибо приступ ярости, его лоб побагровел. Он вскочил.

— Я подниму на ноги всю жандармерию, — крикнул он. — Или во Франции больше нет полиции? Или у нас разучились разыскивать преступников?

Его сюртук болтался по обеим сторонам живота, складки на подбородке то и дело ущемлялись углами воротничка, и он дёргал головой, выбрасывая вперёд челюсть, точно конь, натягивающий поводья. «Ах, негодяй, — пронеслось у него в мозгу. — Попасть бы ему под поезд!» И на какой-то миг г‑ну Тибо представилось, что всё улажено — выступление на конгрессе и даже, быть может, избрание на пост вице-президента… Но почти в ту же секунду он увидел младшего сына лежащим на носилках, а потом в гробу, обрамлённом горящими свечами, увидел себя, сражённого горем отца, и всеобщее сочувствие окружающих… Ему стало стыдно.

— Провести целую ночь в такой тревоге! — сказал он вслух. — Тяжело, господин аббат, да, тяжело отцу переживать такие часы.

Он направился к дверям. Аббат выпростал из-за пояса руки.

— С вашего разрешения… — сказал он, потупясь.

Люстра освещала его лоб, наполовину прикрытый чёрной бахромкой волос, и хитрое лицо, клином сбегавшее к подбородку. На щеках аббата проступили два розовых пятна.

— Мы сомневались, сообщать ли вам об одном случае, сударь, который произошёл с вашим сыном совсем недавно и который должно рассматривать как весьма и весьма прискорбный… Но в конце концов мы сочли, что в беседе с вами могут выясниться важные подробности… И если вы будете так любезны, сударь, уделить нам несколько минут…

Пикардийский акцент подчёркивал нерешительность аббата. Г‑н Тибо, не отвечая, вернулся к своему стулу и грузно сел; веки его были опущены.

— В последние дни, сударь, — продолжал аббат, — мы уличили вашего сына в проступках особого свойства… в проступках чрезвычайно тяжёлых… Мы даже пригрозили ему исключением. О, разумеется, лишь для острастки. Он вам об этом рассказывал?

— Вы же знаете, какой он лицемер! Он, как всегда, промолчал!

— Невзирая на серьёзные недостатки нашего дорогого мальчика, не следует считать его испорченным существом, — уточнил аббат. — И мы думаем, что и в последнем случае согрешил он не намеренно, а по слабости своей; здесь следует усматривать дурное влияние опасного товарища, каких, увы, так много в государственных лицеях…

Господин Тибо скользнул по аббату тревожным взглядом.

— Вот факты, сударь. Изложим их в строгом порядке. Дело происходило в минувший четверг… — Он на секунду задумался, потом продолжал почти радостно: — Нет, прошу прощенья, это произошло позавчера, в пятницу, да-да, в пятницу утром, во время уроков. Незадолго до двенадцати мы вошли в класс — вошли стремительно, как привыкли делать это всегда… — Он подмигнул Антуану. — Осторожно нажимаем на ручку, так что дверь и не скрипнет, и быстрым движением отворяем её. Итак, мы входим и сразу же видим нашего друга Жако, ибо мы предусмотрительно посадили его прямо напротив дверей. Мы направляемся к нему, приподнимаем словарь. Попался, голубчик! Мы хватаем подозрительную книжонку. Это роман, перевод с итальянского, имя автора мы забыли, — «Девы скал»{2}.

— Этого ещё не хватало! — воскликнул г‑н Тибо.

— Судя по его смущённому виду, мальчик скрывает ещё кое-что, глаз у нас на это намётан. Приближается время завтрака. Звонок; мы просим надзирателя отвести учеников в столовую и, оставшись одни, открываем парту Жака. Ещё две книжки: «Исповедь» Жан-Жака Руссо и, что гораздо более непристойно, прошу извинить меня, сударь, гнусный роман Золя — «Проступок аббата Муре»…

— Ах, негодяй!

— Только закрыли мы крышку парты, как нам в голову приходит мысль пошарить за стопкой учебников. И там мы обнаруживаем тетрадку в сером клеёнчатом переплёте, которая на первый взгляд, должны вам признаться, выглядит вполне безобидно. Раскрываем её, просматриваем первые страницы… — Аббат взглянул на своих гостей; его живые глаза смотрели жёстко и непреклонно. — Всё становится ясным. Мы тут же прячем нашу добычу и в течение большой перемены спокойно обследуем её. Книги, тщательным образом переплетённые, имеют на задней стороне переплёта, внизу, инициал: Ф. Что касается главного вещественного доказательства, серой тетради, она оказалась своего рода сборником писем; два почерка, совершенно различных, — почерк Жака и его подпись: «Ж.» — и другой, нам незнакомый, и подпись: «Д.» — Он сделал паузу и понизил голос: — Тон и содержание писем, увы, не оставляли сомнений относительно характера этой дружбы. Настолько, сударь, что поначалу мы приняли этот твёрдый и удлинённый почерк за девичий или, говоря вернее, за женский… Но потом, исследовав текст, мы поняли, что незнакомый почерк принадлежит товарищу Жака, — о нет, хвала господу, не из нашего заведения, а какому-нибудь мальчишке, с которым Жак наверняка познакомился в лицее. Дабы окончательно в этом убедиться, мы в тот же день посетили инспектора лицея, достойного господина Кийяра, — аббат обернулся к Антуану, — он человек безупречный и обладает печальным опытом работы в интернатах. Виновный был опознан мгновенно. Мальчик, который подписывался инициалом «Д», это ученик третьего класса{3}, товарищ Жака, по фамилии Фонтанен, Даниэль де Фонтанен.

— Фонтанен! Совершенно верно! — воскликнул Антуан. — Помнишь, отец, их семья живёт летом в Мезон-Лаффите, у самого леса. Конечно, конечно, в эту зиму, возвращаясь вечерами домой, я много раз заставал Жака за чтением стихов, которые давал ему этот Фонтанен.

— Как? Чтение чужих книг? И ты не поставил меня в известность?

— Я не видел в этом ничего опасного, — возразил Антуан, глядя на аббата так, будто собирался с ним спорить; и вдруг его задумчивое лицо озарилось на миг молодой улыбкой. — Это был Виктор Гюго, Ламартин, — объяснил он. — Я отбирал у него лампу, чтобы заставить спать.

Аббат поджал губы.

— Но что ещё важнее: этот Фонтанен — протестант, — сказал он, решив взять реванш.

— Ну вот, так я и знал! — удручённо воскликнул г‑н Тибо.

— Впрочем, довольно хороший ученик, — поспешно заверил аббат, выказывая свою беспристрастность. — Господин Кийяр сказал нам: «Это взрослый мальчик, который всегда казался серьёзным; здорово же он всех обманул! Его мать тоже держится вполне достойно».

— Ах, мать… — перебил г‑н Тибо. — Совершенно невозможные люди, несмотря на весь их достойный вид!

— К тому же хорошо известно, — ввернул аббат, — что кроется за суровостью протестантов!

— Во всяком случае, отец у него вертопрах… В Мезоне{4} никто их не принимает; с ними едва здороваются. Да, нечего сказать, умеет твой братец выбирать знакомых!

— Так вот, — продолжал аббат, — мы вернулись из лицея, вооружённые всеми необходимыми сведениями. И уже собирались произвести расследование по всем правилам, как вдруг вчера, в субботу, в начале утренних занятий наш друг Жако ворвался к нам в кабинет. Ворвался, в полном смысле этого слова. Бледный, зубы стиснуты. И прямо с порога, даже не поздоровавшись, стал кричать: «У меня украли книги, записи!..» Мы обратили его внимание на крайнюю непристойность его поведения. Но он не желал ничего слушать. Глаза его, всегда светлые, потемнели от гнева: «Это вы украли мою тетрадь, — кричал он, — это вы!» Он даже сказал нам, — добавил аббат с глуповатой улыбкой: — «Если вы посмеете её прочесть, я покончу с собой!» Мы попытались действовать на него лаской. Он не дал нам говорить: «Где моя тетрадь? Верните мне её! Я тут всё у вас переломаю, если мне её не вернут!» И прежде чем мы успели ему помешать, он схватил с нашего письменного стола хрустальное пресс-папье, — вы помните его, Антуан? — сувенир, который наши бывшие воспитанники привезли нам из Пюи-де-Дом{5}, — и с размаху швырнул в мраморный камин. Это пустяк, — поспешил добавить аббат в ответ на сконфуженный жест г‑на Тибо, — мы вспомнили об этой мелочи лишь для того, чтобы показать вам, до какой степени возбуждения дошёл наш дорогой мальчик. Потом он стал кататься по полу, с ним начался настоящий нервный припадок. Нам удалось схватить его, втолкнуть в маленькую классную комнату, смежную с нашим кабинетом, и запереть на ключ.

— Ах, — произнёс г‑н Тибо, вздевая вверх кулаки, — бывают дни, когда он точно одержимый! Спросите у Антуана — разве не приходил он на наших глазах — из-за сущей безделицы — в такое неистовство, что мы, конечно, сдавались; весь посинеет, на шее вздуются вены, — кажется, ещё миг, и задушит кого-нибудь от ярости!

— Ну, все Тибо отличаются вспыльчивостью, — констатировал Антуан, всем своим видом показывая, что он ничуть этим не огорчён, и аббат счёл своим долгом снисходительно улыбнуться.

— Когда через час мы отперли дверь, — продолжал он, — Жак сидел за столом, зажав голову ладонями. Он посмотрел на нас ужасным взглядом; глаза у него были сухие. Мы потребовали извинений, он не отвечал ни слова. Безропотно проследовал он за нами в наш кабинет — с упрямым видом, взлохмаченный, уставясь глазами в пол. По нашему настоянию он подобрал обломки злосчастного пресс-папье, но нам так и не удалось выжать из него ни слова. Тогда мы отвели его в часовню и решили оставить на какое-то время наедине с господом. Потом мы вернулись и преклонили возле него колена. В этот момент нам показалось, что он перед нашим приходом плакал; но в часовне было темно, и мы не решились бы это утверждать. Прочитав вполголоса несколько молитв, мы обратились затем к нему с увещеваниями, живописали ему страдания отца, когда он узнает, что плохой товарищ осквернил чистоту его дорогого ребёнка. Скрестив руки и подняв голову, он глядел на алтарь и, казалось, нас не слышал. Видя, что его упрямство ещё не сломлено, мы отвели его в класс. Он оставался там до вечера на своём месте, по-прежнему скрестив руки, не раскрывая учебника. Мы делали вид, что ничего не замечаем. В семь часов он ушёл, как обычно, — однако не попрощался с нами. Вот и вся история, сударь, — заключил аббат с большим воодушевлением. — Прежде чем ввести вас в курс дела, мы ожидали сообщений о том, какие меры примет инспектор лицея в отношении этого субъекта по имени Фонтанен; нет сомнения в том, что его просто исключат. Но сейчас, видя, как вы встревожены…

— Господин аббат, — прервал его г‑н Тибо, переводя дыхание, как после быстрого бега, — я в отчаянии, ничего другого не могу вам сказать! Когда думаю о том, какие ещё сюрпризы ожидают нас при таких задатках… Я просто в отчаянии, — повторил он задумчиво, почти шёпотом и застыл, вытянув вперёд шею и упёршись руками в бёдра. Веки его были опущены, и, если бы не едва заметное подёргивание нижней губы, прикрытой седеющими усами и белой бородкой, могло показаться, что он спит.

— Негодяй! — крикнул он внезапно, устремляя вперёд подбородок, и острый взгляд, блеснувший из-за ресниц, убедительно показал, как можно ошибиться, слишком доверяясь его кажущейся неподвижности. Он снова прикрыл глаза и всем корпусом вопросительно повернулся к Антуану. Молодой человек отозвался не сразу; он уставился в пол, зажав в кулаке бороду и хмуря брови.

— Я сообщу в больницу, чтобы там меня завтра не ждали, — сказал он, — и утром пойду поговорить с этим Фонтаненом.

— Утром? — повторил машинально г‑н Тибо. Он встал. — А пока нам предстоит бессонная ночь. — Он вздохнул и направился к дверям.

Аббат пошёл следом. На пороге толстяк протянул священнику вялую руку.

— Я в отчаянии, — вздохнул он, не открывая глаз.

— Будем молить бога, чтобы он нам всем помог, — учтиво отозвался аббат Бино.

Отец и сын молча прошли несколько шагов. Улица была пуста. Ветер утих, потеплело. Было начало мая.

Господин Тибо подумал о беглеце. «Хорошо хоть, что он не мёрзнет, если у него нет сейчас крова над головой». От волнения он ощутил слабость в ногах. Он остановился и обернулся к сыну. Поведение Антуана немного успокаивало его. Он любил своего старшего сына, гордился им, а в этот вечер любил его особенно нежно, ибо усилилась его враждебность к младшему. Не то чтобы он был неспособен любить Жака; дай малыш хоть какую-то пищу отцовской гордости, и он пробудил бы в г‑не Тибо нежность; но сумасбродные выходки Жака всегда уязвляли его в самое чувствительное место: они ранили его самолюбие.

— Лишь бы только всё обошлось без излишнего шума, — проворчал г‑н Тибо. Он приблизился к Антуану, и голос его дрогнул: — Я рад, что ты смог уйти с дежурства на эту ночь, — сказал он. И сам испугался выраженных чувств.

Молодой человек, смущённый ещё больше, чем отец, не отвечал.

— Антуан… Мой милый, я рад, что ты в этот вечер со мной, — шепнул г‑н Тибо и, наверно, впервые в жизни взял сына под руку.

II

В это же воскресенье, вернувшись к полудню домой, г‑жа де Фонтанен нашла в прихожей записку от сына.

— Даниэль пишет, что Бертье оставляют его у себя завтракать, — сказала она Женни. — Значит, тебя не было, когда он вернулся?

— Даниэль? — Девочка встала на четвереньки, чтобы достать забившуюся под кресло собачонку. Она долго не поднималась. — Нет, — сказала она наконец, — я его не видела.

Она схватила Блоху, прижала её к себе обеими руками и, осыпая поцелуями, вприпрыжку побежала в свою комнату.

Она появилась перед завтраком.

— У меня болит голова. Я не хочу есть. Лучше полежу в темноте.

Госпожа де Фонтанен уложила её в постель, задёрнула шторы. Женни свернулась под одеялом в клубок. Она никак не могла заснуть. Проходили часы. Много раз за день г‑жа де Фонтанен заглядывала к дочери, клала ей на лоб прохладную руку. Под вечер, изнемогая от нежности и тревоги, девочка схватила эту руку и поцеловала её, не в силах удержаться от слёз.

— Ты возбуждена, родная… Должно быть, у тебя жар.

Пробило семь, потом восемь. Г‑жа де Фонтанен не садилась за стол, ожидая сына. До сих пор Даниэль ни разу не пропускал обеда, заранее об этом не предупредив, и уж никак не оставил бы мать и сестру обедать без него в воскресенье. Г‑жа де Фонтанен облокотилась о балконные перила. Вечер был тёплый. По улице Обсерватории шли редкие прохожие. Между деревьями сгущалась тень. Несколько раз ей казалось, что она видит Даниэля, узнаёт в мерцании уличных фонарей его походку. В Люксембургском саду пророкотал барабан{6}. Сад закрывался. Наступала ночь.

Она надела шляпу и побежала к Бертье. Они ещё накануне уехали за город. Даниэль солгал!

Госпожа де Фонтанен постоянно имела дело с ложью подобного рода, но чтобы солгал Даниэль, её Даниэль, — это было впервые! В четырнадцать лет?

Женни не спала, чутко ловила малейший шорох. Она окликнула мать:

— А Даниэль?

— Он лёг. Думал, ты спишь, и не стал тебя будить.

Её голос звучал естественно. Стоит ли зря волновать ребёнка?

Было поздно. Г‑жа де Фонтанен села в кресло, возле полуоткрытой двери в коридор, чтобы услышать, как возвращается сын.

Ночь прошла, наступило утро.

Около семи утра собака вскочила на ноги и заворчала. В дверь позвонили. Г‑жа де Фонтанен бросилась в прихожую, она хотела открыть сама. Перед ней стоял незнакомый молодой человек с бородой… Несчастный случай?

Антуан назвал себя, сказал, что ему нужно повидать Даниэля, прежде чем тот уйдёт в лицей.

— Дело в том, что как раз… моего сына нет сейчас дома.

Антуан удивлённо развёл руками.

— Извините мою настойчивость, сударыня… Мой брат, близкий друг вашего сына, со вчерашнего дня исчез из дому, и мы страшно встревожены.

— Исчез?

Её рука судорожно вцепилась в белый шарф на голове. Она отворила дверь в гостиную, Антуан последовал за ней.

— Даниэль тоже не вернулся вчера домой, сударь. Я тоже очень волнуюсь.

Она опустила голову и тут же снова вскинула её.

— Тем более что сейчас моего мужа нет в Париже, — добавила она.

Всё в этой женщине дышало такой искренностью и простотой, какой Антуан никогда ещё не встречал. Измученная бессонной ночью, вся во власти смятения и тревоги, она стояла, обратив к молодому человеку открытое лицо, на котором чувства сменялись, как чистые тона на палитре. Несколько секунд они глядели один на другого, друг друга не видя. Каждый следовал за извивами своей мысли.

Антуана поднял в это утро с постели детективный азарт. Он не воспринимал трагически выходку Жака; его подстёгивало лишь любопытство, он пришёл допросить этого мальчишку, сообщника брата. Но дело запутывалось ещё больше. Он даже испытывал от этого удовольствие. Когда события захватывали его врасплох, в его глазах вспыхивала непреклонность и под квадратной бородой круто каменела челюсть, тяжёлая семейная челюсть Тибо.

— В котором часу вчера утром ушёл ваш сын? — спросил он.

— Очень рано. Но довольно скоро вернулся…

— А, приблизительно между половиной одиннадцатого и одиннадцатью?

— Около того.

— Так же, как Жак! Они бежали вдвоём, — заключил он чётко, почти весело.

Но в это мгновение дверь, остававшаяся приотворённой, широко распахнулась, и на ковёр рухнуло детское тело в ночной рубашке. Г‑жа де Фонтанен вскрикнула. Антуан уже подхватил с пола потерявшую сознание девочку и держал её на руках; следуя за г‑жой де Фонтанен, он отнёс её в комнату и уложил на кровать.

— Позвольте, сударыня, я врач. Дайте холодной воды. У вас есть эфир?

Скоро Женни пришла в себя. Мать улыбнулась ей, но глаза девочки оставались суровы.

— Теперь всё в порядке, — сказал Антуан. — Ей нужно уснуть.

— Ты слышишь, родная, — шепнула г‑жа де Фонтанен, и её рука, лежавшая на потном лбу ребёнка, скользнула по векам, прикрывая их.

Они стояли по обе стороны кровати и не шевелились. В комнате пахло эфиром. Взгляд Антуана, устремлённый вначале на изящную ладонь и вытянутую руку, украдкой изучал теперь лицо г‑жи де Фонтанен. Кружевной шарф, в который она куталась, упал; у неё были светлые волосы, в них кое-где блестели седые пряди; ей было, наверное, около сорока, хотя походка и порывистость движений говорили ещё о молодости.

Женни, казалось, уснула. Рука, лежавшая на веках девочки, поднялась с лёгкостью крыла. Они на цыпочках вышли из комнаты, оставив приоткрытыми двери. Г‑жа де Фонтанен шла впереди. Она обернулась.

— Спасибо, — сказала она, протягивая обе руки. Движение было таким непосредственным, таким мужским, что Антуан взял её руки и сжал их, не решаясь поднести к губам.

— Малышка очень нервная, — объяснила она. — Услыхала, наверное, лай Блохи, решила, что возвращается брат, и прибежала. Она нездорова со вчерашнего утра, всю ночь её лихорадило.

Они сели. Г‑жа де Фонтанен вынула из-за корсажа записку, оставленную накануне сыном, и подала Антуану. Она смотрела, как он читает. В своих отношениях с людьми она всегда руководствовалась чутьём и с первых минут ощутила доверие к Антуану. «Человек с таким лбом, — думала она, — не способен на подлость». У него были зачёсанные назад волосы и довольно густая борода на щеках, и среди этих двух массивов тёмно-рыжих, почти чёрных волос на виду оставались только глубоко посаженные глаза да белый прямоугольный лоб. Он сложил письмо и вернул ей. Казалось, он размышляет над прочитанным, а на самом деле подыскивал слова, не зная, как приступить к делу.

— Мне думается, — осторожно начал он, — что есть определённая связь между их бегством и следующим фактом: как раз в эти дни их дружба… их связь… была обнаружена учителями.

— Обнаружена?

— Ну да. Нашли переписку, которую они вели между собой в специальной тетради.

— Переписку?

— Они переписывались на уроках. И письма были, по-видимому, довольно странного свойства. — Он отвёл от неё взгляд. — Настолько странного, что обоим виновным грозило исключение.

— Виновным? Признаться, я что-то в толк не возьму… Виновным в чём? В переписке?

— По всей видимости, тон этих писем был весьма…

— Тон писем?

Она ничего не понимала. Но она была слишком чутка, чтобы не заметить всё возраставшего смущения Антуана. Она покачала головой.

— Это совершенно исключено, сударь, — заявила она напряжённым, чуть дрожащим голосом. Казалось, между ними внезапно возникла стена. Она встала. — Что ваш брат и мой сын вдвоём учинили какую-то совместную шалость, — это вполне возможно; хотя Даниэль ни разу не произносил при мне фамилию…

— Тибо.

— Тибо? — повторила она с удивлением, не закончив фразы. — Постойте, это очень странно: моя дочь минувшей ночью, в бреду, отчётливо произнесла вашу фамилию.

— Она могла слышать, как брат рассказывает про своего Друга.

— Да нет же, поверьте, Даниэль никогда…

— Откуда же она могла узнать?

— О, — сказала она, — эти таинственные явления происходят так часто!

— Какие явления?

Она стояла с серьёзным и немного отрешённым видом.

— Передача мыслей.

Это объяснение и сама интонация были так неожиданны для Антуана, что он посмотрел на неё с любопытством. Лицо г‑жи де Фонтанен было не просто серьёзным, оно было озарённым, на губах блуждала едва заметная улыбка женщины верующей, которая привыкла, когда речь заходит об этих вещах, сталкиваться со скептицизмом окружающих.

Они помолчали. Антуану пришла в голову новая мысль — в нём опять пробудился детективный азарт.

— Позвольте, сударыня, вы говорите, что ваша дочь произнесла имя моего брата? И весь вчерашний день ей странным образом нездоровилось? Может быть, брат доверил ей какой-то секрет?

— Это подозрение отпало бы само собой, сударь, — ответила г‑жа де Фонтанен с оттенком снисходительности, — если б вы знали моих детей и мои отношения с ними. Они ничего от меня не утаивают… — Она запнулась, уязвлённая мыслью о том, что поведение Даниэля опровергает её слова. — Впрочем, — поспешно добавила она с некоторым высокомерием и направилась к двери, — если Женни не спит, расспросите её.

У девочки были открыты глаза. На подушке выделялось тонкое лицо, скулы горели лихорадочным румянцем. Она прижимала к себе собачонку, из-под простыни забавно торчала чёрная мордочка.

— Женни, это господин Тибо, ты ведь знаешь, брат одного из друзей Даниэля.

Девочка устремила на незнакомца жадный взгляд, в котором тут же вспыхнуло недоверие.

Подойдя к постели, Антуан взял девочку за запястье и вынул из кармана часы.

— Пульс ещё слишком учащён, — объявил он и начал её выслушивать. Его профессиональные жесты были исполнены серьёзности и удовлетворения. — Сколько ей лет?

— Скоро тринадцать.

— Правда? Я бы не дал. Вообще говоря, нужно быть очень внимательным к таким недомоганиям. Впрочем, оснований для беспокойства нет, — сказал он, поглядел на девочку и улыбнулся. Потом, отступив от постели, переменил тон: — Вы знакомы с моим братом, мадемуазель? С Жаком Тибо?

Она нахмурила брови и отрицательно покачала головой.

— Неужели? Старший брат никогда не говорил с вами о своём лучшем друге?

— Никогда, — сказала она.

— Однако сегодня ночью, — вступила в разговор г‑жа де Фонтанен, — вспомни-ка, когда я тебя разбудила, ты говорила сквозь сон, что кто-то гонится по дороге за Даниэлем и его другом Тибо. Ты так и сказала — Тибо, и очень отчётливо.

Девочка подыскивала ответ. Потом сказала:

— Я не знаю этого имени.

— Мадемуазель, — опять начал Антуан после небольшой паузы, — я только что спрашивал у вашей мамы об одной подробности, которой она, оказывается, не помнит, а нам необходимо это знать, чтобы отыскать вашего брата: как он был одет?

— Не знаю.

— Значит, вы не видели его вчера утром?

— Нет, видела. За завтраком. Но он ещё не был одет. — Она повернулась лицом к матери: — Ты ведь можешь посмотреть, каких вещей в шкафу у него не хватает.

— Ещё один вопрос, мадемуазель, и очень важный: в котором часу, в девять, в десять или в одиннадцать, ваш брат вернулся домой, чтобы оставить записку? Вашей мамы не было дома, она не может сказать точно.

— Я не знаю.

В голосе Женни ему послышались раздражённые нотки.

— В таком случае, — он огорчённо развёл руками, — нам будет трудно напасть на его след!

— Подождите, — сказала она, поднимая руку, чтобы его удержать. — Это было без десяти одиннадцать.

— Точно? Вы в этом уверены?

— Да.

— Вы посмотрели на часы, когда он пришёл?

— Нет. Но в это время я была в кухне, искала там хлебный мякиш для рисования; если бы он пришёл раньше или позже, я бы услышала, как хлопнула дверь, и увидела бы его.

— Да, это верно. — Мгновение он размышлял. Стоит ли дольше её беспокоить? Он ошибся, она ничего не знает. — А теперь, — продолжал он, опять становясь врачом, — нужно укрыться потеплее, закрыть глаза и уснуть. — Он натянул одеяло на худую голую руку и улыбнулся: — Спите спокойно, вы проснётесь совсем здоровой, и ваш брат уже будет дома!

Она посмотрела на него. То, что он прочёл в её взгляде, запомнилось ему на всю жизнь; это было такое полнейшее равнодушие ко всякому ободрению, такая напряжённая внутренняя жизнь, такое одиночество и тоска, что он был потрясён и невольно опустил глаза.

— Вы правы, сударыня, — сказал он, когда они вернулись в гостиную. — Этот ребёнок — сама невинность. Ей очень тяжело, но она ничего не знает.

— Она сама невинность, — задумчиво повторила г‑жа де Фонтанен, — но она знает.

— Знает?

— Знает.

— Как! Напротив, её ответы…

— Да, её ответы… — медленно проговорила она. — Но я была возле неё… я ощутила… Не знаю, как объяснить… — Она села, но тут же опять поднялась. Лицо у неё было расстроенное. — Она знает, знает, теперь я в этом уверена! — воскликнула она вдруг. — И я чувствую, что она скорее умрёт, чем выдаст свой секрет.

После ухода Антуана и прежде, чем, по его совету, пойти поговорить с г‑ном Кийяром, инспектором лицея, г‑жа де Фонтанен поддалась любопытству и раскрыла справочник «Весь Париж»:

Тибо (Оскар-Мари). — Кавал. Поч. лег. — Бывший депутат от департ. Эр. — Вице-президент Нравственной лиги по охране младенчества. — Основатель и директор Благотворительного общества социальной профилактики. — Казначей Союза католических благотворительных обществ Парижской епархии. — Университетская ул., 4-бис (VII округ).

III

Два часа спустя, после посещения кабинета инспектора, от которого она выбежала не попрощавшись и с пылающим лицом, г‑жа де Фонтанен, не зная, у кого просить помощи, подумала было обратиться к г‑ну Тибо, но внутренний голос шепнул ей, что лучше этого не делать. Однако, как бывало с нею не раз, побуждаемая решимостью и любовью к риску, которую она принимала за мужество, она этим голосом пренебрегла.

В доме Тибо происходил настоящий семейный совет. Аббат Бино примчался на Университетскую улицу с самого утра, вслед за ним, предупреждённый по телефону, явился аббат Векар, личный секретарь архиепископа Парижского, духовник г‑на Тибо и близкий друг семьи.

Господин Тибо за своим письменным столом держался как председатель суда. Он скверно спал, и его лицо было ещё бледнее обычного. Слева от него устроился г‑н Шаль, его секретарь, седой карлик в очках. Антуан с задумчивым видом стоял, прислонившись к книжному шкафу. Хотя в доме был час уборки, позвали даже Мадемуазель; в чёрной мериносовой накидке, внимательная и молчаливая, она сидела, склонясь к подлокотнику кресла; седые пряди были словно приклеены к жёлтому лбу, глаза пугливой лани перебегали с одного священника на другого. Аббатов усадили в кресла с высокими спинками, по обе стороны камина.

Изложив результаты расследования, проведённого Антуаном, г‑н Тибо стал жаловаться на трудность своего положения. Он наслаждался, чувствуя одобрение окружающих, и слова, которыми живописал он свою тревогу, трогали его самого. Однако присутствие духовника побуждало его спросить свою совесть: выполнил ли он отцовский долг по отношению к несчастному ребёнку? Он не знал, что ответить. Его мысль метнулась в сторону: не будь этого маленького гугенота — ничего бы не произошло!

— Негодяев вроде этого Фонтанена, — проворчал он, поднимаясь из-за стола, — следовало бы держать в особых заведениях. Разве допустимо, чтобы наши дети подвергались подобной заразе? — Заложив руки за спину и закрыв глаза, он ходил взад и вперёд вдоль стола. Хоть он и не упомянул о несостоявшейся поездке на конгресс, но мысль о ней по-прежнему подогревала в нём злобу. — Вот уже больше двадцати лет, как я посвятил себя изучению детской преступности! Двадцать лет я борюсь с нею в лигах предупреждения преступности, пишу брошюры, выступаю на всех конгрессах! Больше того! — воскликнул он, поворачиваясь в сторону аббатов. — Разве я не основал в Круи, в своей исправительной колонии, специального корпуса, где порочные дети, если они принадлежат к другому общественному классу, нежели обычные наши питомцы, находятся под особо строгим надзором? Так вот, вы не поверите мне, если я вам скажу, что этот корпус постоянно пуст! Разве это моё дело — обязывать родителей посылать туда своих сыновей? Я сделал всё, что было в моих силах, чтобы заинтересовать министерство народного просвещения нашей инициативой! Но, — закончил он, пожимая плечами и снова падая в кресло, — разве эти господа из безбожной школы заботятся о социальной гигиене?

В это мгновение горничная подала ему визитную карточку.

— Она здесь? — вскричал он, поворачиваясь к сыну. — Что ей нужно? — спросил он у горничной и, не дожидаясь ответа, сказал: — Антуан, выйди к ней.

— Тебе нельзя её не принять, — сказал Антуан, бросив взгляд на карточку.

Господин Тибо готов был вспылить. Но тотчас овладел собой и обратился к священникам:

— Госпожа де Фонтанен! Что поделаешь, господа! Мы должны оказывать уважение женщине, кем бы она ни была. А эта женщина, что ни говори, — мать!

— Как? Мать? — буркнул г‑н Шаль, но так тихо, будто беседовал с самим собой.

Господин Тибо сказал:

— Пусть эта дама войдёт.

И когда горничная ввела посетительницу, он встал и церемонно поклонился.

Госпожа де Фонтанен никак не ожидала застать здесь такое общество. Она задержалась в нерешительности на пороге, потом шагнула в направлении Мадемуазель; та вскочила с места и уставилась на протестантку перепуганным взглядом; в её глазах больше не было томности, теперь они делали её похожей скорее на курицу, чем на лань.

— Госпожа Тибо, если я не ошибаюсь? — пробормотала г‑жа де Фонтанен.

— Нет, сударыня, — поспешно сказал Антуан. Это — мадемуазель де Вез, которая живёт с нами вот уже четырнадцать лет, со дня смерти моей матери, и которая нас воспитала, моего брата и меня.

Господин Тибо представил мужчин.

— Прошу извинить, что я побеспокоила вас, сударь, — сказала г‑жа де Фонтанен, смущённая устремлёнными на неё взглядами, но тем не менее сохраняя непринуждённость. — Я пришла узнать, не было ли с утра… Мы с вами в равной степени переживаем горе, сударь, и я подумала, что было бы хорошо… объединить наши усилия. Разве я не права? — прибавила она с приветливой и грустной улыбкой. Но её открытый взгляд, искавший встречи со взглядом г‑на Тибо, наткнулся на слепую маску.

Тогда она перевела глаза на Антуана; хотя завершение их предыдущего разговора оставило после себя чуть заметный холодок, его хмурое честное лицо притягивало её. Да и он с первой же минуты, как она вошла в комнату, ощутил, что между ними существует своего рода союз. Он подошёл к ней.

— А наша маленькая больная, как она себя чувствует?

Господин Тибо его прервал. Он подёргивал головой, высвобождая подбородок и лишь этим движением выдавая, как он возбуждён. Он повернулся всем туловищем к г‑же де Фонтанен и начал, подчёркивая каждое слово:

— Нужно ли говорить, сударыня, что я, как никто другой, понимаю вашу тревогу? Как я уже заявил собравшимся здесь господам, об этих несчастных детях нельзя думать без душевной боли. Однако, сударыня, я утверждаю, не колеблясь ни секунды: совместные действия вряд ли желательны. Разумеется, действовать нужно; нужно, чтобы их нашли; но разве не лучше вести наши поиски раздельно? Иными словами: не следует ли нам больше всего опасаться нескромности журналистов? Не удивляйтесь, что я говорю с вами языком человека, который в силу своего положения обязан соблюдать некоторую осторожность в отношении прессы и общественного мнения… Разве я боюсь за себя? Конечно, нет! Я, слава богу, выше всей той мелкой возни, какую непременно поднимет враждебная партия. Но они бы хотели опорочить в моём лице дело, которому я служу. И, кроме того, я думаю о своём сыне. Не обязан ли я любой ценой избежать того, чтобы в этой столь щекотливой истории было рядом с нашим именем названо другое какое-то имя? Разве первейший мой долг не состоит в том, чтобы никогда и никто впоследствии не мог бросить ему в лицо упрёка в отношениях некоторого рода — отношениях совершенно случайных, я знаю, но характер каковых является, прошу извинить за резкость, в высшей степени… предосудительным? — Приоткрыв на секунду веки, он заключил, обращаясь к аббату Векару: — Или вы иного мнения, господа?

Госпожа де Фонтанен побледнела. Она смотрела то на аббатов, то на Мадемуазель, то на Антуана; её взгляд наталкивался на немые лица. Она воскликнула:

— О, я вижу, сударь, что… — У неё перехватило горло; сделав над собой усилие, она продолжала: — Я вижу, что подозрения господина Кийяра… — Она опять замолчала. — Этот господин Кийяр жалкий человек, да-да, жалкий, жалкий! — вскричала она наконец с горькой улыбкой.

Лицо г‑на Тибо оставалось непроницаемо; его вялая рука приподнялась в сторону аббата Бино, словно для того, чтобы призвать его в свидетели и дать ему слово. Аббат ринулся в бой с пылкостью шавки:

— Мы позволим себе заметить, сударыня, что вы отвергаете прискорбные утверждения господина Кийяра, даже не зная, в сущности, тех обвинений, которые нависли над вашим сыном…

Смерив аббата Бино взглядом, г‑жа де Фонтанен, по-прежнему доверяясь чутью, повернулась к аббату Векару. Выражение, с которым он смотрел на неё, было исполнено приятности. Застывшее лицо, удлинённое остатками волос, которые топорщились вокруг лысины, выдавало возраст аббата — примерно около пятидесяти. Тронутый немым призывом еретички, он поспешил вмешаться:

— Все мы понимаем, сударыня, как тягостен для вас этот разговор. Доверие, которое вы питаете к своему сыну, достойно величайшего восхищения… И величайшего уважения… — добавил аббат; у него была привычка во время речи подносить указательный палец к губам. — И, однако, сударыня, факты, увы…

— Факты, — подхватил аббат Бино уже более слащаво, точно собрат задал ему тон, — разрешите вам сказать, сударыня, факты весьма удручающи.

— Прошу вас, сударь, — прошептала г‑жа де Фонтанен, отвернувшись.

Но аббат уже не мог удержаться.

— Впрочем, вот вам улика! — вскричал он, выпустил из рук шляпу и достал из-за пояса серую тетрадь с красным обрезом. — Только взгляните сюда, сударыня: как это ни жестоко лишать вас иллюзий, но мы считаем, что это полезно, ибо раскроет вам глаза!

Он сделал два шага по направлению к ней, чтобы заставить её взять тетрадь. Но она поднялась.

— Я не прочту ни строчки, господа. Вторгаться в секреты ребёнка, публично, без его ведома, не давая ему возможности ничего объяснить! Я не привыкла с ним так обращаться.

Аббат Бино остановился с протянутой рукой, на его тонких губах зазмеилась обиженная улыбка.

— Мы не настаиваем, — проговорил он наконец насмешливым тоном.

Положив тетрадь на стол, он взял свою шляпу и сел. Антуану захотелось схватить его за плечи и выставить вон. Его глаза, полные неприязни, встретились на миг с глазами аббата Векара и прочитали в них сочувствие.

Однако поведение г‑жи де Фонтанен изменилось; с высоко поднятой головой, всем своим видом выражая вызов, она подошла к г‑ну Тибо, который по-прежнему сидел в кресле.

— Этот спор ни к чему не приведёт, сударь. Я пришла лишь затем, чтобы узнать, что вы собираетесь делать. Моего мужа сейчас нет в Париже, мне приходится рассчитывать только на себя… Прежде всего мне хотелось вам сказать, что, по-моему, не следовало бы прибегать к помощи полиции…

— Полиции? — живо перебил её г‑н Тибо и в раздражении встал. — Да неужто вы полагаете, сударыня, что в данную минуту полиция всех департаментов не поднята на ноги? Я лично звонил утром начальнику канцелярии префекта с просьбой, чтобы были приняты все меры — с максимальным соблюдением тайны… Я телеграфировал в мэрию Мезон-Лаффита, на тот случай, если беглецы вздумают укрыться в местности, которая хорошо знакома обоим. Предупреждены железнодорожные компании, пограничные посты, морские порты. Но, сударыня, если бы не моё стремление любой ценой избежать огласки, разве не было бы полезнее всего в целях воспитания этих негодяев, чтобы их доставили к нам в наручниках, под конвоем жандармов? Разве это не напомнило бы им, что есть ещё в нашей несчастной стране некое подобие правосудия, способное поддержать отцовскую власть?

Не отвечая, г‑жа де Фонтанен попрощалась и направилась к дверям. Г‑н Тибо спохватился:

— Во всяком случае, сударыня, будьте уверены, как только мы хоть что-нибудь узнаем, мой сын тотчас поставит вас в известность.

Она слегка наклонила голову и вышла, сопровождаемая Антуаном; следом за ними вышел и г‑н Тибо.

— Гугенотка! — ухмыльнулся аббат Бино, когда она скрылась за дверью.

Аббат Векар не мог удержать осуждающего жеста.

— Как? Гугенотка? — пробурчал г‑н Шаль и отпрянул, будто ступил ногой в лужу Варфоломеевской ночи{7}.

IV

Госпожа де Фонтанен вернулась домой. Женни дремала в своей кровати; приподняв пылающее лицо, она вопросительно глянула на мать и снова закрыла глаза.

— Уведи Блоху, мне от шума становится хуже.

Госпожа де Фонтанен прошла к себе в комнату и, почувствовав головокружение, села, даже не сняв перчаток. Может быть, у неё тоже начинается жар? Нужно быть спокойной, сильной, не терять веры… Её голова склонилась в молитве. Когда она выпрямилась, все её действия обрели одну цель: отыскать мужа, вызвать его.

Она вышла в переднюю, задержалась в нерешительности перед закрытой дверью, отворила её. В комнате застоялся нежилой дух, было прохладно; слышался кисловатый аромат вербены, мелиссы, припахивало туалетной водой. Она раздвинула шторы. Посреди комнаты стоял письменный стол; на бюваре тонким слоем лежала пыль, — и никакой записки, ни адреса, ничего. Ключи торчали на своих местах. Хозяин комнаты отнюдь не страдал скрытностью. Она выдвинула ящик письменного стола — ворох писем, несколько фотографий, веер, а в углу, жалким комком, чёрная шёлковая перчатка… Её рука застыла на краю стола. В памяти внезапно возникла картина, внимание рассеялось, взгляд устремился вдаль… Два года назад летним вечером она ехала вдоль набережных в трамвае, и ей показалось, что она видит, — она даже привстала со своего места, — что она видит Жерома, своего мужа; она узнала его, он стоял возле какой-то женщины, да-да, стоял, склонившись над молодой женщиной, которая плакала на скамейке! И с тех пор сотни раз её воображение кружило вокруг этой сцены, промелькнувшей за какую-то долю секунды, и с жестоким удовлетворением восстанавливало мельчайшие её детали: пошлое горе женщины, её упавшая шляпа и большой белый платок, который та поспешно вытащила из юбки, но главное — фигура Жерома! Ах, она была уверена, что угадала по поведению мужа, какие чувства обуревали его в тот вечер! Тут, несомненно, было и сострадание, — ведь она знала, как легко его можно растрогать; и раздражение, оттого что его втянули в скандал посреди людной улицы; и, уж конечно, — жестокость! Да! Он стоял, чуть наклонившись, и в его напряжённой позе она ясно увидела эгоистический расчёт любовника, которому любовница до смерти надоела, который стремится уже к новым похождениям и который, несмотря на жалость, несмотря на тайный стыд, уже прикинул, как использовать к своей выгоде эти слёзы, чтобы тут же, на месте, окончательно завершить разрыв! Всё это явственно предстало перед ней в тот миг, и всякий раз, как это наваждение опять овладевало ею, у неё кружилась голова и подкашивались ноги.

Она быстро вышла из комнаты и заперла дверь двойным поворотом ключа.

Вдруг её осенило: эта горничная, маленькая Мариетта, которую пришлось уволить с полгода назад… Г‑жа де Фонтанен знала адрес её нового места. Подавив отвращение, она без дальнейших раздумий отправилась туда.

Кухня помещалась на пятом этаже, с чёрного хода. Был унылый час мытья посуды. Ей открыла Мариетта — беленькая, на затылке завитки, большие испуганные глаза — сущий ребёнок. Она была одна; покраснела, но глаза засветились:

— Как я рада увидеть барыню! А мадемуазель Женни выросла небось?

Госпожа де Фонтанен колебалась. У неё была страдальческая улыбка.

— Мариетта… дайте мне адрес барина.

Девушка залилась румянцем, в широко раскрытых глазах показались слёзы. Адрес? Она покачала головой, адреса она не знает, то есть больше не знает: барин не живёт уже в гостинице, где… И потом, барин почти сразу же бросил её.

Госпожа де Фонтанен опустила глаза и стала пятиться к двери, чтобы не слушать того, что могло последовать дальше. Наступило короткое молчание, и так как из таза на плиту с шипеньем выплёскивалась вода, г‑жа де Фонтанен машинально пробормотала:

— У вас вода кипит. — Потом, продолжая пятиться, добавила: — По крайней мере, вам здесь хорошо, дитя моё?

Мариетта не отвечала, и когда г‑жа де Фонтанен, подняв голову, встретилась с ней взглядом, она увидела, как в глазах девушки промелькнуло что-то животное, детский рот приоткрылся, обнажились зубы. После минутного колебания, которое обеим показалось вечностью, девушка прошептала:

— Может быть, вы спросите… у госпожи Пти-Дютрёй?

Она разрыдалась, но г‑жа де Фонтанен уже не слышала этого. Она убегала по лестнице вниз, как от пожара. Это имя вдруг объяснило ей сотню в своё время едва замеченных и тут же забытых совпадений, которые теперь обретали смысл.

Мимо проходил пустой фиакр, она кинулась в него, чтобы скорее вернуться домой. Но в тот миг, когда она собиралась назвать свой адрес, её охватило непреодолимое желание. Ей показалось, что она исполняет волю божью.

— Улица Монсо! — воскликнула она.

Через пятнадцать минут она звонила у дверей своей кузины Ноэми Пти-Дютрёй.

Ей открыла девочка лет пятнадцати, белокурая и свеженькая, с большими ласковыми глазами.

— Здравствуй, Николь. Мама дома?

Она почувствовала на себе удивлённый взгляд девочки.

— Сейчас я её позову, тётя Тереза!

Госпожа де Фонтанен осталась в прихожей одна. У неё так сильно билось сердце, что она прижала руку к груди и боялась её отнять. Усилием воли заставляя себя быть спокойной, она осмотрелась вокруг. Дверь в гостиную была отворена; солнце весело играло на коврах и обоях; у комнаты был небрежный и кокетливый вид гарсоньерки. «Говорили, что после развода она осталась без средств», — подумала г‑жа де Фонтанен. И эта мысль напомнила ей, что ей самой муж уже два месяца не даёт денег, что очень трудно стало справляться с расходами по хозяйству, и тут же мелькнула догадка, что, может быть, вся эта роскошь у Ноэми…

Николь не появлялась. В квартире воцарилась тишина. Чувствуя себя с каждой минутой всё более угнетённой, г‑жа де Фонтанен вошла в гостиную, чтобы присесть. Пианино было открыто; на диване лежал развёрнутый журнал мод; на низком столике валялись папиросы; в вазе полыхала охапка красных гвоздик. Её тревога стала ещё сильней. Но отчего?

Оттого, что здесь был он, в каждой мелочи ощущалось его присутствие! Это он придвинул пианино к окну углом, точно так же, как дома! Это, конечно, он оставил его открытым, а если даже не он, то для него бренчала здесь музыка! Это он захотел, чтобы был здесь низкий диван, а рядом, под рукой, лежали всегда папиросы! И это его, только его она видела здесь, он лежал, развалившись среди подушек, с обычным своим барски небрежным видом, с весёлым взглядом из-под ресниц, откинув картинно руку и зажав между пальцами папиросу!

Она вздрогнула, заслышав скользящие шаги по ковру; появилась Ноэми в кружевном пеньюаре, опираясь на плечо дочери. Это была тридцатипятилетняя женщина, темноволосая, высокая, полная.

— Здравствуй, Тереза; извини меня, я с утра валялась с ужасной мигренью. Опусти шторы, Николь.

Блеск глаз, свежий цвет лица изобличали её во лжи.

А чрезмерная говорливость свидетельствовала о том, насколько смутил её этот визит; смущение перешло в тревогу, когда тётя Тереза ласково обратилась к девочке:

— Мне нужно поговорить с твоей мамой, малышка; оставь нас, пожалуйста, на минутку одних.

— Ну-ка, иди занимайся к себе в комнату, живо! — воскликнула Ноэми и с деланным смехом обратилась к кузине: — Просто невыносимо, уже в эти годы, хлебом её не корми — только дай покривляться в гостиной! У Женни, наверно, то же самое? Должна тебе сказать, что и я была точно такая, помнишь? Маму это до отчаянья доводило.

Госпожа де Фонтанен пришла для того, чтобы получить нужный ей адрес. Но с первых же секунд она так остро ощутила присутствие здесь Жерома, обида была такой горькой, а вид Ноэми, её яркая и вульгарная красота настолько оскорбительными, что, опять поддаваясь первому порыву, она приняла безрассудное решение.

— Да сядь ты, пожалуйста, Тереза, — сказала Ноэми.

Вместо того чтобы сесть, Тереза подошла к кузине и протянула ей руку. В жесте не было ничего театрального, он был полон искренности и достоинства.

— Ноэми… — начала она и вдруг быстро проговорила: — Верни мне мужа.

Светская улыбка застыла на губах г‑жи Пти-Дютрёй. Г‑жа де Фонтанен всё ещё держала её за руку.

— Не отвечай мне. Я тебя ни в чём не упрекаю. Это всё, конечно, он… Я знаю его…

Она замолчала, ей не хватало воздуха. Ноэми не воспользовалась паузой, чтобы защититься, и г‑жа де Фонтанен была ей благодарна за молчание — не потому, что сочла его признанием, но оно доказывало, что её кузина не настолько испорченна и ловка, чтобы так быстро отразить внезапный удар.

— Слушай меня, Ноэми. У нас растут дети. Твоя дочь… И мои двое тоже взрослеют, Даниэлю уже четырнадцать. Пример может оказаться пагубным, зло так заразительно! Нельзя, чтобы это продолжалось! Разве я не права? Скоро уже не я одна буду всё это видеть… и страдать.

В её прерывистом голосе прозвучала мольба:

— Верни нам его теперь, Ноэми.

— Но, Тереза, уверяю тебя… Ты с ума сошла! — Молодая женщина успела взять себя в руки, в глазах вспыхнула ярость, губы сжались. — Да, да, Тереза, ты и впрямь с ума сошла! А я тут слушаю твои бредни! Тебе приснилось! Или тебя кто-то настроил, ты наслушалась сплетён! Объяснись!

Не отвечая, г‑жа де Фонтанен обволокла кузину глубоким, почти нежным взглядом; казалось, он говорил: «Бедная тёмная Душа! И всё же ты лучше, чем та жизнь, которую ты ведёшь!» Но вдруг этот взгляд скользнул по выпуклости плеча, где голое тело, свежее и пухлое, трепетало под ячейками кружев, как зверёк, попавший в силки; образ, который возник вдруг перед ней, был так отчётлив и точен, что она закрыла глаза; по её лицу пробежала тень ненависти и боли. Тогда, словно её вдруг покинуло мужество, она сказала, стремясь поскорее с этим покончить:

— Я, верно, ошиблась… Дай мне только его адрес. Или нет, я даже не прошу тебя сказать, где он, но предупреди, только предупреди его, что мне надо его увидеть…

Ноэми распрямилась:

— Предупредить? Да разве я знаю, где он? — Она вся залилась краской. — И вообще, когда кончатся эти сплетни? Жером иногда заходит ко мне! Ну и что же из этого? Никто и не скрывает! Мы ведь родня! Ну и ну! — Инстинкт подсказывал ей слова, которые причиняют боль. — Очень он будет доволен, когда я расскажу ему, как ты сюда приходила, чтобы поднять скандал!

Госпожа де Фонтанен попятилась.

— Ты говоришь, как девка!

— Ах, так! Ты хочешь, чтобы я тебе сказала откровенно? — взвилась Ноэми. — Когда от женщины уходит муж, в этом виновата она сама! Если бы Жером нашёл в твоём обществе то, чего он, я уверена, ищет на стороне, тебе бы не пришлось за ним бегать, моя милая!

«Неужто это правда?» — невольно подумалось г‑же де Фонтанен. У неё уже не было сил. Её одолевало искушение бежать отсюда; но ей было страшно опять оставаться одной, не зная адреса, не зная, как вызвать Жерома. Её взгляд снова смягчился.

— Ноэми, забудь, что я тебе сказала, выслушай меня. Женни больна, у неё уже двое суток жар. Я одна. Ты сама мать, ты знаешь, что такое сидеть у постели больного ребёнка… Вот уж три недели, как Жером у нас не появлялся. Где он? Что с ним? Надо сообщить ему, что его дочь больна, надо, чтобы он вернулся! Скажи ему.

Ноэми с жестоким упрямством покачала головой.

— Ноэми, я не верю, что ты стала такой злой! Слушай, я тебе ещё не всё сказала; Женни больна, это правда, и я очень встревожена; но не это главное. — Её голос униженно дрогнул от того, что ей предстояло сказать. — От меня ушёл Даниэль, он исчез.

— Исчез?

— Предприняты розыски. Я не могу в такой момент оставаться одна… с больным ребёнком… Ведь правда? Ноэми, скажи ему только, чтобы он пришёл!

Госпоже де Фонтанен показалось, что молодая женщина вот-вот уступит, в её глазах она увидела сочувствие; но Ноэми отвернулась и, вздевая к потолку руки, воскликнула:

— Боже мой, чего ты от меня хочешь? Ведь я тебе говорю, что ничем не могу тебе помочь!

Госпожа де Фонтанен негодующе молчала; Ноэми обратила к ней пылающее лицо:

— Ты мне не веришь, Тереза? Не веришь? Ну что ж, тем хуже для тебя, сейчас ты узнаешь всё! Он опять меня обманул, понимаешь? Удрал неведомо куда, — удрал с другой! Вот! Теперь ты мне веришь?

Госпожа де Фонтанен стала мертвенно-бледной. Она повторила машинально:

— Удрал?

Молодая женщина бросилась на диван и зарыдала, уткнувшись в подушки.

— Ах, если б ты знала, как он мучил меня! Я слишком часто прощала — он вообразил, что я буду прощать всегда! Ну уж нет, довольно! Он публично оскорбил меня самым отвратительным образом! При мне, в моём доме соблазнил негодяйку, которую я здесь держала, служанку девятнадцати лет! Паршивка сбежала две недели назад со своим тряпьём, не попрощавшись, по-английски! А он ждал её внизу в коляске. Да-да! — взвыла она, выпрямляясь. — На моей улице, у моих дверей, средь бела дня, на глазах у соседей, — с прислугой! Представляешь себе?

Госпожа де Фонтанен прислонилась к пианино, чтобы не упасть. Она глядела на Ноэми, не видя её. Перед её взором проходило пережитое; она снова увидела Мариетту несколько месяцев назад, услышала шорохи в коридоре, вспомнила тайные отлучки мужа на седьмой этаж и тот день, когда уж больше нельзя было притворяться, что ничего не замечаешь, и пришлось рассчитать девчонку, и та задыхалась от отчаяния и просила прощения у барыни; она снова увидела набережную и ту женщину, простую работницу в чёрном платье, сидевшую на скамейке, утирая слёзы; потом наконец она заметила Ноэми тут, рядом, и отвернулась. Но помимо воли взгляд её возвратился к этой красивой девке, лежавшей поперёк дивана, к её телу, к голому плечу, которое сотрясалось от всхлипываний, вздымаясь под кружевами. Нагло всплывал мучительный образ.

А голос Ноэми доносился до неё бурными всплесками:

— Но теперь довольно, довольно! Он может вернуться, может приползти на коленях, я даже не взгляну на него! Я его ненавижу, презираю! Сотни раз я ловила его на лжи, он лгал без малейшего смысла, лгал ради игры, ради удовольствия, по привычке! Стоит ему только рот открыть — и он уже врёт! Это враль!

— Ты несправедлива, Ноэми!

Молодая женщина одним прыжком вскочила с дивана.

— И ты его защищаешь? Ты?

Но г‑жа де Фонтанен взяла себя в руки; она сказала уже совсем другим тоном:

— У тебя нет адреса этой?..

Секунду подумав, Ноэми сообщнически склонилась к ней:

— Нет, но консьержка иногда…

Тереза жестом прервала её и пошла к дверям. Молодая женщина из приличия уткнулась в подушки и сделала вид, что не замечает её ухода.

В передней, когда г‑жа де Фонтанен уже приподымала портьеру у входной двери, её обхватили руки Николь. Лицо девочки было мокрым от слёз. Тереза не успела ничего сказать. Девочка порывисто обняла её и убежала.

Консьержке очень хотелось посудачить.

— Я отправляю ей на родину приходящие на её имя письма, это в Бретани, Перро-Гирек; а родители, наверно, пересылают почту ей. Если это вас интересует… — добавила она, раскрывая засаленный список жильцов.

Прежде чем вернуться домой, г‑жа де Фонтанен зашла на почту, взяла телеграфный бланк и написала:

Викторине Ле Га. Перро-Гирек (Кот-дю-Нор), Церковная площадь.

Прошу передать г‑ну де Фонтанену, что его сын Даниэль в воскресенье исчез.

Потом она написала открытку:

Господину пастору Грегори,

Christian Scientist Society[2],

Нёйи-сюр-Сен, бульвар Бино, 2-а.

Дорогой Джеймс,

Два дня тому назад Даниэль уехал, не сообщив куда, и не подаёт о себе никаких вестей; я в тревоге. Кроме того, Женни слегла, у неё сильный жар, причина неясна. Я не знаю, где найти Жерома, чтобы сообщить ему об этом.

Я совсем одна, мой друг. Приезжайте ко мне.

Тереза де Фонтанен

V

На третий день, в среду, в шесть часов вечера на улицу Обсерватории явился длинный нескладный человек неопределённого возраста и ужасающей худобы.

— Вряд ли барыня принимает, — ответил консьерж. — Наверху доктора. Маленькая барышня при смерти.

Пастор поднялся по лестнице. Дверь в квартиру была открыта. В прихожей висело несколько мужских пальто. Выбежала сиделка.

— Я пастор Грегори. Что случилось? С Женни плохо?

Сиделка посмотрела на него.

— Она при смерти, — шепнула она и скрылась.

Он содрогнулся, будто от пощёчины. Ему показалось, что вокруг внезапно не стало воздуха, он задыхался. Войдя в гостиную, он отворил оба окна.

Прошло десять минут. По коридору кто-то бегал взад и вперёд, хлопали двери. Послышался голос, показалась г‑жа де Фонтанен, за ней следом двое пожилых мужчин в чёрных костюмах. Увидев Грегори, она кинулась к нему:

— Джеймс! Наконец-то! О, не оставляйте меня, мой друг!

Он пробормотал:

— Я только сегодня вернулся из Лондона.

Оставив двоих консультантов совещаться, она потащила его за собой. В прихожей Антуан, без сюртука, чистил щёткой ногти в тазу, который держала перед ним сиделка. Г‑жа де Фонтанен схватила пастора за руки. Она была неузнаваема: щёки побелели, губы дрожали.

— Ах, останьтесь со мной, Джеймс, не бросайте меня одну! Женни…

Из глубины квартиры послышались стоны; не договорив, она убежала в комнату дочери.

Пастор подошёл к Антуану; он молчал, но в его тревожных глазах застыл вопрос. Антуан покачал головой.

— Она при смерти.

— О! Зачем так говорить! — сказал Грегори тоном упрёка.

— Ме-нин-гит, — проскандировал Антуан, поднимая руку ко лбу. — «Странный малый», — добавил он про себя.

Лицо у Грегори было жёлтое и угловатое; чёрные пряди тусклых, будто мёртвых волос топорщились вокруг совершенно вертикального лба. По обе стороны носа, длинного, вислого и багрового, сверкали из-под бровей глубоко посаженные глаза; очень чёрные, почти без белков, постоянно влажные и удивительно подвижные, они словно фосфоресцировали; такие глаза, суровые и томные, бывают иногда у обезьян. Ещё более странной была нижняя часть лица: немая ухмылка, гримаса, не выражавшая ни одного из обычных человеческих чувств, дёргала во все стороны подбородок, безволосый, туго обтянутый пергаментно-жёлтой кожей.

— Внезапно? — спросил пастор.

— Температура поднялась в воскресенье, но симптомы проявились только вчера, во вторник, утром. Сразу собрался консилиум. Было сделано всё, что можно. — Его взгляд стал задумчивым. — Посмотрим, что скажут эти господа; но лично я, — заключил он, и лицо у него перекосилось, — лично я считаю, что бедный ребёнок уми…

— O, don’t! [3] — хрипло прервал пастор. Его глаза вонзились в глаза Антуана, горевшее в них раздражение плохо вязалось со странной ухмылкой, кривившей рот. Словно воздух вдруг стал непригоден для дыхания, он поднёс к воротнику свою костлявую руку, и эта рука скелета так и застыла, судорожно вцепившись в подбородок, точно паук из кошмарного сна.

Антуан окинул пастора профессиональным взглядом: «Поразительная ассиметричность, — сказал он про себя, — и этот внутренний смех, эта ничего не выражающая гримаса маньяка…»

— Будьте любезны сказать, вернулся ли Даниэль, — церемонно спросил пастор.

— Нет, полнейшая неизвестность.

— Бедная, бедная женщина, — пробормотал Грегори, в его голосе слышалась нежность.

В это время оба врача вышли из гостиной. Антуан подошёл к ним.

— Она обречена, — гнусаво протянул тот, что выглядел более старым; он положил руку на плечо Антуану, который тотчас обернулся к пастору лицом.

Подошла пробегавшая мимо сиделка, спросила, понизив голос:

— Скажите, доктор, вы считаете, что она…

На сей раз Грегори отвернулся, чтобы больше не слышать этого слова. Ощущение удушья становилось невыносимым. В приоткрытую дверь он увидел лестницу, в несколько прыжков очутился внизу, перешёл через улицу и принялся бегать вдоль мостовой под деревьями, смеясь своим нелепым смехом, со взъерошенными волосами, скрестив на груди паучьи лапы, жадно, вдыхая вечерний воздух. «Проклятые врачи!» — ворчал он. К Фонтаненам он был привязан, как к собственной семье. Когда шестнадцать лет тому назад он приехал в Париж без единого пенса в кармане, у пастора Перье, отца Терезы, нашёл он приют и поддержку. Этого ему не забыть никогда. Позднее, во время последней болезни своего благодетеля, он всё бросил, чтобы неотлучно находиться у его постели, и когда старый пастор умер, одну его руку сжимала дочь, другую — Грегори, которого он называл сыном. Воспоминание было таким мучительным, что он резко повернулся и размашистым шагом пошёл назад. Экипажа врачей уже не было перед домом. Он быстро поднялся наверх.

Дверь по-прежнему оставалась открытой. Стоны привели его в комнату. Шторы были задёрнуты, полумрак наполнен жалобными вздохами. Г‑жа де Фонтанен, сиделка и горничная, склонившись над постелью, с большим трудом удерживали маленькое тело, которое судорожно билось, как рыба в траве.

Несколько минут Грегори стоял со злобным лицом, ничего не говоря и вцепившись рукой в подбородок. Потом наклонился к г‑же де Фонтанен.

— Они убьют вашу девочку!

— Что? Убьют? Каким образом? — пролепетала она, пытаясь поймать всё время ускользавшую от неё руку Женни.

— Если вы не прогоните их, — сказал он с яростью, — они убьют вашего ребёнка.

— Кого прогнать?

— Всех.

Она ошеломлённо смотрела на него; быть может, ей послышалось? Жёлчное лицо Грегори, желтевшее возле самых её глаз, было ужасно.

Он на лету поймал руку Женни и, наклонясь, позвал её голосом, нежным, как песня:

— Женни! Женни! Dearest! [4] Вы узнаёте меня? Вы узнаёте меня?

Блуждающие зрачки, устремлённые в потолок, медленно обратились к пастору; тогда, склонясь ещё ниже, он вперил в них взгляд, такой настойчивый, такой глубокий, что девочка вдруг перестала стонать.

— Уходите, — бросил он трём женщинам. И так как ни одна из них не подчинилась, он, не меняя положения головы, сказал с непререкаемой властностью: — Дайте мне её другую руку. Хорошо. А теперь уходите!

Они расступились. Он остался у кровати один, склонясь над ребёнком, вливая в умирающие глаза свою магнетическую волю. Руки, которые он держал, какое-то время колотились в воздухе, потом опустились. Ноги ещё трепетали, потом успокоились и они. Покорно закрылись глаза. Всё ещё согнувшись над постелью, Грегори знаком попросил г‑жу де Фонтанен приблизиться.

— Смотрите, — проворчал он, — она молчит, она стала спокойнее. Говорю вам, прогоните их, прогоните эти исчадия зла! Они погрязли в заблуждении! Заблуждение убьёт вашего ребёнка!

Он смеялся немым смехом ясновидящего, который обладает извечной истиной и для кого весь прочий мир состоит из безумцев. Не отводя взгляда от глаз Женни, он проговорил, понижая голос:

— Женщина, женщина, Зла не существует! Вы сами его создаёте, вы сами наделяете его злым могуществом, ибо вы боитесь его, ибо вы признаёте, что оно есть! Посмотрите на двух этих женщин — они уже не надеются. Все говорят: «Она…» Даже вы — вы тоже думаете — и сейчас едва не произнесли вслух: «Она…» Господи! Положи охрану устам моим и огради двери уст моих! О, бедная малютка, когда я здесь появился, вокруг неё была одна пустота, было одно Отрицание! А я говорю: она не больна! — Он выкрикнул эти слова с такой заразительной убеждённостью, что женщин словно пронзило током. — Она здорова! Только пусть мне никто не мешает!

С осторожностью фокусника он постепенно разжал пальцы и отскочил назад, освобождая руки и ноги девочки, и они покорно вытянулись на постели.

— Блаженна жизнь, — возгласил он, точно пропел. — Блаженно всё сущее! Блажен разум и блаженна любовь! Всякое здоровье — во Христе, а Христос в нас!

Он обернулся к горничной и сиделке, которые стояли в глубине комнаты.

— Прошу вас, уйдите, оставьте меня.

— Ступайте, — сказала г‑жа де Фонтанен.

А Грегори выпрямился во весь рост, и его вытянутая рука словно предавала анафеме стол, на котором громоздились пузырьки и компрессы, стояло ведёрко с колотым льдом.

— Уберите всё это! — приказал он.

Женщины повиновались.

Оставшись с г‑жой де Фонтанен вдвоём, он радостно воскликнул:

— А теперь open the window![5] Открывайте, открывайте настежь, dear![6]

Свежий ветерок, шелестевший листвою на улице, влетел в комнату, схватился со спёртым воздухом врукопашную, гоня, выталкивая его прочь, и от его ласкового прикосновения пылающее лицо больной девочки вздрогнуло.

— Она простудится, — прошептала г‑жа де Фонтанен.

Он ответил счастливой ухмылкой.

— Shut[7],— вымолвил он наконец. — Затворите окно, так, теперь хорошо! И зажгите все лампы, госпожа Фонтанен, пусть будет вокруг светло, пусть вокруг будет радость! И в наших сердцах да засияет свет и вспыхнет великая радость! Всевышний — наш свет, Всевышний — наша радость, так чего ж мне бояться? Ты дал мне сюда поспеть до проклятого часа! — добавил он, воздевая руки. Потом придвинул стул к изголовью кровати. — Садитесь. Будьте спокойны, совсем спокойны. Держите себя в руках. Слушайте только то, что внушает вам Бог. Я говорю вам: Христу угодно, чтобы она выздоровела! Возжелаем же этого вместе с ним! Призовём великую Силу Добра. Дух вездесущ. Плоть — раба духа. Вот уже двое суток бедную darling[8] никто не ограждает от отрицательного влияния. О, все эти мужчины и женщины внушают мне ужас: они думают лишь о плохом, они взывают лишь к тому, что приносит вред! И считают, что всё кончено, когда их жалкие надежды оскудевают!

Крики возобновились. Женни снова забилась в судорогах. Внезапно она запрокинула голову, словно собиралась испустить последний вздох. Г‑жа де Фонтанен бросилась на постель, прикрывая девочку своим телом и крича ей прямо в лицо:

— Не хочу!.. Не хочу!..

Пастор шагнул к ней, словно возлагая на неё всю вину за новый приступ болезни:

— Вы в страхе? Значит, нет у вас веры? Пред лицом господа не может быть страха. Страх владеет лишь плотью. Отбросьте плотскую суть, ибо она не истина. У Марка сказано: «Всё, чего ни будете просить в молитве, верьте, что получите, — и будет вам». Оставьте её. Молитесь!

Госпожа де Фонтанен опустилась на колени.

— Молитесь, — повторил он сурово. — Молитесь прежде всего за себя, слабая душа! Пусть Бог вернёт вам сперва веру и мир! Лишь в вашей полной вере дитя обретёт спасение! Призовите духа господня! Сердцем я с вами. Будем молиться!

Он помолчал, сосредоточился и приступил к молитве. Сначала слышалось одно невнятное бормотанье; он стоял, плотно сдвинув ноги, скрестив руки, подняв голову вверх, закрыв глаза; пряди волос вокруг лба сплетались в нимб чёрного пламени. Постепенно слова делались различимы; мерный хрип девочки сопровождал его призывы органным аккомпанементом.

— Всемогущий! Дух Животворящий! Ты обитаешь везде, в каждой мельчайшей частице созданий своих. И я взываю к тебе из глубины сердца. Ниспошли мир свой этому исполненному страданий home[9]. Огради это ложе от всего, что чуждо мысли о жизни! Зло коренится лишь в слабости нашей. О, изгони, господи, из наших душ Отрицание! Ты один — бесконечная Мудрость, и всё, что творишь ты с нами, происходит по законам твоим. Вот почему эта женщина доверяет тебе своё дитя, что распростёрлось на самом пороге смерти! Она вручает его Воле твоей, она оставляет его, отрешается от него! И если нужно, чтобы ты отнял ребёнка у матери, если так нужно, она согласна, она согласна!

— О, замолчите! Нет, Джеймс, нет! — пролепетала г‑жа де Фонтанен.

Не двигаясь с места, Грегори уронил ей на плечо свою железную руку:

— Маловерная, вы ли это? Вас ли столько раз просветлял дух господень?

— Ах, Джеймс, за эти три дня я так исстрадалась, я не могу больше, Джеймс!

— Я смотрю на неё, — сказал он, отступая на шаг, — это уже не она, я больше не узнаю её! Она открыла Злу дорогу к мыслям своим, в самый храм господень! Молитесь, бедная женщина, молитесь!

Тело девочки билось под простынёй, сотрясаясь от нервной дрожи; глаза снова открылись, воспалённый взгляд медленно переходил с одной лампы на другую. Грегори не обращал на это никакого внимания. Сжимая дочь в объятиях, г‑жа де Фонтанен пыталась унять судороги.

— Высшая сила! — нараспев тянул пастор. — Истина! Ты возгласила: «Если кто хочет идти за мною, отвергни себя». Что ж, если нужно, чтобы мать была наказана в младенце своём, она приемлет и это! Она согласна!

— Нет, Джеймс, нет!

Пастор склонился к ней:

— Отвергните себя самое! Самоотречение — те же дрожжи, ибо так же, как дрожжи преображают муку, так и самоотречение преображает дурную мысль и даёт подняться Добру! — И продолжал, выпрямляясь: — Итак, если хочешь, господи, возьми к себе её дочь, возьми, она отрекается от неё, она покидает её! И если тебе нужен её сын…

— Нет… нет…

— …и если тебе нужно взять и сына её, да будет исторгнут и он! Пусть никогда не ступит он больше на порог материнского дома!

— Даниэль!.. Нет!

— Господи, она вверяет своего сына твой Мудрости, вверяет по доброй воле! И если супруг её тоже должен быть отнят, да свершится и это!

— Только не Жером! — застонала она, подползая на коленях.

— Да свершится и это! — продолжал пастор ещё более восторженно. — Да будет так, без спора, по Воле твоей, о источник Света! Источник Блага! Дух!

После короткой паузы он спросил, не глядя на неё:

— Принесли ли вы жертву?

— Сжальтесь, Джеймс, я не в силах…

— Молитесь!

Прошло несколько минут.

— Принесли ли вы жертву, полную жертву?

Не отвечая, она в изнеможении опустилась на пол возле кровати.

Прошло около часа. Больная была неподвижна; лишь голова, покрасневшая и отёчная, металась по подушке из стороны в сторону; дыхание было хриплым; в открытых глазах стыло безумие.

Внезапно пастор вздрогнул, словно г‑жа де Фонтанен окликнула его, хотя она не шевельнулась; он стал возле неё на колени. Она выпрямилась, её черты слегка разгладились; она долго смотрела на маленькое, прильнувшее к подушке лицо, потом развела руками и сказала:

— Господи, да будет Воля твоя, не моя.

Грегори не шелохнулся. Он ни на мгновенье не сомневался, что рано или поздно эти слова будут произнесены. Глаза его были закрыты; всеми силами души он взывал к милосердию божьему.

Время шло. Порою казалось, что девочка теряет последние силы, что последние искры жизни угасают в её глазах. Потом тело начинало трястись в судорогах, и тогда Грегори брал руку Женни и, сжимая в ладонях, говорил со смирением:

— Мы пожнём! Мы пожнём! Но надо молиться. Помолимся.

Около пяти часов он поднялся, укрыл ребёнка соскользнувшим на пол одеялом и отворил окно. В комнату ворвался холодный ночной воздух. Г‑жа де Фонтанен, по-прежнему стоявшая на коленях, даже не сделала попытки удержать пастора.

Он вышел на балкон. Рассвет едва брезжил, небо ещё хранило металлический цвет; улица темнела, точно таинственный ров. Но над Люксембургским садом уже светлел горизонт; по улице плыли клубы тумана, окутывая, точно ватой, чёрные купы деревьев. Грегори напрягся, чтобы унять дрожь, и стиснул руками перила. Утренняя свежесть колыхалась под прикосновениями лёгкого ветра и овевала его влажный лоб и лицо, изнурённое бессонной ночью и молитвой. Крыши уже начинали синеть, ставни чётко выделялись на закопчённом камне стен.

Пастор обратился лицом на восход. Из тёмных глубин ночи вздымалось к нему широкое полотнище света; мгновенье — и розовый свет разлился уже по всему небу. Природа пробуждалась; мириады лучезарных молекул искрились в утреннем воздухе. И вдруг он почувствовал, как его грудь наполняется новым дыханьем, как сверхчеловеческая сила пронизывает всё его существо, приподнимает его над землёй, делает огромным и всемогущим. На какой-то миг к нему приходит сознание безграничности своих сил, его мысль повелевает вселенной, он может решиться на всё, может крикнуть этому дереву: «Трепещи!» — и оно затрепещет; может крикнуть этой девочке: «Встань!» — и она воскреснет. Пастор простирает руки, и вдруг, подхватывая его порыв, листва на улице вздрагивает: с дерева, растущего под балконом, с хмельным щебетом срывается огромная стая птиц.

Он подходит к кровати, кладёт руку на голову коленопреклонённой матери и восклицает:

— Алилуйя, dear! Полное очищение свершено!

Он наклоняется к Женни.

— Мрак изгнан! Дайте мне руки, славная моя.

И ребёнок, который за последние двое суток почти не понимал обращённых к нему слов, протягивает руки.

— Посмотрите на меня!

И блуждающие глаза, которые, казалось, уже утратили способность что-либо видеть, устремляются на него.

— Он избавит тебя от смерти, и твари земные пребудут в мире с тобой. Вы здоровы, малышка! Больше нет мрака! Слава богу! Молитесь!

Взгляд ребёнка обрёл осмысленное выражение, девочка шевелит губами; кажется, что она и в самом деле хочет молиться.

— Теперь, my darling, можно закрыть глаза. Тихонько… Вот так… Спите, ту darling, вы здоровы! Вы заснёте от радости!

Через несколько минут, впервые за пятьдесят часов, Женни дремала. Неподвижная голова мягко погрузилась в подушку, на щёки легла тень ресниц, дыхание стало спокойным и ровным. Девочка была спасена.

VI

Это была ученическая тетрадь в сером клеёнчатом переплёте, обычная ученическая тетрадь, которая могла курсировать от Жака к Даниэлю, не привлекая внимания учителя. Первые страницы испещрены были записями такого рода:

«Напиши даты жизни Роберта Благочестивого{8}».

«Как правильно — rapsodie или rhapsodie?»

«Как ты переводишь eripuit?» [10]

Дальше шли замечания и поправки, которые относились, очевидно, к стихам Жака, написанным на отдельных листках.

Вскоре между двумя учениками завязывается регулярная переписка.

Первое — и довольно пространное — письмо написано Жаком:

Париж, Лицей Амио, третий класс «А», под бдительным оком Ку-Ку, он же Свиная Щетина, понедельник, день семнадцатый марта месяца, 3 часа 31 минута 15 секунд.

В каком состоянии пребывает твоя душа — в равнодушии, чувственности или любви? Я склоняюсь скорее к третьему, ибо это состояние свойственно тебе более других.

Что касается меня, чем больше я исследую свои чувства, тем более убеждаюсь, что человек —

ЭТО СКОТИНА

и что одна лишь любовь может возвысить его. Это — крик моего раненого сердца, и оно не обманывает меня! Если бы не ты, дорогой мой, я оставался бы тупицей и идиотом. И если я трепетно тянусь к Идеалу, этим я обязан тебе.

Мне никогда не забыть этих мгновений, увы, слишком редких и слишком кратких, когда мы безраздельно принадлежим друг другу. Ты — моя единственная любовь! И никогда не будет у меня никакой другой любви, ибо тысячи страстных воспоминаний о тебе тотчас обрушились бы на меня. Прощай, я весь горю, в висках стучит, глаза заволокло. Ведь правда, ничто никогда не сможет нас разлучить? О, когда, когда мы будем свободны? Когда сможем жить с тобою вдвоём, путешествовать? Я буду восхищаться чужими странами! Вместе впитывать в себя бессмертные впечатления и вместе, пока они ещё не остыли, преображать их в стихи!

Ненавижу ждать. Напиши мне как можно скорее. Хочу, чтобы ты ответил мне до четырёх часов, если ты меня любишь так же, как я тебя люблю.

Сердце моё обнимает твоё сердце, как Петроний обнимал свою божественную Эвнику!{9}

Vale et me ama![11]

Ж.

Даниэль ответил на следующей странице:

Я чувствую, что если бы я даже жил под чужими небесами, — то небывалое и единственное в своём роде, что связует наши души, всё равно подсказало бы мне, что происходит с тобой. Мне кажется, время не властно над нашим сердечным союзом.

Не могу выразить, какие чувства я испытал, получив твоё письмо. Ты был мне другом, и ты им стал теперь ещё больше. Ты сделался поистине половиною меня самого! И я способствовал формированию твоей души точно так же, как ты способствовал формированию моей. Господи, пишу эти строки — и чувствую, как это удивительно верно! Я живу! И всё живёт во мне — тело, дух, сердце, воображение, — живёт благодаря твоей привязанности, в которой я не усомнюсь никогда, о мой истинный и единственный друг!

Д.

P. S. Я уговорил маму загнать мой велосипед, который в самом деле мне ни к чему.

Tibi [12]

Д.

Ещё одно письмо Жака:

O dilectissime![13]

Как можешь ты быть то весёлым, то грустным? А меня даже в минуты самого бесшабашного веселья вдруг одолевает какое-нибудь горькое воспоминание. Нет, я чувствую, никогда мне больше не быть легкомысленным и весёлым! Предо мною всегда, как привидение, будет маячить мой недостижимый Идеал!

Ах, как мне бывает порою понятен экстаз тех бледных монахинь с безжизненными лицами, которые проводят всю свою жизнь вдали от этого слишком реального мира! Иметь крылья — и лишь для того, чтобы разбить их — увы! — о решётки темницы! Я одинок во враждебном мне мире, мой горячо любимый отец не понимает меня. Я ведь ещё не стар, но сколько уже у меня за плечами увядших цветов, сколько утренних рос, что стали дождями, сколько неутолённых сладострастных желаний, сколько горьких утрат!..

Прости, любовь моя, что я так мрачен сейчас. Вне сомненья, я пребываю в процессе формирования: мой разум кипит, да и сердце тоже (и даже ещё сильнее, если это вообще возможно). Сохраним же связующие нас узы! С тобою вдвоём мы избегнем подводных рифов — и водоворотов, именуемых наслаждением.

Всё увяло в моих руках, но осталось одно: жажда принадлежать тебе, о избранник моего сердца!!!

Ж.

P. S. Спешу закончить это послание, так как сейчас меня вызовут отвечать, а я ещё ни слова не знаю. Чёрт побери!

О, моя любовь. Если бы у меня не было тебя, я наверно бы покончил с собой!

Ж.

Даниэль тотчас же ответил:

Ты страдаешь, мой друг?

Как можешь ты, такой юный, о дорогой мой друг, — как можешь ты, такой юный, проклинать жизнь? Это кощунство! Ты говоришь, что твоя душа прикована к земле? Трудись! Надейся! Люби! Читай!

Как мне утешить тебя в скорби, терзающей твоё сердце? Чем излечить эти вопли отчаянья? Нет, мой друг, Идеал не противоречит человеческой природе. Нет, он — не только мечта, порождение поэтической грёзы! Идеал для меня (это трудно объяснить), для меня это значит — придать величие самым скромным мирским делам, сделать великим всё, что ты делаешь, полностью развить все божественные способности, которые вложил в нас Создатель. Ты понимаешь меня? Вот он, Идеал, который живёт в глубине моего сердца.

Наконец, если ты веришь другу, который не покинет тебя до конца дней своих и который многое пережил, ибо много мечтал и много страдал, если ты веришь своему другу, который всегда желал тебе только счастья, — ты должен твердить себе самому, что ты живёшь не для тех, кто не способен тебя понять, не для внешнего мира, который презирает тебя, бедное ты дитя, но для кого-то (для меня), кто непрестанно думает о тебе и непрестанно чувствует то же самое, что чувствуешь ты!

Ах, пусть нежность нашей счастливой связи будет бальзамом для твоей раны, о друг мой!

Д.

Жак незамедлительно нацарапал на полях:

Прости, милая моя любовь! В этом повинен мой порывистый, пылкий, причудливый характер! Я бросаюсь от самого мрачного отчаянья к самым смехотворным надеждам; то я в глубоком трюме, а через минуту парю в облаках!! О, неужели я никогда не смогу любить с постоянством что-то одно (разумеется, кроме тебя!!) (и моего ИСКУССТВА!!!)? Такова, видимо, моя судьба! Прими же моё признанье!

Я обожаю тебя за твоё великодушие, за душевную чуткость, за ту серьёзность, которую ты вкладываешь во все свои мысли и дела и во всё, вплоть до порывов любви. Твои нежные чувства, твоё смятение — всё это я ощущаю одновременно с тобой! Возблагодарим же Провидение за то, что мы полюбили друг друга, за то, что наши сердца, истерзанные одиночеством, сумели слиться в столь тесном объятии!

Не покидай меня!

И будем с тобою помнить всегда, что друг в друге для нас заключён страстный предмет

НАШЕЙ ЛЮБВИ!

Ж.

Две полных страницы, исписанных Даниэлем, — почерк удлинённый и твёрдый:

Понедельник, 7 апреля.

Мой друг!

Завтра мне исполнится четырнадцать лет. В прошлом году я шептал: „Четырнадцать лет…“ — для меня это было недостижимой мечтой. Время идёт, и мы увядаем. Но, по существу, ничего не меняется. Мы вечно всё те же. Ничто не меняется, если не считать того, что я чувствую себя разочарованным и постаревшим.

Вчера вечером, ложась спать, я взял томик Мюссе. Когда я читал его в последний раз, с первых же стихов меня охватила дрожь, и даже слёзы лились из глаз. Вчера, в продолжение долгих часов бессонницы, я пытался настроить себя на тот же лад, но безуспешно. Я находил лишь взвешенные, гармоничные фразы… О, кощунство! Наконец поэтическое чувство во мне проснулось, проснулось вместе с потоком целительных слёз, и я наконец ощутил трепет.

О, лишь бы сердце моё не зачерствело! Я боюсь, что жизнь ожесточит мне сердце и чувства. Я старею. Возвышенные мысли о Боге, Духе, Любви уже не бьются, как прежде, в моей груди, и временами меня точит червь Сомнения. Увы! Почему мы не можем жить всеми силами своих чувств вместо того, чтобы рассуждать? Мы чересчур много думаем! Я завидую полнокровной юности, которая стремглав летит навстречу опасности, — без оглядки, не рассуждая! Я хотел бы найти в себе силы, закрыв глаза, посвятить себя высшей Идее, идеальной, незапятнанной Женщине, — а не замыкаться навечно в самом себе! Ах, как они ужасны, эти бесплодные порывы!..

Ты хвалишь меня за серьёзность. Но ведь это моя беда, тяготеющее надо мною проклятие! Я не пчела, которая, собирая мёд, трудолюбиво перелетает с цветка на цветок. Я — точно чёрный скарабей, который заберётся в одну-единственную розу и живёт в ней, пока она не сомкнёт над ним своих лепестков, и тогда, задушенный этим последним объятием, он умирает в плену у своей избранницы.

Столь же верна и неизменна моя привязанность к тебе, о мой друг! Ты — нежная роза, которая раскрылась для меня на этой унылой земле. Схорони же мою чёрную скорбь в затаённых глубинах своего дружеского сердца!

Д.

P. S. Во время пасхальных каникул ты можешь спокойно писать мне на домашний адрес. Моя мать уважает тайну моей переписки. (Но всё равно надо быть осторожным!)

Я прочёл «Разгром» Золя, могу тебе его дать. До сих пор не приду в себя от волнения. Это произведение прекрасно, оно могуче и глубоко. Начал читать «Вертера». Ах, мой друг, вот наконец всем книгам книга! Я взял также «Она и он» Жип{10}, но сперва прочитаю всё же «Вертера».

Д.

В ответ Жак адресовал ему следующие суровые строки:

К четырнадцатилетию моего друга.

Есть во вселенной человек, который днём страдает от несказанных мук, а ночью не может уснуть; который ощущает в сердце своём ужасающую пустоту, и сладострастие не в силах заполнить её; в его голове клокочут великие дарования; в разгар утех, среди весёлых гостей, он чувствует вдруг, как одиночество осеняет его сердце мрачным своим крылом; есть во вселенной человек, который ни на что не надеется, ничего не страшится, ненавидит жизнь и не в состоянии с нею расстаться; человек этот — ТОТ, КТО НЕ ВЕРИТ В БОГА!!!

P. S.. Сохрани это письмо. Ты перечтёшь его, когда снова начнёт терзать тебя тоска и тщетно будешь ты стенать во мраке.

Ж.

«Занимался ли ты во время каникул?» — спрашивал Даниэль вверху страницы.

И Жак отвечал:

Я закончил стихотворение, в жанре моего «Гармодия и Аристогитона»{11}; начинается оно, по-моему, здорово:

Ave Caesar! [14] Гляди, пред тобой синеглазая галльская дева…

Для тебя — её танец, воинственный танец её покорённой страны!

Этот танец — как лотос в реке, и мерцает над ним белоснежный полёт лебедей.

Стан трепещет девический…

Император!.. Смотри, как сверкают тяжёлые шпаги её…

Это — танец поверженной родины!..

И так далее. А вот последние строки:

Что же бледнеешь ты, Цезарь?! Увы и ещё раз увы!

В нежное горло впиваются острые кончики шпаг!

Падает кубок… Смыкаются веки…

Кровью горячей омыт удивительный танец

Вечеров, озарённых далёкой луной!

Перед жарким костром, что трепещет у самого озера,

Умирает воинственный танец белокурой красавицы

На пиру императора!

Я назвал эту балладу «Пурпурный дар» и приложил к ней мимический танец. Его мне хотелось бы посвятить божественной Лойе Фюллер{12}, чтобы она исполнила его на сцене «Олимпии»{13}. Как ты думаешь, она согласится?

Тем не менее вот уже несколько дней, как я принял окончательное решение вернуться к правильному рифмованному стиху, которым писали великие классики. (Наверно, я пренебрегал этим стихом потому, что писать им — гораздо труднее.) Начал работать над рифмованной одой, посвящённой мученику, о котором я тебе говорил. Вот её начало:

Преподобному отцу лазаристу{14} Пербуару, принявшему мученический конец в Китае 20 нояб. 1839 г. и причисленному к лику святых в январе 1889 г.

О мученик святой, чья горькая кончина

Пронзила трепетом весь потрясённый мир!

Позволь же мне тебя, великой церкви сына,

Почтить бряцаньем лир.

Однако вчера вечером мне стало ясно, что моё подлинное призвание — писать не стихи, а рассказы и, если хватит терпенья, романы. Меня волнует один прекрасный сюжет. Послушай.

Она — девушка, дочь великого художника, родившаяся в углу его мастерской, и сама художница (в том смысле, что её идеал — не семейная жизнь, а служение Красоте); её полюбил молодой человек, чувствительный, но из мещанской среды; дикарка покорила его своей красотой. Но вскоре они начинают страстно ненавидеть друг друга и расстаются, он — живёт целомудренной семейной жизнью с молоденькой провинциалкой, а она — разочаровавшись в любви, погрязает в пороке (или посвящает своё дарование богу, — я ещё не знаю). Такова моя идея. Что ты об этом думаешь, мой друг?

Ах, понимаешь, не делать ничего искусственного, следовать своей натуре, и если чувствуешь, что ты родился быть творцом, то считать своё призвание самым важным и самым прекрасным в мире, и выполнить до конца этот свой великий долг. Да! Быть искренним! Быть искренним во всём и всегда! О, как неотступно преследует меня эта мысль! Сотни раз мне казалось, что я подмечаю в себе ту самую фальшь лжехудожников, лжегениев, о которой говорит Мопассан{15} в книге «На воде». Меня тошнило от отвращения. О, дорогой мой, как я благодарен богу за то, что он дал мне тебя, и как будем мы вечно необходимы друг другу, дабы до конца познавать самих себя и никогда не поддаваться иллюзиям относительно собственного призвания!

Обожаю тебя и страстно жму твою руку, как это было сегодня утром. Обожаю всем своим сердцем, которое принадлежит тебе безраздельно и страстно!

Берегись. Ку-Ку посмотрел на нас с подозрением. Ему не понять, что, пока он бубнит про Саллюстия, у кого-то могут возникнуть благородные мысли, которыми необходимо поделиться с другом.

Ж.

Опять от Жака; письмо написано в один присест и почти неразборчиво:

Amicus amico! [15]

Моё сердце слишком полно, оно переполнено до краёв! Оно пенится волнами, и всё, что могу, я выплёскиваю на бумагу.

Рождённый страдать, любить, надеяться, я надеюсь, люблю и страдаю! Повесть жизни моей укладывается в две строки: только любовь позволяет мне жить, и моя единственная любовь — это ты!

С самых юных лет ощущал я потребность разделить пыл моего сердца с сердцем другим, которое смогло бы понять меня до конца. Сколько писем написал я некогда воображаемому другу, который был схож со мною, как брат! Увы! Сердце моё в каком-то опьянении говорило, вернее, писало — себе самому! Потом внезапно господь захотел, чтобы этот идеал обрёл плоть и кровь, и он воплотился в тебе, о моя Любовь! Как и с чего всё началось? Теперь этого уже не понять: от звена к звену теряешься в лабиринте мыслей и не в силах найти начала. Но можно ли представить себе что-либо более одухотворённое и возвышенное, чем наша любовь? Я тщетно ищу сравнений. Рядом с нашей великой тайной всё на свете бледнеет! Это — солнце, которое согревает и озаряет наше с тобой существование! Но этого не выразить на бумаге! Будучи написано, всё становится похожим на фотографию цветка!

Но довольно!

Быть может, ты нуждаешься в помощи, в утешении, в надежде, а я посылаю тебе не слова ласки и нежности, а излияния эгоистического сердца, которое живёт лишь ради себя самого. Прости, любимый! Я не могу писать тебе по-другому. Я переживаю трудное время, и сердце моё сейчас бесплодней и суше, чем каменистое дно оврага! Неуверенность во всём на свете и в себе самом — о, разве она не наихудшее из всех зол?

Презри меня! Не пиши мне больше! Полюби другого! Я более не достоин того великого дара, каким являешься ты!

О, ирония роковой судьбы, что толкает меня… куда? Куда? В небытие!!!

Напиши мне! Если я лишусь тебя, я покончу с собой!

Tibi eximo, carissime! [16]

Ж.

К последнему листу тетради аббат Бино приложил записку, перехваченную учителем накануне побега.

Почерк был Жака — невообразимые каракули, нацарапанные карандашом:

Людям, которые нас подло и бездоказательно обвиняют, — Позор!

ПОЗОР ИМ И ГОРЕ!

Вся эта возня затеяна из гнусного любопытства! Они запустили свои лапы в нашу дружбу, и это — низко!

Никаких трусливых компромиссов! Стоять с высоко поднятой головой! Или умереть!

Наша любовь выше клеветы и угроз!

Докажем же это!

Твой НА ВСЮ ЖИЗНЬ

Ж.

VII

В Марсель они приехали поздно вечером в воскресенье. Возбуждение улеглось. Они спали, скрючившись на деревянных лавках, в плохо освещённом вагоне; гул поезда, входящего под своды вокзала, грохот поворотных кругов — всё это внезапно разбудило их, заставив вскочить на ноги; они сошли на перрон, моргая глазами, молчаливые, встревоженные, протрезвленные.

Нужно было найти ночлег. Напротив вокзала, под белым стеклянным шаром с надписью «Гостиница», хозяин ловил клиентов. Даниэль, державшийся увереннее, чем Жак, попросил две койки на одну ночь. Хозяин, недоверчивый по натуре, учинил допрос. Ответы были подготовлены заранее: на вокзале в Париже отец забыл чемодан и опоздал на поезд; он наверняка приедет утром, с первым же поездом. Хозяин посвистывал и глядел на них подозрительно. Наконец он раскрыл книгу регистрации постояльцев.

— Запишите свои фамилии.

Он обращался к Даниэлю, потому что тот выглядел старше, — ему можно было дать лет шестнадцать, — но главное, потому что тонкость его черт, благородство всего его облика поневоле внушали уважение. Войдя в гостиницу, Даниэль снял шляпу; он сделал это не из робости; у него была своя, особая манера обнажать голову и опускать вниз руку со шляпой; казалось, он говорит: «Я снимаю головной убор не ради вас, но потому, что люблю вежливое обхождение». Его чёрные волосы, аккуратно расчёсанные, спускались чёлкой на очень белый лоб. Удлинённое лицо завершалось твёрдым подбородком, волевым и в то же время спокойным, лишённым какой бы то ни было грубости. Без малейшего замешательства, но и без тени бравады ответил он на все вопросы содержателя гостиницы и, не раздумывая, вписал в регистрационную книгу: «Жорж и Морис Легран».

— За комнату семь франков. Деньги — вперёд. Первый поезд прибывает в пять тридцать; я к вам постучусь.

Они постеснялись сказать, что умирают от голода.

Обстановка состояла из двух кроватей, стула и таза. Войдя, оба ощутили одинаковую неловкость: раздеваться предстояло на глазах товарища. Сон как рукой сняло. Чтобы оттянуть неприятный момент, они сели на свои кровати и принялись подсчитывать капиталы. У них осталось на двоих сто восемьдесят восемь франков; эту сумму они разделили поровну между собой. Жак извлёк из своих карманов маленький корсиканский кинжал, окарину{16}, французское издание Данте ценою в двадцать пять сантимов и, наконец, подтаявшую плитку шоколада, половину которой он отдал Даниэлю. Они сидели, не зная, что делать дальше. Чтобы оттянуть время, Даниэль стал расшнуровывать ботинки; Жак последовал его примеру. Наконец Даниэль принял решение; со словами:

— Ну, я гашу. Спокойной ночи, — он задул свечку.

Они быстро и молча легли.

Ещё не было пяти часов утра, как в дверь постучали. Они бесшумно, как привидения, оделись, не зажигая света, в мутном мерцании первой зари. Хозяин сварил для них кофе, но боязнь, что им опять придётся с ним разговаривать, заставила их отказаться; натощак, дрожа от холода, они пошли в вокзальный буфет.

К полудню они уже обошли Марсель вдоль и поперёк. С дневным светом и свободой к ним вернулась и смелость. Жак купил записную книжку, чтобы записывать свои впечатления, и время от времени останавливался с вдохновенным лицом и что-то набрасывал на скорую руку. Купили хлеба и колбасы, отправились в порт и уселись на связки канатов, напротив больших неподвижных пароходов и покачивающихся на волне парусников.

Подошёл матрос, велел им слезть, начал разматывать канат.

— Куда идут эти корабли? — рискнул спросить Жак.

— А это смотря какие.

— Вон тот большой.

— На Мадагаскар.

— Правда? И мы увидим сейчас, как он отправится?

— Нет. Этот отходит только в четверг. Но если ты хочешь посмотреть на отправление, приходи сюда вечером, к пяти часам; видишь, вон там стоит «Лафайет», он отправляется в Тунис.

Так они узнали всё, что нужно.

— Тунис — это не Алжир… — заметил Даниэль.

— Всё равно — Африка, — сказал Жак, впиваясь зубами в краюху хлеба. Он сидел на корточках возле груды брезента, рыжий, с жёсткими лохматыми волосами, которые торчали над низким лбом, с костлявым лицом и оттопыренными ушами, с худой шеей и маленьким носом, который он то и дело морщил, и был похож на белку, грызущую жёлудь.

Даниэль перестал жевать.

— Скажи… А может, написать им отсюда, прежде чем мы…

Жак так посмотрел на Даниэля, что тот осёкся.

— Ты с ума сошёл? — закричал Жак с набитым ртом. — Чтобы нас сразу сцапали, как только мы ступим на берег?

Он гневно глядел на друга. Лицо Жака было довольно невзрачно, его портило обилие веснушек, но глаза, ярко-синие, маленькие, глубоко посаженные, своевольные, жили на этом лице удивительной жизнью, и взгляд так часто менялся, что его выражение было почти невозможно уловить: он был то серьёзен, то через миг лукав, то ласков и даже нежен, то вдруг зол, почти жесток; глаза иногда набухали слезами, но чаще всего бывали сухими, жгучими, словно вообще неспособными смягчиться.

Даниэль хотел было возразить, но промолчал. Его миролюбивое лицо беззащитно отдавало себя на милость раздражённому Жаку; он даже улыбнулся, словно извиняясь. У него была своя манера улыбаться: маленький, тонко очерченный рот внезапно сдвигался влево, обнажая зубы, и от неожиданной вспышки веселья лицо, обычно серьёзное, обретало особую прелесть.

Отчего этот подросток, не по годам рассудительный, терпел верховодство мальчишки? Начитанность Даниэля и свобода, которой он пользовался в семье, давали ему, казалось, бесспорное преимущество перед Жаком. К тому же в лицее, где они встречались, Даниэль считался хорошим учеником, а Жак вечно ходил в лоботрясах. Ясный ум Даниэля без всяких усилий опережал требования школьной программы. Жак, напротив, занимался из рук вон плохо, а вернее сказать, не занимался вообще. По неспособности? Нет. Но способности его, увы, развивались не в том направлении, какое ценилось в школе. В нём сидел озорной бесёнок, который без конца подбивал его на сотни дурацких выходок; мальчик не в силах бывал устоять перед соблазнами; казалось, он вообще не отвечает за свои поступки и лишь потакает капризам всё того же бесёнка. Но непостижимым оставалось другое: хотя всегда и во всём он был в классе последним, однокашники и даже преподаватели, словно помимо своей воли, относились к нему с обострённым интересом; среди детей, чья индивидуальность была придавлена привычной и безжалостной дисциплиной, среди учителей, чья жизненная энергия угасла под гнётом возраста и рутины, этот лентяй и уродец, который поражал окружающих прямодушием и своеволием, который, казалось, жил в мире выдумки и мечты, в мире, созданном им самим и для себя одного, и который без малейшего колебания отваживался на самые несуразные выходки, — это маленькое чудовище вызывало ужас, но и внушало безотчётное уважение. Даниэль был одним из первых, кто испытал на себе притягательную силу этой натуры, более грубой, чем он сам, но такой богатой, непрестанно удивлявшей и просвещавшей его; впрочем, в нём тоже горело пламя, он тоже был полон бунтарской жажды свободы. Что до Жака, ученика-полупансионера католической школы, выходца из семьи, где религиозные обряды занимали огромное место, то он, смутно ощущая, что за протестантом Даниэлем таится мир, чуждый и враждебный его миру, стал искать с ним знакомства, делая это поначалу ради удовольствия лишний раз вырваться за пределы ненавистной тюрьмы. Но за две-три недели их товарищеские отношения с быстротою пожара превратились во всепоглощающую, страстную дружбу, и в ней они обрели наконец спасение от нравственного одиночества, от которого они, сами того не ведая, оба жестоко страдали. Это была любовь целомудренная, любовь мистическая, в которой, устремляясь к грядущему, сливались их молодые сердца; для них становились общими все те неистовые и противоречивые чувства, которые пожирали их четырнадцатилетние души, — начиная со страсти к разведению шелковичных червей и к головоломной тайнописи и кончая той пьянящей жаждой жизни, которая разгоралась в них после каждого прожитого дня.

Молчаливая улыбка Даниэля усмирила Жака, и он снова впился зубами в кусок хлеба. Нижняя часть лица была у него довольно вульгарной: семейная челюсть Тибо, слишком большой рот с потрескавшимися губами, рот некрасивый, но выразительный, чувственный, властный. Он поднял голову.

— Вот увидишь, я знаю, — сказал он, — в Тунисе легко прожить! Любого, кто только захочет, нанимают на рисовые плантации; и там все жуют бетель, это просто замечательно… Нам сразу заплатят, и мы до отвала наедимся фиников, мандаринов, гуайяв…

— Мы им напишем оттуда, — рискнул вставить Даниэль.

— Может быть, — осадил его Жак, встряхивая рыжим чубом. — Но только когда мы как следует устроимся и они увидят, что мы прекрасно обходимся и без них.

Помолчали. Даниэль перестал есть и теперь глядел на черневшие перед ним широкие корпуса судов, на грузчиков, сновавших по залитым солнечными лучами плитам, на ослепительный горизонт, сверкавший сквозь путаницу мачт и снастей; он старался не думать о матери, и зрелище порта помогало ему в этой тяжкой борьбе.

Главное было попасть вечером на борт «Лафайета».

Официант в кафе объяснил им, где находится транспортное агентство. На стенах агентства были развешены таблицы стоимости пассажирских билетов. Даниэль наклонился к окошку.

— Сударь, отец послал меня взять два билета третьего класса до Туниса.

— Отец? — спросил старик кассир, не отрываясь от работы.

Над ворохом бумаг виднелись только седые космы. Он ещё долго что-то писал. У мальчиков упало сердце.

— Так вот, — наконец произнёс он, не поднимая головы, — скажи ему, чтобы он пришёл сюда сам и с документами, ясно?

Они чувствовали на себе изучающие взгляды служащих. Не отвечая, они выскользнули из агентства. Жак яростно сунул руки в карманы. Воображение подсказывало ему десяток различных уловок: поступить юнгами, или попасть на пароход в заколоченном ящике, вместе с продуктами, или, ещё лучше, нанять лодку и идти вдоль побережья короткими переходами к Гибралтару, и оттуда к Марокко, а вечерами заходить в порты, играть под окнами постоялых дворов на окарине и собирать деньги на пропитание.

Даниэль размышлял; он опять услыхал некое тайное предостережение. Это было уже не впервые за время побега. Но на этот раз он больше не мог себя обманывать, нужно было взглянуть правде в глаза: внутри него недовольно звучал внутренний голос, который не одобрял его поступков.

— А если нам спрятаться хорошенько и остаться в Марселе? — предложил он.

— Не пройдёт и двух дней, как нас выследят, — возразил Жак, пожимая плечами. — Нас уже сегодня ищут по всей стране, можешь быть уверен.

Даниэль увидел дом, увидел мать, которая в тревоге расспрашивает Женни; потом она идёт в лицей, к инспектору, — может быть, тот знает, куда делся её сын.

— Послушай, — сказал он. Ему стало трудно дышать; он направился к скамейке, оба сели. — Сейчас самое время всё обсудить, — продолжал он, собрав всё своё мужество. — В конце концов, если они нас поищут как следует двое-трое суток, — разве это не будет для них достаточным наказанием?

Жак стиснул кулаки.

— Нет, нет и нет! — завопил он. — Ты уже успел обо всём забыть? — Его нервное тело так напряглось, что он не сидел на скамье, а привалился к её спинке, точно колода. Его глаза пылали ненавистью к школе, к аббату, к лицею, к инспектору, к отцу, к обществу, к всеобщей несправедливости. — Они никогда нам не поверят! — крикнул он. Его голос стал хриплым. — Они украли нашу серую тетрадь! Они не понимают, не могут понять! Посмотрел бы ты на аббата, когда он пытался вытянуть из меня признание! Его слащавый вид! Раз ты протестант, значит, способен на всё!..

Он стыдливо отвёл взгляд. Даниэль опустил глаза; жестокая боль пронзила его при мысли, что эти гнусные подозрения могут коснуться его матери. Он пробормотал:

— Ты думаешь, они расскажут маме?..

Но Жак не слушал.

— Нет, нет и нет! — кричал он. — Ты помнишь наш уговор? Разве что-нибудь изменилось? Довольно с нас издевательств! Будет! Когда мы им покажем — не на словах, а на деле, — кто мы такие, когда мы покажем, что в них не нуждаемся, ты увидишь, как они станут нас уважать! Решение может быть только одно: уехать из Франции и самим зарабатывать себе на жизнь, вот! И уж тогда написать им, где мы, и поставить свои условия, заявить, что мы с тобой хотим остаться друзьями и быть свободными, потому что у нас дружба до гроба! — Он замолчал, стараясь побороть волнение, и добавил уже спокойно: — Иначе, ведь я тебе говорил, я покончу с собой.

Даниэль бросил на него растерянный взгляд. На маленьком, бледном, в жёлтых веснушках, лице не было и тени рисовки; оно выражало непреклонную твёрдость.

— Клянусь, я больше ни за что не попадусь к ним в лапы! Если не веришь, вот! Или бежать, или… — сказал Жак, показывая торчащую из-под жилета рукоятку корсиканского кинжала, который он захватил в воскресенье утром в комнате старшего брата. — Или ещё вот это. — Он вытащил из кармана завёрнутый в бумагу пузырёк. — Если ты откажешься сесть со мной на корабль, я долго раздумывать не стану, хлоп!.. — он сделал вид, что глотает содержимое пузырька, — и готово, я падаю и умираю.

— Что это у тебя? — пробормотал Даниэль.

— Йодная настойка, — глядя приятелю в глаза, проговорил Жак.

Даниэль взмолился:

— Отдай мне, Тибо…

Несмотря на охвативший его ужас, он ощутил нежность и восхищение; Жак словно гипнотизировал его; и ещё он почувствовал, что снова входит во вкус приключения. Жак сунул пузырёк обратно в карман.

— Пошли, — мрачно сказал он. — Когда сидишь на месте, голова хуже работает.

В четыре часа они вернулись на набережную. Вокруг «Лафайета» царила невероятная суета; нескончаемой вереницей тянулись по сходням грузчики; нагруженные ящиками, они были похожи на муравьёв, перетаскивающих личинки. Мальчики тоже шагнули на сходни; Жак шёл впереди. На свеженадраенной палубе работали матросы, спуская лебёдкой груз в зияющий провал трюма. Коренастый человек, горбоносый, с чёрной бородкой в виде подковы и румяными гладкими щеками, руководил погрузкой; на нём была синяя куртка с золотой нашивкой на рукаве.

В последний момент Жак стушевался.

— Простите, сударь, — сказал Даниэль и неторопливо стянул с головы шляпу, — вы капитан?

Человек усмехнулся:

— А в чём дело?

— Это мой брат, сударь. Мы пришли попросить вас… — Ещё не успев закончить фразы, Даниэль почувствовал, что сделал неверный ход, что теперь всё пропало. — …взять нас с собой… в Тунис…

— Ах, вот как? Совсем одних? — сказал человек, прищурившись. Его взгляд говорил больше, чем слова; в налитых кровью глазах мелькнуло на миг дерзкое, даже чуть-чуть безумное выражение.

Даниэль продолжал выкладывать заранее заготовленную ложь, — у него теперь не было другого выхода.

— Мы приехали в Марсель, чтобы найти здесь отца, но ему предложили место в Тунисе, на рисовой плантации, и… и он нам написал, чтоб мы ехали к нему. Но у нас есть деньги, мы заплатим вам за проезд, — добавил он от себя, поддавшись внезапному вдохновению, но тут же понял, что это заявление выглядит так же неуклюже, как всё остальное.

— Ладно. Но здесь-то вы у кого живёте?

— У… ни у кого. Мы к вам прямо с вокзала.

— И никого в Марселе не знаете?

— Н… нет.

— И, значит, хотите отплыть сегодня же вечером?

Даниэль готов был ответить «нет» и удрать. Но он пролепетал:

— Да, сударь.

— Ну так вот, мои птенчики, — ухмыльнулся человек, — вам чертовски повезло, что вы напали не на старика, потому что он ужасно не любит таких шуток, он тут же бы приказал вас сцапать и доставить в полицию, чтобы вывести на чистую воду… Хотя, впрочем, с такими шутниками по-другому и нельзя… — неожиданно заорал он, хватая Даниэля за рукав. — Эй, Шарло, держи малыша, а я…

Жак вовремя увидел опасность, мгновенно перескочил через ящики, увернулся от пятерни Шарло, в три прыжка достиг мостков, по-обезьяньи скользнул в толпу грузчиков, спрыгнул на набережную и помчался влево от парохода. Но как же Даниэль? Жак обернулся — Даниэль тоже бежал! Жак увидел, как тот, в свою очередь, врезался в вереницу нагруженных муравьёв, скатился по сходням, соскочил на берег и побежал вправо, а мнимый капитан, привалившись к полуюту, глядел, как они улепётывают, и хохотал во всё горло. И Жак побежал дальше; с Даниэлем они успеют встретиться попозже; сейчас главное — затеряться в толпе и убраться подальше от порта!

Четверть часа спустя, с трудом переводя дух, он остановился на пустынной улице пригорода. При мысли, что Даниэля могли поймать, его сперва охватила злобная радость; так ему и надо — это из-за него всё провалилось. Он ненавидел Даниэля, был готов бросить его, выкинуть из памяти, хотелось бежать одному. Он купил сигарет, закурил. Сделав незнакомыми кварталами большой крюк, он снова вышел к порту. «Лафайет» стоял на прежнем месте. Издали он увидел плотные ряды людей, теснившихся на всех трёх палубах: корабль снимался с якоря. Жак стиснул зубы и пошёл прочь.

Теперь он принялся искать Даниэля, — ему необходимо было выместить на ком-то свой гнев. Он пробежал по улицам, вышел на Каннебьер{17}, смешался с толпой, пошёл назад. Душная предгрозовая жара висела над городом. Жак обливался потом. Как отыскать Даниэля в такой сутолоке? Чем больше он терял надежду, тем более властным становилось желание найти товарища. Горели губы, опалённые жаром и табаком. Не опасаясь больше, что его могут заметить, не обращая внимания на далёкие раскаты грома, он стал лихорадочно метаться взад и вперёд, вглядываясь в лица прохожих; от напряжения болели глаза. Облик города внезапно переменился; казалось, от мостовых исходит свет; телесно-жёлтые фасады резко выделялись на фоне фиолетового неба; гроза приближалась; крупные капли дождя вызвездили тротуар. Страшный удар грома, раздавшийся совсем рядом, заставил его вздрогнуть. Он побежал вдоль ступеней под колоннадой, перед ним открылся церковный портал. Он ринулся внутрь.

Его шаги гулко отдались под сводами церкви; знакомый запах ударил в нос. И сразу пришло облегчение, чувство безопасности: он был не один, его окружало присутствие бога. Но тут же его охватил новый страх: с момента своего бегства из дому он ни разу не вспомнил о боге; и внезапно он почувствовал на себе невидимый взгляд, проникающий в самые сокровенные ваши помыслы! Он ощутил себя великим грешником, чьим присутствием осквернена святость церкви и кого господь может испепелить своим гневом. Дождь барабанил по крышам; от света молний вспыхивали витражи, гром гремел и гремел; словно отыскивая виновного, он кружил вокруг мальчика, затаившегося во мраке церковных сводов. Став коленями на скамеечку, чувствуя себя совсем маленьким, Жак склонил голову и стал торопливо шептать «Отче наш» и «Богородицу»…

Наконец раскаты стали реже, мерцание витражей более ровным, гроза удалялась; непосредственная опасность миновала. У него появилось такое чувство, будто он сплутовал и плутовство сошло ему с рук. Он сел; в глубине души ещё шевелилось ощущение виновности; но где-то рядом нарастала лукавая гордость оттого, что он избежал наказания, и чувство это, пусть робкое, было ему приятно. Смеркалось. Чего он ждал здесь? Умиротворённый, налитый усталостью, он пристально глядел на огарок свечи, мигавшей на престоле, глядел со смутным чувством недовольства и скуки, словно церковь утратила вдруг свою святость. Пономарь стал закрывать двери. Жак убежал, как вор, — не помолившись, не преклонив колен: он знал, что бог его не простил.

Под свежим ветром сохли тротуары. Людей на улицах было мало. Где искать Даниэля? Жаку представилось, что с другом произошла беда, на глаза навернулись слёзы, они мешали ему, он старался их сдерживать, ускоряя шаг. Если бы в этот миг он увидел идущего навстречу Даниэля, он бы упал в обморок от нежности.

На колокольне церкви Аккуль пробило восемь. Загорались окна. Он захотел есть, купил хлеба и пошёл дальше куда глаза глядят, в полном отчаянье, даже не вглядываясь в лица прохожих.

Через два часа, смертельно усталый, он увидел на какой-то пустынной улице скамью под деревьями. Сел. С платанов капала вода.

Грубая рука тряхнула его за плечо. Значит, он спал? Перед ним стоял полицейский. Он обмер, ноги задрожали.

— Марш домой — да поживее!

Жак поспешил убраться. Он не думал больше о Даниэле, он вообще больше не думал ни о чём; болели ноги; полицейских он теперь обходил за версту. Потом он вернулся в порт. Пробило полночь. Ветер утих; на воде попарно покачивались цветные огни. Набережная была пустынной. Он чуть не наступил на ноги какому-то нищему, который храпел, примостившись между двумя тюками. И тогда, пересиливая все страхи, его охватило неодолимое желание лечь, лечь немедленно, где угодно, лечь и заснуть. Он сделал ещё несколько шагов, приподнял край огромного брезента, споткнулся об ящики, пахнущие мокрой древесиной, упал и заснул.

Тем временем Даниэль метался в поисках Жака.

Он бродил по привокзальным улицам, кружил вокруг гостиницы, где они провели ночь, шнырял возле транспортною агентства, — бесполезно! Он снова спустился в порт. Место, где стоял «Лафайет», пустовало, порт словно вымер: гроза разогнала гуляющих.

Понурив голову, он вернулся в город. Ливень хлестал по плечам. Купив еды для Жака и для себя, он сел за столик в кафе, где они завтракали утром. Вода стеною обрушилась на квартал, во всех окнах закрывали жалюзи, официанты, накинув на голову салфетки, скатывали над террасами широкие тенты. Трамваи мчались без звона, в свинцовое небо сыпались искры их дуг, вода, точно лемехи плуга, сверкала из-под колёс по обе стороны рельсов. У Даниэля промокли ноги, ныли виски. Что с Жаком? Ещё больше, чем то, что Жак потерялся, Даниэля мучила мысль о страхах, которые, должно быть, одолевают оставшегося в одиночестве малыша. Он убедил себя, что Жак непременно явится сюда, что он вынырнет из-за угла у самой булочной, и он его ждал; он уже заранее видел его, бредущего в мокрой одежде, устало шлёпающего по лужам, видел бледное лицо, на котором мерцают исполненные отчаяния глаза. Раз двадцать Даниэль готов был его окликнуть, — но всякий раз это оказывались незнакомые мальчишки; они влетали в булочную и выскакивали оттуда с хлебом под курткой.

Прошло два часа. Дождь перестал; наступила ночь. Даниэль не решался уйти, ему всё казалось: стоит покинуть свой пост — и Жак сразу вынырнет из-за угла. Наконец он пошёл в сторону вокзала. Над входом в их гостиницу горел белый стеклянный шар. Квартал был плохо освещён; узнают ли они друг друга, если встретятся в темноте? Послышался крик: «Мама!» Мальчик, его ровесник, перебежал улицу, подошёл к даме, она поцеловала его; они прошли мимо Даниэля, совсем рядом; дама раскрыла зонтик: с крыш ещё капало; сын держал её за руку; они о чём-то болтали; оба исчезли в темноте. Раздался свисток паровоза. У Даниэля больше не было сил бороться с тоской.

Ах, зачем он послушался Жака! Не надо было убегать из дому, он отлично это знал, он отдавал себе в этом отчёт с самого начала, с той утренней встречи в Люксембургском саду, когда они решились на это безрассудство. Ведь ни на секунду не ослабевала в нём уверенность в том, что, если вместо побега он бы просто всё рассказал своей матери, она не стала бы его упрекать, она бы защитила его от всего и от всех, и ничего плохого бы с ним не произошло. Почему же он уступил? Это было загадкой, он не мог понять себя.

Вдруг вспомнилось, как стоял он воскресным утром в прихожей. Услышав шум открываемой двери, прибежала Женни. На подносе лежал жёлтый конверт с грифом лицея, — наверно, извещали, что он исключён. Он сунул конверт под ковровую скатерть. Женни молча глядела на него проникающими в душу глазами; догадываясь, что с братом творится неладное, она прошла вслед за ним в его комнату, увидела, что он берёт бумажник, где хранил свои сбережения; она кинулась к нему, сжала в объятиях, стала целовать, приговаривая:

— Что с тобой? Что ты делаешь?

И он признался, что уезжает; его несправедливо обвинили, вышла одна история в лицее, все словно сговорились против него, он должен на несколько дней исчезнуть. Она крикнула:

— Один?

— Нет, с товарищем.

— С кем?

— С Тибо.

— Возьми меня с собой!

Он привлёк её к себе, как маленькую, на колени, шепнул:

— А мама?

Она заплакала. Он сказал:

— Не бойся и не верь ничему, что тебе станут говорить. Через несколько дней я напишу, я вернусь. Но поклянись, поклянись мне, что никогда никому не расскажешь — ни маме, никому другому, — никогда, слышишь, никогда, что я заходил домой, что ты меня видела, что ты знаешь о моём отъезде…

Она судорожно кивнула головой. Он хотел поцеловать её, но она бросилась к себе в комнату с хриплым рыданием, с отчаянным воплем, который до сих пор звучал у него в ушах. Он ускорил шаги.

Он шёл и шёл, не разбирая дороги, и скоро оказался в пригороде, довольно далеко от Марселя. Мостовая под ногами становилась всё грязней, всё реже попадались фонари. По обе стороны в темноте зияли чёрные провалы, угадывались подворотни, таились зловонные закоулки. Из глубины квартир доносился детский плач. В низкопробном кабаке верещал граммофон. Даниэль повернулся и пошёл в другую сторону. Наконец он заметил огонь семафора, — вокзал был рядом. Он валился с ног от усталости. Стрелки на светящемся циферблате показывали час. До утра было ещё далеко; что же делать? Он стал искать уголок, где бы перевести дух. Газовый рожок урчал у входа в пустынный тупик; Даниэль пересёк освещённое пространство и забился в тёмный угол; слева высилась заводская стена; он привалился к ней спиной и закрыл глаза.

Его разбудил женский голос:

— Где ты живёшь? Уж не ночевать ли ты здесь собрался?

Женщина отвела его к свету. Он не знал, что сказать.

— Небось с отцом повздорил, а? И боишься идти домой?

Голос был ласковый. Он поспешил ухватиться за эту ложь.

Сняв шляпу, вежливо ответил:

— Да, сударыня.

Она расхохоталась.

— Да, сударыня! Ну, ладно, смех смехом, а тебе пора домой. Со мной тоже бывало такое. Всё равно ведь никуда не денешься, рано или поздно — а возвращаться надо. Уж лучше сразу: чем дольше тянешь, тем потом труднее.

Он молчал, и тоном сообщницы, понизив голос, она спросила:

— Боишься, тебя излупят?

Он ничего не ответил.

— Ну и фрукт! — сказала она. — Этот упрямец готов всю ночь здесь просидеть! Ну уж пошли тогда ко мне, у меня никого, я тебе на полу матрас постелю. Не оставлять же мальчишку на улице!

На воровку она была не похожа. И он почувствовал великое облегчение: теперь он был не один. Он хотел сказать ей: «Спасибо, сударыня», — но промолчал и пошёл следом.

Скоро она позвонила у низенькой двери. Открыли не сразу. В коридоре пахло стиркой. Он споткнулся о ступеньку.

— Я привыкла, — сказала она. — Давай руку.

Рука у дамы была тёплая и в перчатке. Он покорно брёл за ней. Лестница тоже была тёплая. Даниэль чувствовал себя счастливым, что он не на улице. Поднялись на два или три этажа, она вытащила ключ, отворила дверь и зажгла лампу. Он увидел неприбранную комнату, незастланную кровать. Он стоял, обессиленный, моргал глазами и почти спал. Не снимая шляпы, она стащила с кровати матрас и унесла в другую комнату. Потом вернулась и стала смеяться:

— Да он уж спит… Разуйся, по крайней мере!

Он повиновался, руки были словно чужие. Потом, как навязчивая идея, в голове застучало: завтра утром, ровно в пять, непременно надо быть в вокзальном буфете; вдруг и Жак догадается туда же прийти… Он пробормотал:

— Разбудите меня пораньше…

— Да, да, конечно, — сказала она, смеясь.

Он чувствовал, как она помогает ему развязать галстук, раздеться. Он упал на матрас и больше ничего не помнил.

Когда он открыл глаза, было совсем светло. Ему показалось, что он в Париже, в своей комнате; но его поразил цвет освещённых солнцем занавесок; пел чей-то молодой голос. И тогда он вспомнил.

Дверь в соседнюю комнату была отворена; склонившись над умывальником, там стояла незнакомая девочка и плескала полными пригоршнями воду на лицо. Она обернулась, увидела, что он приподнялся на локте, и рассмеялась.

— А, проснулся, ну вот и хорошо…

Неужели это была та самая дама? В сорочке и коротенькой нижней юбке, с голыми руками и голыми икрами, она выглядела ребёнком. Ночью на ней была шляпа, ночью он не заметил, что волосы у неё тёмные, стриженые, по-мальчишески зачёсанные назад.

Внезапная мысль о Жаке повергла его в смятение.

— О, боже, — проговорил он, — ведь я же хотел быть спозаранку в буфете…

Но под одеялами, которыми она укрыла его, пока он спал, было так тепло… К тому же он не решался встать при открытой двери. В это мгновенье она вошла с дымящейся чашкой и куском хлеба с маслом в руках.

— Держи! Глотай побыстрей да проваливай, мне вовсе не улыбается беседа с твоим папашей!

Его смущало, что она видит его неодетым, в нижней рубахе, с расстёгнутым воротом; смущало его и то, что он глядит на неё — полуодетую, с открытой шеей, с голыми плечами… Она наклонилась. Опустив глаза, он взял чашку и принялся для приличия есть. Она сновала взад и вперёд по комнатам, шаркая туфлями и напевая. Он не отрывал взгляда от чашки; но когда она проходила возле него, он, сам того не желая, замечал на уровне своих глаз голые, худые, испещрённые синими жилками ноги, видел скользящие по светлому паркету покрасневшие пятки, которые выглядывали из туфель. Хлеб застревал у него в горле. На пороге этого дня, чреватого неизведанным, он был слаб и беспомощен. Ему подумалось, что дома, в Париже, стол накрыт к завтраку, а его место пустует.

Вдруг в комнату ворвалось солнце; молодая женщина распахнула ставни, её свежий голос прозвенел в утренних лучах, как птичья трель:

Ах, любовь, ты пускала бы корни —

Я б тебя посадила в саду…

Это было уж слишком. Яркий солнечный свет и эта беззаботная радость — и как раз в тот миг, когда он силился побороть накипавшее в нём отчаянье… Слёзы навернулись у него на глаза.

— А теперь поторапливайся! — весело крикнула она, забирая у него пустую чашку.

И вдруг заметила, что он плачет.

— Что с тобой? — спросила она.

Голос был ласковый, как у старшей сестры; он не смог подавить рыдание. Она присела на край матраса, обхватила рукой его шею и по-матерински, чтобы утешить, — последний аргумент всех женщин на свете, — прижала его голову к своей груди. Он притих, боясь пошевелиться, чувствуя лицом, как дышит под сорочкой её тёплая грудь. У него перехватило дыхание.

— Дурачок! — сказала она, отстраняясь и прикрывая грудь обнажённой рукой. — Увидел и обалдел? Поглядите-ка на этого развратника! В твои-то годы! Сколько тебе лет?

Он солгал машинально, — за два последних дня он привык лгать.

— Шестнадцать, — пролепетал он.

Она повторила удивлённо:

— Шестнадцать? Уже?

Взяв его руку, она рассеянно разглядывала ладонь, потом приподняла до локтя рукав.

— А кожа белая, как у девицы, у этого малыша, — проговорила она с улыбкой.

Притянув к себе руку мальчика, она нежно потёрлась о неё щекой; потом, уже не улыбаясь, глубоко вздохнула и отпустила руку.

Прежде чем он успел что-то понять, она расстегнула юбку.

— Согрей меня, — шепнула она и скользнула под одеяло.

Жак плохо спал под отсыревшим, заскорузлым брезентом. Ещё до зари он выскочил из своего убежища и принялся вышагивать взад и вперёд в тусклых рассветных сумерках. «Если Даниэль на свободе, — думал он, — он догадается прийти, как вчера, в вокзальный буфет». Жак явился туда задолго до пяти часов. Пробило шесть, а он всё никак не мог решиться оттуда уйти.

Что делать? Как быть? Он спросил дорогу к тюрьме. С замиранием сердца глядел он на запертые ворота:

АРЕСТНЫЙ ДОМ

Быть может, здесь сидит сейчас Даниэль… Жак прошёл вдоль тюремной стены, — она показалась ему бесконечной, — повернул назад, взглянул на верхушки зарешеченных окон. Ему стало страшно, и он убежал.

Всё утро он шатался по городу. Солнце палило нещадно; в густо заселённых улочках из окон, точно праздничные флажки, свисало сушившееся бельё всех цветов радуги; кумушки на порогах домов судачили и хохотали; казалось, они непрерывно бранятся. Пёстрые уличные сценки, свобода, дух вольных странствий — всё это временами пьянило его, но тут же он вспоминал Даниэля. Он сжимал в кармане пузырёк с йодом: если к вечеру Даниэль не найдётся, он покончит с собой. Он дал себе в этом клятву и, чтобы связать себя ею покрепче, даже произнёс её вслух; но в глубине души он немного сомневался в своём мужестве.

И только к одиннадцати часам, в сотый раз проходя мимо кафе, где накануне официант объяснил им, как найти транспортное агентство, — он увидел Даниэля!

Жак кинулся к нему через весь зал, мимо столов и стульев. Даниэль, сохраняя самообладание, встал.

— Тсс!..

На них смотрели; они пожали друг другу руки. Даниэль расплатился, они вышли из кафе и свернули в первую же улицу. И здесь Жак вцепился в локоть друга, прижался к нему, обнял и вдруг зарыдал, уткнувшись лбом ему в плечо. Даниэль не плакал, он только побледнел и продолжал шагать, сурово уставясь куда-то вдаль и прижимая к себе маленькую руку Жака; губа кривилась и дрожала, обнажая зубы.

Жак рассказывал:

— Я спал, как босяк, на набережной, под брезентом! А ты?

Даниэль смутился. Он слишком уважал друга, уважал их дружбу, — и вот впервые приходилось что-то скрывать от Жака, скрывать такое важное. Необъятность тайны, которая пролегла между ними, душила его. Он уже готов был довериться другу, во всём открыться, но нет, он не мог. И продолжал молчать, растерянный, не в силах отогнать наваждение пережитого.

— А ты, где ты-то провёл ночь? — повторил Жак.

Даниэль сделал неопределённый жест:

— На скамейке, там… А вообще-то я больше бродил.

Позавтракав, они обсудили положение. Оставаться в Марселе было бы неосторожно: их беготня по городу и так уж кажется подозрительной.

— Ну, и что? — сказал Даниэль, мечтавший о возвращении.

— А то, — подхватил Жак, — что я всё обдумал, нужно уйти в Тулон, это километров двадцать или тридцать отсюда, влево, вдоль берега. Пойдём пешком, детишки просто гуляют, никто не обратит внимания. А там — куча кораблей, и мы наверняка найдём способ попасть на один из них.

Пока он говорил, Даниэль не мог отвести глаз от вновь обретённого, дорогого лица, от веснушчатой кожи, от прозрачных ушей и синего взгляда, где вереницей видений проходило всё, что тот называл: Тулон, корабли, морские просторы. Но как ни хотелось Даниэлю разделить прекрасное упрямство Жака, здравый смысл настраивал его скептически: он знал, что на корабль им не попасть; и всё же он не был уверен в этом до конца; временами он даже надеялся, что ошибается и что здравый смысл будет на сей раз посрамлён.

Купив еды, они отправились в путь. Две девушки, улыбаясь, взглянули на них в упор. Даниэль покраснел; юбки больше не скрывали от него тайну женского тела… Жак беззаботно насвистывал, — он ничего не заметил. И Даниэль ощутил, что новое знание, волнующее ему кровь, отныне отделяет его от Жака: Жак больше не мог быть ему настоящим другом, Жак был ещё ребёнком.

Миновав пригороды, они вышли наконец на дорогу, она вилась, как розовый пастельный штрих, следуя за изгибами берега. В лицо им пахнуло ветром, вкусным, солоноватым. Они шли шагом, по белёсой пыли, подставляя плечи солнцу. Их опьяняла близость моря. Сойдя с дороги, они побежали к нему, крича: «Thalassa! Thalassa!» [17]{18} — и заранее подымая руки, чтобы окунуть их в синие воды… Но море в руки им не далось. В том месте, где они встретились с морем, берег не спускался к воде тем вожделенным склоном, отлогим и золотистым, какой рисовался в мечте. Он нависал над глубокой и довольно широкой горловиной, куда море врывалось меж отвесных скал. Внизу груда скалистых обломков выдвигалась вперёд, точно волнолом, точно воздвигнутая циклопами дамба; и волна, наткнувшись на этот гранитный выступ, пятилась назад, расколотая, обессиленная, и юлила вдоль его гладких боков, фыркая и плюясь. Взявшись за руки и склонившись над морем, мальчики забыли обо всём на свете. Они зачарованно глядели, как сверкает на солнце зыбь. В их молчаливом восторге таилась частица страха.

— Гляди, — сказал Даниэль.

В нескольких сотнях метров белая лодка, до неправдоподобия яркая, скользила по индиговой синеве моря. Корпус пониже ватерлинии был выкрашен в зелёный цвет, в дерзкую зелень молодого побега; взмахи вёсел бросали лодку вперёд очередями мгновенных толчков, приподымая её нос над водой, и при каждом таком прыжке обнажался влажный блеск зелёного борта, внезапный, как искра.

— Эх, описать бы всё это, — прошептал Жак, нащупывая в кармане блокнот. — Но ты увидишь, — воскликнул он, передёрнув плечами, — Африка ещё прекрасней! Пошли!

И бросился мимо скал к дороге. Даниэль бежал рядом; на минуту его сердце избавилось от тяжкого бремени, сбросило груз укоров, загорелось бешеной жаждой приключений.

Они вышли к тому месту, где дорога поднималась вверх и поворачивала под прямым углом, направляясь к деревне. Достигнув поворота, они остановились как вкопанные; раздался адский грохот; огромный клубок лошадей, колёс, бочек, вихляя от обочины к обочине, нёсся прямо на них с головокружительной быстротой; и прежде чем они успели сделать хотя бы попытку убежать, вся эта огромная масса врезалась метрах в пятидесяти от них в решётчатые ворота, которые тут же разлетелись на куски. Склон был очень крутой, огромная телега, спускавшаяся, тяжело нагруженная, с горы, не смогла вовремя притормозить; всей своей тяжестью навалилась она на впряжённых в неё четырёх першеронов{19}, потащила их вниз, и они, вставая на дыбы, толкая и запутывая друг друга, рухнули на повороте, опрокидывая на себя гору бочек, из которых хлестало вино. Крича и размахивая руками, обезумевшие люди сбегались к этой груде окровавленных ноздрей, крупов, копыт, бившихся скопом в пыли. Вдруг к конскому ржанию, к бренчанию бубенцов, к глухим ударам копыт о железо ворот, к звяканью цепей и воплям возниц примешался какой-то сиплый скрежет, который враз поглотил остальные звуки, — это хрипел коренник, серая лошадь, шедшая впереди всей упряжки; теперь другие кони топтали её, и она лежала на подвёрнутых под себя ногах, надсаживаясь от крика и пытаясь вырваться из душившей её сбруи. Какой-то человек, потрясая топором, кинулся в самую гущу этой сумятицы; он спотыкался, падал, вставал, пробиваясь к серой лошади; вот он схватил животное за ухо и стал бешено рубить топором хомут; но хомут был железный, топор его не брал, и человек, выпрямившись, с перекошенным лицом, яростно всадил топор в стену; хрип, становясь всё пронзительней, перешёл в прерывистый свист, и из ноздрей лошади хлынула кровь.

Жак почувствовал, как всё закачалось вокруг, он вцепился Даниэлю в рукав, но пальцы не слушались, ноги стали точно ватные, и он начал оседать на землю. Люди обступили его. Отвели в палисадник, усадили возле насоса, среди цветника, смочили холодной водой виски. Даниэль был так же бледен, как Жак.

Когда они снова вышли на дорогу, вся деревня занялась бочками. Лошадей распрягли. Из четырёх три были ранены, у двух оказались перебиты передние ноги, и они рухнули на колени. Четвёртая была мертва, она лежала в канаве, в которую стекало вино, её серая голова вытянулась на земле, язык вывалился наружу, сине-зелёные глаза были приоткрыты, ноги подогнуты, словно она, умирая, пыталась сделаться как можно компактней для удобства живодёра. Неподвижность этой мохнатой плоти, измазанной песком, кровью и вином, особенно бросалась в глаза рядом с судорожной дрожью трёх остальных лошадей, которые тяжело дышали и бились, брошенные посреди дороги.

Мальчики увидели, как один из возниц подошёл к лошадиному трупу. На его загорелом лице, в слипшихся от пота волосах, застыло гневное выражение, облагороженное своего рода серьёзностью, и оно говорило о том, как тяжело переживает он катастрофу. Жак не мог оторвать от него глаз. Он увидел, как человек сунул в уголок рта окурок, который до этого держал я руке, потом нагнулся к серой лошади, приподнял вздувшийся язык, уже почерневший от мух, вложил указательный палец в рот лошади и обнажил её желтоватые зубы; несколько секунд он стоял согнувшись, ощупывая фиолетовую десну; наконец выпрямился, в поисках дружеских глаз встретился взглядом с детьми и, даже не вытирая пальцев, испачканных пеной, к которой приклеились мухи, взял изо рта почти догоревшую сигарету.

— Ей ещё не было семи лет! — сказал он, пожимая плечами. И обратился к Жаку: — Самая славная лошадь из четырёх, самая работящая! Я отдал бы два своих пальца, вот этих, чтоб только заполучить её обратно. — И, отвернувшись с горькой улыбкой, сплюнул.

Мальчики двинулись дальше; они шли вяло, подавленные происшедшим.

— Мертвеца, настоящего мертвеца, человека мёртвого, ты когда-нибудь видел? — спросил Жак.

— Нет.

— Эх, старина, это потрясающе!.. У меня давно эта мысль в голове вертелась. Один раз в воскресенье, во время урока катехизиса, я туда побежал…

— Да куда же?..

— В морг.

— Ты? Один?

— Конечно. Ох, старина, ты даже себе не представляешь, как бледен мертвец; прямо как воск или вощёная бумага. Там их двое было. У одного всё лицо искромсано. А другой был совсем как живой, даже глаза открыты. Как живой, — продолжал он, — и всё-таки мёртвый, это было ясно с первого взгляда, я даже не знаю почему… И с лошадью, ты ведь видел, совершенно то же самое… Вот когда мы будем свободны, — заключил он, — я обязательно отведу тебя как-нибудь в воскресенье в морг…

Даниэль больше не слушал. Они прошли под балконом виллы, чья-то детская рука разыгрывала гаммы. Женни… Перед ним возникло тонкое лицо, сосредоточенный взгляд Женни, когда она крикнула: «Что ты хочешь делать?» — и в её широко раскрытых серых глазах показались слёзы.

— Ты не жалеешь, что у тебя нет сестры? — спросил он помолчав.

— Конечно, жалею! Особенно насчёт старшей сестры. Потому что младшая у меня почти что есть.

Даниэль с удивлением посмотрел на него. Жак объяснил:

— Мадемуазель воспитывает у нас свою маленькую племянницу, сироту… Ей десять лет… Жиз… Её зовут Жизель, но мы все говорим просто Жиз… Для меня она всё равно что сестрёнка.

Его глаза вдруг увлажнились. Он продолжал без видимой связи:

— Тебя ведь воспитывали совсем по-иному. Прежде всего ты дома живёшь, уже как Антуан; ты почти свободен. Правда, человек ты благоразумный, — заметил он меланхолично.

— А ты разве нет? — серьёзно спросил Даниэль.

— О, я, — сказал Жак, нахмурив брови, — я ведь прекрасно знаю, что я невыносим. Да оно и не может быть по-другому. Понимаешь, иногда на меня что-то находит, я ничего не помню, бью, колочу всё кругом, кричу бог знает что, в такие минуты я способен выброситься в окно, даже кого-нибудь убить! Я тебе об этом говорю, чтобы ты знал про меня всё, — добавил он; было видно, что он испытывает мрачную радость, обвиняя себя. — Не знаю, виноват ли я сам, или дело ещё в чём-то… Мне кажется, живи я вместе с тобой, я бы стал другим. А может, и нет… Когда я прихожу вечером домой, ох, если б ты только знал, как они со мной обращаются, — продолжал он, немного помолчав и глядя вдаль. — Папа вообще не принимает меня всерьёз. В школе аббаты ему твердят, что я чудовище, это они из подхалимства, чтобы показать, как они мучаются, бедные, воспитывая сына господина Тибо, ведь господин Тибо вхож к самому архиепископу, понимаешь? Но папа добрый, — заявил он, внезапно оживившись, — даже очень добрый, уверяю тебя. Только я не знаю, как тебе объяснить… Всегда он в делах, всякие там комиссии, общества, доклады, и вечно эта религия. А Мадемуазель — она тоже: всё, что происходит плохого, всё идёт от господа бога, это он наказывает меня. Понимаешь? После обеда папа запирается у себя в кабинете, а Мадемуазель заставляет меня зубрить уроки, которых я никогда не знаю, в комнате у Жиз, пока она её укладывает спать. Она не хочет, чтобы я хоть минуту оставался в своей комнате один! Они даже вывинтили у меня выключатель, чтоб я электричеством не баловался!

— А твой брат? — спросил Даниэль.

— Антуан, конечно, отличный мужик, но его никогда не бывает дома, понимаешь? И потом — он мне этого никогда не говорил, — но я подозреваю, что и ему дома не очень-то нравится… Он был уже большой, когда мама умерла, потому что он ровно на девять лет старше меня; и Мадемуазель никогда особенно к нему не приставала. А уж меня-то она воспитывала, понимаешь?

Даниэль молчал.

— У тебя совсем другое дело, — вернулся Жак к прежней теме. — С тобой хорошо обращаются, тебя воспитали совсем в другом духе. Возьми, например, книги: тебе позволяют читать всё что угодно, библиотека у вас открыта. А мне никогда ничего не дают, кроме толстенных растрёпанных книжищ в красно-золотых переплётах, с картинками, всякие глупости вроде Жюля Верна. Они даже не знают, что я пишу стихи. Они бы сделали из этого целую историю и ничего бы не поняли. Может, они бы даже наябедничали аббатам, чтоб меня там ещё строже держали…

Последовало долгое молчание. Дорога, уйдя от моря, поднималась к рощице пробковых дубов.

Вдруг Даниэль подошёл к Жаку и тронул его за руку.

— Послушай, — сказал он; голос у него ломался и прозвучал сейчас на низких, торжественных нотах. — Я думаю о будущем. Разве угадаешь, что тебя ждёт? Нас могут разъединить. Так вот, есть одна вещь, о которой я давно хочу тебя попросить: это будет залогом, который навечно скрепит нашу дружбу. Обещай мне, что ты посвятишь мне первую книжку своих стихов… Не указывай имени, просто «Моему другу». Обещаешь?

— Клянусь, — сказал Жак, расправив плечи. И почувствовал себя почти взрослым.

Дойдя до перелеска, они присели отдохнуть под деревья. Над Марселем пылал закат.

У Жака отекли ноги, он разулся и вытянулся в траве. Даниэль глядел на него, не думая ни о чём; и вдруг отвёл глаза от этих маленьких босых ступнёй с покрасневшими пятками.

— Гляди, маяк, — сказал Жак, вытягивая руку.

Даниэль вздрогнул. Вдали, на берегу, прерывистое мерцание прокалывало серную желтизну неба. Даниэль не отвечал.

В воздухе было свежо, когда они снова пустились в путь. Они рассчитывали переночевать под открытым небом, где-нибудь в кустах. Однако ночь обещала быть очень холодной.

Прошагали с полчаса, не обменявшись ни словом, и вышли к постоялому двору; он был свежевыбелен, над морем высились беседки. В зале с освещёнными окнами было, кажется, пусто. Они стали совещаться. Видя, что они колеблются на пороге, хозяйка отворила дверь. Она поднесла к их лицам масляную лампу со стеклом, сверкавшим, как топаз. Женщина была маленькая, старенькая, на черепашью шею падали золотые серьги с подвесками.

— Сударыня, — сказал Даниэль, — не найдётся ли у вас комнаты с двумя койками на эту ночь? — И, прежде чем она успела о чём-либо спросить, продолжал: — Мы братья, идём к отцу в Тулон, но мы вышли из Марселя слишком поздно, и нам до ночи не добраться до Тулона…

— Хе, я думаю! — сказала, смеясь, старушка. У неё были молодые весёлые глаза; говоря, она размахивала руками. — Пешком до Тулона? Да ладно уж сказки рассказывать! Впрочем, мне-то что до этого! Комната? Пожалуйста, за два франка, деньги вперёд… — И, видя, что Даниэль вытащил бумажник, добавила: — Суп на плите — принести вам две тарелки?

Они согласились.

Комната оказалась на антресолях, с одной-единственной кроватью, покрытой несвежими простынями. По обоюдному молчаливому согласию они быстро разулись и шмыгнули, не раздеваясь, под одеяло, спиной к спине. Оба долго не могли уснуть. В слуховое окно ярко светила луна. По соседству, на чердаке, вяло шлёпались крысы. Жак заметил отвратительного паука, который прополз по серой стене и исчез во мраке; Жак дал себе слово всю ночь не спать. Даниэль в мыслях снова переживал свой плотский грех; фантазия услужливо раскрашивала воспоминание в яркие цвета; он лежал, боясь шелохнуться, обливаясь потом, задыхаясь от любопытства, отвращения, сладострастия.

Наутро, когда Жак ещё спал, а Даниэль, спасаясь от своих видений, собирался умыться, внизу послышался шум. Всю ночь Даниэля неотвязно преследовали картины любовного приключения, и первой его мыслью было, что сейчас его потребуют к ответу за разврат. В самом деле, дверь, не запертая на засов, отворилась; это был жандарм, которого привела хозяйка. Входя, тот задел о притолоку головой и снял кепи.

— Явились голубчики под вечер, все в пыли, — объясняла хозяйка, по-прежнему смеясь и тряся золотыми серьгами. — Поглядите только на их башмаки! Стали рассказывать мне сказки, будто идут пешком в Тулон, и прочую дребедень! А вот этот паинька, — звякнув браслетами, она указала рукой на Даниэля, — дал мне стофранковый билет, чтоб заплатить четыре с половиной франка за ночлег и за ужин.

Жандарм со скучающим видом счищал пылинки со своего кепи.

— Ладно, вставайте, — проворчал он, — и назовите мне ваши имена, фамилии и всё прочее.

Даниэль колебался. Но Жак вскочил с кровати; в одних трусах и носках, взъерошенный, как боевой петух, и готовый наброситься на верзилу-жандарма, он заорал ему прямо в лицо:

— Морис Легран! А он — Жорж! Это мой брат! Наш отец в Тулоне. И всё равно мы там с ним встретимся, понятно?

Через несколько часов они въезжали в Марсель — лихо, в тележке, меж двух жандармов, рядом с каким-то бандюгой в наручниках. Высокие ворота арестного дома распахнулись и медленно закрылись за ними.

— Сюда, — сказал жандарм, отворяя дверь камеры. — И выверните карманы. Давайте всё сюда. Вас продержат здесь до обеда, пока не проверят всех ваших басен.

Но задолго до обеда за ними явился сержант и отвёл в кабинет к лейтенанту.

— Отпираться бесполезно, вы попались. Вас разыскивают с воскресенья. Вы из Парижа; вот вы, который постарше, — Фонтанен, а вы — Тибо. Дети из хороших семей — и слоняетесь по дорогам, как малолетние преступники!

Даниэль держался с обиженным видом, но в душе ощущал огромное облегчение. С этим покончено! Мать уже знает, что он жив, она его ждёт. Он попросит у неё прощения, и этим прощением изгладится из памяти всё, даже то, о чём он думал сейчас с тревожным волнением и в чём никогда и никому не сможет признаться.

Жак стиснул зубы и, вспомнив про флакон с йодом и про кинжал, безнадёжно сжал кулаки в пустых карманах. Тысячи планов мести и побега теснились у него в голове. А офицер добавил:

— Ваши бедные родители в отчаянии.

Жак бросил на него свирепый взгляд, но вдруг лицо его сморщилось, и он разрыдался. Ему представились отец, Мадемуазель и малышка Жиз… Сердце у него разрывалось от нежности и раскаяния.

— Отправляйтесь спать, — сказал лейтенант. — Завтра вас снабдят всем необходимым. Я жду распоряжений.

VIII

Последние два дня Женни дремлет, она очень ослабла, но жара уже нет. Г‑жа де Фонтанен стоит у окна и ловит с улицы малейший шум: Антуан отправился за беглецами в Марсель; к вечеру он должен их привезти; уже пробило девять; пора им быть здесь.

Она вздрагивает: перед домом как будто остановился экипаж….

Она уже на лестнице, вцепилась руками в перила. Собачонка кинулась вниз и визжит, приветствуя мальчика. Г‑жа де Фонтанен наклоняется над перилами — и внезапно, в ракурсе, он! Его шляпа — под полями не видно лица, — его покачивание плечами, его одежда. Он идёт впереди, за ним Антуан, держит за руку своего брата.

Даниэль поднимает глаза и замечает мать; на площадке, над головой матери, горит лампа, и от этого волосы у матери белые, а лицо в тени. Он опускает голову и продолжает идти по лестнице вверх, угадывая, что она сбегает ему навстречу; ноги его не слушаются, и пока он, не смея поднять головы, перестав дышать, сдёргивает шляпу, она оказывается возле него, и он утыкается лбом в её грудь. На сердце у него тяжело, он почти не чувствует радости: он так мечтал об этом мгновении, что уже не может его воспринять; и когда он наконец отстраняется, на его лице смирение, а в глазах ни слезинки. Зато Жак, прислонившись спиной к стене, начинает рыдать.

Госпожа де Фонтанен обеими руками берёт лицо сына и притягивает к губам. Ни упрёка, — только долгий поцелуй. Но все тревоги этой ужасной недели дрожат в её голосе, когда она спрашивает у Антуана:

— Они хоть обедали, бедные дети?

Даниэль шепчет:

— А Женни?

— Она вне опасности, но ещё в постели, сейчас ты её увидишь, она тебя ждёт… — И вслед сыну, который, вырвавшись из её рук, устремляется в квартиру: — Только осторожно, мой милый, помни, что она была очень больна…

Сквозь слёзы, которые быстро высыхают, Жак с любопытством оглядывается; значит, это и есть дом Даниэля, и лестница, по которой он взбирается каждый день, возвращаясь из лицея, и передняя, по которой он проходит; значит, это и есть та женщина, которой он говорит мама со странной нежностью в голосе?

— А вы, Жак, — спрашивает она, — не хотите меня обнять?

— Отвечай же! — говорит, улыбаясь, Антуан.

Он подталкивает Жака. Она слегка раздвигает руки; Жак проскальзывает меж ними и прижимается лбом к тому месту, где только что покоился лоб Даниэля. Г‑жа де Фонтанен задумчиво гладит мальчишечью рыжую голову и обращает к старшему брату лицо, пытаясь улыбнуться; потом, замечая, что Антуан задержался на пороге и, видимо, торопится уходить, она полным признательности движением протягивает к нему руки над цепляющимся за неё мальчиком.

— Идите, друзья мои, вас ведь ждёт отец.

Дверь в комнату Женни была открыта.

Опустившись на одно колено и припав головой к простыне, Даниэль держал руки сестры и прижимал их к губам. Видно было, что Женни плакала; она в неудобной позе приподнялась над подушками, — мешали вытянутые руки; на лице застыло напряжение; она сильно исхудала, это заметно было не столько по чертам лица, сколько по глазам; взгляд у неё был ещё болезненный и усталый, по-прежнему жёсткий и своевольный, но уже взгляд женщины, загадочный и, казалось, утративший детскую безмятежность.

Госпожа де Фонтанен подошла к кровати; она чуть было не нагнулась, чуть не сжала детей в объятиях; но не следовало утомлять Женни; она заставила Даниэля подняться и позвала к себе в комнату.

Там было весело и светло. Г‑жа де Фонтанен накрыла перед камином чайный стол, поставила гренки, масло, мёд, прикрыла салфеткой горячие варёные каштаны, которые Даниэль так любил. Пел самовар; в комнате было тепло, даже немного душно; Даниэль ощутил лёгкую дурноту. Он отодвинул тарелку, которую ему протягивала мать. Но она так огорчилась!

— Как, мой мальчик? Неужели ты не хочешь, чтобы я выпила с тобой чашку чая?

Даниэль посмотрел на неё. Что в ней переменилось? Вот она, как обычно, пьёт мелкими глотками горячий чай и улыбается сквозь пар, и освещённое лампой, чуть-чуть усталое лицо её — такое же славное и доброе, как всегда! О, эта улыбка, этот долгий взгляд… Не в силах вынести так много ласки, он опустил голову, схватил гренок и для приличия откусил. Она улыбнулась ещё нежнее; она была счастлива и не спрашивала ни о чём; не зная, куда девать избыток нежности, она трепала по голове собачонку, примостившуюся у неё на коленях.

Он положил гренок на тарелку. Бледнея, не поднимая от пола глаз, спросил:

— А в лицее — что они наговорили тебе?

— Я им сказала, что всё это неправда!

Наконец-то у него разгладился лоб; подняв глаза, он встретился с матерью взглядом; её взгляд был доверчив, и всё же в нём читался вопрос, горело желание утвердиться в своём доверии; на немой этот вопрос глаза Даниэля ответили твёрдо и недвусмысленно. Тогда она наклонилась к нему и, вся светясь радостью, тихо сказала:

— Почему же, мой мальчик, почему ты сразу не пришёл ко мне и не рассказал обо всём, вместо того чтобы…

Она поднялась, не договорив: в прихожей звякнули ключи. Она замерла, оборотившись к приотворённой двери. Собака, виляя хвостом, скользнула без лая навстречу знакомому гостю.

Явился Жером.

Он улыбался.

На нём не было ни пальто, ни шляпы; он выглядел совершенно естественно, и можно было побиться об заклад, что он живёт здесь, что он просто вышел из своей комнаты. Он глянул на Даниэля, но направился к жене и поцеловал ей руку, которой она не отняла. Вокруг него витал аромат вербены, мелиссы.

— Вот и я, мой друг! Но что случилось? Право, я огорчён…

Даниэль с радостным лицом подошёл к нему. Он привык любить отца, хотя в раннем детстве долго выказывал матери ревнивую нежность и не желал делить её ни с кем; ещё и сейчас он с безотчётным удовлетворением относился к постоянным отлучкам отца: ничто не мешало тогда их близости с матерью.

— Значит, ты дома? Что же мне про тебя рассказывали? — сказал Жером.

Он взял сына за подбородок и, хмуря брови, долго глядел на него, потом поцеловал.

Госпожа де Фонтанен продолжала стоять. «Когда он вернётся, — сказала она себе ещё неделю назад, — я его выгоню». Её решимость и ожесточённость не поколебались ничуть, но он захватил её врасплох, он держался с такой обезоруживающей непринуждённостью! Она не могла отвести от него глаза; боясь признаться в этом себе самой, она ощущала, как её волнует его присутствие, как по-прежнему чувствительна она к нежному обаянию его взгляда, улыбки, жестов: это был единственный мужчина её жизни. Ей в голову пришла мысль о деньгах, и она ухватилась за неё, чтобы оправдать свою пассивность: как раз утром ей пришлось пустить в ход последние сбережения; она не могла больше ждать; Жером это знал, он, конечно, принёс ей деньги за месяц.

Не зная, что ответить, Даниэль повернулся к матери и внезапно прочёл на чистом её лице нечто такое, — вряд ли он смог бы определить это выражение, — нечто такое странное, такое личное, что поспешно, с каким-то стыдливым чувством, отвёл глаза. В Марселе он утратил также и простодушие взгляда.

— Побранить его, друг мой? — спросил Жером, сверкнув зубами в мимолётной улыбке.

Она не сразу отозвалась. И наконец обронила с мстительной интонацией:

— Женни была на волосок от смерти.

Он отпустил сына и шагнул к ней с таким испуганным лицом, что она тут же готова была простить ему всё, лишь бы избавить его от боли, которую сама же хотела ему причинить.

— Опасность миновала, успокойтесь! — вскрикнула она.

Она заставила себя улыбнуться, чтобы поскорее успокоить его, и эта улыбка означала, по существу, мгновенную капитуляцию. Она тотчас сама это поняла. Всё кругом словно ополчилось против её женского достоинства.

— Можете взглянуть на неё, — добавила она, заметив, как дрожат его руки. — Только не разбудите.

Прошло несколько минут. Г‑жа де Фонтанен села. Жером вернулся на цыпочках и плотно прикрыл за собой дверь. Его лицо светилось нежностью, но тревоги уже не было; он опять засмеялся и подмигнул:

— Если б вы видели, как она спит! Лежит на самом краю, под щёчкой ладошка. — Его пальцы очертили в воздухе изящные контуры спящего ребёнка. — Она похудела, но это даже к лучшему, она только похорошела от этого, вы не находите?

Госпожа де Фонтанен не отвечала. Он взглянул на неё, помолчал в нерешительности, потом воскликнул:

— Да ведь вы совсем седая, Тереза!

Она встала и почти подбежала к зеркалу над камином. И правда, оказалось достаточно двух дней, чтобы её волосы, уже тронутые сединой, но всё ещё русые, совсем побелели на висках и вокруг лба. Даниэль наконец понял, что в облике матери показалось ему с первой минуты новым, необъяснимым. Г‑жа де Фонтанен разглядывала себя, не зная, как к этому отнестись, не в силах подавить сожаление; она увидела в зеркале позади себя Жерома, он улыбался ей, и это невольно утешило её. Её седина забавляла его; он дотронулся пальцем до белоснежной пряди, колыхавшейся в свете лампы.

— Ничто вам так не идёт, друг мой, ничто так не оттеняет, — как бы это получше сказать, — не оттеняет молодость вашего взгляда.

Словно оправдываясь, но прежде всего стараясь скрыть удовольствие, она сказала:

— Ах, Жером, это были ужасные ночи и дни. В среду, когда были испробованы все средства, не оставалось уже никакой надежды… Я была совсем одна! Я так боялась!

— Бедный мой друг! — вскричал он с пылкостью. — Я страшно огорчён, ведь мне ничего не стоило приехать! Я был в Лионе в связи с делом, которое вам известно, — продолжал он с такой уверенностью, что она чуть было не начала рыться в памяти. — Я совершенно забыл, что у вас не было моего адреса. Впрочем, я ехал-то всего лишь на сутки, у меня даже пропал обратный билет.

Тут он вспомнил, что давно уже не давал Терезе денег. В ближайшие три недели у него не предвиделось никаких поступлений. Прикинув, сколько денег у него сейчас при себе, он не мог удержаться от гримасы; но поспешил ей объяснить:

— И вся эта поездка оказалась почти впустую, ни одной серьёзной сделки заключить не удалось. Я всё ещё надеялся до последнего дня — да так и вернулся не солоно хлебавши. Эти лионские толстосумы так безумно скучны, так недоверчивы в делах!

И он принялся рассказывать о своей поездке. Сочинял он щедро, без тени смущения, получая удовольствие от собственных выдумок.

Даниэль слушал его; впервые, глядя на отца, он испытывал чувство, похожее на стыд. Потом без причины, без всякой видимой связи он подумал о человеке, про которого рассказала ему та женщина в Марселе, — «мой старик», говорила она, — этот женатый мужчина, с головой ушедший в дела, являлся к ней только днём, потому что вечера он проводил всегда в обществе своей «настоящей жены». Лицо матери, слушающей отца, показалось ему в эту минуту совершенно непонятным. Их взгляды встретились. Что прочитала мать в глазах сына? Быть может, она разобралась в его мыслях лучше, чем он сам? Торопливо, с лёгким недовольством она сказала:

— Иди спать, мой мальчик; ты падаешь от усталости.

Он повиновался. Но, нагибаясь, чтобы её поцеловать, он вдруг представил, как мечется бедная женщина, всеми покинутая, совсем одна, у постели умирающей Женни. И во всём виноват он! При мысли о боли, которую он ей причинил, его затопила нежность. Он обнял её и прошептал на ухо:

— Прости.

Она ждала этого слова с первой минуты, как он вернулся домой; но оно не принесло ей счастья, которое она испытала бы, будь оно сказано раньше. Даниэль это ощутил и рассердился на отца. Г‑жа де Фонтанен тоже поняла это, но рассердилась на сына, потому что он должен был поговорить с ней, пока они были одни.

То ли из озорства, то ли из чревоугодия Жером подошёл к подносу и с забавной гримасой стал его рассматривать.

— Для кого же все эти лакомства?

Его манера смеяться была довольно наигранной: откидывая голову назад, отчего зрачки закатывались в уголки глаз, он трижды выдавливал из себя монотонное «ха»: «Ха! Ха! Ха!»

Придвинув к столу табурет, он взялся за чайник.

— Не пейте этот чай, он остыл, — сказала г‑жа де Фонтанен, подогревая самовар. Он стал было протестовать, и она сказала без улыбки: — Не мешайте мне, пожалуйста.

Они были одни. Чтобы следить за чайником, она подошла поближе и вдыхала витавший над мужем кисловатый аромат мелиссы, вербены. Слегка улыбнувшись, он поднял к ней голову с видом ласковым и покаянным; в одной руке, словно школьник, он держал ломтик хлеба, а свободной рукой обнял жену за талию; он проделал это без всякого смущения, что свидетельствовало об изрядном любовном опыте. Г‑жа де Фонтанен резким движением высвободилась; она боялась собственной слабости. Как только он убрал руку, она снова приблизилась, заварила чай и опять отошла.

Она по-прежнему держалась с печальным достоинством, но при виде такой поразительной беззаботности ощущала, как улетучивается её обида. Украдкой она разглядывала его в зеркале. Янтарный цвет лица, миндалевидные глаза, гибкость талии, некоторая изысканность в одежде — во всём сквозила этакая восточная небрежность. Она вспомнила, как невестой записала в своём дневнике: «Мой возлюбленный прекрасен, как индийский принц». Она смотрела на него — смотрела прежними глазами. Он сидел бочком на слишком низком для него табурете, вытянув ноги к камину. Изящно действуя кончиками пальцев с холёными ногтями, он намазывал маслом одну тартинку за другой, золотил мёдом и, наклоняясь над тарелкой, с аппетитом отправлял в рот. Покончив с едой, он залпом выпил чай, с лёгкостью танцора встал и удобно вытянулся в кресле. Можно было подумать, что ровно ничего не произошло, что он, как прежде, живёт здесь. Он ласково гладил прыгнувшую к нему на колени Блоху. На безымянный палец левой руки надет был широкий сардониксовый перстень, полученный им в наследство от матери, — старинная камея, где Ганимед{20} молочно-белым контуром выступал над густой чернотой фона; с годами перстень стёрся и при каждом движении руки скользил вверх и вниз по фаланге. Она жадно ловила все его жесты.

— Вы разрешите мне закурить, мой друг?

Он был неисправим и прелестен. Слово «друг» произносил он как-то по-своему, последние звуки таяли на губах, как поцелуй. В руках сверкнула серебряная табакерка; г‑жа де Фонтанен узнала сухой щелчок и эту привычку: постучать сигаретой по тыльной стороне ладони, прежде чем сунуть её в рот, под усы. И как знакомы ей были эти длинные руки с прожилками вен, вдруг превращённые вспыхнувшей спичкой в две прозрачные раковины огненного цвета! Она заставила себя спокойно убрать со стола. Последняя неделя сломила её, и она заметила это как раз тогда, когда ей требовалось всё её мужество. Она села. Она больше не знала, как ей поступить, предписания свыше до неё доходили плохо. Быть может, господь не случайно столкнул её с этим грешником, который даже в распутстве своём не сделался глух к добру, столкнул для того, чтобы она помогла ему в эти несколько дней встать на стезю Благодати? Нет, её первейший долг — сохранить семейный очаг, оградить детей. Её мысль постепенно прояснялась. Для неё было утешением почувствовать себя более твёрдой, чем она предполагала. Решение, которое в отсутствие Жерома она приняла в душе, озарённой молитвой, оставалось неколебимым.

Жером уже несколько минут смотрел на неё с задумчивым вниманием; потом в его взгляде появилось выражение напряжённой искренности. Она хорошо знала эту нерешительную улыбку, эти настороженные глаза; ей стало страшно; если она и в самом деле умела в любой момент, чуть ли не против собственного желания, прочесть то, что сменялось на этом капризном лице, всё равно существовал некий предел, на который в конце концов натыкалась её интуиция и за которым её проницательность увязала в зыбучих песках; и нередко она спрашивала себя: «Да что он, в сущности, за человек?»

— Да, я прекрасно понимаю, — начал Жером с оттенком рыцарской меланхоличности. — Вы меня сурово осуждаете, Тереза. О, я понимаю вас, я вас слишком хорошо понимаю. Если бы речь шла не обо мне, а о ком-то другом, я бы судил о нём точно так же, как вы судите сейчас обо мне! Это жалкий человек, сказал бы я. Да, жалкий — не будем бояться слов. Ах, как мне объяснить вам всё это?

— Но зачем, зачем… — перебила бедная женщина, и её лицо, не умевшее притворяться, выразило мольбу.

Он курил, развалившись в кресле; нога, закинутая на другую и открытая до щиколотки, беззаботно покачивалась.

— Не бойтесь, я не стану спорить. Факты налицо, они против меня. И, однако, Тереза, всему этому можно найти объяснения, противоположные тем, что приходят в голову в первую секунду. — И он печально улыбнулся. Он любил потолковать о своих грешках и поиграть аргументами нравственного характера; быть может, он удовлетворял таким образом каким-то сторонам своей натуры, ещё хранившим в себе дух протестантизма. — Часто, — заговорил он опять, — плохой поступок бывает вызван побуждениями, которые не следует считать плохими. Можно подумать, что человек стремится к удовлетворению животных инстинктов, а на самом деле он иногда, и даже часто, поддаётся чувству, которое само по себе доброе и хорошее, — жалости, например. Заставляя страдать любимое существо, он делает это порой потому, что пожалел другое существо, обездоленное, стоящее на нижних ступенях общественной лестницы, и человеку Показалось, что немного внимания, и существо это будет спасено…

Она вновь увидела набережную и рыдающую работницу на скамье. Нахлынули другие воспоминания, Мариетта, Ноэми… Она не отрывала глаз от раскачивающегося лакированного башмака, в котором вспыхивало и угасало отражение лампы. Она вспомнила себя молодой женой, вспомнила деловые обеды, неожиданные и срочные, после которых он возвращался на рассвете, запирался у себя в комнате и спал до вечера. И все анонимные письма, которые она торопливо прочитывала и рвала на клочки, сжигала, топтала ногами, но так и не могла ослабить мучительное действие яда! Она увидела, как Жером совращает её горничных, обольщает одну за другой её подруг. Он создал вокруг неё пустоту. Она вспомнила, как поначалу решалась его упрекать, как осторожно, терпеливо и снисходительно увещевала его, но перед нею всегда оказывалось одержимое прихотями, скрытное, ускользающее от объяснений существо; муж сперва с возмущением пуританина отрицал очевидное, а потом тут же, как мальчишка, клялся с улыбкой, что больше не будет.

— И вот, вы сами видите, — продолжал он, — я веду себя скверно по отношению к вам, я… Да, да! Не будем бояться слов. И, однако, я люблю вас, Тереза, люблю всеми силами души, я вас уважаю, я жалею вас; ничто никогда, клянусь вам, — ни разу, ни на одну минуту, — ничто не могло сравниться с этой любовью, единственной, которая безраздельно срослась с моим существом! О, моя жизнь отвратительна, я не защищаю себя, мне за себя стыдно. Но, Тереза, поверьте мне, вы были бы несправедливы, вы, сама беспристрастность, если б вы стали судить обо мне лишь на основании того, что я творю. Я… Я не совсем тот человек, который совершает мои ужасные поступки. Я не умею этого объяснить, я чувствую, что вы не слушаете меня… Всё это в тысячу раз сложнее, чем я могу выразить, и мне лишь на какие-то доли секунды удаётся разглядеть себя самого…

Он замолчал, уронив голову и уставившись куда-то вдаль, словно обессиленный этой тщетной попыткой хоть на миг добраться до хрупкой сути своего бытия. Потом он вновь поднял голову, и г‑жа де Фонтанен ощутила, как её мазнул по лицу быстрый взгляд Жерома, такой, казалось бы, лёгкий, но обладавший способностью мимоходом ловить чужие взгляды, перехватывать их и держать в плену, пока они не сумеют вырваться; так магнит притягивает, приподнимает и отпускает слишком тяжёлый для него кусок железа. Их глаза ещё раз встретились и расстались. «Что ж, — подумала она, — может, ты и вправду лучше, чем твоя жизнь?»

Но она только пожала плечами.

— Вы не верите мне, — прошептал он.

Она постаралась, чтобы её голос звучал равнодушно:

— О, я очень хочу вам верить, я так часто верила вам; по это не имеет никакого значения. Виноваты вы, Жером, или не виноваты, ответственны за свои поступки или нет, — но зло было совершено, зло совершается ежедневно, и оно ещё долго будет совершаться, если это не прекратить… Расстанемся наконец. Расстанемся навсегда.

Она так много думала об этом последние дни, что произнесла эти слова с сухостью, которой Жером не ожидал. Она увидела, что он ошеломлён, что ему больно, и поспешила заговорить снова:

— У нас дети. Пока они были малы и не понимали, мне одной приходилось… (Она хотела произнести слово «страдать», но в последний момент её удержало чувство стыда). Зло, которое вы мне причинили, Жером, бьёт теперь уже не только по моей… привязанности, — оно входит сюда вместе с вами, оно в самом воздухе нашего дома, к воздухе, которым дышат мои дети. Я больше не вынесу этого. Посмотрите, что сделал на этой неделе Даниэль. Да простит ему господь, как прощаю ему я, ту рану, какую он мне нанёс! Он сам оплакивает её в своём сердце, ибо оно осталось чистым, — в её взгляде сверкнула гордость, даже почти вызов, — но я уверена, что ваш пример помог ему совершить это зло. Разве он уехал бы так легко и просто, не подумав, что я буду тревожиться, если бы он не видел, как вы постоянно исчезаете… из-за ваших дел? — Она поднялась, сделала несколько нетвёрдых шагов к камину, увидела свои седые волосы и, чуть наклонившись в сторону мужа, но не глядя на него, продолжала: — Я много думала, Жером. Мне пришлось многое пережить за эту неделю, я молилась и думала. Я не собираюсь вас упрекать. Впрочем, я сейчас и не в силах этого сделать, так я измучена. Я вас прошу только посмотреть фактам в лицо — и вы признаете, что я права, что никакое другое решение невозможно. Совместная жизнь… — она быстро поправилась, — то, что осталось у нас от совместной жизни, то малое, что от неё осталось, Жером, — этого тоже слишком много. — Она вся напряглась, положила руки на мрамор и, подчёркивая каждое слово движением плеч и рук, чётко выговорила: — Я — больше не-мо-гу.

Жером не отвечал; но прежде чем она успела отступить, он соскользнул к её ногам и прижался щекой к её бедру, как ребёнок, который хочет силой вырвать себе прощение. Он забормотал:

— Да разве я смогу от тебя уйти? Разве я смогу жить без своих малышей? Я пущу себе пулю в лоб!

Она едва не улыбнулась, таким ребячеством повеяло на неё, когда он поднёс руку к виску, изображая самоубийство. Схватив запястье Терезы, бессильно висевшее вдоль юбки, он стал покрывать его поцелуями. Она высвободила руку и кончиками пальцев погладила его лоб; движение было рассеянным и усталым, почти материнским, и оно только подтверждало её равнодушие. Он обманулся в значении этого жеста и поднял голову; но, взглянув ей в лицо, понял свою ошибку. Она быстро отошла от него. Протянув руку к дорожным часам, стоявшим на ночном столике, она сказала:

— Два часа! Ужасно поздно! Я вас прошу… Завтра.

Он скользнул взглядом по циферблату, потом по приготовленной на ночь широкой кровати, где лежала одинокая подушка.

Она прибавила:

— Вам будет трудно найти экипаж.

Он сделал неопределённый жест, выразивший удивление; у него не было никакой охоты сегодня отсюда уходить. Разве он не у себя дома? Прибранная комната, как всегда, ожидала его; достаточно было пройти через коридор. Сколько раз возвращался он поздно ночью после четырёх, пяти, шести дней отсутствия! И появлялся за завтраком в пижаме, свежевыбритый и громко шутил и смеялся, чтобы побороть у детей молчаливую настороженность, над смыслом которой он не давал себе труда задуматься. Г‑жа де Фонтанен всё это знала, и она проследила сейчас на его лице весь ход его мысли; но она не пошла на попятный и распахнула перед ним дверь в прихожую. Он вышел с тяжёлой душой, но сохраняя невозмутимый вид друга, который прощается с хозяйкой.

Надевая пальто, он вспомнил, что она без денег. Не колеблясь ни секунды, он отдал бы ей всё содержимое своих карманов, хотя он решительно не знал, где ему раздобыть себе деньги на жизнь; но мысль, что этот отвлекающий манёвр может что-то изменить в ритуале его ухода, что, получив от него деньги, она, быть может, не рискнёт столь решительно выпроводить его за дверь, — эта мысль задела его щепетильность; к тому же он испугался, что Тереза может заподозрить в этом расчёт. Он сказал только:

— Друг мой, мне ещё так много нужно вам сказать…

И она, помня о том, что нельзя отступать, но помня также, что деньги необходимы, быстро ответила:

— Завтра, Жером. Я приму вас завтра, если вы придёте. Мы поговорим.

Решив уйти от неё галантно, он схватил её пальцы и прижал к губам. Последовала секунда нерешительности. Затем она отняла руку и отворила дверь на лестницу.

— Что ж, до свиданья, мой друг… До завтра…

Она в последний раз увидела его, — приподняв шляпу и обратив к ней улыбающееся лицо, он шёл по лестнице вниз.

Дверь захлопнулась. Г‑жа де Фонтанен осталась одна. Прижалась лбом к косяку; от глухого стука парадной двери вздрогнул дом. На ковре валялась светлая перчатка. Она бездумно схватила её, прижала к губам, глубоко вдохнула воздух, пытаясь сквозь затхлый запах кожи и табака уловить тонкий и такой знакомый аромат. Потом, увидав себя в зеркале, она покраснела, откинула перчатку на ковёр, резко повернула выключатель и, избавившись благодаря темноте от себя самой, бросилась ощупью к комнатам детей и долго слушала их мерное дыхание.

IX

Антуан и Жак снова сели в фиакр. Лошадь шла медленно, копыта, точно кастаньеты, цокали по мостовой. На улицах было темно. В дряхлой колымаге мгла отдавала сырым сукном. Жак плакал. От усталости и, наверно, ещё от материнской улыбки и поцелуя, которыми его одарила эта дама, в нём наконец пробудились угрызения совести. Что он ответит отцу? Он ощутил полный упадок сил и, выдавая свою тоску, приник к плечу брата, а тот обнял его. Впервые в жизни между ними не встала преградой застенчивость.

Антуан порывался заговорить, но с трудом преодолевал в себе чувство неловкости; в его голосе звучало нарочитое, чуть грубоватое добродушие:

— Ну, полно, старина, полно… Ведь всё позади… К чему теперь себя так казнить…

Он замолчал и только крепче прижал мальчика к себе. Однако любопытство не давало ему покоя.

— Но всё же с чего это ты? — спросил он более ласково. — Что там у вас произошло? Это он тебя подговорил?

— Да нет же. Он-то как раз и не хотел. Это всё я, только я.

— Но почему?

Ответа не было. Сознавая, что действует неуклюже, Антуан продолжал:

— А знаешь, мне такие вещи знакомы, все эти отношения, которые завязываются в школе. Уж мне-то ты можешь спокойно во всём признаться, я знаю, как это бывает. Поддашься на уговоры…

— Он мой друг, вот и всё, — шепнул Жак, по-прежнему прижимаясь к брату.

— Но, — отважился Антуан, — чем же вы… занимаетесь, когда остаётесь вдвоём?

— Разговариваем. Он меня утешает.

Антуан не решился продолжать расспросы. «Он меня утешает…» Это было сказано так, что у него сжалось сердце. Он собирался спросить: «Значит, тебе очень худо живётся, малыш?» — но в ту же секунду Жак мужественно добавил:

— И потом, если уж ты хочешь знать всё, он исправляет мои стихи.

Антуан отозвался:

— О, вот это прекрасно, это мне по душе. Честное слово, я очень рад, что ты поэт.

— Правда? — пробормотал мальчик.

— Да, очень, очень рад. Впрочем, я и раньше это знал. Я прочёл кое-что из твоих стихов, они валялись в комнате и случайно попались мне на глаза. Я тебе тогда об этом не сказал. Да ведь и вообще мы никогда с тобой не беседуем, сам не знаю почему… Но некоторые из твоих стихов мне очень понравились, у тебя несомненный талант, и нужно его развивать.

Жак ещё крепче прильнул к нему.

— Я так люблю стихи, — прошептал он. — Я отдал бы всё на свете за любимые строчки. Фонтанен мне даёт книги, — ты никому об этом не скажешь? Это он заставил меня прочитать Лапрада{21}, Сюлли-Прюдома{22}, и Ламартина, и Виктора Гюго, и Мюссе… О, Мюссе! Ты, верно, знаешь эти стихи:

Звезда вечерняя, посланница печали.{23}

Чей чистый взор пронзил заката пелену…

Или вот это:

Уж сколько лет, как ты{24}, предвечный наш отец,

К себе на небеса призвал мою супругу.

Но мы по-прежнему принадлежим друг другу,—

Она полужива, и я — полумертвец…

Или «Распятие» Ламартина, — помнишь:

Припав к её устам, хладеющим, бескровным,

Её последний вздох я трепетно ловил…

— Как здорово, а? Как плавно! Услышу — всякий раз прямо как больной становлюсь. — Его сердце не могло вместить переполнявшие его чувства. — А дома, — заговорил он опять, — меня не понимают; стоит им узнать, что я пишу стихи, ручаюсь, расспросы пойдут да насмешки. Вот ты совсем не такой, как они, — он прижал руку Антуана к своей груди, — я давно об этом догадываюсь; только ты ничего не говорил; и потом, ты так редко бываешь дома… Ах, если б ты знал, как я рад! Я чувствую, теперь у меня два друга вместо одного!

— Ave Caesar! Гляди, пред тобой синеглазая галльская дева!.. — с улыбкой продекламировал Антуан.

Жак отпрянул в сторону.

— Ты прочёл тетрадь!

— Да полно, послушай…

— А папа? — завопил мальчик таким душераздирающим голосом, что Антуан в растерянности пробормотал:

— Не знаю… Может, и заглянул…

Он не успел закончить. Мальчик откинулся на подушки в глубь кареты и, схватившись за голову, стал раскачиваться из стороны в сторону.

— Какая гнусность! Аббат — шпион и подлец! Я ему это скажу при всех, на уроке, я плюну ему в рожу! Пусть меня выгоняют из школы, чихать мне на это, я опять убегу! Я покончу с собой!

Он топал ногами. Антуан не решался вставить ни слова. Внезапно мальчик замолчал и забился в угол, вытирая глаза; зубы у него стучали. Его молчание встревожило брата ещё больше, чем гнев. К счастью, фиакр уже катился вниз по улице Святых Отцов; они подъезжали к дому.

Жак вышел первым. Расплачиваясь с кучером, Антуан настороженно следил за братом, опасаясь, как бы он не кинулся бежать в темноте куда глаза глядят. Но Жак выглядел подавленным и разбитым; его физиономия уличного мальчишки, измученная путешествием, измождённая горем, страшно осунулась, глаза были опущены вниз.

— Позвони-ка сам, — сказал Антуан.

Жак не ответил, не шелохнулся. Антуан подтолкнул его к дверям. Он безропотно повиновался. Он даже не обратил внимания на консьержку, матушку Фрюлинг, которая с любопытством уставилась на него. Его подавляло сознание собственного бессилия. Лифт подхватил его, как пушинку, чтобы швырнуть в горнило отцовского гнева; сопротивляться было бессмысленно, его обложили со всех сторон, он был во власти безжалостных механизмов, — семьи, полиции, общества.

Но когда он опять очутился на своей лестнице, когда увидал в прихожей знакомую люстру, сверкавшую всеми огнями, как в те вечера, когда у отца бывали званые холостяцкие обеды, он вдруг почувствовал нежность; милые привычки ласково обволакивали его; а когда, вынырнув из глубины прихожей, навстречу ему заковыляла Мадемуазель, в своей чёрной мериносовой накидке, ещё более тщедушная и трясущаяся, чем всегда, ему захотелось, забыв про все обиды, броситься в её объятия, в эти тонкие ручки, которые она широко раскрыла, приближаясь к нему. Она схватила его и, осыпая жадными поцелуями, стала причитать дрожащим голосом, на одной пронзительной ноте:

— Ах, грех-то какой! Бессердечный ты мальчик! Ты что ж, захотел, чтобы мы все умерли здесь от горя? Господи, грех-то какой! Или у тебя совсем нет сердца? — И глаза лани наполнились слезами.

Но распахивается двустворчатая дверь кабинета, и появляется отец.

Он сразу же видит Жака и не может сдержать волнение. Но он останавливается и опускает глаза; он будто ждёт, когда блудный сын бросится к его ногам, как на гравюре с картины Грёза{25}, что висит в гостиной.

Сын колеблется. Ибо кабинет тоже по-праздничному освещён, и в дверях буфетной уже стоят две горничные, а г‑н Тибо облачён в сюртук, тогда как в этот час на нём бывает вечерняя куртка; такое нагромождение необычного парализует мальчика. Он вырвался из объятий Мадемуазель, попятился и застыл, повесив голову и ожидая неведомо чего; в его сердце накопилось столько нежности, что мучительно хочется плакать и в то же время смеяться!

Но первое же слово, произнесённое отцом, как бы ставит мальчика вне семьи. Поведение Жака, да ещё при свидетелях, мгновенно гасит в г‑не Тибо последние искры снисхождения; и, дабы окончательно смирить бунтаря, он надевает на себя маску полнейшего равнодушия.

— А, вот и ты, — говорит он, обращаясь к одному Антуану. — А я уж стал было удивляться. Ну как, всё прошло хорошо?

Антуан отвечает утвердительно и пожимает протянутую отцом вялую руку, а г‑н Тибо продолжает:

— Благодарю тебя, мой милый, ты избавил меня от хлопот… От весьма неприятных хлопот!

Несколько секунд он пребывает в нерешительности, надеясь ещё, что ослушник в раскаянии бросится к нему; он быстро взглядывает на горничных, потом на Жака, но тот упрямо уставился в ковёр. И тогда, окончательно рассердившись, отец заявляет:

— Завтра мы обсудим, какие меры следует принять, чтобы подобные безобразия больше никогда не могли повториться.

А когда Мадемуазель делает шаг в сторону Жака, чтобы толкнуть его в объятья отца, — движение, которое Жак, не поднимая головы, угадывает и которого ждёт как последней надежды на спасение, — г‑н Тибо, протягивая руку, властно останавливает Мадемуазель:

— Оставьте его, оставьте! Это негодяй, бессердечный негодяй! Разве достоин он тех волнений, которые пришлось нам из-за него пережить? — И опять говорит Антуану, который тщетно пытается вмешаться: — Антуан, дорогой мой, окажи нам услугу, займись этим лоботрясом ещё на одну ночь. Обещаю тебе, что завтра мы тебя от него избавим.

Лёгкое движение; Антуан шагнул к отцу, Жак робко приподнял голову. Но г‑н Тибо продолжает тоном, не терпящим возражений:

— Ты слышишь меня, Антуан? Уведи его к нему в комнату. Скандал и так уж слишком затянулся.

Потом, когда Антуан, ведя Жака перед собой, исчезает в коридоре, где горничные одна за другой прижимаются к стенам, как на пути к эшафоту, г‑н Тибо, всё так же не поднимая глаз, возвращается в кабинет и закрывает за собою дверь.

Он идёт через кабинет и входит в спальню. Это комната его родителей, точно такая, какой он помнит её с самого раннего детства, во флигеле отцовского завода, возле Руана; точно такая, какой он получил её в наследство и перевёз всю обстановку в Париж, когда приехал сюда изучать право, — комод красного дерева, вольтеровские кресла, синие репсовые шторы, кровать, на которой умер его отец, а вскоре и мать; на стене, перед молитвенной скамеечкой (коврик для неё вышит г‑жою Тибо), — распятие, которое он сам дважды за несколько месяцев вкладывал в сложенные на груди руки родителей.

Здесь, в одиночестве, сделавшись опять самим собою, грузный человек опускает плечи; маска усталости будто соскальзывает с его лица, и черты обретают выражение непосредственности и простоты, как на его детских портретах. Он подходит к скамеечке и отрешённо преклоняет колена. Его отёчные руки сплетаются в движении стремительном и привычном; во всех его жестах появляется здесь нечто непринуждённое, сокровенное, одинокое. Он поднимает вялое лицо; взгляд, просачиваясь сквозь ресницы, устремляется к распятию. Он приносит богу свои горести, говорит о новом испытании, выпавшем на его долю; избавившись от бремени обиды, в глубине своего сердца молится он, удручённый отец, за спасение маленького грешника. Среди груды благочестивых книг возле подлокотника он выбирает чётки — чётки первого его причастия; их зёрнышки, отполированные сорока годами молитв, сами текут между пальцев. Он снова закрыл глаза, но лицо по-прежнему обращено к Христу. Никто никогда не видел у него этой внутренней улыбки, не видел такого лица, непритворного и счастливого. Его губы шевелятся, отвислые щёки подрагивают, дёргается с равномерными промежутками подбородок, высвобождая шею из жёсткого воротничка, и у подножья небесного престола так же мерно покачивается кадило.

На другой день Жак сидел в одиночестве на незастланной кровати. Он не знал, как убить это субботнее утро, такое унылое и тоскливое, когда приходится торчать взаперти в четырёх стенах. Вспоминал лицей, урок истории, Даниэля. Прислушивался к утренним звукам, — они были непривычны, даже как будто враждебны, — шарканье веника по ковру, скрип дверей под натиском сквозняка. Он не был ни угнетён, ни подавлен, — скорее даже возбуждён; но бездействие казалось невыносимым, тяжко томило ощущение таинственной угрозы, витавшей в самой атмосфере отцовского дома. Истинным избавлением для него была бы сейчас возможность свершить акт самопожертвования, поступок героический и нелепый, который дал бы мгновенный выход переполнявшей его нежности. Временами он поднимал голову, чувствуя жалость к самому себе, весь во власти какого-то извращённого наслаждения, в котором сливались отвергнутая любовь, ненависть и гордыня.

Кто-то подёргал за дверную ручку. Это была Жизель. Ей только что вымыли голову, по плечам разметались мокрые чёрные кудри; она была в рубашке и штанишках; её шея, руки, ноги были коричневыми от загара, и в своих пышных панталончиках, с красивыми собачьими глазами, свежими губками и копной нечёсаных волос она выглядела маленьким алжирцем.

— Чего тебе? — хмуро бросил Жак.

— Проведать тебя пришла, — сказала она, глядя ему в глаза.

В свои десять лет она за эту неделю успела догадаться о многом. Наконец-то Жако вернулся. Но жизнь не вошла ещё в привычную колею; вот, например, тётка — только начала её причёсывать, а её вдруг зовут к г‑ну Тибо, и она побежала, и бросила её с распущенными волосами, взяв обещание, что она будет себя хорошо вести.

— Кто это звонил? — спросил он.

— Господин аббат.

Жак нахмурился. Она примостилась рядом с ним на кровати.

— Бедный Жако, — прошептала она.

Ему стало так хорошо от этого выражения любви, что в порыве благодарности он посадил её к себе на колени и поцеловал. Но он был начеку.

— Беги, сюда идут, — выдохнул он и подтолкнул её к дверям.

Он едва успел сесть в ногах кровати и раскрыть учебник грамматики. За дверью послышался голос аббата Векара:

— Здравствуй, малышка. Жако здесь?

Он вошёл и остановился на пороге. Жак сидел, не поднимая глаз. Аббат подошёл к нему и ущипнул за ухо.

— Хорош гусь, нечего сказать! — проговорил он.

Но, видя, что мальчик упрямится, аббат сразу переменил тон. С Жаком он всегда держался настороженно. К этой овечке, которая частенько бывала овечкой заблудшей, он испытывал особенную любовь, смешанную с любопытством и уважением; он давно понял, какие силы заложены в этой душе.

Аббат сел и притянул мальчика к себе.

— Попросил ли ты, по крайней мере, прощения у отца? — спросил он, хотя прекрасно знал, как обстояло дело. Жака покоробило это притворство; он равнодушно взглянул на аббата и отрицательно помотал головой. Наступило короткое молчание.

— Дитя моё, — продолжал священник опечаленным голосом, в котором сквозила нерешительность, — не скрою от тебя, как меня всё это огорчает. До сих пор, невзирая на твоё плохое поведение, я всегда защищал тебя перед отцом. Я ему говорил: «У Жако доброе сердце, он исправится, запасёмся терпением». Теперь я уж не знаю, что и сказать, — хуже того, я не знаю, что и подумать: я узнал о тебе такие вещи, в которых никогда, никогда не решился бы тебя подозревать. Мы с тобой ещё к этому вернёмся. Но я сказал себе: «У него будет время подумать, он придёт к нам, раскаявшись, а если раскаянье искренне, им искупается самое тяжкое прегрешение». И что же? Вот ты сидишь предо мною, и на лице твоём я читаю злобу, и нет на нём ни тени сожаления, нет ни слезинки в глазах. На сей раз твой бедный отец совершенно пал духом, и это удручает меня. Он задаётся вопросом, до каких степеней порока ты докатился, если сердце твоё так зачерствело. И, право, таким же вопросом задаюсь отныне и я.

Жак стискивал в карманах кулаки и прижимал к груди подбородок, чтобы не дать рыданиям вырваться наружу, чтобы ничем не выдать своего состояния. Он один только знал, скольких мук стоил ему отказ попросить прощения, какие сладкие слёзы был бы он счастлив пролить, если бы его встретили так, как встретили Даниэля! Но нет! Будь что будет, и пусть никто никогда не узнает о тех чувствах, которые он испытывает к отцу, о животной привязанности, что приправлена горькой обидой и словно ещё жарче разгорелась теперь, когда не остаётся больше надежд на взаимность!

Аббат молчал. Кроткое выражение лица делало его молчание ещё более тяжким. Потом, глядя вдаль и без всяких предисловии, он заговорил нараспев:

— У некоторого человека было два сына. И младший из них, собрав всё, пошёл в дальнюю сторону и там расточил имение своё, живя распутно. Когда же он прожил всё, пришёл он в себя и сказал: «Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: „Отче! Я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим“». Встал и пошёл к отцу своему. И когда он был ещё далеко, увидел его отец и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: «Отче! Я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим…»

Боль, терзавшая Жака, оказалась сильней его воли: он разрыдался.

Аббат переменил тон.

— Я знал, что ты не испорчен в сердце своём, дитя моё. Нынче утром я молился за тебя. Так пойди же, как блудный сын, пойди к отцу своему, и он пожалеет тебя. И он тоже скажет: «Станем веселиться, ибо этот сын мой пропадал и нашёлся!»

И Жак вспомнил, что в честь его возвращения в прихожей горела люстра, а г‑н Тибо остался в сюртуке; мысль, что, быть может, он сам испортил готовившийся праздник, растрогала его ещё больше.

— Я хочу тебе ещё кое-что сказать, — продолжал священник, гладя рыжую мальчишескую голову. — Твой отец принял на твой счёт серьёзное решение… — Он запнулся; подыскивая слова, он ласково трепал оттопыренные уши, которые под его рукой то прижимались к щекам, то распрямлялись, точно пружина, и начинали пылать; Жак не смел шелохнуться. — …решение, которое я одобряю, — подчеркнул аббат; он поднёс указательный палец к губам и настойчиво пытался поймать взгляд Жака. — Он хочет на некоторое время отослать тебя далеко отсюда.

— Куда? — вскрикнул сдавленным голосом Жак.

— Он тебе это скажет сам, дитя моё. Но, как бы ты поначалу ни воспринял это известие, прими его со смирением и раскаянием, ибо всё делается ради твоего же блага. Быть может, на первых порах тебе тягостно будет проводить долгие часы наедине с самим собою; но в эти мгновения ты должен вспоминать, что для доброго христианина нет одиночества и что бог никогда не покинет того, кто на него полагается. Ну, поцелуй меня и иди просить прощения у отца.

Через несколько минут Жак вернулся к себе с заплаканным лицом и лихорадочно горящими глазами. Метнувшись к зеркалу, он уставился на себя безжалостным взглядом, словно хотел заглянуть себе в душу и выместить на собственном отражении всю обиду и злость. В коридоре послышались шаги; в замке не было ключа; он торопливо забаррикадировался стульями. Потом бросился к столу, нацарапал карандашом несколько строк, сунул бумагу в конверт, написал адрес, наклеил марку и с блуждающим взглядом встал. Кому доверить письмо? Кругом были только враги! Он приоткрыл окно. Утро было пасмурным, на улицах пусто. Но вот вдали показалась старая дама с ребёнком; они двигались не спеша. Жак бросил письмо вниз, оно покружилось в воздухе и легло на тротуар. Он быстро отступил в глубину комнаты. Когда он отважился снова выглянуть, письма на тротуаре не было; дама и ребёнок медленно удалялись.

Тогда, теряя последние силы, он взвыл, как зверь, попавший в капкан, кинулся на кровать, упёрся ногами в деревянную спинку и затрясся всем телом в бессильной ярости, кусая подушку, стараясь заглушить свои вопли; у него хватило рассудка лишь на то, чтобы не дать своим, ближним увидеть, как ему тошно.

Вечером Даниэль получил письмо:

Мой друг!

Единственная моя Любовь, единственная нежность и красота моей жизни!

Пишу тебе это как завещание.

Они отрывают меня от тебя, отрывают от всего на свете, они хотят упрятать меня в такое место… нет, не смею сказать в какое, не смею сказать куда. Мне стыдно за своего отца!

Чувствую, что никогда больше не увижу тебя, мой Единственный, тот, кто один во всём мире мог исправить меня.

Прощай, мой друг, прощай!

Если они вконец измучат и озлобят меня, я покончу с собой. И ты им скажешь тогда, что я убил себя нарочно, из-за них! А ведь я их любил!

Моя последняя мысль, на пороге небытия, будет обращена к тебе, мой друг!

Прощай!

Июль 1920 г. — март 1921 г.

Исправительная колония

Перевод М. Ваксмахера

I

С того дня, как в прошлом году он доставил домой двоих беглецов, Антуан больше ни разу не навещал г‑жу Фонтанен; но горничная узнала его и, хотя было уже девять часов вечера, впустила без разговоров.

Госпожа де Фонтанен вместе с детьми была в своей комнате. Держась очень прямо, она сидела под лампой перед камином и читала вслух какую-то книгу; Женни, забившись в глубь кресла, пристально глядела на огонь, теребила косу и внимательно слушала; поодаль Даниэль, заложив ногу за ногу и держа на колене картон, набрасывал углём портрет матери. Задержавшись на миг в полутьме на пороге, Антуан почувствовал, насколько неуместен его приход; но отступать было поздно.

Госпожа де Фонтанен приняла его довольно холодно; она казалась более всего удивлённой. Она оставила детей в спальне и провела Антуана в гостиную, но, когда он объяснил цель своего визита, встала и пошла за сыном.

Даниэлю можно было дать теперь лет семнадцать, хотя ему было всего пятнадцать; тёмный пушок над губой оттенял линию рта. Пряча смущение, Антуан смотрел юноше прямо в глаза с чуть вызывающим видом, словно хотел сказать: «Я ведь привык действовать решительно, без обиняков». Как и в прошлый раз, в присутствии г‑жи де Фонтанен он инстинктивно подчёркивал искренность своего поведения.

— Ну вот, — сказал он. — Я пришёл, собственно, из-за вас. Наша вчерашняя встреча навела меня на некоторые размышления.

Даниэль явно удивился.

— Да, конечно, — продолжал Антуан, — мы едва обменялись двумя-тремя словами, вы спешили, я тоже, но мне показалось… Не знаю даже, как это выразить… Ведь вы ничего не спросили про Жака, из чего я сделал вывод, что он вам пишет. Разве я не прав? Подозреваю даже, что он пишет вам о таких вещах, о которых я ничего не знаю, но очень хотел бы знать. Нет, погодите, выслушайте меня. Жака нет в Париже с июня прошлого года, сейчас на носу апрель, значит, он там около девяти месяцев. Я ни разу его не видел, он мне не писал; но отец часто навещает его, он говорит, что Жак чувствует себя хорошо, много занимается; что уединённость и дисциплина дали превосходные результаты. Обманывается ли отец? Или его обманывают? После вчерашней нашей встречи у меня вдруг стало неспокойно на душе. Я подумал, что, может быть, ему там худо, а я, ничего не зная об этом, не могу ему помочь; эта мысль мучает меня. И тогда я решил прийти к вам и честно всё рассказать. Я взываю к дружбе, которая связывает вас с ним. Речь идёт вовсе не о том, чтобы выдать его секреты. Но вам он, наверное, пишет обо всём, что там происходит. И только вы один можете меня успокоить — или заставить меня вмешаться.

Даниэль слушал его с безучастным лицом. Первым его побуждением было вообще отказаться от разговора. Высоко подняв голову, он смотрел на Антуана суровыми от волнения глазами. Потом, не зная, как поступить, он обернулся к матери. Та с интересом ждала, что будет дальше. Ожиданье затягивалось. Наконец она улыбнулась.

— Говори всё как есть, мой милый, — сказала она и с какой-то удалью взмахнула рукой. — О том, что не солгал, никогда жалеть не приходится.

И Даниэль повторил её жест. Он решился. Да, время от времени он получал от Тибо письма, всё более краткие, всё менее ясные. Даниэль знал только, что его товарищ живёт на полном пансионе у какого-то провинциального добряка-учителя, но где? На конвертах всегда стоит штемпель почтового вагона северного направления. Может, какие-то курсы подготовки на бакалавра?

Антуан старался не показать своего изумления. Как тщательно скрывал Жак правду от лучшего своего друга! Отчего? От стыда? Да, должно быть, от того самого чувства стыда, которое заставляло г‑на Тибо приукрашивать действительность, именуя исправительную колонию в Круи, куда он упрятал своего сына, «религиозным учреждением на берегу Уазы». Внезапно у Антуана мелькнуло подозрение, что эти письма написаны Жаком под чью-то диктовку. Быть может, малыша там запугивают? Антуану вспомнилась разоблачительная кампания, предпринятая одной революционной газетой в Бовэ, ужасные обвинения, брошенные Благотворительному обществу социальной профилактики; обвинения оказались ложными, г‑н Тибо возбудил против газеты процесс, он блестяще выиграл его и проучил клеветников, но всё же…

Нет, Антуан привык полагаться только на себя.

— Не могли ли бы вы мне показать одно из этих писем? — попросил он. И, видя, как покраснел Даниэль, запоздало добавил с извиняющейся улыбкой: — Только одно, просто взглянуть… Не важно, какое…

Не отвечая и даже не спросив глазами совета у матери, Даниэль встал и вышел из комнаты.

Оставшись с г‑жой де Фонтанен наедине, Антуан опять испытал те же чувства, что и в прошлый раз: растерянность, любопытство, влечение. Она смотрела прямо перед собой и, казалось, не думала ни о чём. Но одно её присутствие как будто подстёгивало внутреннюю жизнь Антуана, обостряло его проницательность. Воздух вокруг этой женщины обладал какой-то особой проводимостью. Сейчас Антуан явственно ощущал исходившее от неё неодобрение. И он не ошибся. Она не порицала прямо ни Антуана, ни г‑на Тибо, поскольку ничего не знала об участи Жака, но, вспоминая свой единственный визит на Университетскую улицу, она не могла отделаться от впечатления, что там что-то неладно. Антуан догадывался об её чувствах и почти разделял их. Разумеется, если б кто-либо посмел критиковать поступки его отца, он бы только возмутился; но сейчас в глубине души он был на стороне г‑жи де Фонтанен — против г‑на Тибо. В прошлом году — этого он не забыл, — когда он впервые окунулся в атмосферу, окружавшую Фонтаненов, воздух отцовского дома долго ещё казался ему непригодным для дыхания.

Вошёл Даниэль и протянул Антуану неказистый конверт.

— Это первое письмо. Самое длинное, — сказал он, садясь.

Дорогой Фонтанен,

Пишу тебе из моего нового дома. Не пытайся мне писать, здесь это категорически запрещено. В остальном же мне здесь очень хорошо. Преподаватель у меня тоже хороший, он добр ко мне, и я много занимаюсь. У меня много товарищей, они тоже очень добры ко мне. По воскресеньям меня навещают отец и брат. Так что, как видишь, мне здесь очень хорошо. Прошу тебя, дорогой Даниэль, во имя нашей дружбы, не суди строго моего отца, тебе всего не понять. А я знаю, что он очень добрый, и он правильно сделал, что отослал меня из Парижа, где я зря терял время в лицее, теперь я сам это сознаю, и я очень доволен. Не даю тебе своего адреса, чтобы быть уверенным, что ты не станешь мне писать, так как это было бы для меня просто ужасно.

Как только смогу, дорогой Даниэль, напишу тебе ещё.

Жак»

Антуан дважды прочитал письмо. Если б он не узнал по некоторым характерным приметам почерк брата, он ни за что бы не поверил, что письмо писал Жак. Адрес на конверте был проставлен другой рукой — почерк крестьянский, неуверенный, с помарками. Антуана в равной мере смущали и форма письма, и его содержание. К чему столько лжи? Мои товарищи! Жак жил в камере, в том пресловутом «специальном корпусе», который был учреждён г‑ном Тибо в исправительной колонии Круи для детей из хороших семей и который всегда пустовал; Жак не общался ни с одним живым существом, кроме служителя, приносившего ему еду и сопровождавшего на прогулках, да ещё раза два-три в неделю приезжал из Компьеня учитель, чтобы дать ему урок. Отец и брат навещают меня! Г‑н Тибо в силу своего официального положения прибывал в Круи по первым понедельникам каждого месяца и председательствовал на заседаниях распорядительного совета, и по этим дням, перед отъездом, он в самом деле всякий раз просил привести к нему на несколько минут сына в комнату для посетителей. Что касается Антуана, он выражал желание навестить брата во время летних каникул, но г‑н Тибо решительно противился этому: «Самое главное в режиме, установленном для твоего брата, — говорил он, — это полнейшая изоляция».

Упёршись локтями в колени, Антуан вертел в руках письмо. Прощай теперь душевный покой. Он ощутил вдруг такую растерянность, такое одиночество, что ему захотелось во всём открыться этой озарённой внутренним светом женщине, которую счастливый случай поставил на его пути. Он поднял на неё глаза; спокойно сложив на юбке руки, с задумчивым лицом, она, казалось, ждала. Её взгляд проникал в самую душу.

— Не можем ли мы вам чем-нибудь помочь? — тихо спросила она и улыбнулась. Из-за белизны пушистых волос эта улыбка и всё лицо её показались ему ещё моложе.

И, однако, готовый уже всё рассказать, в последний момент он отступил. Даниэль не спускал с него своих суровых глаз. Антуан вдруг испугался, что его сочтут нерешительным, что г‑жа де Фонтанен перестанет думать о нём как о человеке энергичном, каким он был на самом деле. Но для себя он нашёл более удобное оправдание: он не имеет права выдавать тайну, которую Жак так упорно старался скрыть. Опасаясь самого себя и пресекая дальнейшие увёртки, он встал и протянул руку с тем роковым выражением лица, которое он охотно принимал и которое, казалось, говорило: «Ни о чём не надо спрашивать. Вы меня разгадали. Мы понимаем друг друга. Прощайте».

Выйдя на улицу, он пошёл куда глаза глядят, твердя самому себе: «Прежде всего хладнокровие. И решительность». Те пять-шесть лет, которые он посвятил научным занятиям, казалось, обязывали его размышлять с максимальной логичностью. «Жак ни на что не жалуется. Следовательно, Жаку хорошо». Но он-то понимал, что дело обстоит как раз наоборот. Точно наваждение, в голову всё лезла мысль о газетной шумихе, поднятой вокруг исправительной колонии; особенно назойливо вспоминалась статья, озаглавленная «Каторга для детей», где подробно описывались физические и нравственные страдания воспитанников, которые недоедают, живут в грязи, подвергаются телесным наказаниям и всецело отданы во власть свирепых надзирателей. У него вырвался угрожающий жест. Во что бы то ни стало он вызволит оттуда бедного малыша! Задача благородная, что и говорить. Но как её выполнить? Заводить с г‑ном Тибо разговор, вступать с ним в пререкания — об этом не могло быть и речи: шутка ли, Антуан замахивался на отца, на то учреждение, которое тот основал и которым руководил! Для самого Антуана в этой вспышке сыновнего бунта было столько новизны, что он ощутил сначала смущение, потом гордость.

Он вспомнил, что произошло в минувшем году, на другой день после возвращения Жака. С утра г‑н Тибо вызвал Антуана к себе в кабинет. Только что прибыл аббат Векар. Г‑н Тибо кричал: «Негодяй! В бараний рог его!» Потрясая перед носом аббата своей жирной волосатой рукой, он растопыривал пальцы и, хрустя суставами, медленно сжимал их снова в кулак. Потом проговорил с довольной улыбкой: «Кажется, я нашёл выход». Помолчав, он поднял наконец веки и бросил: «Круи». «Жака в исправительную колонию?» — вскричал Антуан. Завязался ожесточённый спор. «В бараний рог его», — твердил г‑н Тибо и хрустел пальцами. Аббат не знал, что сказать. Тогда г‑н Тибо стал расписывать прелести особого режима, которому будет подвергнут Жак, и по его словам выходило, что режим этот благотворен и по-отечески мягок. Густым проникновенным голосом, налегая на запятые, он заключил: «И тогда, вдали от губительных соблазнов, избавленный благодаря уединению от своих порочных инстинктов, приохотившись к систематическому труду, он достигнет шестнадцатилетнего возраста и, надеюсь, без всякой опасности сможет вернуться под мирный семейный кров». Аббат, соглашаясь, ввернул: «Уединение обладает поистине чудодейственными и целительными свойствами». Поддавшись доводам г‑на Тибо, получившим одобрение священника, Антуан склонился к мысли, что они правы. Этого своего согласия он не мог сейчас простить ни себе, ни отцу.

Он шёл быстро, не разбирая дороги. У Бельфорского льва{26} круто повернул и пошёл большими шагами назад, закуривая папиросу за папиросой; вечерний ветер подхватывал струйки табачного дыма. Действовать надо решительно, помчаться в Круи, явиться туда поборником справедливости…

Какая-то женщина увязалась за ним, зашептала нежные слова. Он ничего не ответил и продолжал свой путь вниз по бульвару Сен-Мишель. «Поборником справедливости! — повторял он. — Уличить начальство в обмане, разоблачить жестокость надзирателей, устроить скандал, забрать малыша домой!»

Но его порыв уже угасал. Мысли Антуана шли теперь в двух направлениях, — рядом с планами благородной мести возникла дразнящая прихоть. Он перешёл через Сену, прекрасно осознавая, куда толкает его рассеянность. А, собственно, почему бы и нет? Да и уснёшь ли при таком возбуждении? Он расправил плечи, глубоко вздохнул, улыбнулся. «Быть сильным, быть мужчиной», — подумал он. Весело шагнул в тёмный переулок, вновь ощущая прилив благородства; принятое решение предстало вдруг перед ним словно бы в новом ракурсе — яркое, уже увенчавшееся успехом; готовый осуществить один из двух своих замыслов, вот уже четверть часа оспаривавших друг перед другом его внимание, он счёл теперь и второй из них почти осуществлённым; привычным движением толкая застеклённую дверь, он подвёл итог:

«Завтра суббота, из больницы не вырвешься. А в воскресенье… В воскресенье с утра я буду в исправительной колонии!»

II

Утренний скорый не останавливался в Круи, и Антуану пришлось сойти в Венет, на последней станции перед Компьенем. Из вагона он выскочил в крайнем возбуждении. Он захватил с собой медицинские книги; на следующей неделе предстояло сдавать экзамен; но в поезде ему так и не удалось сосредоточиться. Приближался решительный час. Все эти два дня он с такой отчётливостью, до мельчайших подробностей представлял себе свой крестовый поход, что вызволение Жака из колонии уже казалось свершившимся фактом, и он думал теперь лишь о том, как снова завоевать его доверие и любовь.

Ему оставалось пройти два километра по прекрасной ровной дороге, залитой весёлым солнечным светом. После долгих дождливых недель весна впервые в этом году предстала во всём своём блеске, в свежем благоухании мартовского утра. Антуан восхищённо смотрел на взрыхлённые бороною, уже начинавшие зеленеть поля, лежавшие по обе стороны дороги, на ясное небо, затянутое у самого горизонта лёгкой дымкой, на сверкавший под солнцем холмистый берег Уазы. Он ощутил такое умиротворение, и такая чистота была разлита вокруг, что на секунду мелькнула малодушная мысль: хорошо, если бы всё оказалось ошибкой. Разве эта красота похожа на каторгу для детей?

Чтобы попасть в исправительную колонию, надо было пройти через всю деревню Круи. Когда он миновал уже последние дома и вышел к повороту, его вдруг словно что-то ударило; никогда прежде не видел он колонию, но тут сразу узнал издалека это огромное одинокое здание под черепичной кровлей; среди меловой равнины, лишённой всякой растительности, оно высилось в обрамлении побелённой стены, точно новое кладбище; он узнал ряды зарешеченных окон и блестевший на солнце циферблат башенных часов. Здание можно было принять за тюрьму, если б не высеченные в камне золотые буквы, которые сверкали над вторым этажом, указывая на филантропический характер заведения:

ФОНД ОСКАРА ТИБО

Вдоль дорожки, что вела к колонии, не было ни деревца. Узкие окна издали разглядывали посетителя. Антуан подошёл к воротам и потянул за шнурок; колокольчик задребезжал, прорезая воскресную тишину. Одна створка открылась. Яростно залаял злющий пёс, сидевший на цепи в своей будке. Антуан вошёл во двор; это был скорее палисадник; окружённый гравием газон закруглялся перед главной казармой. Он чувствовал, что за ним наблюдают, но не видел ни живой души, если не считать пса, который рвался на цепи и лаял не переставая. Слева от входа возвышалась часовня, увенчанная каменным крестом; справа стояло приземистое строение с вывеской «Администрация». К этому флигелю он и направился. Когда он подошёл к крыльцу, дверь отворилась. Собака всё лаяла. Он вошёл. Выкрашенный охрой вестибюль, пол выложен плитками, по стенам новенькие стулья, как в монастырской приёмной. В комнате было жарко натоплено. Гипсовый бюст г‑на Тибо в натуральную величину, но под низким потолком выглядевший исполинским, украшал правую стену; жалкое распятие чёрного дерева, перевитое буксовыми ветками, висело, вероятно, симметрии ради, на противоположной стене. Антуан стоял, вслушиваясь в настороженную тишину. Нет, он не ошибся! От всего здесь разило тюрьмой!

Наконец в задней стене отворилось окошко, высунулась голова надзирателя. Антуан бросил ему свою визитную карточку вместе с карточкой отца и объявил сухим тоном, что желает говорить с директором.

Прошло минут пять.

Раздражаясь всё больше, Антуан уже собирался пройти внутрь дома, когда в коридоре послышались лёгкие шаги; молодой человек в очках, в светло-коричневом фланелевом костюме, весь кругленький и беленький, кинулся ему навстречу, подпрыгивая в комнатных туфлях, протягивая к нему руки и сияя круглой физиономией:

— Здравствуйте, доктор! Какая приятная неожиданность! Ваш брат будет в восторге! Я много о вас слышал, господин учредитель часто говорит о своём взрослом сыне-враче! Впрочем, семейное сходство… да-да, оно налицо! — добавил он, смеясь. — Уверяю вас! Но прошу, пройдёмте ко мне в кабинет. Ах, извините, я забыл представиться! Я — Фем, директор.

Он подталкивал Антуана к директорскому кабинету и, шаркая ногами, семенил за ним следом, воздев к потолку широко расставленные руки, словно боялся, что Антуан споткнётся и его надо будет подхватывать на лету.

Он заставил Антуана сесть и сам занял место за своим столом.

— Надеюсь, господин учредитель пребывает в добром здравии? — осведомился он сладким голосом. — Ах, он совсем не стареет, это просто поразительно! Какая жалость, что он не смог сегодня с вами приехать!

Антуан недоверчиво огляделся вокруг и довольно бесцеремонно уставился на жёлтое, как у китайца, лицо и золотые очки, за которыми радостно помаргивали раскосые глазки. Он был совершенно не подготовлен к столь обильному словоизвержению и буквально сбит с толку домашним видом каторжного начальства, неожиданно представшего перед ним в облике этого улыбчивого юнца в пижаме, тогда как он ожидал здесь встретить переодетого жандарма отталкивающей наружности или, уж во всяком случае, кого-нибудь вроде директора коллежа, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы сохранить необходимое самообладание.

— Ах, чёрт побери! — внезапно воскликнул г‑н Фем. — Ведь вы приехали как раз к воскресной мессе! Все наши воспитанники сейчас в часовне, и ваш брат тоже. Как же нам быть? — Он взглянул на часы. — Это продлится ещё минут двадцать, а то и все тридцать, если причастников много. Что весьма возможно. Господин учредитель вам, должно быть, рассказывал: у нас отличнейший капеллан — священник молодой, расторопный, ловкости необычайной! С тех пор как он здесь, религиозные чувства у воспитанников нашего заведения коренным образом переменились! Однако какая жалость! Что ж нам делать?

Антуан порывисто встал. Он ни на миг не забывал, зачем он сюда приехал.

— Поскольку в данный момент все ваши помещения пустуют, — сказал он, глядя на юркого человечка, — надеюсь, вы не сочтёте нескромным моё желание осмотреть колонию? Мне было бы любопытно увидеть всё вблизи; я так часто, с самого детства, слышал…

— Правда? — спросил удивлённый г‑н Фем. — Нет ничего проще, — продолжал он, не двигаясь, однако, с места. Он улыбался и, не переставая улыбаться, о чём-то, казалось, размышлял. — Ах, знаете, в корпусе нет ничего интересного. Ведь это, по существу, не что иное, как маленькая казарма, а что такое казарма, вы знаете не хуже меня.

Антуан продолжал стоять.

— Нет, мне очень интересно, — заявил он. И, видя, что директор недоверчиво уставился на него своими прищуренными глазками, подтвердил: — Да-да, уверяю вас.

— Ну что ж, доктор, с большим удовольствием. Надену вот только пиджак и ботинки — и я к вашим услугам.

Он исчез. Антуан услышал, как прозвенел звонок. Затем пять раз бухнул колокол во дворе. «Ага! — подумал он. — Дают сигнал тревоги, неприятель в доме!» Он не мог усидеть на месте. Подошёл к окну, но стёкла оказались матовыми. «Спокойствие, — сказал он себе. — Быть настороже. Удостовериться во всём самому. Действовать. Вот в чём моя задача».

Наконец появился г‑н Фем.

Они сошли с крыльца.

— Наш парадный двор! — высокопарно возгласил директор и снисходительно усмехнулся. Потом подбежал к собаке, которая опять начала лаять, и с силой пнул её ногой в бок; собака забилась в свою конуру.

— Вы случайно не занимаетесь садоводством? Ах да, конечно, врач всегда имеет дело с растениями, чёрт побери! — Он весьма охотно остановился посреди палисадника. — Прошу вашего совета. Чем замаскировать этот кусок стены? Плющом? Но понадобятся долгие годы…

Не отвечая, Антуан увлёк его к центральному корпусу. Они обошли весь нижний этаж. Антуан шагал впереди, зорко вглядываясь в каждую мелочь, самочинно отворяя все закрытые двери; ничто не ускользало от его взгляда. Верхняя часть стен была побелена, а от пола метров до двух в высоту они были замазаны чёрным гудроном. Во всех окнах, как и в кабинете директора, стёкла были матовые; везде решётки. Антуан хотел открыть одно из окон; оказалось, что для этого требуется особый ключ; директор вынул его из жилетного кармана и отворил окно; Антуан заметил, с какой ловкостью манипулируют его жёлтые пухлые ручки. Цепким взглядом детектива Антуан обвёл внутренний двор; там было пусто; большой четырехугольный плац, покрытый засохшею грязью, был замкнут высокими стенами — и ни деревца, ни кустика, ничего.

Господин Фем с огромным воодушевлением и очень подробно рассказывал о назначении каждой комнаты — здесь были учебные классы, столярные, слесарные, электротехнические и прочие мастерские. Комнаты были небольшие, содержались в чистоте. В столовых заканчивалась уборка, служители вытирали некрашеные деревянные столы; от водопроводных раковин, размещённых по углам, шёл тяжёлый дух.

— Каждый воспитанник, закончив еду, моет здесь свой котелок, стакан и ложку. Разумеется, никаких ножей и даже вилок… — Антуан глядел на него, не понимая. Тот добавил, подмигивая: — Ничего режущего или колющего…

На втором этаже опять шли учебные классы, и опять мастерские, и душевое отделение, которое, очевидно, бывало открыто не слишком часто, но которым директор особенно гордился. Он весело ходил из комнаты в комнату, широко расставив вытянутые вперёд руки, и, ни на миг не замолкая, машинально придвигал к стене верстак, подбирал с пола гвоздик, завёртывал до отказа кран, поправлял и расставлял всё, что оказывалось не на месте.

На третьем этаже размещались дортуары. Они были двух типов. В большинстве из них стояло по десятку коек, застланных серыми одеялами; сплошь уставленные полками для вещей, дортуары походили бы на небольшие солдатские спальни, если бы не странные железные, обтянутые тонкой сеткой клетки, занимавшие середину каждого из них.

— Вы их туда запираете? — спросил Антуан.

Господин Фем с комическим ужасом воздел руки горе и рассмеялся.

— Да нет же! Здесь спит надзиратель. Видите, его кровать помещена как раз посредине, на одинаковом расстоянии от всех четырёх стен: он всё видит, всё слышит и ничем не рискует. Впрочем, на случай тревоги у него есть специальный звонок, проводка спрятана под полом.

Другие дортуары состояли из притиснутых одна к другой каморок кирпичной кладки, запертых решётчатыми дверьми, точно боксы в зверинце. Г‑н Фем задержался на пороге. Временами его улыбка делалась горько-задумчивой, и тогда это румяное личико окутывала меланхолия, точно на статуях Будды.

— Ах, доктор, — объяснял он, — здесь размещаются наши отпетые. Те, кто поступил к нам слишком поздно; их уж по-настоящему не исправить; да, паиньками их не назовёшь… Попадаются среди них и дети порочные, верно? Так что приходится на ночь их запирать.

Антуан заглянул за одну из решёток. Он различил в полутьме жалкую неубранную постель, похабные рисунки и надписи на стенах. Он отпрянул.

— Не будем туда смотреть, это слишком печально, — вздохнул директор, увлекая его за собой. — Видите, это главный коридор, по нему всю ночь ходит надзиратель. Здесь надзиратели вообще не ложатся, и электричество не гасится. Хоть мы и держим этих проказников под замком, от них всегда можно ожидать какой-нибудь пакости… Честное слово!

Он тряхнул головой, прищурился и внезапно расхохотался; грустное выражение мигом слетело с его лица.

— Тут всего наглядишься! — простодушно заключил он, пожимая плечами.

Антуан был так захвачен всем окружающим, что совсем забыл о своих заготовленных заранее вопросах. Но всё же спросил:

— А как вы их наказываете? Мне бы хотелось взглянуть на карцеры.

Господин Фем отступил на шаг, вытаращил свои круглые глаза и легонько всплеснул руками.

— Карцеры, чёрт побери! Да помилуйте, господин доктор, или вы думаете, здесь Ла-Рокет{27}? Нет, нет, у нас никаких карцеров, упаси нас бог! Устав категорически это запрещает, да и господин учредитель никогда бы не пошёл на это!

Антуан был озадачен; в прищуренных глазках, моргавших за стёклами очков, ему чудилась насмешка. Роль соглядатая, которую он собирался здесь сыграть, начинала не на шутку его тяготить. Всё, что он видел, отнюдь не поддерживало в нём решимости продолжать эту роль. Он даже спрашивал себя не без некоторого смущения, не догадался ли уже директор, какие подозрения привели Антуана в Круи; но судить об этом было нелегко, настолько естественным казалось простодушие г‑на Фема, несмотря на лукавые огоньки, то и дело вспыхивавшие в уголках его глаз.

Отсмеявшись, директор подошёл к Антуану и положил руку ему на рукав.

— Вы пошутили, правда? Ведь вы не хуже меня знаете, к чему может привести чрезмерная строгость, — к бунту или, что ещё страшнее, к лицемерию… Господин учредитель прекрасно сказал об этом в своей речи на парижском конгрессе, в год Выставки{28}…

Он понизил голос и посмотрел на молодого человека с особой симпатией, словно они с Антуаном входили в круг избранных и только им одним дано было обсуждать педагогические проблемы, не впадая при этом в ошибки, столь распространённые среди людей заурядных. Антуану это польстило, и впечатление, которое складывалось у него о колонии, стало ещё более благоприятным.

— Правда, во дворе, как бывает в казармах, у нас есть тут одно строеньице, архитектор окрестил его в своём проекте «дисциплинарными помещениями»…

— ?

— …но мы держим там только уголь да картошку. К чему нам карцеры? — продолжал он. — Убежденьем можно добиться гораздо большего!

— Неужели? — спросил Антуан.

Директор с тонкой улыбкой опять положил руку ему на запястье.

— Поймите меня правильно, — сказал он доверительно. — То, что я называю убеждением, — мне хотелось бы сразу поставить все точки над i, — заключается в лишении некоторых блюд. Наши малютки ужасные лакомки. В их возрасте это простительно, не так ли? Хлеб всухомятку обладает совершенно удивительными свойствами, доктор, он замечательно убеждает… Но этими свойствами нужно умело пользоваться; и главное здесь вот что: ребёнка, которого вы хотите убедить, ни в коем случае не следует изолировать от других детей. Теперь вы видите, как далеки мы от того, чтобы сажать кого-нибудь в карцер! Нет! Пусть он грызёт свою чёрствую корку на виду у всех, в столовой, в углу, во время самой обильной трапезы, то есть за обедом, когда вокруг струятся ароматы горячего рагу и товарищи уписывают его за обе щеки. Против этого не устоишь! Или я не прав? В этом возрасте худеют так быстро! Две, ну в крайнем случае три недели — и самые строптивые становятся у меня просто шёлковыми. Убеждение! — заключил он, делая круглые глаза. — И ни разу мне не приходилось прибегать к более строгим наказаниям, я даже ни разу не замахнулся на вверенных мне шалунов!

Его лицо лучилось гордостью и лаской. Казалось, он в самом деле любит этих сорванцов, любит даже тех, кто особенно досаждает ему своими проказами.

Они снова спустились на нижний этаж. Г‑н Фем вытащил из кармана часы.

— Разрешите мне в заключение показать вам нечто весьма назидательное. Вы расскажете об этом господину учредителю; я уверен, он будет доволен.

Они пересекли палисадник и вошли в часовню. Г‑н Фем предложил ему святой воды. Антуан увидел со спины человек шестьдесят мальчишек в холщовых куртках; ровными рядами они неподвижно стояли на коленях на каменном полу; четверо усатых надзирателей в синих суконных мундирах с красными кантами расхаживали между рядами, не спуская с детей глаз. В алтаре священник, которому прислуживали двое воспитанников, заканчивал мессу.

— Где Жак? — прошептал Антуан.

Директор показал на хоры, под которыми они стояли, и на цыпочках пошёл к дверям.

— У вашего брата постоянное место там, наверху, — сказал г‑н Фем, когда они вышли наружу. — Он там один, вернее сказать с парнем, который состоит при нём для услуг. В связи с этим вы можете передать вашему папеньке, что мы приставили к Жаку нового служителя, о котором у нас уже был разговор с неделю назад. Прежний, дядюшка Леон, был для этого староват, мы перевели его в надзиратели при одной из мастерских. А новый — ещё молодой, из Лотарингии родом; о, это отличный малый, только что из полка, служил там у полковника в денщиках; рекомендации у него великолепные. И брату вашему теперь не так скучно будет на прогулках, не правда ли? Ах, боже мой, я заболтался, они уже выходят.

Собака принялась яростно лаять. Г‑н Фем заставил её замолчать, поправил очки и застыл посреди парадного двора.

Дверь часовни широко распахнулась, и дети, по трое в ряд, с надзирателями по сторонам, прошли чётким шагом, как на параде. Они шли без шапок, в верёвочных туфлях, ступая бесшумно и мягко, словно команда гимнастов; куртки на них были чистые, перехваченные в талии кожаными ремнями, металлические пряжки поблёскивали на солнце. Самым старшим было уже лет по семнадцать — восемнадцать, младшим — по десять — одиннадцать. У большинства были бледные лица, глаза потуплены, выглядели они не по-детски серьёзно. Антуан рассматривал их пристально и придирчиво, но не заметил ни косых взглядов, ни злобных ухмылок, ни хмурых лиц; эти дети вовсе не казались отпетыми; Антуан вынужден был признаться в душе, что они не походят на мучеников.

Когда колонна скрылась в корпусе — деревянная лестница долго ещё гудела от шума шагов, — он обернулся к г‑ну Фему и прочитал в его глазах немой вопрос.

— Выправка великолепная, — констатировал Антуан.

Маленький человечек ничего не ответил; он тихонько потирал пухленькие ручки, словно намыливал их, и глазки его, горделиво сияя за стёклами очков, казалось, говорили «спасибо».

И только теперь, когда двор опустел, на залитых солнцем ступенях часовни показался Жак.

Но он ли это? Мальчик так изменился, так вырос, что Антуан смотрел на него, почти не узнавая. Он был не в форменной одежде, а в шерстяном костюме, фетровой шляпе и в накинутом на плечи пальто; следом шёл парень лет двадцати, коренастый, белокурый; надзирательского мундира на нём не было. Они сошли с крыльца. Оба, казалось, не замечали ни директора, ни Антуана. Жак шёл спокойно, глядя под ноги, и только почти поравнявшись с г‑ном Фемом, поднял голову, остановился с удивлённым видом и тотчас снял шляпу. Движение это было совершенно естественным; но Антуану в удивлении Жака почудилось что-то наигранное. Впрочем, лицо Жака оставалось спокойным; он улыбался, но особой радости не выказывал. Антуан шагнул к нему, протянул руку; его радость тоже была притворной.

— Вот уж поистине приятная неожиданность, не правда ли, Жак? — воскликнул директор. — Но вас следует побранить: нужно надевать пальто в рукава и застёгиваться на все пуговицы, когда вы идёте в часовню; на хорах прохладно, вы можете схватить насморк!

Как только Жак услышал, что к нему обращается г‑н Фем, он отвернулся от брата и стал смотреть директору прямо в лицо — с выражением почтительности и какой-то тревоги, словно пытаясь уловить скрытый смысл его слов. И тут же, не отвечая, надел пальто.

— Знаешь, ты здорово вырос… — пробормотал Антуан.

Его порыв угас, он с изумлением вглядывался в брата, силясь определить, чем вызвана эта разительная перемена в лице, походке, во всём облике Жака.

— Может быть, вы немного погуляете, сейчас так тепло, — предложил директор. — Побродите вдвоём по саду, а потом Жак проведёт вас к себе.

Антуан колебался. Он спросил брата:

— Ну как, хочешь?

Жак, казалось, не слышал. Антуан подумал, что брату вовсе не хочется торчать под окнами колонии у всех на виду.

— Нет, — сказал Антуан, — нам, пожалуй, будет лучше в твоей… в комнате, правда?

— Как вам угодно! — вскричал директор. — Но прежде мне хотелось бы вам ещё кое-что показать, — вы непременно должны познакомиться со всеми нашими воспитанниками. Пойдёмте, Жак.

Жак пошёл вслед за г‑ном Фемом, а тот, растопыривая руки и хохоча, словно проказливый школьник, подталкивал Антуана в направлении пристройки, которая примыкала к наружной ограде. Оказалось, речь шла о крольчатнике — о доброй дюжине клеток. Г‑н Фем обожал домашнюю живность.

— Эти малыши родились в понедельник, — объявил он с восторгом, — а поглядите, шалунишки уже открывают глаза! А здесь у меня самцы. Полюбуйтесь-ка, доктор, вот на этого, — он сунул руку в клетку и вытащил за уши крупного серебристого кролика шампанской породы, который яростно вырывался, — поглядите-ка, ну чем не «отпетый»!

Директор весь лучился добродушием и смеялся наивным детским смехом. Антуану вспомнились спальни верхнего этажа и в них железные клетки.

Господин Фем обернулся и сказал с улыбкой человека, которого не поняли:

— Чёрт побери, я тут болтаю, а вы, я вижу, слушаете меня просто из вежливости, ведь правда? Я провожу вас в комнату Жака и оставлю. Идёмте, Жак, показывайте нам дорогу.

Жак пошёл впереди. Антуан догнал его и положил руку на плечо. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы вспомнить того тщедушного, издёрганного, низкорослого мальчишку, за которым он ездил в прошлом году в Марсель.

— Ты теперь одного роста со мной.

Его рука поднялась к затылку брата, к его тощей птичьей шее. Все члены у Жака вытянулись и казались от этого хрупкими, длинные руки вылезали из рукавов, из-под брюк выглядывали лодыжки; в его походке чувствовалась какая-то скованность, неуклюжесть — и в то же время юная гибкость, которой не было раньше.

Корпус, предназначенный для трудновоспитуемых, являл собой пристройку к административному зданию, пройти туда можно было лишь через контору. Пять одинаковых комнат выходили в коридор, выкрашенный охрой. Г‑н Фем объяснил, что, поскольку Жак у них единственный особый, а другие комнаты пустуют, то в одной из них ночует приставленный к Жаку служитель, а остальные используются под кладовые.

— А вот и камера нашего узника! — провозгласил директор и щёлкнул пухлым пальчиком Жака, который оторопело взглянул на него и посторонился, пропуская вперёд.

Антуан с жадным интересом осматривал комнату. Она походила на гостиничный номер, скромный, но опрятный. Оклеенная обоями в цветочках, она казалась довольно светлой, хотя свет проникал лишь сверху, через две фрамуги с матовыми стёклами, забранными решёткой; комната была очень высокая, и окошки эти располагались метрах в трёх от полу, под самым потолком. Солнце сюда не проникало, но в комнате было жарко натоплено, даже чересчур жарко, — здесь проходил калорифер из административного здания. Обстановка состояла из соснового шкафа, двух плетёных стульев и чёрного стола, на котором в боевом порядке выстроились учебники и словари. На маленькой кровати, прямоугольной и плоской, как бильярд, виднелись свежие простыни. Умывальный таз стоял на чистой салфетке, несколько нетронутых полотенец висели на вешалке.

Этот тщательный обзор окончательно смутил Антуана. Всё, что он видел на протяжении последнего часа, было прямой противоположностью тому, что он ожидал здесь увидеть. Жак жил, совершенно не соприкасаясь с остальными воспитанниками; отношение к нему было внимательным и приветливым; директор оказался славным малым, менее всего похожим на тюремщика; все сведения, сообщённые г‑ном Тибо, были точны. Как ни был Антуан упрям, ему пришлось отказаться от всех своих подозрений.

Он перехватил устремлённый на него директорский взгляд.

— У тебя здесь и правда хорошо, — поспешно сказал он, обращаясь к Жаку.

Не отвечая, Жак снял пальто и шляпу; служитель взял их у него и повесил на вешалку.

— Ваш брат говорит, что у вас здесь хорошо, — сказал директор.

Жак стремительно обернулся. Он был крайне учтив и благовоспитан; брат за ним этого не знал.

— Да, господин директор, очень хорошо.

— Не будем преувеличивать. — отозвался тот с улыбкой. — Здесь у нас всё по-простому, мы следим лишь, чтобы соблюдалась чистота. Впрочем, за это надо благодарить Артюра, — прибавил он, глядя на служителя. — Койку заправляет, как для инспекторского смотра…

Лицо Артюра озарилось. Антуан не мог сдержать дружелюбной улыбки. У Артюра была круглая голова, мягкие черты лица, светлые глаза, честный взгляд и приятная улыбка. Он стоял в дверях и теребил усы, которые казались белёсыми на его загорелом лице.

«Вот он, этот тюремщик, которого я уже видел в мрачном подземелье, с тусклым фонарём и связкой ключей», — подумал Антуан; в душе подсмеиваясь над собой, он подошёл к столу и стал весело рассматривать книги.

— Саллюстий? Ты делаешь успехи в латыни? — спросил он, и на его лице мелькнула насмешливая улыбка.

Ему ответил г‑н Фем.

— Может быть, я зря говорю это при нём, — сказал он с притворной нерешительностью, показывая глазами на Жака. — Однако следует признать, что учитель его прилежанием доволен. Мы работаем по восемь часов в день, — продолжал он уже более серьёзно. Подойдя к висевшей на стене классной доске, он поправил её, не переставая говорить. — Но это не мешает нам ежедневно и в любую погоду — ваш батюшка придаёт этому особенное значение — предпринимать долгие, занимающие не менее двух часов пешие прогулки вдвоём с Артюром. Оба они отличные ходоки, и я разрешаю им всякий раз менять маршрут. Со старым Леоном было по-другому; думается, они не ходили тогда особенно далеко; но зато собирали лекарственные травы вдоль дороги. Верно я говорю? Должен вам доложить, что дядюшка Леон в молодые годы был аптекарским учеником, он отлично разбирался в травах и знал их латинские названия. Это было весьма поучительно. Но всё же я предпочитаю, чтобы они побольше бывали на свежем воздухе, это для здоровья полезней.

Пока г‑н Фем говорил, Антуан несколько раз взглядывал на брата. Казалось, Жак слушает словно сквозь сон и временами ему приходится делать над собою усилие, чтобы понять, о чём идёт речь; тогда у него тревожно приоткрывался рот и вздрагивали ресницы.

— Боже мой, я всё болтаю, а ведь Жак так давно не виделся со своим старшим братом! — воскликнул г‑н Фем и попятился к дверям, фамильярно подмигивая. — Вы отправитесь домой одиннадцатичасовым поездом? — спросил он.

Антуан ещё и не думал об отъезде. Но тон г‑на Фема исключал всякое сомнение на сей счёт, и Антуан ощутил, что не в силах будет отказаться от представлявшейся ему возможности поскорее отсюда удрать; унылость обстановки, равнодушие брата — всё это угнетало его; разве он не выяснил того, что хотел? Ему здесь больше нечего было делать.

— Да, — сказал он, — к сожалению, я должен вернуться пораньше, ко второму обходу…

— И не жалейте: следующий поезд пойдёт только вечером. До скорого свидания!

Братья остались вдвоём. Оба были смущены.

— Садись на стул, — сказал Жак, собираясь сесть на кровать.

Но, заметив второй стул, он спохватился и предложил его Антуану, повторив самым естественным тоном:

— Садись на стул, — словно просто говорил «садись».

И сел сам.

Это не укрылось от Антуана, прежние подозрения вернулись к нему, и он спросил:

— Обычно у тебя один только стул?

— Да. Но Артюр принёс нам свой, как в те дни, когда у меня урок.

Антуан переменил тему.

— У тебя и правда здесь неплохо, — заметил он, снова осматриваясь вокруг. Потом, указывая на чистые простыни и полотенца, спросил:

— Бельё меняют часто?

— По воскресеньям.

Антуан говорил своим обычным тоном, отрывисто и весело, но в этой гулкой комнате, возле вяло отвечавшего Жака, его голос звучал резко, почти вызывающе.

— Представь себе, — сказал он, — я боялся, сам не знаю отчего, что с тобой здесь плохо обращаются…

Жак взглянул на него с удивлением и улыбнулся. Антуан не спускал с брата глаз.

— И ты ни на что не жалуешься? Только честно, ведь никто нас не слышит.

— Ни на что.

— Может быть, ты воспользуешься моим приездом и попросишь чего-нибудь у директора?

— Чего именно?

— Я не знаю. Сам подумай.

Жак задумался, потом снова улыбнулся и покачал головой:

— Да нет. Ты ведь видишь, всё хорошо.

Голос его изменился не меньше, чем все остальное; теперь это был голос мужской, тёплый и низкий, приятного, хотя и глуховатого тембра, — голос довольно неожиданный для подростка.

Антуан смотрел на него.

— Как ты изменился… Да нет, даже не изменился, просто в тебе ничего не осталось от прежнего Жака, совсем ничего…

Он не отрывал взгляда от брата, стараясь отыскать на этом новом лице прежние черты. Те же волосы, рыжие, правда, чуть потемневшие, с каштановым отливом, но по-прежнему жёсткие и по-прежнему закрывающие лоб; тот же нос, тонкий и некрасивый; те же потрескавшиеся губы, затенённые теперь едва заметным светлым пушком; та же нижняя челюсть, тяжёлая, раздавшаяся ещё больше; наконец, те же оттопыренные уши, которые, казалось, растягивают и без того широкий рот. Но ничто не напоминало больше вчерашнего ребёнка. «Темперамент — и тот у него словно переменился, — подумал Антуан. — Всегда такой подвижный, неугомонный — и на тебе, застывшее, сонное лицо… Был такой нервный, а теперь лимфатик…»

— Встань-ка на минутку!

С учтивой улыбкой, которая не затрагивала глаз, Жак дал себя осмотреть. Его зрачки были словно подёрнуты изморозью.

Антуан ощупывал его руки, ноги.

— Но как же ты вырос! Утомления от быстрого роста не ощущаешь?

Жак покачал головой. Взяв брата за запястья, Антуан поставил его прямо перед собой. Он заметил бледность густо усеянной веснушками кожи, увидел синеватые тени под нижними веками.

— Цвет лица неважный, — продолжал Антуан более серьёзно; он нахмурил брови, собираясь ещё что-то сказать, но промолчал.

Однако покорная, ничего не выражающая физиономия брата вдруг напомнила ему о тех подозрениях, что мелькнули у него, когда Жак появился во дворе.

— Тебя предупредили, что я жду тебя после мессы? — спросил он без обиняков.

Жак смотрел на него, не понимая.

— Когда ты выходил из часовни, — настаивал Антуан, — ты знал, что я тебя жду?

— Да нет. Откуда?

Он улыбался с наивным удивлением.

Антуану пришлось идти на попятный; он пробормотал:

— А я решил было… Здесь можно курить? — поспешил он переменить тему.

Жак глянул на него с беспокойством и, когда Антуан протянул ему портсигар, ответил:

— Нет. Я не буду.

Он помрачнел.

Антуан не знал, о чём ещё с ним говорить. И, как это всегда бывает, когда пытаешься продолжить беседу с человеком, который едва отвечает тебе, он мучительно выдавливал из себя всё новые вопросы:

— Так что, ты в самом деле ни в чём не нуждаешься? У тебя здесь есть всё необходимое?

— Конечно.

— Спать-то тебе удобно? Одеял достаточно?

— О да, мне даже слишком жарко.

— А учитель? Он с тобой вежлив?

— Очень.

— Ты не скучаешь, занимаясь с утра до вечера, один, без друзей?

— Нет.

— А вечерами?

— Я ложусь после ужина, в восемь часов.

— А встаёшь?

— В половине седьмого, по звонку.

— Капеллан к тебе когда-нибудь заходит?

— Да.

— Он хороший?

Жак поднял на Антуана затуманенный взгляд. Он не понял вопроса и не ответил.

— Директор тоже заходит?

— Да, часто.

— Он приятно держится. Его любят?

— Не знаю. Наверно, любят.

— Ты никогда не встречаешься с… другими?

— Никогда.

Жак сидел потупясь и при каждом вопросе чуть заметно вздрагивал, словно ему было трудно всякий раз перескакивать на новый предмет.

— А поэзия? Ты всё ещё пишешь стихи? — спросил Антуан игривым тоном.

— О нет!

— Почему?

Жак покачал головой, потом кротко улыбнулся, и улыбка довольно долго держалась у него на губах. Он улыбнулся бы точно так же, если б Антуан спросил, играет ли он ещё в обруч.

Окончательно выдохшись, Антуан решился заговорить о Даниэле. Этого Жак не ожидал — у него слегка порозовели щёки.

— Откуда же мне о нём знать? — ответил он. — Писем ведь здесь не получают.

— Но ты-то, — продолжал Антуан, — разве ему не пишешь?

Он не спускал с брата глаз. Тот улыбнулся точно так же, как минуту назад, когда Антуан заговорил о поэзии. Потом слегка пожал плечами.

— Всё это старая история… Не будем больше об этом.

Что он хотел этим сказать? Ответь он: «Нет, я ни разу ему не писал», — Антуан мог бы его оборвать, пристыдить — и сделал бы это даже с тайным удовольствием, потому что вялость брата начинала его раздражать. Но Жак ушёл от ответа, и его тон, решительный и грустный, парализовал Антуана. Тут ему вдруг показалось, что Жак уставился в дверь за его спиной; к Антуану, пребывавшему в состоянии какой-то безотчётной злости, разом вернулись все его подозрения. Дверь была застеклена — наверняка для того, чтобы из коридора можно было наблюдать за всем, что происходит в комнате; над дверью было ещё и маленькое слуховое окошко, зарешеченное, но не застеклённое, позволявшее слышать, что говорят внутри.

— В коридоре кто-то есть? — резко спросил Антуан, понизив, однако, голос.

Жак посмотрел на него, как на сумасшедшего.

— Как в коридоре? Да, иногда… А что? Да вот, я сейчас видел, как прошёл дядюшка Леон.

В дверь тут же постучались — дядюшка Леон зашёл познакомиться со старшим братом. Он по-свойски присел на край стола.

— Ну, нашли его небось в добром здравии? Подрос-то как с осени, а?

Он засмеялся. У него были обвисшие усы и физиономия старого служаки; от густого смеха скулы у него покраснели, щёки покрылись мелкими лиловыми прожилками, которые, ветвясь, добежали до белков глаз и замутили взгляд, по-отечески добрый, но лукавый.

— Меня в мастерские перевели, — объяснил он и поиграл плечами. — А ведь я так привык к господину Жаку! Ну да ладно, — добавил он, уходя, — жизнь есть жизнь, чего на неё жаловаться… Привет господину Тибо передайте, не в службу, а в дружбу, — скажите, от дядюшки Леона, он меня знает!

— Славный старикан, — сказал Антуан, когда тот вышел.

Ему захотелось продолжить прерванный разговор.

— Я могу, если хочешь, передать ему письмо от тебя, — сказал он. И так как Жак не понимал, о чём идёт речь, добавил: — Разве ты не хотел бы черкнуть несколько слов Фонтанену?

Он упорно пытался уловить на этом невозмутимом лице хоть какой-то намёк на чувство, какую-то память о прошлом, — всё было напрасно. Юноша помотал головой, на этот раз без улыбки:

— Нет, спасибо. Мне нечего ему сказать. Это всё быльём поросло.

Антуан больше не настаивал. Он устал. К тому же и времени оставалось мало; он вынул часы.

— Половина одиннадцатого, через пять минут мне надо идти.

Тут Жак внезапно смутился; казалось, он хочет что-то сказать. Стал спрашивать брата, как его здоровье, когда отправляется поезд, как у него дела с экзаменами. И когда Антуан встал, его поразило, как горестно Жак вздохнул:

— Уже! Посиди ещё немного…

Антуан подумал, что Жака огорчает его холодность, что, может быть, приезд брата доставил малышу куда больше радости, чем это могло показаться по его виду.

— Ты рад, что я приехал? — пробормотал он смущённо.

Жак будто ушёл в какие-то свои мысли; он вздохнул, удивился и ответил с вежливой улыбкой:

— Конечно, я очень рад, спасибо тебе.

— Ну ладно, я постараюсь приехать ещё, до свиданья, — сказал Антуан сердито. Собрав всю свою проницательность, он ещё раз посмотрел младшему брату в глаза; в нём опять пробудилась нежность.

— Я часто думаю о тебе, малыш, — отважился он. — Всё время боюсь, что тебе здесь плохо…

Они были возле двери. Антуан схватил брата за руку.

— Ты мне сказал бы, правда?

У Жака сделалось смущённое лицо. Он наклонился, будто хотел в чём-то признаться. И наконец, решившись, быстро проговорил:

— Хорошо, если б ты дал что-нибудь Артюру, служителю… Он такой старательный…

И, видя, что Антуан озадачен и колеблется, добавил:

— Дашь?

— А неприятностей не будет? — спросил Антуан.

— Нет, нет. Будешь уходить, скажи ему «до свиданья», только повежливее, и сунь тихонько на чай… Сделаешь?

В голосе его звучала почти что мольба.

— Ну конечно. Но ты всё-таки мне скажи, не нужно ли тебе чего. Ответь… тебе здесь не очень худо?

— Да нет же! — отозвался Жак с едва уловимой ноткой раздражения. Потом, опять понизив голос, спросил: — Сколько ты ему дашь?

— Да я не знаю. Сколько? Десяти франков хватит? Или, может, двадцать дать?

— Да, конечно, двадцать франков! — воскликнул Жак с радостным смущением. — Спасибо, Антуан.

И крепко пожал протянутую руку брата.

Выйдя из комнаты, Антуан наткнулся на проходившего мимо служителя. Тот принял чаевые без колебаний, и его открытое лицо, в котором ещё было что-то детское, зарделось от удовольствия. Он проводил Антуана в кабинет директора.

— Без четверти одиннадцать, — засвидетельствовал г‑н Фем. — Вы успеете, но пора отправляться.

Они прошли через вестибюль, где возвышался бюст г‑на Тибо. Антуан взглянул на него уже без иронии. Он теперь понимал, что отец имел полное право гордиться этим учреждением, которое от начала до конца было его детищем; Антуан даже ощутил некоторую гордость оттого, что он сын этого человека.

Господин Фем проводил его до ворот и просил передать господину учредителю самый почтительный привет; говоря, он не переставая похохатывал, щурил глазки за золотыми очками и доверительно стискивал руку Антуана своими по-женски мягкими и пухлыми ручками. Наконец Антуан высвободился. Маленький человечек остался стоять на дороге; хотя сильно припекало, он не надевал шляпы, поднимал приветственно руки, всё время смеялся и в знак дружеского расположения покачивал головой.

«И чего это я разволновался, как девчонка, — убеждал себя Антуан, шагая к станции. — Заведение в полном порядке, и в общем Жаку здесь совсем неплохо».

«Глупее всего, — подумал он вдруг, — что я потерял уйму времени, разыгрывая из себя следователя, вместо того чтобы поболтать по-дружески с Жаком». Теперь ему даже казалось, что Жак расстался с ним без всякого сожаления. «Ну и он тоже виноват, — размышлял он с досадой, — нечего было ему напускать на себя такой равнодушный вид!» И всё же Антуан жалел, что сам не проявил больше сердечности и тепла.

У Антуана не было любовницы, он довольствовался случайными встречами; но двадцатичетырехлетнее сердце порою властно напоминало о себе: ему хотелось пожалеть слабое существо, поддержать его своей силой. Сейчас его охватила нежность к малышу; она становилась всё сильней и сильней с каждым шагом, уводившим его от брата. Когда он снова свидится с ним? Ещё немного, и он повернул бы назад.

Он шёл, опустив голову, — солнце светило в глаза. А когда поднял голову и огляделся, оказалось, что он сбился с дороги. Дети показали ему, как сократить путь, — прямиком через поля. Он ускорил шаг. «А если я опоздаю на поезд, — подумал он, словно бы в шутку, — что я стану делать?» Ему представилось, как он возвращается в колонию. Он провёл бы с Жаком весь день, рассказал бы ему о своих напрасных страхах, о том, как он приехал сюда тайком от отца; он держался бы с ним по-товарищески, с полным доверием; напомнил бы малышу сцену в фиакре по возвращении из Марселя, признался бы, как он в тот вечер почувствовал, что они могли бы стать настоящими друзьями. Желание опоздать на поезд сделалось таким властным, что он замедлил шаги, не зная, на что решиться. Вдруг он услышал свисток паровоза; слева, над рощей, показались клубы дыма; тогда, не раздумывая больше, он побежал. Вот уже виден вокзал. Билет у него в кармане, остаётся только вскочить в вагон, пусть даже с неположенной стороны. Прижав локти к бокам, откинув голову, подставляя бороду ветру, он пил воздух полной грудью, с гордостью ощущая силу своих мускулов; он был уверен, что успеет.

Но он не учёл одного — железнодорожной насыпи. Перед самой станцией дорога делала крюк и ныряла под мостик. Как ни ускорял он свой бег, напрягая последние силы, — из-под моста он выскочил, когда поезд, стоявший на станции, уже тронулся. Ему не хватило какой-нибудь сотни метров.

Он не мог допустить, что потерпел поражение; для этого он был слишком горд; нет, он опоздал нарочно, — думать так было приятней. «Я успел бы ещё прыгнуть в багажный вагон, если бы захотел, — мгновенно пронеслось у него в мозгу. — Но тогда у меня не осталось бы выбора, я бы уехал, не повидав Жака ещё раз». Он остановился, довольный собой.

И всё то, что несколько минут назад промелькнуло в его воображении, сразу же обрело реальность: завтрак в харчевне, возвращение в колонию, целый день, посвящённый Жаку.

III

Не было ещё часа, когда Антуан снова оказался перед «Фондом Тибо». В воротах он столкнулся с выходившим г‑ном Фемом. Тот был так изумлён, что на несколько мгновений остолбенел; глазки так и прыгали за стёклами очков. Антуан рассказал о своей незадаче. Тут только г‑н Фем рассмеялся, и к нему вернулось обычное красноречие.

Антуан сказал, что хотел бы взять Жака и пойти с ним до конца дня на прогулку.

— Боже мой, — растерялся директор. — Наши правила…

Но Антуан настаивал и добился в конце концов своего.

— Только уж вы сами объясните всё господину учредителю… Я схожу за Жаком.

— Я с вами, — сказал Антуан.

И тут же пожалел об этом: они попали не вовремя. Войдя в коридор, Антуан сразу увидел брата; тот примостился на корточках, на самом виду, в чуланчике, который официально именовался «ватером»; дверь в чуланчик была распахнута настежь, к ней привалился Артюр и покуривал трубку.

Антуан поспешно прошёл в комнату. Директор потирал ручки и явно ликовал.

— Вот видите! — воскликнул он. — Детей, вверенных нашему попечению, мы не оставляем без попечения даже там.

Вернулся Жак. Антуан ожидал, что мальчик будет смущён; но тот невозмутимо застёгивал штаны, и лицо его ровно ничего не выражало, даже удивления, что Антуан вернулся. Г‑н Фем объяснил, что он отпускает Жака с братом до шести часов. Жак смотрел ему в лицо, будто пытаясь понять, но не произнёс ни слова.

— Прошу извинить, но я убегаю, — пропел г‑н Фем своим сладким голоском. — Заседание муниципального совета. Ведь я мэр! — объявил он уже в дверях, давясь от хохота, словно в этом факте заключено было нечто на редкость смешное; и Антуан действительно улыбнулся.

Жак одевался не спеша. С крайней услужливостью, которую Антуан тут же про себя отметил, Артюр подавал Жаку одежду; он даже почистил ему ботинки; Жак не противился.

Комната утратила тот опрятный вид, который утром так приятно поразил Антуана. Он попытался понять, в чём дело. Поднос с завтраком был не убран со стола — грязная тарелка, пустой стакан, хлебные крошки. Чистое бельё исчезло, на вешалке вместо полотенец висела тряпка, задубевшая, в пятнах, из-под умывального таза торчал кусок старой грязной клеёнки; свежие простыни заменены были простынями сурового полотна, серыми и мятыми. В нём опять проснулись прежние подозрения. Но он ни о чём не спросил.

— Куда мы пойдём? — весело спросил Антуан, когда они с Жаком вышли на дорогу. — Ты в Компьене бывал? Туда километра три с небольшим, если идти берегом Уазы. Ладно?

Жак согласился. Казалось, он решил ни в чём не противоречить брату.

Антуан взял мальчика под руку, приноравливаясь к его шагу.

— Ну, что ты скажешь про этот фокус с полотенцами? — сказал он, смеясь, и посмотрел на Жака.

— С полотенцами? — переспросил тот, не понимая.

— Ну да. Сегодня утром, пока меня водили по всей колонии, у них было время постелить у тебя прекрасные белые простыни, повесить прекрасные новые полотенца. Но им не повезло, потому что я снова очутился здесь, когда меня больше не ждали, и вот…

Жак остановился и принуждённо улыбнулся.

— Можно подумать, что тебе во что бы то ни стало хочется отыскать в колонии что-нибудь плохое, — проговорил он своим низким, чуть дрожащим голосом. Он умолк, пошёл дальше и почти тотчас снова заговорил — с усилием, словно испытывал бесконечную скуку оттого, что его вынуждают распространяться на столь ничтожную тему: — Всё это гораздо проще, чем ты думаешь. Бельё здесь меняют по первым и третьим воскресеньям каждого месяца. Артюр, который занимается мною всего каких-нибудь десять дней, поменял мне простыни и полотенца в прошлое воскресенье; вот он и решил сделать то же самое сегодня утром, потому что сегодня воскресенье. А на бельевом складе ему, должно быть, сказали, что он ошибся, и велели принести чистое бельё назад. Я имею на это право только через неделю.

Он опять замолчал и стал глядеть по сторонам.

Прогулка началась явно неудачно. Антуан постарался поскорее переменить разговор; но сожаление о собственной неловкости не отпускало его и мешало заговорить просто и весело, как ему хотелось. Когда фразы Антуана звучали вопросительно, Жак односложно отвечал, но не проявлял к разговору ни малейшего интереса. В конце концов он неожиданно сказал:

— Прошу тебя, Антуан, не говори об этой истории с бельём директору: Артюра отругают, а он ни в чём не виноват.

— Ну, разумеется, не скажу.

— И папе тоже? — добавил Жак.

— Да никому не скажу, можешь быть спокоен! Я уж и думать об этом забыл. Послушай, — заговорил он опять, — я скажу тебе откровенно: видишь ли, я вбил себе в голову, сам не знаю почему, что здесь всё идёт кувырком и что тебе тут плохо…

Жак слегка повернул голову и посмотрел на брата серьёзным, изучающим взглядом.

— Всё утро я выслеживал и вынюхивал, — продолжал Антуан. — И наконец понял, что ошибался. Тогда я сделал вид, что опоздал на поезд. Мне не хотелось уезжать, не поболтав с тобой хоть немножко с глазу на глаз, понимаешь?

Жак не отвечал. Улыбалась ли ему перспектива такого разговора? Антуан отнюдь не был в этом уверен; он испугался, что взял неверный тон, и замолчал.

Спускаясь к берегу, дорога пошла под уклон, и они поневоле зашагали быстрее. Добрались до речного рукава, превращённого в канал. Через шлюз был переброшен железный мостик. Три больших пустых баржи нависали высокими коричневыми бортами над почти неподвижной водой.

— Тебе никогда не хотелось пуститься в плаванье на барже? — весело спросил Антуан. — Неторопливо скользить по каналам, между рядами тополей, и стоянки у шлюзов, и утренние туманы, а вечером, на закате, сидеть на носу, ни о чём не думая, с папиросой в зубах, болтать ногами над водой… Ты всё ещё рисуешь?

На этот раз Жак явно вздрогнул и даже будто покраснел.

— А что? — спросил он неуверенно.

— Да ничего, — отвечал заинтригованный Антуан. — Просто подумал, что здесь можно было бы сделать забавные наброски — эти три баржи, шлюз, мостки…

Бечевник{29} вдоль реки, расширившись, превратился в дорогу. Подошли к большому рукаву Уазы, катившей навстречу свои полые воды.

— Вот и Компьень, — сказал Антуан.

Он остановился и, защищая от солнца глаза, приложил руку ко лбу. Вдалеке, на фоне неба, над зелёной листвой, он различил стрельчатую дозорную башню, закруглённую церковную колоколенку; он собирался их назвать, но, бросив взгляд на Жака, который стоял рядом и, сложив ладонь козырьком, тоже, казалось, вглядывался в горизонт, он заметил, что Жак смотрит в землю у своих ног; казалось, он ждёт, когда Антуан снова пустится в путь, что Антуан и сделал, не промолвив ни слова.

Весь Компьень оказался в это воскресенье на улицах. Антуан и Жак смешались с толпой. Должно быть, с утра здесь проходил набор рекрутов; оравы принаряженных парней, раскупив у разносчиков трехцветные ленты, шли, пошатываясь, держась за руки и занимая весь тротуар, и распевали солдатские песни. На главной улице, заполненной девушками в светлых платьях и удравшими из казармы драгунами, прогуливались семьями и раскланивались друг с другом горожане.

Растерянный, оглушённый, Жак смотрел на эту сутолоку со всё возраставшей тревогой.

— Уйдём отсюда, Антуан… — взмолился он.

Они свернули с главной улицы в узкую боковую, тихую и сумрачную, которая поднималась вверх. Потом вышли на залитую солнцем Дворцовую площадь — она ослепила их. Жак моргал глазами. Остановились, сели под рассаженными в шахматном порядке деревьями, которые ещё не давали тени.

— Слушай, — сказал Жак, кладя руку Антуану на колено.

Колокола церкви св. Иакова зазвонили к вечерне; их трепет словно сливался с солнечным светом.

Антуан решил было, что мальчик невольно поддался хмельной прелести первого весеннего воскресенья.

— О чём ты думаешь, старина? — рискнул он спросить.

Вместо ответа Жак поднялся; оба молча направились к парку.

Жак не обращал никакого внимания на пышность пейзажа. Казалось, его занимает другое — как обойти наиболее людные места. Тишина, царившая вокруг замка, на террасах и балюстрадах, манила его. Антуан шёл следом, говорил о том, что их окружало, — о подстриженных кустах самшита на зелёных лужайках, о диких голубях, садившихся на плечи статуй. Но ответы Жака были уклончивы.

Вдруг Жак спросил:

— Ты с ним говорил?

— С кем?

— С Фонтаненом.

— Конечно. Я встретил его в Латинском квартале. Знаешь, теперь он учится экстерном в коллеже Людовика Великого.

— Да? — отозвался Жак. И добавил дрогнувшим голосом, в котором впервые прозвучало что-то похожее на тот угрожающий тон, каким он так часто разговаривал в прежние времена: — Ты не сказал ему, где я?

— Он меня и не спрашивал. А что? Ты не хочешь, чтобы он об этом знал?

— Не хочу.

— Почему?

— Потому.

— Веская причина. Наверно, есть и другая?

Жак тупо посмотрел на него; он не понял, что Антуан шутит. С хмурым лицом он зашагал дальше. Потом вдруг спросил:

— А Жиз? Она знает?

— О том, где ты? Нет, не думаю. Но с детьми никогда нельзя ни в чём быть уверенным… — И, ухватившись за тему, затронутую самим Жаком, продолжал: — Бывают дни, когда она выглядит совсем взрослой девушкой; широко раскроет свои чудесные глаза и слушает, о чём говорят вокруг. А на другой день — опять сущее дитя. Хочешь — верь, хочешь — нет, но вчера вечером Мадемуазель искала её по всему дому, а она забралась в прихожей под стол и играла там в куклы. В одиннадцать-то лет!

Они спустились к увитой глициниями беседке; Жак задержался внизу лестницы, возле сфинкса из розового крапчатого мрамора, и погладил его полированный, сверкающий на солнце лоб. О ком он думал в эту секунду — о Жиз, о Мадемуазель? Или ему вдруг привиделся старый стол в прихожей, на нём старая ковровая скатерть с бахромою и серебряный поднос, на котором валяются визитные карточки? Во всяком случае, так показалось Антуану. Он весело продолжал:

— В толк не возьму, где она набирается своих причуд? В нашем доме ребёнку не разгуляться! Мадемуазель обожает её; но ты ведь знаешь её характер — всего-то она боится, всё девочке запрещает, ни на миг не оставляет её одну…

Он засмеялся и весело, с видом сообщника поглядел на брата, чувствуя, что эти драгоценные мелочи семейной жизни принадлежат им обоим, имеют смысл только для них одних и навсегда останутся для них чем-то единственным и незаменимым, ибо это — воспоминания детства. Но Жак ответил ему лишь бледной, вымученной улыбкой.

И всё-таки Антуан продолжал:

— За столом тоже не слишком-то весело, можешь мне поверить. Отец или молчит, или повторяет для Мадемуазель свои речи во всяких комитетах и во всех подробностях рассказывает, как он провёл день. Да, кстати, знаешь, с его кандидатурой в Академию всё идёт как по маслу!

— Да?

Тень нежности пробежала по лицу Жака, слегка смягчила черты.

Подумав, он сказал с улыбкой:

— Это чудесно!

— Все друзья волнуются, — продолжал Антуан. — Аббат великолепен, у него в четырёх академиях связи{30}… Выборы состоятся через три недели. — Он больше не смеялся. — Казалось бы, и пустяк — член Института, — пробормотал он, — а всё-таки в этом что-то есть. И отец это заслужил, как ты считаешь?

— О, конечно! — И вдруг, как крик души: — Знаешь, ведь папа по природе добрый…

Жак запнулся, покраснел, хотел ещё что-то добавить, но так и не решился.

— Я жду только, когда отец прочно усядется под куполом Академии, и тогда совершу государственный переворот, — с воодушевлением говорил Антуан. — Мне слишком тесно в этой комнатушке в конце коридора: уже некуда ставить книги. Ты ведь знаешь, что Жиз поместили теперь в твоей бывшей комнате? Я надеюсь уговорить отца, чтобы он снял для меня квартирку на первом этаже, помнишь, ту, где живёт старый франт, пятнадцатого он выезжает. Там три комнаты; у меня был бы настоящий рабочий кабинет, я мог бы принимать больных, а в кухне я бы устроил нечто вроде лаборатории…

И вдруг ему стало стыдно, что он с таким упоением выставляет перед узником свою вольную жизнь, свои мечты о комфорте; он поймал себя на том, что о комнате Жака заговорил так, словно тому никогда уже не суждено вернуться в неё. Он замолчал. Жак опять напустил на себя равнодушный вид.

— А теперь, — сказал Антуан, чтобы как-то отвлечь Жака, — не пойти ли нам перекусить, а? Ты, должно быть, проголодался?

Он потерял всякую надежду установить с Жаком братский контакт.

Вернулись в город. Улицы, по-прежнему полные народу, гудели, как ульи. Толпа приступом брала кондитерские. Остановившись на тротуаре, Жак заворожённо застыл перед пятиэтажным сооружением из глазированных, сочащихся кремом пирожных; от этого зрелища у него захватило дух.

— Входи, входи, — сказал, улыбнувшись, Антуан.

У Жака дрожали руки, когда он брал протянутую Антуаном тарелку. Сели за столик в глубине лавки перед целой пирамидой выбранных ими пирожных. Из кухни в полуоткрытую дверь врывались ароматы ванили и горячего теста. Безвольно развалившись на стуле, с покрасневшими, будто после слёз, глазами, Жак ел молча и быстро, замирая после каждого съеденного пирожного в ожидании, когда Антуан положит ему ещё, и тут же снова принимался жевать. Антуан заказал две порции портвейна. Жак взял свой стакан, пальцы у него ещё дрожали; отпил глоток, крепкое вино обожгло рот, он закашлялся. Антуан пил мелкими глотками, стараясь не смотреть на брата. Жак осмелел, отхлебнул ещё раз, почувствовал, как портвейн огненным шаром катится в желудок, глотнул опять и опять — и выпил всё до дна. Когда Антуан снова наполнил ему стакан, он сделал вид, что ничего не замечает, и лишь секунду спустя сделал запоздалый протестующий жест.

Когда они вышли из кондитерской, солнце клонилось к закату, на улице похолодало. Но Жак не ощущал прохлады. Щёки у него горели, по всему телу разливалась непривычная, почти болезненная истома.

— Нам осталось ещё три километра, — сказал Антуан, — пора возвращаться.

Жак едва не расплакался. Он сжал в карманах кулаки, стиснул челюсти, повесил голову. Украдкой взглянув на брата, Антуан заметил в нём такую резкую перемену, что даже испугался.

— Это ты от ходьбы так устал? — спросил он.

В его голосе Жак уловил новую нотку нежности; не в состоянии вымолвить ни слова, он обратил к брату искривившееся лицо, на глаза навернулись слёзы.

Не зная, что и подумать, Антуан молча шёл следом. Выбрались из города, перешли мост, зашагали по бечевнику, и тут Антуан подошёл к брату вплотную, взял его за руку.

— Не жалеешь, что отказался от своей обычной прогулки? — спросил он и улыбнулся.

Жак молчал. Но участие брата, его ласковый голос, и дуновение свободы, пьянившее его все эти часы, и выпитое вино, и этот вечер, такой тёплый и грустный… Не в силах совладать с волнением, он разрыдался. Антуан обнял его, поддержал, усадил рядом с собой на откос. Теперь он уж не думал о том, чтобы доискиваться до мрачных тайн в жизни Жака; он испытывал облегчение, видя, как рушится наконец стена безразличия, на которую он наталкивался с самого утра.

Они были одни на пустынном берегу, с глазу на глаз с бегущей водой, одни под мглистым небом, в котором угасал закат; прямо перед ними, раскачивая сухие камыши, болтался на волне привязанный цепью ялик.

Но им предстоял ещё немалый путь, не сидеть же здесь вечно.

— О чём ты думаешь? Отчего плачешь? — спросил Антуан, заставляя мальчика поднять голову.

Жак ещё крепче прижался к нему.

Антуан силился припомнить, какие именно слова вызвали этот приступ слёз.

— Ты потому плачешь, что я напомнил тебе о твоих обычных прогулках?

— Да, — признался малыш, чтобы хоть что-то сказать.

— Но почему? — настаивал Антуан. — Где вы гуляете по воскресеньям?

Никакого ответа.

— Ты не любишь гулять с Артюром?

— Нет.

— Почему ты не скажешь об этом? Если тебе нравился старый дядюшка Леон, нетрудно будет добиться…

— Ах, нет! — прервал его Жак с неожиданной яростью.

Он выпрямился, лицо его выражало такую непримиримую, такую необычайную для него ненависть, что Антуан был потрясён.

Словно не в силах усидеть на месте, Жак вскочил и большими шагами устремился вперёд, увлекая за собой брата. Он ничего не говорил, и через несколько минут Антуан, хотя он и боялся снова сказать что-нибудь невпопад, счёл за благо решительно вскрыть нарыв и заговорил твёрдым тоном:

— Значит, ты и с дядюшкой Леоном не любил гулять?

Широко раскрыв глаза, сжав зубы, Жак продолжал идти, не произнося ни слова.

— А посмотреть на него — он так хорошо к тебе относится, этот дядюшка Леон… — рискнул ещё раз Антуан.

Никакого ответа. Он испугался, что Жак снова спрячется в свою раковину; попытался было взять мальчика за руку, но тот вырвался и почти побежал. Антуан шагал за ним в полной растерянности, не зная, как вернуть его доверие, но тут Жак вдруг всхлипнул, замедлил шаг и, не оборачиваясь, заплакал.

— Не говори об этом, Антуан, не говори никому… С дядюшкой Леоном я не гулял, почти совсем не гулял…

Он умолк. Антуан открыл было рот, чтобы расспросить его подробнее, но каким-то чутьём понял, что лучше промолчать. В самом деле, Жак продолжал дрожащим хриплым голосом:

— В первые дни, да… На прогулке-то он и начал… рассказывать мне всякие вещи. И книги мне стал давать, — я просто поверить не мог, что такие бывают! А потом предложил отправлять мои письма, если я захочу… тогда-то я и написал Даниэлю. Потому что я тебе соврал: я ему писал… Но у меня не было денег на марки. Тогда… нет, ты не знаешь… Он увидел, что я немного умею рисовать. Догадываешься, в чём дело?.. Он стал говорить, что нужно делать. За это он купил мне марку для письма к Даниэлю. Но вечером он показал мои рисунки надзирателям, и они стали требовать новых рисунков, ещё более замысловатых. И дядюшка Леон совсем перестал стесняться и уже больше со мной не гулял. Вместо того чтобы идти в поля, он вёл меня задами, мимо колонии, через деревню… За нами увязывались мальчишки… Переулком, с чёрного хода, мы заходили в харчевню. Он там пил, играл в карты и бог знает чем ещё занимался, а меня на всё это время прятали… в прачечной… под старое одеяло…

— Как прятали?

— Так… в пустой прачечной… запирали на ключ… на два часа…

— Но зачем?

— Не знаю. Наверно, хозяева боялись. Один раз, когда в прачечной сушилось бельё, меня спрятали в коридоре. Трактирщица сказала… сказала… — Он зарыдал.

— Что же она сказала?

— Она сказала: «Никогда не знаешь, что ещё выкинет это воровское…»

Он рыдал так сильно, что не мог продолжать.

— Воровское? — повторил Антуан, наклоняясь к нему.

— «…воровское… отродье…» — договорил наконец мальчик и зарыдал ещё горше.

Антуан слушал; желание узнать, что произошло дальше, оказалось на минуту сильнее, чем жалость.

— Ну?.. — торопил он. — Говори же!

Жак вдруг застыл на месте и ухватился за руку старшего брата.

— Антуан, Антуан! — крикнул он. — Поклянись мне, что ты ничего не скажешь! Поклянись! Если папа узнает, он… Ведь папа любит меня, это его огорчит. Он не виноват, что мы с ним по-разному смотрим на жизнь… — И вдруг взмолился: — Ах, Антуан, но уж ты… Не покидай, не покидай меня, Антуан!

— Да нет, мой малыш, да нет же, поверь, я ведь с тобой… Я никому ничего не скажу, сделаю всё так, как ты захочешь. Но только расскажи мне всё до конца.

И, видя, что Жак не решается продолжать, спросил:

— Он тебя бил?

— Кто?

— Дядюшка Леон.

— Да нет!

Жак был так удивлён, что даже улыбнулся сквозь слёзы.

— Тебя никто не бьёт?

— Нет же.

— Правда? Никогда, никто?

— Никто!

— Ну, рассказывай дальше.

Молчание.

— А новый, Артюр? Он тоже нехорош?

Жак покачал головой.

— В чём же дело? Тоже ходит в кафе?

— Нет.

— Ах, так! Значит, с ним ты гуляешь?

— Да.

— Тогда что же тебе не нравится? Он с тобою груб?

— Нет.

— Так что же? Ты не любишь его?

— Нет.

— Почему?

— Потому.

Антуан не знал, о чём спрашивать дальше.

— Но какого чёрта ты не пожалуешься? — начал он снова. — Почему не расскажешь обо всём директору?

Дрожа всем телом, Жак прильнул к Антуану.

— Нет, нет… Антуан, ты ведь поклялся, правда? Поклялся, что никому не скажешь, — умолял он. — Ничего, ничего, никому!

— Да, да, я сделаю, как ты просишь. Я хочу только знать: почему ты не пожаловался директору на дядюшку Леона?

Жак, не разжимая зубов, мотал головой.

— Может быть, ты считаешь, что директор сам всё знает и смотрит на эти вещи сквозь пальцы? — подсказал Антуан.

— Ах, нет!

— А что ты вообще можешь сказать про директора?

— Ничего.

— Думаешь, что он плохо обращается с другими детьми?

— Нет, с чего ты взял?

— Вид у него любезный, но теперь я не могу ни за что поручиться: дядюшка Леон тоже ведь такой славный на вид! Слышал ли ты про директора что-нибудь худое?

— Нет.

— Может быть, надзиратели боятся? Дядюшка Леон, Артюр — они боятся его?

— Да, боятся немного.

— Почему?

— Не знаю. Наверно, потому, что он директор.

— А ты? Ты ничего не замечал, когда он с тобой разговаривает?

— Что замечал?

— Когда он к тебе заходит, как он держится?

— Не знаю.

— Ты не решаешься поговорить с ним откровенно?

— Нет.

— А если б ты ему сказал, что дядюшка Леон, вместо того чтобы гулять с тобой, сидит в кафе и что тебя запирают в прачечной, — что бы он тогда, по-твоему, сделал?

— Выгнал бы дядюшку Леона! — с ужасом сказал Жак.

— Ну, и что же мешало тебе тогда всё ему рассказать?

— То и мешало, Антуан!

Антуан выбивался из сил, пытаясь разобраться в этом клубке непонятных ему отношений, в которых, он чувствовал, запутался его брат.

— И ты не хочешь мне сказать, что же мешает тебе признаться? Или, может быть, ты и сам этого не знаешь?

— Ведь есть… рисунки… под которыми меня заставили подписаться, — прошептал Жак, потупясь. Он замялся, помолчал, потом решился: — Но дело не только в этом… Господину Фему ничего нельзя говорить, потому что он директор. Понимаешь?

Голос был усталый, но искренний, Антуан не настаивал; он побаивался себя, зная свою привычку делать слишком поспешные и далеко идущие выводы.

— Но учишься-то ты хорошо? — спросил он.

Показался шлюз, на баржах уже светились окошки. Жак всё шагал, уставясь в землю.

Антуан повторил:

— Значит, и с учением у тебя не ладится?

Не поднимая глаз, Жак кивнул головой.

— Почему же директор говорит, что учитель тобой доволен?

— Потому, что так ему говорит учитель.

— А зачем ему это говорить, если оно не так?

Видно было, что Жаку стоит немалых усилий отвечать на все эти вопросы.

— Понимаешь, — сказал он вяло, — учитель человек старый, он даже не требует, чтоб я занимался; ему говорят, чтобы он приходил, он и приходит, вот и всё. Знает, что всё равно никто с него не спросит. Да и ему лучше — тетрадей не надо проверять. Посидит у меня часок, поболтаем немного, он ведь со мной по-товарищески, — расскажет про Компьень, про учеников своих, и дело с концом… Ему тоже не сладко живётся… Рассказывает мне про свою дочь, у неё всё время боли в животе, и вечно она ссорится с его женой, потому что он второй раз женат. И про сына говорит, он унтер-офицером был, а его разжаловали, потому что он влез в долги из-за какой-то бухгалтерской жены… Мы с ним оба притворяемся, что заняты тетрадями, уроками, но, по правде говоря, ничего с ним не делаем…

Он замолчал. Антуан не знал, что ответить. Его охватила чуть ли не робость перед этим ребёнком, который уже успел приобрести такой жизненный опыт. Да и не было нужды о чём-то расспрашивать. Не ожидая вопросов, мальчик опять заговорил тихо, монотонно и сбивчиво; трудно было уследить за ходом его мысли, трудно было понять, чем вызвано это внезапное словоизвержение — да ещё после такого долгого и упорного нежелания говорить.

— …Это всё равно как с разбавленным вином, ну, знаешь, с этой подкрашенной водичкой… Я её им отдаю, понимаешь? Дядюшка Леон первый начал её выпрашивать; а мне она вовсе и не нужна, с меня и простой воды хватает… Мне другое противно — чего они всё время топчутся в коридоре? Туфли мягкие, их и не услышишь. Иногда даже страшно становится. Не то чтоб я их боялся, нет, но мне нельзя повернуться, чтоб они тут же не увидели и не услышали… Я всегда один — и никогда по-настоящему не бываю один, понимаешь, ни на прогулке, — нигде! Я знаю, это пустяк, но когда это тянется изо дня в день — ты даже представить себе не можешь, что это такое, ну, точно тебя сейчас стошнит… Бывают дни, когда, кажется, забился бы под кровать и заревел… Нет, не плакать хочется, а плакать, чтоб никто тебя не видел, понимаешь?.. Вот и с твоим приездом сегодня утром: конечно, они предупредили меня в часовне. Директор послал секретаря, чтобы тот проверил, как я одет, и мне мигом принесли пальто и шляпу, потому что я с непокрытой головой вышел… Нет, нет, не думай, Антуан, будто они это сделали, чтобы тебя обмануть… Совсем нет, — просто у них так заведено. Вот и по понедельникам, в первый понедельник каждого месяца, когда папа приезжает на заседание своего совета, они то же самое делают, всякие там мелочи, лишь бы папа остался доволен… И с бельём тоже так: чистое бельё, которое ты видел сегодня утром, оно всегда лежит у меня в шкафу, на случай, если кто зайдёт… Это не значит, что у меня всегда грязное бельё, вовсе нет, они его довольно часто меняют, и даже если я прошу лишнее полотенце, мне дают. Но так уж здесь заведено, понимаешь, — пускать пыль в глаза, когда кто придёт… Наверно, я зря тебе всё это рассказываю, Антуан, тебе теперь будет такое мерещиться, чего и в помине нет. Мне не на что жаловаться, уверяю тебя, и режим у меня очень мягкий, и никто не пытается мне ничем досадить, наоборот. Но сама эта мягкость, понимаешь?.. И потом — нечем заняться! Целый день — как на привязи, и нечем, абсолютно нечем заняться! Поначалу часы тянулись долго-долго, ты даже представить себе не можешь, что это значит, ну, а потом я сломал пружину в своих часах, и с этого дня стало полегче, и я понемногу привык. Но это… не знаю, как получше сказать… Ну, будто ты спишь на дне самого себя, прямо на дне… Даже и не страдаешь по-настоящему, потому что всё это как бы во сне. Но всё равно мучаешься, понимаешь?

Он на мгновенье умолк — и опять заговорил, ещё более сбивчиво, и голос у него прерывался:

— И потом, Антуан, я не могу тебе всего сказать… Да ты и сам знаешь… Когда всё время вот так, один, в голову начинает лезть всякая всячина… Тем более… Ну, после рассказов дядюшки Леона, вот… и ещё рисунки… Это хоть какое-то развлечение, понимаешь? Понаделаю их про запас… А ночью они так и стоят перед глазами… Я сам знаю, что это нехорошо… Но один, совсем один, понимаешь? Всегда один… Ах, я зря тебе это рассказываю… Чувствую, потом буду жалеть… Но я так устал сегодня… Просто не могу удержаться…

И заплакал ещё громче.

Он испытывал мучительное чувство — ему казалось, что он невольно лжёт, и чем больше он пытался сказать правду, тем меньше это удавалось. В том, что он говорил, как будто не было ни малейшего искажения истины; однако он сознавал, что тон, каким он об этом говорил, и самый выбор признаний, и смятение, звучавшее в его словах, — всё это давало о его жизни искажённое представление; но поступить по-другому он тоже не мог.

Они почти не двигались с места; впереди была добрая половина пути. Шестой час. Ещё не стемнело, от воды поднимался туман, расползался по берегу, окутывал их обоих.

Поддерживая еле шедшего брата, Антуан напряжённо размышлял. Не о том, что ему делать, — это он знал твёрдо: во что бы то ни стало вырвать отсюда малыша! Он думал о том, как добиться его согласия. Это оказалось нелегко. После первых же слов Жак повис у него на руке, заёрзал, стал напоминать, что Антуан дал клятву никому ничего не говорить, ничего не предпринимать.

— Да нет же, родной мой, я своё слово сдержу, я ничего не стану делать против твоей воли. Но ты послушай меня. Это нравственное одиночество, эта лень, это общение бог знает с кем! Подумать только, ещё утром я воображал, что тебе здесь хорошо!

— Но мне и вправду хорошо!

Всё то, на что он сейчас жаловался, внезапно исчезло, теперь заточение рисовалось ему только в радужном свете: праздность, полная бесконтрольность, оторванность от родных.

— Хорошо? Стыд и срам, если бы это было так! Это тебе-то! Нет, мой мальчик, я никогда не поверю, что тебе нравится гнить в этом болоте. Ты опускаешься, ты тупеешь; это и так слишком затянулось. Я обещал тебе ничего не предпринимать без твоего согласия, и я своё слово сдержу, можешь быть спокоен; но, прошу тебя, давай взглянем на вещи трезво, — вдвоём, как друзья… Разве мы теперь с тобой не друзья?

— Друзья.

— Ты мне веришь?

— Да.

— Тогда чего ты боишься?

— Я не хочу возвращаться в Париж!

— Но сам посуди, мой мальчик, после той жизни, о которой ты мне сейчас рассказал, жизнь в семье не покажется тебе хуже!

— Покажется!

Этот крик души потряс Антуана, он замолчал.

Он был в полном замешательстве. «Чёрт бы меня побрал!» — твердил он про себя, не в состоянии собраться с мыслями. Времени было в обрез. Ему казалось, что он блуждает в потёмках. И вдруг завеса разорвалась. Решение пришло! В мозгу мгновенно выстроился целый план. Он засмеялся.

— Жак! — вскричал он. — Слушай меня и не перебивай. Или лучше ответь: если бы вдруг мы с тобой оказались одни на свете, только ты и я, захотел бы ты уехать со мной, со мной жить?

Мальчик не сразу понял.

— Ох, Антуан, — выговорил он наконец, — да как же? Ведь папа…

Отец закрывал дорогу в будущее. У обоих одновременно мелькнуло: «Как бы всё сразу устроилось, если бы вдруг…» Поймав отражение собственной мысли в глазах брата, Антуан устыдился и отвёл взгляд.

— Да, конечно, — сказал Жак, — если б я мог жить с тобой, только с тобой вдвоём, я бы стал совсем другим! Начал бы заниматься… Я бы учился, и, может, из меня бы вышел поэт… Настоящий…

Антуан нетерпеливым жестом прервал его.

— Так вот, слушай: если я дам тебе слово, что никто, кроме меня, не будет тобой заниматься, ты согласился бы уехать отсюда?

— Д-да…

Он соглашался только из потребности в любви, из нежелания перечить брату.

— А ты дал бы мне право действовать по своему усмотрению, организовать твою жизнь и ученье, приглядывать за тобой, как за сыном?

— Да.

— Отлично, — сказал Антуан и умолк. Он размышлял. Его желания всегда были так могучи, что он не привык сомневаться в возможности их осуществить; до сих пор ему удавалось довести до конца всё, чего он действительно по-настоящему хотел.

С улыбкой обернулся он к младшему брату.

— Это не мечты, — заговорил он, не переставая улыбаться, но тоном решительным и серьёзным. — Я знаю, на что я иду. Не пройдёт и двух недель, слышишь, двух недель… Положись на меня! Смело возвращайся в свой скворечник и виду не подавай. Не пройдёт и двух недель, клянусь тебе, ты будешь на воле!

Почти не слушая, в порыве внезапной нежности, Жак прильнул к Антуану; ему хотелось свернуться возле него в комочек и замереть, проникаясь теплом его тела.

— Положись на меня! — повторил Антуан.

Он чувствовал себя окрепшим и словно бы облагороженным; приятно было ощущать в себе эту новую радость и силу. Он сравнивал свою жизнь с жизнью Жака. «Бедняга, вечно с ним происходит такое, чего не бывает с другими!» Правильнее было сказать: «Чего никогда не бывало со мной». Он жалел Жака, но особенно остро ощущал огромную радость быть Антуаном, Антуаном, гармоничным, великолепно организованным, созданным для счастья, Антуаном, которому суждено стать великим человеком, великим врачом! Ему хотелось прибавить шагу, идти, весело насвистывая на ходу, но Жак еле волочил ноги и казался вконец измученным. Впрочем, они уже подходили к Круи.

— Положись на меня! — шепнул он ещё раз, прижимая к себе локоть Жака.

Господин Фем стоял у ворот и курил сигару. Завидев их ещё издали, он вприпрыжку побежал навстречу.

— Наконец-то! Вот это прогулка! Бьюсь об заклад, вы были в Компьене!

Он радостно смеялся и воздевал вверх ручки.

— Берегом шли? Ах, это прелестная дорога! Какие у нас великолепные места, не правда ли?

Он вынул часы.

— Не смею приказывать, доктор, но если вы не хотите ещё раз опоздать на поезд…

— Бегу, — сказал Антуан.

Он обернулся к брату, и его голос дрогнул:

— До свиданья, Жак.

Смеркалось. В полумраке он различил покорное лицо, синие веки, прикованный к земле взгляд.

— До свиданья, — повторил он.

Артюр ждал во дворе. Жак хотел попрощаться с директором, но г‑н Фем повернулся к нему спиной; он, как всегда по вечерам, собственноручно запирал на засовы ворота. Сквозь лай собаки Жак услышал голос Артюра:

— Ну, идёте вы, что ли?

Жак поплёлся за ним.

Войдя в свою камеру, он почувствовал облегчение. Стул Антуана стоял на прежнем месте, у стола. Мальчика ещё окутывала любовь брата. Он переоделся в будничное платье. Он очень устал, но голова была ясной; кроме обычного Жака, в нём жило теперь другое существо, бесплотное, родившееся на свет лишь сегодня; оно следило за всеми движениями первого и властвовало над ним.

Он не мог усидеть на месте и принялся кружить по комнате. Им владело новое могучее чувство — сознание собственной силы. Подойдя к двери, он застыл, прижавшись лбом к стеклу и пристально глядя на лампу в пустом коридоре. Духота от калорифера нагнетала усталость. Внезапно за стеклом выросла тень. Дверь, запертая на два поворота ключа, отворилась — Артюр принёс ужин.

— Поторапливайся, гадёныш!

Прежде чем приступить к чечевице, Жак переложил с подноса на стол кусок швейцарского сыра, составил стакан подкрашенной воды.

— Это мне? — сказал служитель.

Он заулыбался, схватил кусок сыра и принялся есть, укрывшись за шкаф, чтобы его не видно было через дверь. Это был час, когда г‑н Фем, прежде чем сесть за ужин, обходил в мягких домашних туфлях коридоры, и его посещение чаще всего обнаруживалось уже после его ухода, когда в зарешеченное окошко над дверью тянуло из коридора отвратительным сигарным духом.

Жак доедал хлеб, макая большие куски мякиша в чёрную чечевичную жижу.

— А теперь — на перинку, — сказал Артюр, когда Жак закончил.

— Да ведь ещё и восьми нет.

— Давай, давай, поторапливайся! Сегодня воскресенье. Меня товарищи ждут.

Жак ничего не ответил и стал раздеваться. Засунув руки в карманы, Артюр глядел на него. В его туповатом лице и во всей коренастой фигуре — этакий белобрысый мастеровой — было что-то довольно приятное.

— А братец-то у тебя, — проговорил он наставительно, — парень правильный, жить умеет.

Он сделал вид, будто суёт монету в жилетный карман, улыбнулся, взял пустой поднос и вышел.

Когда он вернулся, Жак был в постели.

— Ну, как, порядочек?

Служитель запихнул ногами ботинки Жака под умывальник.

— Что ж ты, сам не можешь свои вещи прибрать, когда ложишься?

Он подошёл к кровати.

— Я кому говорю, гадёныш ты этакий!..

Он упёрся обеими руками в плечи Жака и засмеялся странным смехом. Лицо мальчика перекосилось в страдальческой улыбке.

— Под подушкой-то ничего не прячешь? Свечку? Или книжку?

Он сунул руку под одеяло. Но внезапным броском, которого Артюр не мог ни предвидеть, ни предупредить, мальчик вырвался и отпрянул, прижавшись спиною к стене. Его глаза горели ненавистью.

— Ого! — удивился тот, — какие мы нынче чувствительные! — И добавил: — Я бы с тобой не так потолковал…

Говорил он тихо и всё время косился на дверь. Потом, не обращая больше внимания на Жака, зажёг керосиновую лампу, которую оставляли на всю ночь, запер отмычкой коробку выключателя и, насвистывая, вышел.

Жак услышал, как в замке дважды повернулся ключ и служитель ушёл, шаркая верёвочными туфлями по кафельному полу. Тогда он перебрался на середину кровати и, вытянув ноги, лёг на спину. Зубы у него стучали. Доверие покинуло его. Вспомнив события дня и свои признания, он содрогнулся от бешенства, которое тут же сменилось беспросветным унынием: ему привиделся Париж, Антуан, отчий дом, пререкания, занятия, постоянный надзор… Ох, какую же он совершил непоправимую ошибку, — отдался в руки врагов! «Что им всем от меня надо, что им надо от меня!» По щекам текли слёзы. Как за соломинку, цеплялся он за надежду, что таинственный план Антуана окажется невыполнимым, что г‑н Тибо воспротивится этому. Отец представился ему единственным спасителем. Да, конечно, ничего из всего этого не выйдет, и его снова оставят в покое, здесь, в колонии. Здесь одиночество, здесь желанный бездумный покой. На потолке мерцали, непрерывно дрожа над самой головой, отсветы ночника. Здесь блаженство, покой.

IV

В сумраке лестницы Антуан столкнулся с секретарём отца, г‑ном Шалем; тот крысой крался вдоль стены и, завидев Антуана, замер с растерянным видом.

— А, это вы?

Он перенял от своего патрона пристрастие к риторическим вопросам.

— Плохие новости, — зашептал он. — Университетская клика выставила кандидатом декана филологического факультета, — пятнадцать голосов потеряно, самое меньшее; а с голосами юристов это составит двадцать пять. Каково! Вот что значит — не везёт. Патрон вам всё объяснит. — От робости он вечно покашливал и, считая, что у него хронический катар, целыми днями сосал пастилки. — Я побежал; маменька, должно быть, уже беспокоится, — сказал он, видя, что Антуан не отвечает.

Он вынул часы, поднёс их к уху, потом поглядел на стрелки, поднял воротник и исчез.

Вот уже семь лет, как этот человечек в очках ежедневно работал у г‑на Тибо, но Антуан знал его не больше, чем в первый день. Говорил он мало, тихим голосом и высказывал лишь прописные истины, громоздя друг на друга синонимы. Проявлял пунктуальность, был одержим множеством мелких привычек. Жил с матерью, к которой относился с трогательной заботливостью. Его имя было Жюль, но из уважения к своей собственной персоне г‑н Тибо величал своего секретаря «господин Шаль». Антуан и Жак прозвали его «Пастилкой» и «Скукотой».

Антуан прямо прошёл в кабинет отца, который, прежде чем отправиться спать, приводил у себя на столе в порядок бумаги.

— А, это ты? Плохие новости!

— Да, — перебил его Антуан. — Мне господин Шаль уже рассказал.

Господин Тибо коротким рывком выпростал подбородок из-под воротничка; он не любил, когда то, о чём он собирался сообщить, оказывалось уже известным. Антуану, однако, было сейчас не до того; он думал о предстоящем разговоре, и его заранее охватывал страх. Но он вовремя взял себя в руки и сразу перешёл в наступление:

— У меня тоже очень плохие новости: Жаку нельзя больше оставаться в Круи. — Он перевёл дух и договорил залпом: — Я прямо оттуда. Видел его. Говорил с ним. Обнаружились весьма прискорбные вещи. И я пришёл с тобой об этом поговорить. Его необходимо забрать оттуда как можно скорее.

Оскар Тибо остолбенел. Его изумление выдал лишь голос:

— Ты?.. В Круи? Когда? Зачем? И меня не предупредил? Рехнулся ты, что ли? Объясни, в чём дело.

Хотя на душе у Антуана немного полегчало после того, как первое препятствие осталось как будто бы позади, всё же он чувствовал себя скверно и не в силах был снова заговорить. Наступило зловещее молчание. Г‑н Тибо открыл глаза; потом они медленно, как бы помимо его воли, опять закрылись. Тогда он сел за стол и положил на него кулаки.

— Объяснись, мой милый, — сказал он. И спросил, торжественно отбивая кулаком каждый слог: — Ты говоришь, что был в Круи? Когда?

— Сегодня.

— Каким образом? С кем?

— Один.

— И тебя… впустили?

— Естественно.

— И тебе… разрешили свидание с братом?

— Я провёл с ним весь день. С глазу на глаз.

У Антуана была вызывающая манера подчёркивать концы фраз, что ещё больше распаляло гнев г‑на Тибо, но вместе с тем призывало к осмотрительности.

— Ты уже не ребёнок, — заявил он, словно только что определил по голосу возраст Антуана. — Ты должен понимать всю неуместность подобного шага, да ещё без моего ведома. У тебя имелись какие-то особые причины отправиться в Круи, ничего мне не сказав? Твой брат написал тебе, тебя позвал?

— Нет. Меня вдруг охватили сомнения.

— Сомнения? В чём же?

— Да во всём… В режиме… В том, каковы последствия режима, которому Жак подвергается вот уже девять месяцев.

— Право, милый, ты… ты меня удивляешь!

Он медлил, выбирая умеренные выражения, но крепко сжатые толстые кулаки и резко выбрасываемый вперёд подбородок выдавали его подлинные чувства.

— Это… недоверие по отношению к отцу…

— Каждый может ошибиться. И вот доказательства!

— Доказательства?

— Послушай, отец, не надо сердиться. Я думаю, мы с тобой оба желаем Жаку добра. Когда ты узнаешь, в каком плачевном состоянии я его нашёл, ты сам первым сочтёшь, что Жаку необходимо как можно скорее покинуть исправительную колонию.

— Ну уж нет!

Антуан постарался пропустить иронию г‑на Тибо мимо ушей.

— Да, отец.

— А я тебе говорю — нет!

— Отец, когда ты узнаешь…

— Уж не принимаешь ли ты меня за дурака? Думаешь, мне нужны твои сообщения, чтобы узнать, что делается в Круи, где я вот уже десять лет провожу ежемесячные генеральные ревизии и получаю полный отчёт? И где не принимается никаких решений без предварительного обсуждения на заседании совета, которым я руковожу? Так, что ли?

— Отец, то, что я там увидел…

— Довольно об этом. Твой брат мог наплести тебе бог знает что, благо ты так доверчив! Но со мной этот номер не пройдёт.

— Жак ни на что не жаловался.

Господин Тибо явно был озадачен.

— Тогда в чём же дело? — проговорил он.

— Именно это-то и серьёзнее всего: он говорит, будто ему так спокойно и хорошо, даже утверждает, что ему там нравится!

Услышав, что г‑н Тибо удовлетворённо хмыкнул, Антуан добавил оскорбительным тоном:

— Бедный мальчуган сохранил такие прелестные воспоминания о семейной жизни, что предпочитает жить в тюрьме.

Стрела не достигла цели.

— Вот и прекрасно, мы с тобой, стало быть, во всём согласны. Чего тебе ещё надо?

Антуан уже отнюдь не был уверен, что сможет добиться своего; поэтому он не стал пересказывать отцу всё, что обнаружилось из признаний Жака; он решил изложить только основные свои претензии, а об остальном умолчать.

— Должен сказать тебе правду, отец, — начал он, останавливая на г‑не Тибо внимательный взгляд. — Я подозревал, что обнаружу недоедание, плохое обращение, карцеры. Да, да, погоди. К счастью, эти страхи лишены основания. Но я увидел, что положение Жака во сто крат хуже — в нравственном отношении. Тебя обманывают, когда говорят, что одиночество сказывается на нём благотворно. Лекарство гораздо опаснее самой болезни. Его дни проходят в гибельной праздности. Об учителе не будем говорить; главное то, что Жак ничего не делает, его уже начинает затруднять малейшее умственное усилие. Продолжать этот опыт, поверь мне, — значит ставить крест на его будущем. Он впал в состояние такого безразличия, он так ослабел, что если оставить его в этом оцепенении ещё на несколько месяцев, здоровье его будет подорвано навсегда.

Антуан не спускал глаз с отца; казалось, он всей тяжестью своего взгляда давит на это вялое лицо, стараясь выжать из него хоть каплю сочувствия. Подобранный, настороженный, г‑н Тибо хранил тяжкую неподвижность; он напоминал тех толстокожих животных, чья мощь не видна, когда они отдыхают; да он и вообще походил на слона — те же большие плоские уши, те же хитрые искорки в глазках. Речь Антуана его успокоила. Уже несколько раз в колонии едва не вспыхнул скандал, нескольких надзирателей пришлось уволить без объявления причины, и в первую минуту г‑н Тибо испугался, что разоблачения Антуана окажутся как раз этого свойства; он перевёл дух.

— И ты думаешь, что сообщил мне что-нибудь новое? — спросил он добродушно. — Всё, что ты говоришь, делает честь твоей доброте, мой милый, но позволь тебе сказать совершенно чистосердечно, что все эти меры воспитательного воздействия слишком сложны и что знания в этой области приходят к человеку не за один день и не за два. Поверь моему опыту и опыту специалистов. Ты говоришь — слабость, оцепенение. И слава богу! Ты ведь знаешь, каков был твой брат; ты что же думаешь, можно справиться с этим злобным характером, предварительно его не смирив? Постепенно ослабляя порочного ребёнка, мы тем самым ослабляем его дурные наклонности, и уж только тогда можно добиться цели, — этому учит нас практика. Скажи, разве твой брат не переменился? Приступов злобы нет и в помине, он дисциплинирован, вежлив с окружающими. Ты и сам говоришь, что он полюбил порядок, полюбил размеренность своего нового существования. Как же не гордиться подобным результатом, достигнутым меньше чем за год!

Он пощипывал пухлыми пальцами кончик бородки; завершив тираду, он искоса взглянул на сына. Звучный голос, величественные манеры — всё это придавало видимость силы каждому его слову, и Антуан так привык поддаваться гипнозу отцовских речей, что в глубине души почти уже сдался. Но тут г‑на Тибо подвела гордыня — он допустил ошибку:

— Впрочем, с какой это стати, спрашивается, я даю себе труд оправдывать целесообразность решения, о пересмотре которого нет и не может быть речи? Я делаю то, что считаю нужным, и ни перед кем, кроме собственной совести, отчитываться не намерен. Запомни это хорошенько, мой милый.

Антуан взвился:

— Тебе не удастся заткнуть мне рот, отец. Повторяю, Жак не должен оставаться в Круи.

Господин Тибо опять язвительно усмехнулся. Антуану стоило большого труда сохранять самообладание.

— Нет, отец, оставлять его там было бы преступлением. В нём живёт мужество, которое надо спасти. Позволь мне сказать, отец, — ты часто заблуждался относительно его характера: он тебя раздражает, и ты не видишь его…

— Чего я не вижу? Мы начали жить спокойно, только когда он уехал. Разве не так? Вот исправится, тогда и посмотрим, можно ли ему вернуться. А пока…

Его кулак поднялся, словно для того, чтобы всей своей тяжестью рухнуть вниз: но г‑н Тибо разжал пальцы и мягко положил ладонь на стол. Его гнев ещё вызревал. Но гнев Антуана уже разразился:

— Жак не останется в Круи, я тебе ручаюсь, отец!

— Ого-го, — с издёвкой протянул г‑н Тибо. — А не забываешь ли ты, мой милый, что не ты здесь хозяин?

— Нет, этого я не забываю. Поэтому я спрашиваю тебя: что ты намерен делать?

— Я? — помедлив, буркнул г‑н Тибо; он холодно улыбнулся и на мгновение поднял веки. — Тут и сомнений быть не может: отчитать самым строгим образом господина Фема за то, что он тебя впустил без моего разрешения, и навсегда запретить тебе доступ в колонию.

Антуан скрестил руки:

— Значит, вот какова цена всех твоих брошюр и докладов! Всех твоих красивых слов! С трибуны конгрессов — одно, а когда в опасности рассудок человека, даже рассудок родного сына, — всё тут же забывается, лишь бы не было осложнений, лишь бы жить в покое, а там хоть трава не расти?

— Негодяй! — закричал г‑н Тибо. Он вскочил из-за стола. — О, это должно было случиться! Я давно это подозревал. Некоторые твои слова за столом, твои книги, твои газеты… Равнодушие к церковным обрядам… Одно влечёт за собой другое: пренебрежение основами религии, за нею нравственная анархия, и в конце концов бунт!

Антуан пожал плечами.

— Не стоит усложнять. Речь идёт о малыше, дело не терпит. Обещай мне, отец, что Жак…

— Я запрещаю отныне упоминать при мне его имя! Теперь тебе наконец ясно?

Они смерили друг друга взглядом.

— Это твоё последнее слово?

— Убирайся вон!

— Ну, отец, ты меня ещё не знаешь, — пробормотал Антуан с вызывающим смехом. — Клянусь тебе, что Жак вырвется с этой каторги! И ничто, ничто меня не остановит!

Сжав зубы, тучный человек с неожиданной яростью двинулся на сына.

— Убирайся вон!

Антуан распахнул дверь. На пороге он обернулся и глухо проговорил:

— Ничто! Даже если мне самому придётся поднять новую кампанию в моих газетах!

V

На следующее утро Антуан, всю ночь не смыкавший глаз, ожидал в ризнице архиепископской церкви, когда аббат Векар отслужит мессу. Необходимо было ввести священника в курс дела и попросить вступиться. Другого выхода у Антуана не было.

Беседа тянулась долго. Аббат усадил молодого человека подле себя, словно для исповеди; слушал он сосредоточенно, отвалившись назад и склонив по привычке голову к левому плечу. Он ни разу не перебил Антуана. Его бесцветное лицо с длинным носом ничего не выражало, но время от времени он останавливал на Антуане мягкий и настойчивый взгляд, точно пытаясь вникнуть в скрытый смысл его слов. Хотя Антуана он навещал реже, чем остальных членов семьи, но всегда относился к нему с особенным уважением, — забавно, что в этом сказалось влияние г‑на Тибо, тщеславию которого очень льстили успехи Антуана и который с удовольствием расточал ему похвалы.

Антуан не стал убеждать аббата с помощью ловко подобранных доводов; он подробно остановился на событиях дня, проведённого им в Круи и завершившегося ссорой с отцом; за ссору аббат не преминул его упрекнуть — молча, одним многозначительным движением рук, которые он почти всё время держал у груди; вяло поникшие, с округлыми запястьями, руки прелата внезапно, не меняя, однако, своего положения, словно бы оживились, будто природа сохранила за ними ту способность к выражению чувств, в которой было отказано прелатовой физиономии.

— Судьба Жака теперь в ваших руках, — заключил Антуан. — Лишь вы один в силах заставить отца прислушаться к голосу рассудка.

Аббат не отвечал. Взгляд, обращённый на Антуана, был исполнен такого уныния и так рассеян, что молодой человек опешил. Он ощутил вдруг своё бессилие, вдруг осознал, с какими неимоверными трудностями сопряжено то, что он решил предпринять.

— А потом? — мягко спросил аббат.

— Что потом?

— Допустим, ваш отец согласится взять сына в Париж; что он будет делать потом?

Антуан смутился. У него был свой план, но он не знал, как его изложить, настолько маловероятным казалось ему теперь, чтобы священник мог согласиться с самой сутью этого плана, — покинуть отцовскую квартиру, переехать вдвоём с Жаком на первый этаж, почти совсем изъять мальчика из-под власти отца, взять на себя одного руководство воспитанием, контроль над занятиями и надзор за поведением младшего брата. На сей раз священник не мог удержаться от улыбки, но в ней не было никакой иронии.

— Вы хотите взвалить на себя весьма трудную задачу, мой друг.

— Ах, — пылко отозвался Антуан, — я абсолютно уверен, что малыш нуждается в очень большой свободе! Он не сможет развиваться в атмосфере принуждения! Смейтесь надо мной, но я по-прежнему убеждён, что если бы им занимался я один…

В ответ священник снова покачал головой и посмотрел на него тем пристальным и проникновенным взглядом, который идёт откуда-то издалека и пронизывает вас насквозь; Антуан ушёл в полном отчаянии: после яростного отказа отца небрежный приём, оказанный ему аббатом, не оставлял уже никакой надежды. Как бы он удивился, если бы узнал, что аббат решил в тот же день наведаться к г‑ну Тибо!

Но аббату не пришлось себя утруждать.

Когда он вернулся домой — он жил вдвоём со своей сестрою неподалёку от архиепископской церкви, — чтобы, как всегда после утренней мессы, выпить чашку холодного молока, он увидел в столовой дожидавшегося его г‑на Тибо. Ещё не остывший от гнева, толстяк сидел, развалившись на стуле и упираясь руками в бёдра. При виде аббата он встал.

— А, вот и вы, — проворчал он. — Мой приход вас удивляет?

— Меньше, чем вы думаете, — откликнулся аббат.

Временами мимолётная улыбка и лукавый блеск глаз озаряли его спокойное лицо.

— У меня исправная полиция: я в курсе всего. Разрешите? — добавил он, подходя к столу, где стояла чашка молока.

— В курсе? Значит, вы уже виделись с…

Аббат мелкими глотками пил молоко.

— О состоянии здоровья Астье я узнал вчера утром от герцогини. Но лишь к вечеру мне сообщили, что ваш соперник снял свою кандидатуру.

— О состоянии здоровья Астье? Разве он… Ничего не понимаю. Мне абсолютно ничего не известно.

— Неужели? — сказал аббат. — Значит, на мою долю выпало удовольствие первым сообщить вам эту приятную новость?

Он помолчал.

— Ну так вот: со стариком Астье четвёртый удар; на этот раз бедняга не выживет. Тогда декан, не будь дурак, снял свою кандидатуру, и вы остались единственным кандидатом в Академию моральных наук.

— Декан… снял кандидатуру? — пролепетал г‑н Тибо. — Но почему?

— Потому что он сообразил, что декану филологического факультета больше подобает заседать в Академии надписей, и предпочёл подождать несколько недель и получить кресло, которое никто у него не сможет отнять, чем рисковать, тягаясь с вами!

— Вы уверены в этом?

— Уже объявлено официально. Я видел вчера вечером непременного секретаря на заседании Католического института{31}. Декан самолично вручил ему заявление о снятии своей кандидатуры. Кандидатуры, которая не продержалась и суток!

— Но в таком случае… — запинаясь, выговорил г‑н Тибо.

Он задыхался от радостного изумления. Заложив руки за спину и потоптавшись по комнате, он шагнул к священнику и чуть было не схватил его за плечи. Но ограничился тем, что сжал его руки.

— Ах, дорогой аббат, я никогда этого не забуду. Спасибо. Спасибо.

На него нахлынуло безбрежное счастье, оно захлестнуло все прочие чувства; гнев смыло могучей волной. И ему даже потребовалось напрячь память, когда аббат прошёл с ним, ничего не замечавшим от радости, в свой кабинет и спросил самым естественным тоном:

— Так что же привело вас ко мне в столь ранний час, дорогой друг?

Тут он вспомнил об Антуане, и гнев сразу вернулся. Пришёл он затем, чтобы посоветоваться, как ему держать себя со старшим сыном, который сильно переменился за последнее время и которого, по-видимому, грызёт червь сомнения и непокорства. Продолжает ли он хотя бы выполнять церковные обряды? Бывает ли в церкви по воскресеньям? Под предлогом, что его ждут больные, он всё реже и реже появляется за родительским столом, а если и обедает дома, то ведёт себя совсем не так, как вёл прежде, — спорит с отцом, позволяет себе недопустимо вольные речи; во время последних муниципальных выборов споры принимали такой резкий оборот, что несколько раз приходилось затыкать ему рот, как мальчишке. Словом, если они хотят, чтобы Антуан не сошёл с пути истинного, необходимо принять меры, и тут совершенно необходима поддержка, а возможно, и вмешательство аббата Векара. В качестве примера, г‑н Тибо рассказал о таком вопиющем проявлении сыновнего непослушания, как поездка Антуана в Круи, рассказал о привезённых им оттуда дурацких предположениях и о той безобразной сцене, которая за этим последовала. Однако в его словах явственно слышалось уважение, которое он питал к Антуану; больше того, казалось, что уважение это, помимо его воли, только возросло после всех проявлений независимости, по поводу которых он так негодовал; аббат это сразу отметил.

Сидя небрежно за письменным столом, он время от времени одобрительно шевелил руками, свисавшими по обе стороны нагрудника. Но как только речь зашла о Жаке, он выпрямился, и внимание его удвоилось. С помощью целого ряда искусных вопросов, между которыми нелегко было уловить какую-то связь, он получил от отца подтверждение всем тем сведениям, с которыми приходил к нему сын.

— Однако… однако… однако! — сказал аббат, будто обращаясь к самому себе.

Он на секунду задумался. Г‑н Тибо с удивлением выжидал. Наконец аббат заговорил решительным тоном:

— То, что вы сообщили мне о поведении Антуана, заботит меня гораздо меньше, чем вас, дорогой мой друг. Этого следовало ожидать. Научные занятия, когда к ним обращается ум любознательный и пылкий, поначалу возбуждают в человеке гордыню и колеблют веру; малое знание удаляет от бога, большое — приводит к нему. Вы не должны пугаться. Антуан в том возрасте, когда люди бросаются из одной крайности в другую. Вы хорошо сделали, что предупредили меня, — я постараюсь чаще видеться, чаще беседовать с ним. Всё это не так уж опасно, потерпите немного, он к нам вернётся. Гораздо больше тревожит меня то, что вы сообщили о Жаке. Я не мог и предполагать, что изоляция, которой он подвергнут, настолько сурова! Ведь он живёт там, как настоящий узник! Не думаю, чтобы такое положение не таило в себе опасности. Мой дорогой друг, признаться, я очень встревожен. Достаточно ли вы всё обдумали?

Господин Тибо улыбнулся.

— По совести, дорогой аббат, я скажу вам то же самое, что я ответил вчера Антуану: мы — лучше, чем кто-либо другой, располагаем опытом в такого рода делах!

— Я этого не отрицаю, — произнёс священник без тени раздражения. — Но дети, с которыми вы привыкли иметь дело, не все нуждаются в таком бережном обращении, какого требует необычный темперамент вашего сына. И, насколько я знаю, они подвергаются совсем иному режиму, ибо живут все вместе, у них есть часы отдыха, их приобщают к физическому труду. Если вы помните, я был сторонником применения к Жаку весьма строгих мер, и мне казалось, что это подобие тюремного заключения заставит его хорошенько задуматься, что оно исправит его. Но, бог ты мой, я не предполагал, что это окажется настоящей тюрьмой и его поместят туда так надолго. Сами посудите! Мальчик, которому едва исполнилось пятнадцать лет, вот уже девять месяцев совершенно один, в камере, под надзором невежественного стражника, о достоинствах которого вы можете судить лишь на основании официальных бумаг. Допустим даже, что мальчика там чему-то учат; но этот учитель из Компьеня, который уделяет ему каких-то три-четыре часа в неделю, — много ли он стоит? Об этом вам тоже ничего не известно. Вот вы ссылаетесь на свой опыт. Позвольте вам напомнить, что я прожил двенадцать лет среди школьников и немного представляю себе, что такое пятнадцатилетний мальчик. То состояние физического, а главное — нравственного упадка, до которого может дойти совершенно незаметно для вас наш бедный малыш, — да ведь об этом без содрогания и подумать нельзя!

— И вы туда же? — возразил г‑н Тибо. — Я считал вас человеком более здравомыслящим, — прибавил он с суховатым смешком. — Впрочем, сейчас не о Жаке речь…

— Для меня речь может идти только о нём, — перебил его аббат, не повышая голоса. — После всего, что мне довелось узнать, я считаю, что физическое и нравственное здоровье этого ребёнка подвергается самой серьёзной опасности. — Он задумался на секунду, потом чётко и неторопливо выговорил: — И что ему и дня нельзя дольше оставаться там, где он сейчас находится.

— Что? — только и мог вымолвить г‑н Тибо.

Наступило молчание. Уже второй раз за эти полсуток г‑ну Тибо наносили удар в самое чувствительное место. Его охватил гнев, но он сдержался.

— Мы ещё поговорим об этом, — бросил он, выпрямляясь.

— Простите, простите, — сказал священник с неожиданной живостью. — Самое мягкое, что можно по этому поводу сказать, это то, что вы допустили… весьма предосудительную небрежность. — У него была своеобразная манера чётко и мягко выговаривать некоторые слова, слегка их растягивать и, не изменяя выражения лица, подносить при этом к губам указательный палец, словно требуя внимания. — Весьма предосудительную… — повторил он ещё раз и поднёс палец к губам. Потом, помолчав, добавил: — Речь идёт о том, чтобы как можно скорее исправить содеянное зло.

— Как? Чего вы от меня хотите? — закричал г‑н Тибо, не в силах больше сдерживаться. Он воинственно нацелился на священника своим носом. — Прикажете мне прервать без всякой причины лечение, которое уже дало превосходные результаты? Вернуть домой этого негодяя? Снова терпеть его выходки? Благодарю покорно!

Он сжал кулаки с такой силой, что затрещали суставы, и прохрипел сквозь зубы:

— По совести говорю: нет, нет и нет!

Невозмутимо пошевеливая руками, аббат, казалось, говорил: «Как вам будет угодно».

Господин Тибо встал одним рывком. Судьба Жака решалась вторично.

— Дорогой мой аббат, — начал он, — я вижу, с вами сегодня нельзя говорить, и я ухожу. Но позвольте сначала вам заметить, что вы даёте волю своей фантазии — совершенно как Антуан. Разве похож я на изверга-отца? Разве не сделал я всего, что было в моих силах, дабы обратить это дитя к добру, — любовью, снисходительностью, благим примером, влиянием семейной жизни? Разве не вытерпел я от него за долгие годы всё то, что отец вообще в силах вытерпеть от сына? Будете ли вы отрицать, что все мои благие порывы остались безрезультатны? К счастью, я вовремя понял, что мой долг состоит в другом, и, как ни мучительно мне это было, я, не колеблясь, пошёл на самые суровые меры. Тогда вы одобрили меня. Господь бог наделил меня некоторым опытом, и я всегда чувствовал, что, внушив мне мысль основать в Круи этот специальный корпус, провидение давало мне возможность запастись лекарством от моего собственного недуга. Разве я не заставил себя мужественно испить чашу сию? Много ли в мире отцов, которые нашли бы в себе силы поступить так же, как я? Разве мне есть в чём себя упрекнуть? Совесть у меня, слава богу, чиста, — заключил он, и чуть заметная протестующая нотка прорвалась в его голосе. — Я желаю всем отцам, чтобы совесть у них была бы так же спокойна, как у меня! А теперь я ухожу.

Он отворил дверь; на его лице появилась довольная улыбка, и он добавил саркастическим тоном, смачно, с лёгким нормандским выговором:

— К счастью, голова у меня будет покрепче, чем у вас у всех.

Аббат молча последовал за ним в прихожую.

— Ну, что ж, до скорой встречи, дорогой аббат, — сказал г‑н Тибо уже без всякой досады, стоя на площадке.

Он повернулся для прощального рукопожатия, но тут аббат заговорил — мечтательно и без всяких предисловий:

— «Два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь. Фарисей, став, молился сам в себе так: „Боже! благодарю тебя, что я не таков, как прочие люди. Пощусь два раза в неделю; даю десятую часть из всего, что приобретаю“. Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: „Боже! будь милостив ко мне, грешнику!“»

Господин Тибо приоткрыл веки и увидел, как его духовник в сумраке прихожей подносит палец к губам:

— «Сказываю вам, что сей пошёл оправданным в дом свой более, нежели тот: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится».

Толстяк, не дрогнув, выдержал удар; он застыл, глаза его оставались закрыты. Молчание затягивалось, и он решился ещё раз взглянуть, что происходит; оказалось, аббат успел уже бесшумно притворить створку; г‑н Тибо остался один перед запертой дверью. Он пожал плечами, круто повернулся и пошёл. Но на половине лестничного пролёта остановился; его рука вцепилась в перила; он тяжело дышал и дёргал подбородком, точно норовистый конь, не желающий терпеть узды.

— Нет, — пробормотал он.

И, более не колеблясь, отправился домой.

Весь день он пытался забыть то, что произошло. Но когда под вечер г‑н Шаль не сразу ему подал требуемую папку, он неожиданно пришёл в ярость и сдержался с большим трудом. Антуан дежурил в больнице. Обед прошёл в молчании. Не дожидаясь, пока Жизель доест сладкое, г‑н Тибо сложил салфетку и ушёл к себе.

Пробило восемь. «Я мог бы сегодня ещё разок туда зайти, — подумал он, сел за стол и твёрдо решил не ходить. — Он опять заговорит о Жаке. Сказано нет, — значит, нет».

«Но что хотел он сказать своей притчей о фарисее?» — в сотый раз задал он себе тот же вопрос. И вдруг у него задрожала нижняя губа. Г‑н Тибо всегда испытывал страх перед смертью. Он выпрямился и сквозь бронзу, которой был заставлен камин, отыскал в зеркале своё отражение. Его черты утратили самодовольную уверенность, которая с годами маской легла на его лицо и с которой он не расставался даже наедине с самим собою, даже на молитве. Он содрогнулся. Опустив бессильно плечи, снова рухнул в кресло. Он уже видел себя на смертном одре и в страхе спрашивал себя, не придёт ли он к кончине с пустыми руками. В отчаянии цеплялся он за мнение ближних о нём. «Ведь я же порядочный человек!» — мысленно твердил он; утверждение звучало, однако, как вопрос; он больше не мог отделываться пустыми словами, он переживал одну из тех редких минут, когда человек исследует такие глубины своей души, куда он ещё ни разу не заглядывал. Судорожно вцепившись в подлокотники кресла, он всматривался в свою жизнь и не находил в ней ни одного достойного поступка. Из забвения выплывали тягостные воспоминания. Одно из них, мучительнее всех других, вместе взятых, предстало перед ним с такой неумолимой отчётливостью, что он спрятал лицо в ладони. Наверное, впервые в жизни г‑ну Тибо стало стыдно. Вот и ему довелось познать величайшее отвращение к самому себе, до того нестерпимое, что человек готов пойти на любую жертву, лишь бы искупить свой грех, вымолить у бога прощение, возвратить отчаявшейся душе покой, вернуть ей надежду на вечное спасение. О, вновь обрести господа… Но сперва обрести уважение священника, господнего слуги… Да… Ни часу больше не жить в этом проклятом одиночестве, под бременем осуждения…

На воздухе он успокоился. Чтобы добраться быстрее, он взял такси. Ему открыл аббат Векар; лицо его, освещённое лампой, которую он приподнял, чтобы узнать посетителя, было бесстрастно.

— Это я, — сказал г‑н Тибо; он машинально протянул руку и молча направился в рабочий кабинет.

— Я пришёл не для того, чтобы опять заводить разговор о Жаке, — сразу заявил он, едва успев сесть.

И, видя, что руки священника примирительно встрепенулись, сказал:

— Поверьте, не стоит к этому возвращаться. Вы заблуждаетесь. Впрочем, если вам так хочется, поезжайте сами в Круи, посмотрите, что там и как; вы убедитесь, что я прав. — Потом продолжал с какой-то смесью резкости и простодушия: — Уж не сердитесь, что утром я был так раздражителен. Вы ведь знаете, я так вспыльчив, я просто не смог… Но, откровенно говоря… Вы тоже немного пересолили, ну, с тем фарисеем, помните? Пересолили. Я имею полное право на вас обидеться, чёрт возьми! Что там ни говорите, а вот уж тридцать лет, как я посвящаю католическим заведениям всё своё время, все свои силы, более того — львиную долю своих доходов. И всё это для того, чтобы услышать из уст священника, друга своего, что я… что я не… признайтесь, что это несправедливо!

Аббат глядел на своего духовного сына, словно говоря: «И всё равно в каждом слове вашем слышна гордыня…»

Молчание затягивалось.

— Дорогой мой аббат, — начал г‑н Тибо уже не столь уверенным тоном, — я допускаю, что я не вполне… Ну, ладно, согласен: я слишком часто… Но таков уж, как говорится, у меня характер… Разве вы не знаете, что я за человек? — Он, как милостыню, вымаливал снисхождения. — Ах, путь к благодати труден… Вы один можете меня поддержать, руководить мною… — И вдруг пролепетал: — Я старею, мне страшно…

Аббата растрогала перемена в голосе. Он понял, что не следует дольше молчать, и придвинул свой стул поближе к г‑ну Тибо.

— А теперь и я в нерешительности, — сказал он. — К тому же, дорогой друг, что я могу ещё добавить, после того как слова Писания так глубоко вошли в ваше сердце? — Он на мгновенье задумался. — Я понимаю, господь доверил вам высокий пост; трудясь во славу божию, вы завоевали у людей авторитет, добились почестей; и всё это вполне заслужено вами; ну как же тут не смешать славу господню со своей собственной? Как не поддаться соблазну и не предпочесть — ну, самую малость — славу свою славе его? Я понимаю…

Господин Тибо поднял веки и не опускал их больше; выцветшие глаза смотрели испуганно и в то же время невинно, по-детски.

— И однако! — продолжал аббат. — Ad majorem Dei gloriam[18]. Только это и важно, всё прочее — суета сует. Дорогой мой друг, вы из породы сильных, иначе говоря, из породы гордецов. Я знаю, как это мучительно — подчинять свою гордыню велениям долга! Как трудно не жить для себя, не забывать о боге, даже когда ты весь поглощён благочестивым делом! Не быть одним из тех, о ком господь наш однажды сказал столь печальные слова: «Приближаются ко Мне люди сии устами своими, сердце же их далеко отстоит от Меня!»

— Ах, — возбуждённо проговорил г‑н Тибо, не опуская головы, — ах, как это ужасно… Только я один знаю, насколько это ужасно!

Унижая себя, он испытывал сладостное умиротворение; он смутно ощущал, что только так сможет он вновь завоевать расположение священника, ни на йоту не уступая при этом в вопросе об исправительной колонии. Какая-то сила побуждала его пойти ещё дальше, поразить аббата глубиной своей веры, проявлением неожиданного великодушия, — чем угодно, только бы добиться его уважения.

— Господин аббат! — воскликнул он вдруг, и в его взгляде на мгновение вспыхнуло то выражение роковой решимости, которое нередко бывало у Антуана. — Если я и был до сих пор только жалким гордецом, то разве господь не даёт мне как раз сегодня возможность… исправиться?

Он замолчал в нерешительности, словно борясь с собою. Он и в самом деле боролся. Аббат увидел, как он торопливо провёл мякотью большого пальца по жилету — перекрестил сердце.

— Я имею в виду свою кандидатуру, вы понимаете? Это была бы с моей стороны действительно жертва, я пожертвовал бы своей гордыней, ибо вы объявили мне утром, что я наверняка должен быть избран. Ну вот, я… Постойте, но ведь и тут есть крупица тщеславия: разве не следовало мне сделать всё молча, не говорить об этом никому, даже вам? Что ж, тем хуже для меня. Так вот, отец мой, я клянусь, что завтра же сниму свою кандидатуру в Академию и больше никогда не буду её выставлять.

Аббат шевельнул руками, но г‑н Тибо этого не видел: он обратился к висевшему на стене распятию.

— Господи, — прошептал он, — пожалей меня, грешного…

Сам того не подозревая, он вложил в этот порыв последние крохи самодовольства; гордыня пустила в нём настолько глубокие корни, что в минуты самого ревностного раскаянья он сладострастно вкушал радость собственного унижения. Аббат окинул его проницательным взглядом: до каких пределов искренен этот человек? Но лицо г‑на Тибо лучилось сейчас таким самоотречением и такой набожностью, что даже не стало заметно на нём ни морщин, ни отёков, — старческий лик обрёл вдруг младенческое простодушие. Священник был потрясён. Ему стало совестно за эту подленькую радость, которую испытал он утром, когда поверг в смущение тучного мытаря. Роли переменились. Аббат оглянулся на собственную жизнь. Только ли ради вящей славы господней покинул он столь поспешно учеников своих, когда исхлопотал себе тёплое местечко подле архиепископа? И разве не извлекал он ежечасно столь предосудительное личное наслаждение из своих дипломатических талантов, которые употреблял во благо церкви?

— Ответьте мне, положа руку на сердце, вы думаете, господь меня простит?

Испуганный голос напомнил аббату Векару о его обязанностях духовника. Он сложил руки под подбородком, наклонил голову и принуждённо улыбнулся.

— Я дал вам дойти до предела, — сказал он. — Дал испить чашу до дна. И верю, что милосердие божие зачтёт вам эти часы. Но, — прибавил он, вздымая перст, — довольно одного намерения; ваш истинный долг — не жертвовать собою до конца. Не возражайте. Я, ваш духовник, освобождаю вас от обета. В самом деле, отказ был бы менее полезен для славы божией, нежели ваше избрание. Семейное положение и богатство налагают на вас обязательства, которыми вам не следует пренебрегать. Среди тех выдающихся республиканцев крайне-правой, которые являются оплотом нашей страны, звание академика придаст вам ещё больший авторитет; мы считаем это полезным для нашего благого дела. Вы всегда умели подчинять свою жизнь велениям церкви. Так предоставьте же ей ещё раз моими устами указать вам правильный путь. Господь отвергает вашу жертву, дорогой друг, — как вам ни тяжко, склонитесь в смирении. «Gloria in excelsis! Слава в вышних богу, на земле мир, и в человеках благоволение!»

Аббат видел, как разглаживаются черты г‑на Тибо, лицо постепенно обретает всегдашнее равновесие. Когда он договорил до конца, тучный человек опустил веки, и уже нельзя было прочитать, что происходит в его душе. Возвращая ему академическое кресло, этот предмет двадцатилетних вожделений, священник возвращал ему жизнь. Но после титанического усилия, которое г‑ну Тибо пришлось над собой совершить, он пребывал в некоторой расслабленности и был проникнут поистине неземной благодарностью. Оба подумали об одном; священник опустил взор долу и начал вполголоса читать благодарственную молитву. Когда он поднял голову, г‑н Тибо сполз на колени; его лик слепца, обращённый к небесам, был озарён радостью; мокрые губы шевелились; лежавшие на столе волосатые руки, отёкшие так, будто их искусали осы, в трогательном рвении сплетали пальцы. Отчего же это поучительное зрелище вдруг показалось аббату столь невыносимым, что он помимо воли шевельнул рукой, словно собираясь толкнуть своего духовного сына? Впрочем, он тут же спохватился, и его рука ласково легла на плечо г‑на Тибо, который грузно поднялся с колен.

— Но мы обсудили ещё не всё, — промолвил священник со свойственной ему непреклонной мягкостью. — Вы должны принять решение относительно Жака.

Господин Тибо встрепенулся.

— Не уподобляйтесь тем, кто, исполнив тяжкую и ответственную обязанность, считает, что совесть у них теперь чиста, и пренебрегает своими каждодневными обязанностями. Даже если испытание, которому вы подвергли ребёнка, и не столь вредно, как я того опасаюсь, не продолжайте его. Вспомните раба, который закопал доверенный ему господином талант{32}. Так что, мой друг, не уходите отсюда, прежде чем не осознаете свой долг.

Господин Тибо стоял и отрицательно качал головой, но на его лице уже не было прежнего упрямства. Аббат встал.

— Самое трудное, — пробормотал он, — это не подавать виду, что вы уступаете Антуану.

Увидев, что удар попал в цель, он прошёлся по комнате и внезапно заговорил непринуждённым тоном:

— Знаете, что сделал бы я на вашем месте, дорогой друг? Я бы ему сказал: «Ты хочешь, чтобы твой брат покинул исправительную колонию? Да? Ты всё ещё этого хочешь? Что ж, ловлю тебя на слове, поезжай за ним — но бери его себе. Ты захотел, чтобы он вернулся, — занимайся им сам!»

Господин Тибо не шелохнулся. Аббат продолжал:

— Я бы даже пошёл ещё дальше. Я сказал бы ему: «Я не желаю видеть Жака у себя в доме. Устраивайся как хочешь. Ты вечно даёшь нам понять, что мы не умеем с ним обращаться. Вот и возьмись-ка сам!» И сдал бы ему брата с рук на руки. Поселил бы их обоих где-нибудь на стороне, — разумеется, поблизости, чтобы они могли у вас столоваться; но я бы предоставил Антуану полное право руководить братом. Не спешите с возражениями, дорогой друг, — прибавил он, хотя г‑н Тибо по-прежнему хранил неподвижность, — погодите, дайте мне закончить, мой план вовсе не так уж фантастичен, как кажется…

Он вернулся к креслу, сел и облокотился на стол.

— Следите за моей мыслью, — сказал он. — Во-первых, готов об заклад побиться, что Жак легче подчинится власти старшего брата, чем вашей, и я даже думаю, что, пользуясь большей свободой, он утратит тот дух непослушания и бунтарства, который мы знали за ним прежде. Во-вторых, что касается Антуана, его серьёзность будет для нас порукой. Я уверен, что, будучи пойман на слове, он не откажется от этого способа вызволить брата. Что же касается тех прискорбных наклонностей, по поводу которых мы сокрушались сегодня, то вот что я вам скажу: от малой причины могут произойти большие последствия; думаю, что, перелагая на него ответственность за юную душу, вы получаете тем самым наилучший противовес, и это неизбежно приведёт его к менее… анархическим взглядам на общество, нравственность и религию. В-третьих, ваша отеческая власть, ограждённая таким образом от тех повседневных трений, которые подтачивают и ослабляют её, полностью сохранит свой авторитет и сможет осуществлять верховное руководство обоими сыновьями, каковое является её уделом и, я бы сказал, главным предназначением. Наконец, — тут голос аббата обрёл особую доверительность, — должен вам признаться, что, на мой взгляд, было бы весьма желательным, чтобы к моменту выборов Жак покинул Круи и все толки об этом деле раз и навсегда прекратились. Известность влечёт за собой всяческие интервью и анкеты; вы подвергнетесь нападкам прессы… Соображение совершенно второстепенное, я знаю; но в конечном счёте…

Господин Тибо бросил на священника взгляд, в котором угадывалось беспокойство. Он не хотел себе признаться, но это освобождение Жака из-под ареста облегчало его совесть; предложенная аббатом комбинация сулила одни лишь выгоды, поскольку спасала его самолюбие в глазах Антуана и возвращала Жака к обычной жизни, не посягая при этом на досуги г‑на Тибо.

— Если б я был уверен, — сказал он наконец, — что этот негодяй, как только мы его выпустим, не причинит нам новых неприятностей…

На сей раз битва была выиграна.

Аббат обещал взять на себя негласное наблюдение за жизнью Антуана и Жака, по крайней мере, в самые первые месяцы. Затем он согласился прийти завтра к обеду на Университетскую улицу и принять участие в разговоре, который отец собирался повести со старшим сыном.

Господин Тибо встал. Он уходил с лёгким, обновившимся сердцем. Но когда он порывисто сжал руки своего духовника, его снова охватило сомнение.

— Да простит мне господь, что я такой, — жалобно проговорил он.

Аббат окинул его счастливым взглядом.

— «Кто из вас, — прошептал он, — имея сто овец и потеряв одну из них, не оставит девяноста девяти в пустыне и не пойдёт за пропавшею, пока не найдёт её? — И, воздев перст, заключил с лёгкой улыбкой: — Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся…»

VI

Как-то утром, часов около девяти, консьержка дома на улице Обсерватории вызвала г‑жу де Фонтанен. Её желает видеть одна «особа», которая отказалась, однако, подняться и не хочет себя назвать.

— Особа? Женщина?

— Девушка.

Госпожа де Фонтанен попятилась. Вероятно, очередная интрижка Жерома. Может быть, шантаж?

— И такая молоденькая! — добавила привратница. — Совсем ещё ребёнок.

— Сейчас спущусь.

В самом деле, в сумраке швейцарской прятался ребёнок, и когда он наконец поднял голову…

— Николь? — воскликнула г‑жа де Фонтанен, узнав дочь Ноэми Пти-Дютрёй.

Николь чуть было не бросилась тётке в объятия, но подавила свой порыв. Лицо у неё было серое, осунувшееся. Она не плакала, глаза были широко раскрыты, брови высоко подняты; она казалась возбуждённой, полной решимости и отлично владела собой.

— Тётя, мне нужно с вами поговорить.

— Пойдём.

— Не в квартире.

— Почему?

— Нет, не в квартире.

— Но почему же? Я одна.

Она почувствовала, что Николь колеблется.

— Даниэль в лицее, Женни пошла на урок музыки, — говорю тебе, что я до обеда одна. Ну, пойдём.

Николь молча последовала за ней. Г‑жа де Фонтанен провела её к себе в спальню.

— Что случилось? — Она не могла скрыть своего недоверия. — Кто тебя прислал? Откуда ты пришла?

Николь смотрела на неё, не опуская глаз; её ресницы дрожали.

— Я убежала.

— Ах, — вздохнула г‑жа де Фонтанен со страдальческим выражением лица. Но всё же почувствовала облегчение. — И пришла сюда?

Николь повела плечами, точно говоря: «А куда мне было идти? У меня больше никого нет».

— Садись, дорогая. Ну… У тебя измученный вид. Ты голодна?

— Немножко.

Она виновато улыбнулась.

— Так что ж ты молчишь? — воскликнула г‑жа де Фонтанен, увлекая Николь в столовую.

Она увидела, с какой жадностью девочка поглощает хлеб с маслом, и достала из буфета остатки холодного мяса и варенье. Николь ела молча, стыдясь своего аппетита и не в силах его скрыть. Её щёки порозовели. Она выпила одну за другой две чашки чая.

— Когда ты ела в последний раз? — спросила г‑жа де Фонтанен; она выглядела ещё более взволнованной, чем девочка. — Тебе не холодно?

— Нет.

— Да как же, ты ведь вся дрожишь.

Николь нетерпеливо махнула рукой: она сердилась на себя за то, что не смогла скрыть своей слабости.

— Я всю ночь ехала и немного продрогла…

— Ехала? Откуда же ты сейчас?

— Из Брюсселя.

— Боже мой, из Брюсселя! И одна?

— Да, — отчеканила девушка.

Её голос свидетельствовал о твёрдости принятого решения. Г‑жа де Фонтанен схватила её за руку.

— Ты озябла. Пойдём ко мне в спальню. Хочешь лечь, поспать? Обо всём расскажешь мне после.

— Нет, нет, сейчас. Пока мы одни. Да мне и не хочется спать. Уверяю вас!

Было ещё только начало апреля. Г‑жа де Фонтанен разожгла огонь, укутала беглянку в тёплый платок и заставила сесть возле камина. Девочка упиралась, потом уступила; сидела сердитая, глаза пылали и смотрели в одну точку, ни за что не желая смягчаться. Кинула взгляд на настенные часы; она так хотела поскорей всё сказать, а вот теперь никак не могла решиться. Чтобы не смущать её ещё больше, тётка старалась смотреть в сторону. Прошло несколько минут; Николь молчала.

— Что бы ты ни натворила, родная, — сказала г‑жа де Фонтанен, — никто тебя здесь ни о чём не спросит. Если хочешь, храни свою тайну про себя. Я благодарна тебе, что ты решила к нам приехать. Ты будешь здесь как своя.

Николь выпрямилась. Её подозревают в каком-то проступке, о котором стыдно рассказывать? От резкого движения платок соскользнул с плеч и открыл крепкую грудь, что так не вязалось с совсем ещё детским выражением худенького лица.

— Наоборот, — сказала она с пылающим взглядом, — я хочу рассказать всё. — И тут же начала с вызывающей сухостью: — Тётя… Помните, когда вы пришли на улицу Монсо…

— Ах, — проговорила г‑жа де Фонтанен, и лицо её снова приняло страдальческое выражение.

— …я тогда всё слышала, — торопливо договорила Николь и заморгала глазами.

Наступило молчание.

— Я это знала, дорогая.

Девочка подавила рыдание и уткнулась лицом в ладони, точно расплакалась. Но почти тотчас опять подняла голову; глаза были сухие, губы сжаты, но выражение лица стало иным, даже голос переменился.

— Не думайте о ней плохо, тётя Тереза! Знаете, она очень несчастна… Вы мне не верите?

— Верю, — ответила г‑жа де Фонтанен.

Ей не терпелось задать один вопрос; она посмотрела на девушку со спокойствием, которое никого не могло обмануть.

— Скажи, там, вместе с вами, и… дядя Жером?

— Да. — И, помолчав, добавила, поднимая брови — Он-то и надоумил меня бежать… приехать сюда…

— Он?

— Нет, то есть… Всю эту неделю он приходил каждое утро. Давал мне немного денег на жизнь, потому что я осталась там совсем одна. А позавчера сказал: «Если нашлась бы сердобольная душа, которая бы тебя приютила, тебе было бы лучше, чем здесь». Он сказал «сердобольная душа». А я сразу подумала о вас, тётя Тереза. Я уверена, что и он подумал о вас. Вам не кажется?

— Может быть, — прошептала г‑жа де Фонтанен. Она ощутила вдруг такое счастье, что едва не улыбнулась. И поспешила опять спросить: — Но почему ты оказалась одна? Где ты была?

— У нас дома.

— В Брюсселе?

— Да.

— Я и не знала, что твоя мама поселилась в Брюсселе.

— Пришлось — в конце ноября. На улице Монсо всё опечатали. Маме не везло, вечные затруднения, судебные исполнители требовали денег. Но теперь все её долги уплатили, она сможет вернуться.

Госпожа де Фонтанен подняла глаза. Она хотела спросить: «Кто уплатил?» В её взгляде вопрос выразился до того ясно, что на губах девочки она прочла и ответ. И снова не смогла удержаться:

— А… в ноябре он уехал вместе с ней?

Николь не ответила. Голос тёти Терезы так мучительно дрогнул!

— Тётя, — с трудом выговорила она наконец, — не сердитесь на меня, я ничего не хочу от вас скрывать, но очень трудно всё вот так, сразу объяснить. Вы знаете господина Арвельде?

— Нет. Кто это?

— Известный парижский скрипач, он учил меня музыке. О, он большой, очень большой артист — он выступает в концертах.

— Ну, и?..

— Он жил в Париже, но он бельгиец. И когда нам надо было бежать, он увёз нас в Бельгию. У него в Брюсселе дом, там мы и поселились.

— С ним вместе?

— Да.

Она поняла вопрос и не стала уклоняться от ответа; казалось даже, что, избегая недомолвок, она получает какое-то жестокое удовольствие. Но она не решилась продолжать и замолчала.

После довольно затянувшейся паузы г‑жа де Фонтанен спросила:

— Но где же ты была эти последние дни, когда ты осталась одна и дядя Жером тебя навещал?

— Там.

— У этого господина?

— Да.

— И… твой дядя туда приходил?

— Конечно.

— Но каким же образом ты оказалась одна? — так же мягко расспрашивала г‑жа Фонтанен.

— Потому что господин Рауль сейчас на гастролях в Люцерне и в Женеве.

— Кто такой Рауль?

— Господин Арвельде.

— И мама оставила тебя одну в Брюсселе, а сама поехала с ним в Швейцарию?

Девочка махнула рукой с таким отчаянием, что г‑жа де Фонтанен покраснела.

— Прости меня, дорогая, — шепнула она. — Не будем больше об этом. Ты приехала — и прекрасно. Оставайся у нас.

Но Николь упрямо замотала головой.

— Нет, нет, я доскажу, мне уж немного осталось. — Набрав в грудь побольше воздуха, она выпалила. — Слушайте, тётя. Господин Арвельде в Швейцарии. Но он там без мамы. Потому что он устроил маме ангажемент в одном брюссельском театре, она поёт в оперетке, у неё обнаружился голос, и он заставил её заниматься. Она даже имела большой-большой успех в газетах; у меня тут в кармане вырезки, можете посмотреть.

Она запнулась, на миг потеряв нить рассказа.

— Так вот, — продолжала она, и глаза её вспыхнули странным огоньком, — как раз оттого, что господин Рауль уехал в Швейцарию, дядя Жером и пришёл. Но он опоздал. Мамы уже не было. Однажды вечером она поцеловала меня… Хотя нет, — она понизила голос и нахмурилась, — мама меня чуть не избила, потому что не знала, куда меня девать.

Она подняла голову и с вымученной улыбкой продолжала:

— О, если говорить по правде, она на меня вовсе и не сердилась, наоборот.

Улыбка застыла у неё на губах.

— Она была так несчастна, тётя Тереза, вы даже представить себе не можете: ей нужно было уходить, потому что внизу её кто-то ждал. И она знала, что вот-вот может прийти дядя Жером, потому что он уже много раз к нам приходил, они даже музыкой занимались вместе с господином Раулем; но в последний раз он сказал, что ноги его больше у нас не будет, пока здесь господин Арвельде. И вот, уходя, мама велела мне передать дяде Жерому, что она уезжает надолго, а меня оставляет и просит его обо мне позаботиться. Я уверена, он бы так и сделал, но я не решилась ему об этом сказать, когда он пришёл. Он страшно рассердился, я боялась, что он кинется за ними в погоню, и я нарочно ему соврала, сказала, что жду её с минуты на минуту. Он везде её искал, думал, она ещё в Брюсселе. Но я уже больше не могла этого выносить, не могла там оставаться; во-первых, потому что лакей господина Рауля… ах, я его ненавижу! — Она вздрогнула. — У него такие глаза, тётя Тереза!.. Ненавижу его! И когда дядя Жером мне сказал о сердобольной душе, я вдруг сразу решилась. Вчера утром он дал мне немножко денег, и я поскорее ушла, чтобы лакей у меня их не отобрал, и до вечера пряталась в церквах, а потом села в ночной пассажирский поезд.

Она говорила быстро, потупившись. Когда она подняла голову, на лице г‑жи де Фонтанен, всегда очень ласковом, было написано такое негодование, такая суровость, что Николь умоляюще всплеснула руками:

— Тётя Тереза, не судите маму так строго, поверьте мне, она ни в чём не виновата. Я ведь тоже не всегда веду себя хорошо, я очень её стесняю, разве я сама не вижу! Но теперь я уже большая, я не могу так жить. Нет, я больше так не могу, — повторила она, сжав губы. — Я хочу работать, зарабатывать себе на жизнь, не быть никому в тягость. Вот почему я приехала, тётя Тереза. Кроме вас, у меня нет никого. Что мне ещё было делать? Приютите меня всего на несколько дней, хорошо, тётя Тереза? Только вы одна можете мне помочь.

Госпожа де Фонтанен была так растрогана, что не в состоянии была выговорить ни слова. Могла ли она когда-нибудь думать, что эта девочка станет ей вдруг так дорога? Она смотрела на неё с нежностью, которая была сладка ей самой и унимала собственную боль. Девочка была сейчас, возможно, не так хороша, как прежде; губы обметало лихорадкой; но глаза! Тёмные, серо-голубые, даже, пожалуй, слишком большие, слишком круглые… И какая честность, какое мужество в их ясном взгляде!

Когда к г‑же де Фонтанен вернулась способность улыбаться, она наклонилась к Николь:

— Моя дорогая, я тебя поняла, я уважаю твоё решение и обещаю тебе помочь. Но на первых порах поживи здесь у нас, тебе нужен отдых.

Она сказала «отдых», а взгляд говорил — «любовь». Николь это поняла, но не позволила себе растрогаться.

— Я буду работать, я не хочу никому быть в тягость.

— А если мама вернётся за тобой?

Ясный взгляд потемнел и сделался на удивление жёстким.

— Ну уж нет, ни за что! — хрипло выговорила она.

Госпожа де Фонтанен притворилась, что не слышит. Она сказала только:

— Я бы с радостью оставила тебя здесь… навсегда.

Девушка встала, пошатнулась и вдруг, соскользнув на пол, положила голову тётке на колени. Г‑жа де Фонтанен гладила её по щеке и думала о том, что нужно коснуться ещё некоторых вопросов.

— Ты насмотрелась, моя девочка, такого, чего в твоём возрасте видеть не следует… — решилась она наконец.

Николь хотела выпрямиться, но тётка ей не дала. Она не хотела, чтобы та увидела, как она покраснела. Прижимая лоб девочки к своему колену и рассеянно наматывая на палец светлую прядь, она подыскивала слова:

— Ты уже о многом догадываешься… О таком, что должно оставаться… тайным… Понимаешь меня?

Она наклонилась к Николь и заглянула ей в глаза; там вспыхнули искры.

— О тётя Тереза, вы можете быть спокойны… Никому… Никому! Всё равно бы никто не понял, все стали бы маму обвинять.

Она хотела скрыть от людей поведение матери — почти так же, как г‑жа де Фонтанен пыталась скрывать поведение Жерома от своих детей. Они неожиданно становились сообщниками. Это стало ясно, когда Николь, на мгновенье задумавшись, подняла к ней оживившееся лицо:

— Послушайте, тётя Тереза. Вот что мы должны им сказать: маме пришлось самой зарабатывать себе на жизнь, и она нашла выгодное место за границей. В Англии, например… Такое место, что неудобно было взять меня с собой… Погодите… ну, скажем, место учительницы. — И прибавила с детской улыбкой: — А раз мама уехала, никто не удивится, что я такая грустная, правда?

VII

Старый франт снизу выехал пятнадцатого апреля.

Утром шестнадцатого мадемуазель де Вез, предшествуемая двумя горничными, консьержкой г‑жой Фрюлинг и подсобным рабочим, вступила во владение холостяцкой квартирой. Старый франт стяжал себе в доме не слишком добрую славу, и Мадемуазель, стягивая на груди чёрную шерстяную накидку, до тех пор не переступала порога, пока не были распахнуты настежь все окна. И только тогда вошла она в прихожую, обежала, семеня, все комнаты, потом, не очень-то успокоенная беспорочной наготою стен, затеяла такую уборку, точно речь шла об изгнании нечистой силы.

К удивлению Антуана, старая дева довольно легко примирилась с мыслью о том, что братья будут жить за пределами родительского очага, хотя подобный план противоречил всем домашним традициям и не мог не задевать её взглядов на семью и на воспитание. Такое поведение Мадемуазель объяснялось, по мнению Антуана, лишь той радостью, с которой восприняла она весть о возвращении Жака, и ещё, конечно, тем уважением, с каким она относилась к любому решению, исходившему от г‑на Тибо, особенно если его поддерживал аббат Векар. На самом же деле усердие Мадемуазель имело совсем другую причину: когда она узнала, что Антуан переедет, у неё камень свалился с плеч. С тех пор как она взяла к себе Жиз, бедняжка жила в постоянном страхе перед заразой. Однажды весной она целых полтора месяца не выпускала Жиз из комнаты, позволяя ей дышать воздухом только с балкона, и задержала выезд всей семьи в Мезон-Лаффит, — всё из-за того, что маленькая Лизбет Фрюлинг, племянница консьержки, заболела коклюшем, а чтобы выйти из дома на улицу, надо было, разумеется, проходить мимо швейцарской. Ясно, что Антуан, с его докторской сумкой и книгами, да ещё с вечным больничным запахом, был для неё постоянной угрозой. Она умолила его, чтобы он никогда не сажал Жиз к себе на колени. Если, вернувшись домой, он, вместо того чтобы унести пальто к себе в комнату, оставлял его по забывчивости на стуле в прихожей или, опаздывая к обеду, садился за стол с немытыми руками, — она, хотя и отлично знала, что больными он занимается не в пальто и никогда не уходит из больницы, не вымыв как следует рук, не могла побороть страха, кусок застревал у неё в горле, и, едва дождавшись десерта, она тащила Жиз в комнату и подвергала антисептическим процедурам — полосканию горла и промыванию носа. Переселение Антуана на нижний этаж означало, что между ним и Жизелью будет создана защитная зона в целых два этажа и резко уменьшится каждодневная опасность заразиться. Поэтому она с таким тщанием устраивала для зачумлённого карантинный пункт. За три дня квартира была выскоблена, вымыта, оклеена обоями, завешана шторами и обставлена мебелью.

Жак мог возвращаться.

При мысле о Жаке она становилась вдвое деятельнее; отрываясь на миг от работы, она пристально вглядывалась ласковыми глазами в возникавшие перед её мысленным взором дорогие черты. Её нежность к Жиз ничуть не пригасила её любви к Жаку. Она любила его со дня его появления на свет, она начала любить его даже намного раньше, потому что до него она любила и воспитывала его мать, которой Жак не знал и которую она ему заменила. Это к ней, к её раскрытым объятиям, сделал Жак как-то вечером свои первые неверные шаги по ковру в прихожей; и четырнадцать лет дрожала она над ним, как теперь над Жиз. Такая любовь — и такое полное непонимание! Этот ребёнок, с которого она, можно сказать, глаз не спускала, был для неё загадкой. Порой она приходила в отчаянье от этого чудовища и горько плакала, вспоминая г‑жу Тибо, которая была в детстве кроткой, как ангел. Она не задумывалась над тем, от кого мог унаследовать Жак эту необузданность натуры, и винила во всём сатану. Но потом неожиданные порывы детского сердца, великодушные, нежные, умиляли её, и тогда она плакала слезами радости. Она так и не смогла привыкнуть к его отсутствию, так и не поняла, почему он уехал; но ей хотелось, чтобы его возвращение превратилось в праздник, чтобы в новой комнате было всё, что он любит. Если бы не вмешательство Антуана, она бы забила шкафы детскими игрушками Жака. Она заставила перенести из своей комнаты кресло, которое он любил и всегда садился в него, когда бывал обижен; по совету Антуана, она заменила прежнюю кровать Жака новым раскладным диваном, который днём сдвигался и придавал комнате строгий вид рабочего кабинета.

Вот уже целых два дня, как Жизель была предоставлена самой себе; она сидела в комнате за уроками, но никак не могла сосредоточиться. Ей смертельно хотелось взглянуть, что делается внизу. Она знала, что скоро вернётся её Жако, что вся эта кутерьма — из-за его приезда, и, не в силах усидеть на месте, волчком вертелась по своей тюрьме.

На третье утро пытка стала невыносимой, а соблазн настолько сильным, что к полудню, видя, что тётка не возвращается, она удрала из комнаты и, перепрыгивая через ступеньки, помчалась по лестнице вниз. Как раз в это время возвращался домой Антуан. Она расхохоталась. У него была уморительная способность глядеть на неё с невозмутимой суровостью, что вызывало у неё приступы безумного хохота, длившегося всё время, пока Антуан притворялся серьёзным; за это им обоим попадало от Мадемуазель. Но теперь они были одни и поспешили этим воспользоваться.

— Почему ты смеёшься? — спросил он наконец, хватая её за руки.

Она стала отбиваться и хохотать ещё пуще. Потом вдруг сразу умолкла:

— Мне надо отвыкать от этого смеха, понимаешь, а то я никогда не выйду замуж.

— А ты хочешь замуж?

— Хочу, — сказала она, поднимая на него свои добрые собачьи глаза.

Он смотрел на пухленькую дикарку и впервые подумал о том, что эта одиннадцатилетняя девчушка станет женщиной, выйдет замуж. Он отпустил её руки.

— А куда ты бежишь — одна, без шляпы, даже без шали? Ведь скоро обед.

— Я тётю ищу. У меня там задачка, а я не могу решить, — сказала она, немножко жеманясь. Потом покраснела и ткнула пальцем в сумрак лестницы, туда, где из таинственной двери холостяцкой квартиры выбивалась полоска света. Глаза у неё блестели.

— Хочешь туда заглянуть?

Она проговорила «да», беззвучно шевельнув красными губами.

— А ведь тебе попадёт!

Она замялась, потом кинула на него смелый взгляд, проверяя, не шутит ли он. И объяснила:

— Не попадёт! Потому что это не грех.

Антуан улыбнулся: именно так и отличала Мадемуазель добро от зла. Он спросил было себя, не вредно ли сказывается на ребёнке влияние старой девы, но, взглянув на Жиз, успокоился: этот здоровый цветок будет расти на любой почве, не нуждаясь ни в чьей опеке.

Жизель не сводила глаз с приотворённой двери.

— Ладно, входи, — сказал Антуан.

Еле сдержав радостный вопль, она мышонком скользнула в квартиру.

Мадемуазель была одна. Взобравшись на диван и привстав на цыпочки, она вешала на стену распятие, которое подарила Жаку к первому причастию; пусть оно и впредь охраняет сон её ненаглядного мальчика. Она чувствовала себя весёлой, счастливой, молодой и, работая, напевала. Узнав шаги Антуана в прихожей, она подумала, что совсем забыла про время. А Жизель уже успела обежать все комнаты и, не в силах больше сдерживать переполнявшую её радость, принялась пританцовывать и хлопать в ладоши.

— Боже милостивый! — пробормотала Мадемуазель, слезая на пол. Она увидела племянницу в зеркале; девочка скакала, как коза, в распахнутые окна врывался ветер, волосы у неё развевались, она во всё горло визжала:

— Да здравствуют сквоз-ня-ки! Да здравствуют сквоз-ня-ки!

Она не поняла, она и не пыталась понять. Она даже не подумала о том, что, явившись сюда самовольно, девочка проявила непослушание; за шестьдесят шесть лет Мадемуазель привыкла мириться с капризами судьбы. Но она в мгновение ока расстегнула накидку, кинулась к девочке, кое-как закутала её и без единого упрёка потащила за собой, взлетев на третий этаж гораздо быстрее, чем Жиз спустилась на первый. И только уложив племянницу под одеяло и заставив её выпить чашку горячего отвара, она перевела дух.

Надо сказать, что её страхи были не лишены оснований. Мать Жизели, мальгашка{33}, на которой майор де Вез женился в Таматаве{34}, где его полк стоял гарнизоном, умерла от чахотки меньше чем через год после рождения дочери; а два года спустя майор тоже скончался от долго терзавшей его болезни, которой он, вероятно, заразился от жены. С тех пор как Мадемуазель, единственная родственница сироты, выписала её с Мадагаскара и взяла на воспитание, её пугала эта наследственность, хотя девочка никогда даже насморком не болела, и крепость её сложения единодушно подтверждали осматривавшие её ежегодно врачи.

Выборы в Академию должны были состояться через две недели, и теперь г‑н Тибо, видимо, торопился с возвращением Жака. Было решено, что г‑н Фем сам привезёт его в Париж в ближайшее воскресенье.

Накануне, в субботу, Антуан ушёл из больницы в семь вечера; чтобы избежать семейного ужина, он поел в ресторане по соседству и в восемь часов, один, радостно входил в своё новое жилище. Впервые предстояло ему здесь ночевать. С каким-то особенным удовольствием он повернул ключ в замке и захлопнул за собой дверь; потом зажёг везде свет и стал неторопливо обходить свою обитель. Для себя он оставил ту половину квартиры, которая выходила на улицу, — две больших комнаты и одну поменьше. В первой было почти пусто: круглый столик да несколько разностильных кресел вокруг него; здесь был зал ожидания, на случай, если придётся принимать больных. Во вторую комнату, самую большую из всех, он велел перенести из отцовской квартиры принадлежавшую ему мебель: широкий письменный стол, книжный шкаф, два кожаных кресла и множество прочих вещей, свидетелей его трудовой жизни. В маленькой комнате стояли туалетный столик и платяной шкаф, туда же он поместил и кровать.

Книги были свалены на полу в прихожей, рядом с нераспакованными чемоданами. Калорифер распространял приятную теплоту, новенькие лампы бросали вокруг резкий свет. Впереди у Антуана был долгий вечер — предстояло вступить во владение своим царством, распаковать и расставить за несколько часов все вещи, чтобы в их привычной оправе текла отныне его новая жизнь. Наверху трапеза подходила, должно быть, к концу: дремала над тарелкою Жиз, разглагольствовал г‑н Тибо. Как спокойно было сейчас Антуану, каким сладким показалось ему одиночество! Каминное зеркало отражало его по пояс. Он приблизился к нему не без удовольствия. Разглядывая себя в зеркалах, он всегда напружинивал плечи, сжимал челюсти и, обратившись к зеркалу всем лицом, погружал суровый взгляд в собственные зрачки. Он старался не замечать своего чересчур длинного туловища, коротких ног, хрупких рук, не замечать, как странно выглядит на этом довольно тщедушном теле слишком крупная голова, чья массивность ещё больше подчёркивалась бородой. Он хотел себя видеть — и ощущал себя — этаким крепко сбитым молодцом, жизнерадостным, сильным. И он любил напряжённое выражение своего лица; будто стараясь вглядеться внимательней в каждый миг собственного бытия, он непрестанно морщил лоб, над самой линией бровей у него образовалась от этого глубокая складка, и его взгляд, обрамлённый тенью, приобрёл упрямый блеск, который нравился ему самому как признак энергии.

«Начнём с книг, — сказал он себе, снимая куртку и бодро распахивая дверцы пустого шкафа. — Поглядим… Записи лекций — вниз… Словари — сюда, чтоб всегда под рукой… Терапия… Так… Тра-ля-ля! Что ни говори, а я своего добился. Первый этаж, Жак… Кто бы мог в это поверить каких-нибудь три недели назад?.. Воля у этого молодца просто не-у-кро-ти-мая, — пропел он нежным голоском, словно передразнивая кого-то. — Упорная и неукро-тимая! — Он с интересом кинул взгляд в зеркало и сделал пируэт, так что едва не рухнула на пол стопка брошюр, которую он прижимал к подбородку. — Гоп-ля-ля! Полегче! Так. Вот наши полки и ожили… Теперь — черёд писанины. Сложим папки на этажерку, как раньше, и на сегодня хватит… Но в ближайшие дни надо будет пересмотреть все записи и заметки… Их у меня набралось порядочно… Всё классифицировать, логично и стройно, и каталог чёткий составить… Как у Филипа… Каталог на карточках… Впрочем, все крупные врачи…»

Лёгким шагом, почти танцуя, ходил он взад и вперёд из прихожей к этажерке. Вдруг, ни с того ни с сего, он засмеялся ребяческим смехом.

— «Доктор Антуан Тибо, — объявил он, на секунду остановившись и подняв голову. — Доктор Тибо… Тибо, — ну, вы, конечно, слышали, специалист по детским болезням…» — Он сделал быстрый шажок в сторону, поклонился и стал степенно ходить в прихожую и обратно. — Перейдём к корзине… Через два года я добьюсь золотой медали; получу клинику… И конкурс в больницах… Значит, я устраиваюсь здесь года на три, на четыре, самое большее. Уж тогда мне понадобится квартира поприличней, как у Патрона. — Он снова заговорил нежным голоском: — «Тибо, один из лучших наших молодых клиницистов… Правая рука Филипа…» А ведь я сразу учуял, что следует специализироваться по детским болезням… Как подумаешь про Луизэ, про Турона… Вот дураки…

— Ду-ра-ки… — повторил он, уже не думая о них. В руках у него было полно самых разных предметов, и он рассеянно искал для каждого привычное место. — Если бы Жак захотел стать врачом, я бы ему помог, я бы руководил им… Двое врачей Тибо… Почему бы и нет? Недурная карьера для Тибо! Трудная, но зато какое удовлетворение, если у тебя есть вкус к борьбе и хоть капля гордости! Сколько требуется внимания, памяти, воли! И так каждый день! Но зато, если добьёшься! Крупный врач… Такой, как Филип, например… Входит с этаким мягким, уверенным видом… Весьма вежлив, но обдаёт холодком… Господин профессор… Эх, стать бы видной персоной, получать приглашения на консилиум — и именно от тех коллег, которые тебе больше всего завидуют!

А я выбрал к тому же специальность самую трудную, детские болезни; дети не умеют сказать, что у них болит, а если и скажут, то обманут. Вот уж действительно оказываешься один на один с болезнью, которую надо распознать… К счастью, существует рентген… Настоящий врач в наши дни должен быть и рентгенологом, и сам операции делать. Защищу докторскую, займусь рентгеном. А потом рядом со своим кабинетом устрою рентгеновский… С медсестрой… Или лучше ассистент в халате… В дни приёма, как только случай посерьёзней — хлоп, пожалуйте: снимок…

«Вот что мне сразу внушило доверие к Тибо: всякое обследование он начинает с просвечивания…»

Он улыбнулся звуку собственного голоса и покосился на зеркало: «Ну и что ж, сам знаю, честолюбие, — подумал он и рассмеялся цинично. — Аббат Векар говорит: „Семейное честолюбие Тибо“. Отец, тот, конечно… Не спорю. Но я… хотя что ж тут такого, я тоже честолюбив. Почему бы и нет? Честолюбие — мой рычаг, рычаг всех моих сил. Я им пользуюсь. И имею на это право. Разве не следует в первую очередь полностью использовать свои силы? А каковы они, мои силы? — Он улыбнулся, сверкнув зубами. — Я отлично их знаю. Прежде всего, я понятлив и памятлив; всё, что понял, запомнил. Затем — работоспособность. „Тибо работает как вол!“ Пусть говорят, тем лучше! Они просто завидуют мне. Ну, а ещё, что же ещё? Энергия. Уж что-что, а это имеется».

— Энергия не-о-бы-чай-ная, — медленно произнёс он, снова вглядываясь в своё отражение. — Это как электрический потенциал… Заряженный аккумулятор, всегда наготове, и я могу совершать любые усилия! Но чего бы стоили все эти силы, если б не было рычага, чтобы пользоваться ими, господин аббат? — Он держал в руке плоскую, сверкавшую в свете люстры никелированную коробочку, не зная, куда её положить; в конце концов он сунул её наверх книжного шкафа. — И тем лучше, — сказал он громко и с тем насмешливым нормандским выговором, к которому прибегал иногда его отец. — Я тра-ля-ля, и да здравствует честолюбие, господин аббат!

Корзина пустела. Антуан достал с самого дна две маленьких плюшевых рамки и рассеянно на них посмотрел. Это были фотографии деда с материнской стороны и матери: красивый старик во фраке, стоящий возле круглого, заваленного книгами столика; молодая женщина, с тонкими чертами лица и невыразительным кротким взглядом, в корсаже с квадратным вырезом, с двумя мягкими, ниспадающими на плечи локонами. Он так привык всегда иметь перед глазами это изображение матери, что такою её себе и представлял, хотя портрет относился ко времени, когда г‑жа Тибо была ещё невестой, и он никогда с такой причёской её не видел. Ему было девять лет, когда родился Жак, а мать умерла. Дедушку Кутюрье он помнил лучше; тот был учёным-экономистом, приятелем Мак-Магона{35}, после падения Тьера едва не стал префектом департамента Сены и долгие годы был президентом Академии; Антуан навсегда запомнил его приветливое лицо, белые муслиновые галстуки и набор из семи бритв с перламутровыми ручками, в футляре акуловой кожи.

Он водворил фотографии на камин, возле груды окаменелостей и минералов. Оставалось навести порядок на письменном столе, заваленном вещами и бумагами. Он весело принялся за работу. Комната преображалась на глазах. Закончив, он с удовлетворением огляделся. «Что касается белья и платья, это уж дело матушки Фрюлинг», — подумал он лениво. (Желая окончательно избавиться от опеки Мадемуазель, он настоял на том, чтобы уборкой и всем хозяйством ведала у него только консьержка.) Закурив папиросу, он развалился в кожаном кресле. Редко выпадал такой вечер, совершенно свободный; ему даже стало как-то не по себе. Час был ещё не поздний; чем же заняться? Посидеть в кресле, покурить, помечтать? Надо бы, правда, написать несколько писем, да уж нет, дудки!

«А, вот что, — подумал он вдруг и встал, — я ведь хотел поглядеть, что сказано у Эмона насчёт детского диабета… — Он положил на колени толстый сброшированный том и принялся листать. — Да… Да, действительно, мне следовало бы это знать, — пробормотал он, хмуря брови. — Я в самом деле ошибся… Если б не Филип, бедному мальчугану был бы каюк — по моей вине… Ну, ну, не совсем по моей, и всё же… — Он захлопнул книгу и бросил её на стол. — Как сухо, однако, держится Патрон в таких случаях! Сколько тщеславия, как дорожит своей репутацией! „Лечение, которое вы назначили, милейший Тибо, только ухудшило бы его состояние!“ И это при студентах, при сёстрах! Ужасно!»

Засунув руки в карманы, он прошёлся по комнате. «Надо было ему ответить. Надо было сказать: „Если бы вы сами выполняли свой долг!..“ Великолепно. Он отвечает: „Господин Тибо, я думаю, уж в этом никто…“ И тут бы я ему врезал: „Виноват! Если б вы приходили по утрам вовремя и сидели бы до конца приёма, вместо того чтобы в половине двенадцатого удирать к платным больным, мне не приходилось бы делать за вас вашу работу и опасность ошибки была бы исключена!“ Бац! При всём честном народе! Дулся бы на меня целых две недели, да мне-то, в конце концов, наплевать!»

У него внезапно сделалось злое лицо. Он пожал плечами и принялся рассеянно заводить стенные часы; потом вздрогнул, надел куртку и снова сел на прежнее место. Недавней радости как не бывало; на душе вдруг стало холодно.

— Дурак, — пробормотал он с недоброй улыбкой. Нервно заложил ногу на ногу и закурил ещё одну папиросу. Но, произнося «дурак», он думал о том, какой у доктора Филипа верный глаз, какая огромная, порою поразительная опытность; в этот миг гениальность Патрона предстала перед ним во всей своей удручающей очевидности.

«А я, я-то как? — спросил он себя, и ему стало вдруг душно. — Научусь ли я когда-нибудь видеть болезнь так же ясно, как он? Эта почти безошибочная прозорливость, — ведь только благодаря ей и можно стать великим клиницистом, — будет ли она когда-нибудь у меня?.. Конечно, память, трудолюбие, настойчивость… Но обладаю ли я ещё чем-то, кроме этих качеств, годных разве что для подчинённого? И ведь не в первый раз я спотыкаюсь на диагнозе… на лёгком диагнозе, — да, картина была ясная, случай в общем классический, ярко выраженный… Ах! — Он порывисто вытянул руку. — Это не приходит само, — работать, накапливать, накапливать опыт! — Он побледнел. — А завтра — Жак! Завтра вечером Жак будет здесь, в соседней комнате, а я… я…»

Одним прыжком он вскочил с кресла. План совместной жизни предстал вдруг перед ним в своём истинном свете — как непоправимая глупость! Он больше не думал о взятой на себя ответственности, он думал лишь о тех путах, которые отныне свяжут его, будут мешать любому движению. Он уже не понимал, что за муха его укусила, почему он решил взвалить на себя спасение Жака. Разве он может позволить себе растрачивать попусту время? Разве есть у него хоть один свободный час в неделю? Дурак! Сам привязал себе камень на шею! И некуда отступать!

Безотчётно он вышел в прихожую, открыл дверь в комнату, приготовленную для Жака, и застыл на пороге, шаря взглядом по темноте. Его охватило отчаянье. «Куда, куда бежать, чёрт возьми, где найдёшь покой? Покой для работы, покой, чтоб думать лишь о своём? Вечно уступки! Семья, приятели, Жак! Все будто сговорились мешать мне работать, мешать жить!» Кровь прилила к голове, в горле пересохло. Прошёл на кухню, выпил два стакана холодной воды и вернулся в спальню.

В полном унынии начал он раздеваться. В этой комнате, где он ещё не успел обзавестись домашними привычками, ему было явно не по себе, всё казалось неуютным, вещи выглядели чужими, даже враждебными.

Прошёл чуть ли не час, пока он лёг, и потом долго ещё не мог уснуть. Непривычным было близкое соседство уличного шума; он вздрагивал от стука шагов по тротуару. Мысли всё были какие-то случайные — о том, что надо починить будильник, и о том, как на днях, засидевшись на вечеринке у Филипа, он с трудом нашёл авто… Временами с пронзительной чёткостью вспоминалось: возвращается Жак; в отчаянье ворочался он на узкой кровати.

«В конце концов, — думал он с яростью, — должен же я устроить свою жизнь! Пусть сами выпутываются, как знают! Поселю его здесь, раз уж так порешили. Налажу его занятия, так и быть. А там пусть делает, что хочет! Я взял на себя ответственность за него. Но на этом — стоп! Пусть не мешает моей карьере! Должен же я устроить свою жизнь! А всё прочее…»

От его любви к мальчику не осталось и следа. Он вспомнил поездку в Круи. Вновь увидел брата, худого, истомлённого одиночеством; а может, у него туберкулёз? Если так, он уговорит отца отправить Жака в хороший санаторий — не в Швейцарию, а в Овернь или в Пиренеи; и он, Антуан, останется один, будет свободно располагать своим временем, работать, как сочтёт нужным… Он даже поймал себя на мысли: «Возьму себе его комнату, устрою там свою спальню!..»

VIII

Назавтра Антуан проснулся в совершенно ином расположении духа и потом в больнице поглядывал всё утро с радостным нетерпением на часы; хотелось поскорее принять брата из рук г‑на Фема. На вокзал он явился задолго до поезда и, расхаживая взад и вперёд по платформе, припоминал всё, что собирался сказать г‑ну Фему относительно исправительной колонии. Но когда поезд подошёл к перрону и он заметил в толпе пассажиров силуэт Жака и директорские очки, — все заранее приготовленные, тщательно взвешенные слова выпали из головы, и он побежал навстречу прибывшим.

Господин Фем так и сиял; он приветствовал Антуана, как самого близкого друга; одет он был изысканно, в светлых перчатках и так тщательно выбрит, что ему пришлось густо напудрить лицо, чтобы скрыть раздражение кожи. Очевидно, он вознамерился проводить братьев до самого дома, и всё порывался посидеть с ними на террасе какого-нибудь кафе. Подозвав таксомотор, Антуан прервал процедуру прощанья. Г‑н Фем собственноручно положил на сиденье узелок Жака, и когда машина уже тронулась, он, рискуя попасть под колёса носками своих лакированных туфель, ещё раз просунулся в окошко, дабы пылко пожать молодым людям руки и передать через Антуана нижайшие поклоны господину учредителю.

Жак плакал.

Он ещё ни слова не вымолвил, не отозвался ни единым движением на ту сердечность, с какой его встретил брат. Но при виде угнетённого состояния мальчика у Антуана усилилась жалость к нему, с большей силой вспыхнули все те новые чувства, что переполняли его сердце. Напомни ему кто-нибудь о его вчерашней враждебности, он с негодованием отверг бы подобное обвинение, он бы искренне признался, что чувствует лишь одно: возвращение брата придаёт наконец смысл его существованию, которое до этого времени было пустым и бесплодным.

Когда он привёл брата в их новую квартиру и закрыл за собою дверь, душа у него ликовала и пела, как у молодого влюблённого, который принимает первую в своей жизни любовницу в приготовленном для неё доме. Он подумал об этом и посмеялся над собой; впрочем, какое ему дело до того, смешон он или нет, если он ощущает себя счастливым и добрым! И как ни безуспешны были его старания уловить на лице брата хотя бы тень удовольствия, он ни минуты не сомневался, что справится со взятой на себя задачей.

Перед самым их приходом в комнате Жака побывала Мадемуазель; она зажгла для уюта огонь в камине и поставила на видном месте тарелку с миндальными пирожными, обсыпанными сахарной пудрой с ванилью, — изделие соседней кондитерской, к которому Жак питал в былые времена особое пристрастие. В стакане на ночном столике стоял букетик фиалок, из него выглядывала бумажная ленточка, на которой Жизель вывела разноцветными буквами:

ДЛЯ ЖАКО

Но Жако ничего этого не заметил. Антуан стал снимать пальто, а он, войдя, сразу сел возле дверей со шляпой в руках.

— Да ты обойди всё по-хозяйски! — крикнул Антуан.

Жак нехотя присоединился к брату, бросил рассеянный взгляд на другие комнаты и вернулся на прежнее место. Казалось, он чего-то ждёт и боится.

— Хочешь, поднимемся, поздороваемся с ними? — предложил Антуан.

И по тому, как Жак вздрогнул, он понял, что только об этом мальчик и думает с первой минуты своего прихода. Лицо Жака мертвенно побледнело. Он потупился, но тут же вскочил, словно приближение рокового момента и страшило его, и вместе с тем вызывало нетерпеливое желание поскорее с этим покончить.

— Что ж, пошли. Заглянем на минутку — и тут же уйдём, — прибавил Антуан, чтобы его подбодрить.

Господин Тибо ожидал их у себя в кабинете. Он пребывал в хорошем настроении: небо было синее, весна близка, утром, во время воскресной мессы, сидя на почётной скамье в приходской церкви, он с удовольствием думал о том, что в следующее воскресенье на этом самом месте, несомненно, будет уже восседать новый член Академии. Он пошёл навстречу сыновьям и поцеловал младшего.

Жак рыдал. Г‑н Тибо усмотрел в этих слезах признак раскаянья и добрых намерений; он был растроган, но виду не подавал. Усадив мальчика на одно из двух кресел с высокими спинками, которые стояли по обе стороны камина, он стал ходить, заложив руки за спину, взад и вперёд по кабинету и, по своему обыкновению, шумно отдуваясь, произнёс краткое наставление, ласковое, но твёрдое, напомнив, на каких условиях даровано Жаку счастливое право вернуться к семейному очагу, и посоветовав ему проявлять по отношению к Антуану такую же почтительность и послушание, как если бы речь шла о самом отце.

Его разглагольствования были прерваны нежданным посетителем; это оказался будущий коллега по Академии, и г‑н Тибо, не желая задерживать его слишком долго в гостиной, отпустил сыновей. Всё же он сам проводил их до дверей кабинета, и в то время, как одна его рука приподнимала портьеру, другая легла на голову раскаявшемуся питомцу колонии. Жак почувствовал, как отцовские пальцы гладят его волосы и похлопывают по затылку, и это родительское прикосновение было для него так непривычно, что он не смог сдержать волнение; обернувшись, он схватил пухлую, вялую руку, намереваясь поднести её к губам. Г‑н Тибо удивился, недовольно приподнял веки и с чувством неловкости отдёрнул руку.

— Ладно, ладно… — проворчал он, рывками высвобождая шею из воротничка.

Повышенная чувствительность сына, на его взгляд, ничего хорошего не предвещала.

Когда они зашли к Мадемуазель, она одевала Жизель, чтобы идти к вечерне. Увидев в дверях вместо непоседливого чертёнка, которого она ожидала, длинного бледного подростка с покрасневшими глазами, Мадемуазель сложила молитвенно руки, и лента, которую она хотела вплести в волосы девочки, выскользнула у неё из пальцев. Она была так потрясена, что не сразу решилась его поцеловать.

— Боже мой! Так это ты? — вымолвила она наконец, кидаясь к нему.

Она прижимала его к своей пелеринке, потом отступала назад, чтобы получше его разглядеть, и сверкающими глазами впивалась в него, так и не находя в его лице дорогих ей некогда черт.

Жиз, ещё больше обманутая в своих ожиданиях, уставилась смущённо в ковёр и кусала губы, чтобы не расхохотаться. Первая улыбка Жака пришлась на её долю.

— Ты меня не узнаёшь? — сказал он, направляясь к ней. Лёд был сломан. Она бросилась ему на шею, потом взяла за руку и принялась скакать вокруг, как козлёнок. Но в этот день она так и не решилась с ним заговорить и даже не спросила, видел ли он её цветы.

Вниз спустились все вместе. Жизель не выпускала руку своего Жако и молча прижималась к нему с чувственностью молодого зверька. Они расстались на нижней площадке. Но в подъезде она обернулась и обеими руками послала ему сквозь стеклянную дверь крепкий воздушный поцелуй, которого он не увидел.

Когда они снова остались одни, Антуан, взглянув на брата, сразу понял, что после свидания с родными у него на душе полегчало и состояние переменилось к лучшему.

— Как ты думаешь, нам с тобой будет хорошо здесь вдвоём? Ответь!

— Да.

— Да ты садись, располагайся поудобнее; бери вон то большое кресло, увидишь, как в нём хорошо. Я пойду займусь чаем. Есть хочешь? Пойди, принеси сюда пирожные.

— Спасибо, я не хочу.

— Зато я хочу!

Ничто не могло испортить Антуану хорошее настроение. Этот труженик и затворник обрёл наконец сладостную возможность кого-то любить, защищать, с кем-то делиться. Он беспричинно смеялся. Хмельное блаженство, овладевшее им, располагало его к излиянию чувств, что в обычное время было ему мало свойственно.

— Папиросу? Нет? Ты смотришь на меня… Ты не куришь? Ты смотришь на меня всё время так, будто… будто я расставляю тебе сети! Брось, старина, больше непринуждённости, какого чёрта, побольше доверия. Ты ведь уже не в исправительной колонии! Ты всё ещё мне не доверяешь? Скажи!

— Да нет.

— Тогда в чём же дело? Или ты боишься, что я тебя обманул, вернуться уговорил, а свободы, на которую ты надеешься, не дам?

— Н… нет.

— Чего ты боишься? Жалеешь о чём-то?

— Нет.

— Тогда что же? Что творится в упрямой твоей башке? А?

Он подошёл к мальчику; ему хотелось наклониться, поцеловать его, — но он сдержался. Жак поднял на Антуана тусклый взгляд. Видя, что брат ждёт ответа, проговорил:

— Почему ты меня об этом спрашиваешь? — И, вздрогнув, почти прошептал: — Какое это имеет значение?

Наступило короткое молчание. Антуан глядел на младшего брата с таким сочувствием, что тому опять захотелось плакать.

— Ты словно болен, малыш, — грустно сказал Антуан. — Но это пройдёт, поверь. Только позволь мне заботиться о тебе… Любить тебя, — добавил он робко и не глядя на мальчика. — Мы ещё плохо друг друга знаем. Сам посуди, девять лет разницы, ведь это огромная пропасть, пока ты был ребёнком. Тебе было одиннадцать лет, а мне двадцать; что общего могло быть у нас? Теперь совсем другое дело. Я даже не знаю, любил ли я тебя раньше; я просто не задумывался над этим. Видишь, как я с тобой откровенен. Но я чувствую, что и в этом произошла перемена. Я очень рад, очень… я даже тронут, оттого что ты здесь, возле меня. Жизнь для нас обоих станет легче и лучше. Не веришь? Пойми ты: теперь, уходя из больницы, я буду спешить домой — к нам домой. Приду — и застану тебя за письменным столом, увлечённого занятиями. Верно? А вечерком спустимся пораньше от отца, сядем каждый у себя, под лампой, а двери оставим открытыми, чтобы видеть друг друга, чтобы чувствовать, что мы тут, по соседству… А то заговоримся, заболтаемся, как двое друзей, так что и спать идти не захочется… Что с тобой? Ты плачешь?

Он подошёл к Жаку, присел на подлокотник кресла и, после недолгого колебания, взял его за руку. Жак отвернул заплаканное лицо, стиснул руку Антуана и долго не отпускал, лихорадочно сжимая.

— Антуан! Антуан! — воскликнул он наконец сдавленным голосом. — Если б ты только знал, что со мной было за этот год…

Он так отчаянно зарыдал, что Антуан не решился ни о чём спрашивать. Он обнял брата за плечи и нежно прижал к себе. Однажды, в сумраке фиакра, во время их первого разговора по душам, ему уже довелось испытать это ощущение пьянящей жалости, этот внезапный прилив силы и воли. С тех пор довольно часто приходила ему в голову мысль, которая сейчас обрела вдруг странную чёткость. Он встал и принялся шагать из угла в угол.

— Послушай, — начал он в каком-то необычном возбуждении, — я и сам не знаю, почему я с тобой об этом сегодня говорю. Впрочем, у нас будет случай ещё вернуться к этой теме. Понимаешь, о чём я думаю, — о том, что мы с тобой братья. Оно как будто и пустяк, но в этом коренится что-то совершенно новое и очень важное для меня. Братья! Не только одна кровь, но одни корни от начала времён, общие соки, общий порыв! Мы не только два индивидуума, Антуан и Жак, мы двое Тибо, мы — Тибо. Понимаешь, о чём я? Это даже страшно — ощущать в себе этот порыв, один и тот же порыв, порыв Тибо. Понимаешь? Мы, Тибо, — не такие, как все люди вокруг. Я даже думаю, что в нас есть нечто, чего нет в остальных, — потому что мы — Тибо. Где бы я ни был, в коллеже ли, в университете, в больнице, я всюду ощущал себя одним из Тибо, существом особым, не решусь сказать высшим, хотя почему, почему бы и нет? — да, существом высшим, обладающим силой, которой нет у других. Ты когда-нибудь задумывался над этим? Разве в школе, каким бы ты ни был лодырем, ты не чувствовал того внутреннего порыва, который сообщал тебе превосходство — в смысле силы — над всеми другими?

— Да, — выговорил Жак; он уже больше не плакал.

Он разглядывал Антуана со страстным любопытством, и его лицо выразило вдруг такой ум и зрелость, словно он стал старше на десять лет.

— Я уж давно это заметил, — опять заговорил Антуан. — В нас заключено, вероятно, какое-то необычное сочетание гордости, буйства, упрямства и бог знает чего ещё. Да вот, возьми отца… Но ты его по-настоящему не знаешь. Впрочем, с отцом — случай особый. Так вот, — продолжал он, помолчав, и сел напротив Жака, наклонившись вперёд и упираясь руками в колени, как это делал г‑н Тибо, — я хотел тебе только сказать, что эта тайная сила непрерывно проявляется в моей жизни, не знаю, как это лучше выразить, проявляется наподобие волны, вроде тех глубинных валов, которые вдруг нас вздымают, когда мы плывём, и несут на себе, позволяя вмиг преодолеть огромное расстояние! Ты сам убедишься! Это чудесно. Но нужно уметь этим пользоваться. Когда обладаешь такой силой, нет ничего невозможного, ничего трудного в жизни. И в нас она есть, эта сила, в тебе и во мне. Понимаешь? Вот, например, я… Но не будем сейчас обо мне… Поговорим о тебе. Для тебя пришло время измерить эту силу, живущую в тебе, познать её, овладеть ею. Ты потерял много времени, но ты его наверстаешь одним махом, если только захочешь. Хотеть! Далеко не все люди способны хотеть. (Впрочем, я сам это понял только недавно.) Лично я способен хотеть. И ты тоже способен. Все Тибо способны хотеть. Поэтому-то нам, Тибо, любой труд по плечу. Обогнать других! Утвердить себя в жизни! Это необходимо. Необходимо, чтобы эта сила, сокровенная сила нашей природы, наконец проявила себя! В тебе и во мне древо Тибо должно расцвести. Расцветший род! Ты это понимаешь?

Жак всё так же, не отрываясь, с мучительным вниманием смотрел на Антуана.

— Ты это понимаешь, Жак?

— Ну конечно, понимаю! — почти выкрикнул он.

Его светлые глаза сверкали, в голосе билось раздражение, уголки рта сложились в странную гримасу, — можно было подумать, будто он сердится на брата за то, что тот взбаламутил его душу. Его словно передёрнуло мгновенным ознобом, потом лицо погасло и на него легла маска крайней усталости.

— Ах, оставь меня! — проговорил он вдруг и уронил голову на руки.

Антуан замолчал. Он разглядывал брата. Как похудел, побледнел он за эти две недели! Рыжие волосы были коротко острижены, и особенно резко бросалась в глаза неправильность черепа, оттопыренные уши, худая шея. Антуан заметил прозрачность кожи на висках, серый цвет лица, круги под глазами.

— Отучился? — спросил он без обиняков.

— От чего? — пробормотал Жак.

Ясный взгляд потускнел. Мальчик, краснея, попытался изобразить удивление.

Антуан не ответил.

Время шло. Он посмотрел на часы и встал; в пять часов начинался второй обход. Он не сразу решился сказать брату, что оставляет его до ужина одного; но, вопреки ожиданию, Жак воспринял его уход едва ли не с удовольствием.

В самом деле, оставшись один, он ощутил облегчение. Сперва ему захотелось осмотреть квартиру. Но в прихожей, при виде запертой двери, его охватило необъяснимое беспокойство; он опять закрылся в своей комнате. До сих пор он даже не разглядел её как следует. Наконец-то увидел букетик фиалок, ленточку. События дня перепутались у него в голове, — встреча с отцом, разговор с Антуаном. Он повалился на диван и опять заплакал; отчаянья больше не было; нет, он плакал теперь потому, что бесконечно устал, и ещё из-за комнаты, из-за фиалок, из-за отцовской руки на затылке, из-за доброты Антуана, из-за всей этой новой и неведомой жизни; он плакал оттого, что все наперебой толковали ему о своей любви, оттого, что теперь все начнут им заниматься, с ним говорить, улыбаться ему; оттого, что придётся всем отвечать; оттого, что его покою пришёл конец.

IX

Чтобы переход Жака к новой жизни был более плавным, Антуан отложил его возвращение в лицей до октября. Вместе со своими бывшими однокурсниками, ныне преподавателями университета, он выработал программу повторительных занятий, которые должны были постепенно вернуть мальчику утраченные навыки умственной работы. За дело взялись трое преподавателей. Это были молодые люди, друзья. Ученик-вольнослушатель работал регулярно, в меру своих сил, насколько хватало внимания. Вскоре Антуан с радостью убедился, что месяцы заточения в исправительной колонии нанесли мыслительным способностям брата гораздо меньший урон, чем он опасался; в некоторых отношениях его ум стал в одиночестве даже более зрелым, и если поначалу дело продвигалось довольно медленно, то вскоре успехи брата превзошли все ожидания Антуана. Свою независимость Жак использовал с толком и не злоупотреблял ею. Впрочем, Антуан, не говоря об этом отцу, но с молчаливого согласия аббата Векара, решил пренебречь неудобствами, связанными с предоставленной Жаку свободой. Он сознавал богатство этой натуры и понимал, что будет гораздо полезнее, если дать ей развиваться самостоятельно, не ставя лишних препон.

В первые дни мальчик с глубоким отвращением выходил из дому. Улица оглушала его. Антуану приходилось изобретать всяческие поручения, чтобы заставить брата дышать воздухом. Жак заново знакомился с родным кварталом. Скоро он даже вошёл во вкус прогулок; время года стояло прекрасное; ему нравилось идти набережными до собора Богоматери, бродить по Тюильрийскому саду. Однажды он даже набрался храбрости и зашёл в Лувр; но воздух музея показался ему душным и затхлым, а вереницы картин до того однообразными, что он поспешил уйти и больше туда не возвращался.

За обеденным столом он по-прежнему был молчалив; он слушал отца. Впрочем, толстяк держался с такой неумолимой властностью и был так суров в обращении, что все, кто жил под его кровом, молча прятались — каждый за своей маской. Даже Мадемуазель, при всём своём безоглядном преклонении перед г‑ном Тибо, скрывала от него своё подлинное лицо. А он, давая полную волю своей потребности навязывать окружающим непререкаемые суждения, наслаждался этим почтительным безмолвием, которое простодушно принимал за всеобщее с ним согласие. С Жаком он держался крайне сдержанно и, верный взятым на себя обязательствам, никогда не спрашивал его, как он проводит время.

Был, однако, один пункт, в котором г‑н Тибо остался непреклонным: он категорически запретил поддерживать какие бы то ни было отношения с Фонтаненами и для большей безопасности даже решил, что Жак не появится этим летом в Мезон-Лаффите, куда г‑н Тибо переезжал вместе с Мадемуазель каждую весну и где у Фонтаненов тоже был небольшой участок на опушке леса. Было условлено, что Жак, как и Антуан, останется на лето в Париже.

Запрещение видеться с Фонтаненами стало предметом серьёзного разговора между братьями. Первым побуждением Жака было взбунтоваться: у него было такое чувство, что допущенная в своё время несправедливость не будет устранена до тех пор, пока его друг останется под подозрением. Эта бурная реакция даже понравилась Антуану: он усмотрел в ней свидетельство того, что Жак, подлинный Жак возрождается. Но когда первая волна гнева улеглась, он принялся увещевать брата. И без особого труда добился от него обещания не искать встреч с Даниэлем. По правде сказать, Жак и не особенно к ним стремился. Он всё ещё дичился людей и вполне довольствовался дружбой с братом, тем более что Антуан старался держаться с ним по-товарищески, запросто, не подчёркивая ни разницы в возрасте, ни власти, которой он был облечён.

Как-то в начале июня, возвращаясь домой, Жак увидел, что перед подъездом толпится народ: матушку Фрюлинг хватил удар, она лежала на полу поперёк швейцарской. Вечером она пришла в сознание, но правая рука и правая нога у неё не действовали.

Через несколько дней, утром, как раз когда Антуан собирался уходить, раздался звонок. В дверях стояла настоящая Гретхен в розовой блузке и чёрном фартучке; она покраснела, но сказала со смелой улыбкой:

— Я пришла квартиру убрать… Господин Антуан меня не узнаёт? Лизбет Фрюлинг…

Говор у неё был эльзасский, в её детских устах звучавший ещё более протяжно. Антуан вспомнил «сиротку матушки Фрюлинг», в былые времена скакавшую день-деньской во дворе на одной ножке. Она объяснила, что приехала из Страсбурга, чтобы ухаживать за тёткой и заменить её в работе по дому; не теряя времени, она принялась за уборку.

Она стала приходить ежедневно. Приносила поднос и прислуживала молодым людям за завтраком. Антуан подшучивал над тем, как она быстро краснеет, и расспрашивал о жизни в Германии. Ей было девятнадцать лет; все шесть лет после отъезда из их дома она прожила в Страсбурге у своего дяди, который держал гостиницу-ресторан неподалёку от вокзала. Пока рядом бывал Антуан, Жак тоже вставлял в разговор слово-другое. Но если он и Лизбет оставались в квартире одни, он её избегал.

Однако, когда Антуан дежурил в больнице, она приносила завтрак прямо в комнату Жака. Тогда он спрашивал её, как себя чувствует тётка, и Лизбет не скупилась на подробности: матушка Фрюлинг поправляется, но медленно; у неё с каждым днём улучшается аппетит. К еде Лизбет питала глубочайшее уважение. Она была маленькая и толстенькая, но гибкость фигурки говорила о пристрастии к танцам, пению, играм. Смеясь, она смотрела на Жака без всякого смущения. Смышлёная мордочка, курносый нос, свежие, чуть пухловатые губки, фарфоровые глаза, вокруг лба — целая копна волос, даже не белокурых, а цвета пеньки.

С каждым днём Лизбет всё дольше задерживалась поболтать. Жак уже почти не робел. Он слушал её внимательно и серьёзно. Он вообще умел хорошо слушать, и окружающие постоянно делились с ним секретами и изливали перед ним душу — слуги, однокашники, даже порою учителя. Лизбет болтала с ним более непринуждённо, чем с Антуаном; со старшим братом она держалась совсем ребячливо.

Как-то утром она заметила, что Жак листает немецкий словарь, и её скованность растаяла окончательно. Она захотела узнать, что он переводит, и очень умилилась, узнав песенку Гёте, которую она знала наизусть и даже пела:

Fließe, fließe, lieber Fluß!

Nimmer werd’ ich froh…[19]{36}

Немецкая поэзия обладала способностью кружить ей голову. Она напела Жаку множество романсов, объясняя смысл первых строк. То, что казалось ей самым чудесным, всегда было наивно и печально:

Была бы я ласточкой малой,

Ах, я полетела б к тебе!..

Но особое пристрастие питала она к Шиллеру. Сосредоточенно нахмурив лоб, она одним духом выпалила отрывок, который нравился ей больше всего, — тот пассаж из «Марии Стюарт»{37}, где юная пленница-королева, получив разрешение погулять по саду в своей тюрьме, устремляется на лужайку, ослеплённая солнцем, опьянённая молодостью. Жак не всё понимал; она тут же переводила ему и, пытаясь выразить страстный порыв к свободе, употребляла такие наивные слова, что Жак вспомнил Круи, и у него дрогнуло сердце. Сумбурно, многого недоговаривая, принялся он повествовать ей о своих несчастьях. Он жил ещё так одиноко и говорил с людьми так редко, что вскоре захмелел от звука собственного голоса. Он одушевился, без всякой причины исказил истину, ввернул в свой рассказ много всяческих литературных реминисценций, благо два последних месяца его занятия заключались главным образом в том, что он поглощал романы из библиотеки Антуана. Он чувствовал, что эти романтические переложения действуют на чувствительную Лизбет куда сильнее, чем жалкая правда. И когда он увидел, как хорошенькая девушка утирает слёзы, точно Миньона{38}, тоскующая по родине, его охватило дотоле неведомое ему творческое наслаждение, и он почувствовал к ней за это такую благодарность, что, весь трепеща и надеясь, спросил себя, уж не любовь ли это.

На другой день он с нетерпением ожидал её прихода. Очевидно, она догадалась об этом; она принесла ему альбом, полный открыток с картинками, написанных от руки стихов, засушенных цветов, всего, чем за последние три года была наполнена её девичья жизнь — вся её жизнь. Жак засыпал её вопросами, он любил удивляться и удивлялся всему, чего не знал. Она уснащала свои рассказы самыми достоверными подробностями, не позволявшими сомневаться в её правдивости; но щёки у неё горели, голос становился ещё более певучим, чем обычно, к держалась она так, словно тут же что-то придумывала, словно лгала: так выглядят люди, когда они пытаются рассказать свой сон. Она даже топала ножкой от удовольствия, повествуя о зимних вечеринках в Tanzschule[20], где молодые люди встречались с девицами своего квартала. Учитель танцев с крохотной скрипочкой в руках скользил следом за танцующими парами, отбивая такт, а хозяйка прокручивала на пианоле модные венские вальсы. В полночь ужинали. Потом шумными ватагами вываливались в темноту и провожали друг друга от дома к дому, не в силах расстаться, так мягко скрипел под ногами снежок, так чисто было ночное небо, так приятно холодил щёки морозный воздух. Иногда к танцорам присоединялись унтер-офицеры. Одного звали Фреди, другого Вилль. Она долго мялась, прежде чем показала на фотографии, где была запечатлена группа военных, толстую деревянную куклу, носившую имя Вилль. «Ach, — сказала она, вытирая обшлагом пыль с фотокарточки, — он такой благородный, такой нежный!» Видимо, она побывала у него в гостях, насколько можно было судить по одному из её рассказов, где речь шла о цитре, малине и простокваше; но посреди этой истории она вдруг захихикала и возвращаться к этой теме не стала. Она то называла Вилля своим женихом, то говорила о нём так, словно он навсегда погиб для неё. В конце концов Жак всё же понял, что унтера перевели в Пруссию, в другой гарнизон, после некоего таинственного и смешного эпизода, вспоминая о котором она то вздрагивала от страха, то прыскала от хохота; в рассказе фигурировал гостиничный номер в глубине коридора с ужасно скрипучим паркетом; но дальше всё становилось уже совершенно непонятным; номер, по-видимому, находился в самой гостинице Фрюлинга, иначе старый дядюшка вряд ли мог бы гоняться среди ночи за унтером по двору и вышвырнуть его на улицу в одних носках и рубашке. Вместо объяснений Лизбет добавила, что её дядя хотел на ней жениться, чтобы она вела у него хозяйство; она сказала также, что у него заячья губа, в которой с утра до вечера торчит вонючая сигара; тут она перестала улыбаться и без всякого перехода заплакала.

Жак сидел у стола. Перед ним лежал раскрытый альбом. Лизбет присела на подлокотник кресла; когда она наклонялась, он чувствовал её дыхание, и завитки её волос щекотали ему ухо. Он не испытывал никакого чувственного волнения. Он успел уже познать извращённость; но теперь его манил другой мир; ему казалось, что он открыл в себе совсем иные чувства, — он почерпнул их из только что проглоченного английского романа, — целомудренная любовь, ощущение чистоты и блаженной полноты бытия.

Весь день воображение во всех подробностях рисовало ему завтрашнее свидание: они в квартире одни, он совершенно точно знает, что никто их в это утро не потревожит; он усаживает Лизбет на диван, справа от себя, она опускает голову, а он стоит и видит сквозь кудряшки затылок и шею в вырезе корсажа; она не смеет поднять на него глаза; он наклоняется к ней: «Я не хочу, чтобы вы уезжали…» Только тогда она поднимает голову и вопросительно глядит на него, а он вместо ответа запечатлевает на её лбу поцелуй — обручальный поцелуй. «Через пять лет мне будет двадцать. Я скажу папе: „Я уже не ребёнок“. Если они станут мне говорить: „Ведь это племянница консьержки“, — я… — Он угрожающе взмахнул рукой. — „Невеста! Невеста!.. Вы моя невеста!“» Комната показалась ему слишком тесной для такой радости. Он выбежал из дома. На улице было жарко. Он с наслаждением шагал, подставив лицо солнцу. «Невеста! Невеста! Невеста! Она моя невеста!»

Утром он спал так крепко, что не слышал даже звонка, и вскочил с постели, узнав её смех, раздававшийся в комнате Антуана. Когда он к ним вошёл, Антуан позавтракал и, уже собираясь уходить, держал Лизбет обеими руками за плечи.

— Слышишь? — говорил он угрожающим тоном. — Если ты ещё хоть один раз дашь ей кофе, ты будешь иметь дело со мной!

Лизбет смеялась своим особенным смехом; она отказывалась верить, чтобы чашка хорошего, горячего и сладкого кофе с молоком по-немецки могла повредить матушке Фрюлинг.

Они остались одни. На подносе лежали посыпанные анисом крендельки, которые накануне она испекла для него. Она почтительно смотрела, как он завтракает. Он досадовал на свой аппетит. Всё складывалось совсем не так, как ему рисовалось; он не знал, с чего начать, как совместить действительность с той сценой, которую он так досконально продумал. В довершение всех бед позвонили. Это была уж полная неожиданность: приковыляла матушка Фрюлинг; она ещё не совсем здорова, но ей лучше, гораздо лучше, и она пришла повидаться с г‑ном Жаком. Лизбет пришлось провожать её в швейцарскую, усаживать в кресло. Время шло. Лизбет не возвращалась. Жак вообще не переносил, когда на него давили обстоятельства. Он метался из угла в угол, охваченный жгучим чувством досады; это было похоже на его прежние вспышки. Метался, стиснув челюсти и сунув в карманы сжатые кулаки. О ней он уже думал с негодованием.

Когда она наконец опять появилась, у него были сухие губы и злые глаза; ожидание измучило его, у него дрожали руки. Он сделал вид, что ему надо заниматься. Она быстро прибрала и сказала «до свиданья». Уткнувшись в учебники, со свинцовой тяжестью в сердце, он дал ей уйти. Но, оставшись один, он откинулся на спинку стула и улыбнулся безнадёжно и так горько, что тут же подошёл к зеркалу, чтобы полюбоваться собой со стороны. Воображение снова и снова рисовало ему всё ту же сцену: Лизбет сидит, он стоит, её затылок… Ему стало совсем тошно, он закрыл руками глаза и бросился на диван, чтобы поплакать. Но слёз не было; не было ничего, кроме возбуждения и злости.

Когда она пришла на следующий день, лицо у неё было грустное; Жак принял это за укор, и его обида сразу растаяла. Дело же было в том, что она получила из Страсбурга нехорошее письмо: дядя требует, чтобы она вернулась; гостиница переполнена; Фрюлинг согласен ждать ещё неделю, не больше. Она думала показать письмо Жаку, но он шагнул к ней с такой робостью и нежностью в глазах, что она не решилась его опечалить. Она сразу села на диван, как раз на то место, которое было отведено ей в его мечтах, а он стоял, стоял именно там, где ему полагалось стоять в этой сцене. Она опустила голову, и сквозь завитки волос он увидел её затылок и шею, убегавшую в вырез корсажа. Он уже начал было, точно автомат, наклоняться, когда она выпрямилась — чуть раньше, чем следовало. Глянула на него с удивлением, привлекла к себе на диван и, не колеблясь ни секунды, прильнула лицом к его лицу, виском к виску, тёплой щекой к его щеке.

— Милый… Liebling…[21]

Он чуть не потерял сознания от нежности и закрыл глаза. Почувствовал, как исколотые иголками пальцы гладят его по другой щеке, прокрадываются под воротник; пуговица расстегнулась. Он вздрогнул от наслаждения. Маленькая колдовская ручка, скользнув между рубашкой и телом, легла ему на грудь. Тогда и он рискнул продвинуть два пальца — и наткнулся на брошь. Лизбет сама приоткрыла корсаж, чтобы ему помочь. Он затаил дыхание. Его рука коснулась незнакомого тела. Она шевельнулась, словно ей стало щекотно, и он вдруг ощутил, как в ладонь горячей массой влилась её грудь. Он покраснел и неловко поцеловал девушку. Она тотчас ответила ему поцелуем, крепким, прямо в губы; он смутился, ему даже стало чуть-чуть противно, когда после жаркого поцелуя на губах остался прохладный привкус чужой слюны. Она опять приникла лицом к его лицу и замерла; он слышал, как в висок ему бьются её ресницы.

С тех пор это стало каждодневным обрядом. Ещё в прихожей она снимала брошь и, входя, прикалывала её к портьере. Они устраивались на диване, — щека к щеке, руки на жарком теле, и молчали. Или она начинала напевать какой-нибудь немецкий романс, и у обоих на глаза наворачивались слёзы, и долго-долго потом раскачивались в такт песне сплетённые тела, и смешивалось дыхание, и не нужно им было никаких иных радостей. Если пальцы Жака шевелились под блузкой или он двигал головой, чтобы коснуться губами щёки Лизбет, она устремляла на него взгляд, в котором всегда читалась мольба о ласке, и вздыхала:

— Будьте нежным…

Впрочем, попав на привычное место, руки вели себя благоразумно. По молчаливому уговору, Лизбет и Жак избегали неизведанных жестов. Их объятия состояли лишь в том, что терпеливо и долго щека прижималась к щеке, а в пальцы ласково вливался тёплый трепет груди. Лизбет, хотя и выглядела иногда утомлённой, без труда подавляла в себе голос чувственности: находясь рядом с Жаком, она хмелела от поэтичности, от чистоты. А ему и не приходилось особенно бороться с соблазном: целомудренные ласки были для него самоцелью; ему даже в голову не приходило, что они могут стать прелюдией к иным наслаждениям. Если порою тепло женского тела и причиняло ему физическое волнение, он этого почти что не замечал; он умер бы от отвращения и стыда при одной мысли, что Лизбет может это заметить. Когда он был с ней, вожделение не мучило его. Душа и плоть были разобщены. Душа принадлежала любимой; плоть жила своей одинокой жизнью совсем в другом мире, в мире ночном, куда не было доступа для Лизбет. Ему ещё случалось иногда вечерами, в муках бессонницы, вскакивать с постели, срывать перед зеркалом рубаху и в голодном исступлении целовать свои руки и ощупывать тело; но это происходило только тогда, когда он бывал один, вдали от неё; образ Лизбет никогда не вплетался в привычную вереницу его видений.

Тем временем близился день отъезда Лизбет; она должна была покинуть Париж ночным поездом в воскресенье, — и всё не могла собраться с духом сказать об этом Жаку.

В воскресенье, в час обеда, зная, что брат наверху, Антуан прошёл к себе. Лизбет его ждала. Она со слезами прильнула к его плечу.

— Ну как? — спросил он со странной улыбкой.

Она отрицательно покачала головой.

— И ты сейчас уезжаешь?

— Да.

Он раздражённо пожал плечами.

— Он тоже виноват, — сказала она. — Он об этом не думает.

— Ты обещала подумать за него.

Лизбет взглянула на Антуана. Она немножко презирала его. Ему не понять было, что Жак для неё «совсем не то». Но Антуан был красив, в нём было что-то роковое, ей это нравилось, и она прощала ему, что он такой же, как все.

Она приколола брошь к занавеске и рассеянно стала раздеваться, думая уже о предстоящей дороге. Когда Антуан сжал её в объятьях, она отрывисто засмеялась, и смех долго замирал у неё в груди.

— Liebling… Будь нежен в последний наш вечер…

Антуана весь вечер не было дома. Около одиннадцати Жак услышал, как брат вернулся, как он тихо прошёл к себе в комнату. Жак уже ложился и не стал окликать Антуана.

Он скользнул в постель и вдруг наткнулся коленом на что-то твёрдое, — какой-то свёрток, какой-то подарок! Это оказались завёрнутые в оловянную бумажку анисовые крендельки, липкие от жжёного сахара, а в шёлковом платочке с инициалами Жака — сиреневый конвертик:

«Моему возлюбленному!»

Она ему никогда ещё не писала. Она словно пришла к нему, склонилась над изголовьем. Распечатывая конверт, он смеялся от удовольствия.

Господин Жак!

Когда вы получите это заветное письмо, я буду уже далеко…

Строки заплясали у него перед глазами, на лбу выступил пот.

…я буду уже далеко: сегодня, поездом 22.12, я отправляюсь с Восточного вокзала в Страсбург…

— Антуан!

Вопль был такой душераздирающий, что Антуан кинулся в комнату брата, думая, что тот поранил себя.

Жак сидел на кровати, руки у него были широко раскинуты, рот приоткрыт, в глазах застыла мольба; казалось, он умирает и один Антуан в силах ему помочь. Письмо валялось на одеяле. Антуан пробежал его без особого удивления: он только что проводил Лизбет на вокзал. Он нагнулся к брату, но тот его остановил:

— Молчи, молчи… Ты не знаешь, Антуан, ты не можешь понять…

Он говорил точно те же слова, что и Лизбет. Лицо у него было упрямое, взгляд тяжёл и неподвижен; он напоминал прежнего Жака-мальчишку. Внезапно он глубоко вздохнул, губы задрожали, и он, словно прячась от кого-то, отвернулся, повалился на подушку и зарыдал. Одна рука его так и осталась за спиной; Антуан дотронулся до судорожно сжатой ладони, и она тотчас вцепилась ему в руку; Антуан ласково её пожал. Он не знал, что говорить, и молча глядел на сотрясаемую рыданиями сгорбленную спину брата. Лишний раз убеждался он в том, что под пеплом беспрестанно тлеет огонь, готовый вспыхнуть в любую минуту; и он понял всю тщетность своих педагогических притязаний.

Прошло полчаса; рука Жака разжалась; он больше не плакал, только дышал тяжело. Постепенно дыхание стало ровнее, он задремал. Антуан не шевелился, не решаясь уйти. С тревогой думал он о будущем малыша. Подождав ещё с полчаса, он на цыпочках вышел, оставив приоткрытой дверь.

На другой день, когда Антуан уходил из дому, Жак ещё спал — или притворялся, что спит.

Они встретились наверху, за семейным столом. У Жака было утомлённое лицо, в уголках рта залегла презрительная складка, он держался с видом непризнанного маленького гения. За весь обед он ни разу не взглянул на Антуана; он отвергал даже жалость. Антуан это понял. Впрочем, ему и самому не улыбалось говорить о Лизбет.

Их жизнь снова вошла в привычную колею, словно ничего и не произошло.

X

Однажды вечером, перед ужином, разбирая свежую почту, Антуан с удивлением обнаружил адресованный ему конверт, в котором оказалось запечатанное письмо на имя брата. Почерк был ему незнаком, но Жак был рядом, и Антуану не хотелось показывать Жаку, что он колеблется.

— Это тебе, — сказал он.

Жак ринулся к нему и залился румянцем. Антуан, листавший какой-то издательский каталог, не глядя, протянул ему конверт. Подняв голову, он увидел, что Жак сунул письмо в карман. Их глаза встретились; во взгляде Жака был вызов.

— Почему ты так на меня смотришь? — сказал Жак. — Разве я не имею права получать письма?

Ни слова не говоря, Антуан взглянул на брата, повернулся спиной и вышел из комнаты.

За ужином он беседовал с г‑ном Тибо и ни разу не обратился к Жаку. Потом, как всегда, они спустились вдвоём к себе, но не обменялись ни словом. Антуан ушёл в свою комнату, но едва успел сесть за стол, как без стука вошёл Жак, с дерзким видом шагнул к нему и швырнул на стол распечатанное письмо.

— Раз уж ты следишь за моей перепиской!

Не читая, Антуан сложил листок и протянул брату. Жак не взял, — тогда он разжал пальцы, и письмо упало на ковёр. Жак подобрал его и сунул в карман.

— Зачем же было напускать на себя такой грозный вид? — спросил он с усмешкой.

Антуан пожал плечами.

— И вообще, если хочешь знать, это мне надоело! — продолжал Жак, повышая вдруг голос. — Я уже не ребёнок… Я хочу… я имею право…

Внимательный и спокойный взгляд Антуана выводил его из себя.

— Говорю тебе, мне это надоело! — заорал он.

— Что именно?

— Всё.

Его лицо утратило всякую привлекательность; выпученные глаза, оттопыренные уши, открытый рот придавали ему глупый вид; он всё больше краснел.

— Кстати сказать, это письмо попало сюда просто по ошибке! Я велел писать мне до востребования! Там я буду, по крайней мере, получать письма, какие захочу, и не обязан буду ни перед кем отчитываться!

Антуан глядел на него по-прежнему молча. Молчание было ему выгодно, оно помогало скрыть замешательство: никогда ещё мальчик не разговаривал с ним в таком тоне.

— Во-первых, я хочу встретиться с Фонтаненом, слышишь? Никто не может мне помешать!

Антуана вдруг осенило: почерк из серой тетради! Несмотря на свои обещания, Жак переписывается с Фонтаненом. А г‑жа де Фонтанен знает об этом? Неужто она разрешает эту тайную переписку? Антуану впервые приходилось брать на себя отцовскую роль; со дня на день могло случиться, что он окажется перед г‑ном Тибо в том самом положении, в каком сейчас находился перед ним Жак. Всё переворачивалось вверх дном.

— Значит, ты писал Даниэлю? — спросил он, нахмурясь.

Жак дерзко глянул на него и утвердительно кивнул.

— И ничего мне не сказал?

— Ну и что же? — ответил тот.

Антуан еле удержался, чтоб не влепить наглецу пощёчину. Он сжал кулаки. Спор принимал опасный оборот, можно было испортить всё, что налаживалось с таким трудом.

— Убирайся вон! — сказал он, делая вид, что все эти препирательства его утомили. — Ты сегодня сам не знаешь, что говоришь.

— Я говорю… Я говорю, что мне это надоело! — крикнул Жак и топнул ногой. — Я больше не ребёнок. Я хочу бывать у кого мне заблагорассудится. Мне надоело так жить. Я хочу видеть Фонтанена, потому что Фонтанен мой друг. Я написал ему об этом. Я знаю, что делаю. Я назначил ему свидание. Можешь сказать об этом… кому угодно. Мне надоело, надоело, надоело!

Он топал ногами; казалось, не осталось в нём ничего, кроме ненависти и возмущения.

То, чего он не говорил и о чём Антуан не в состоянии был догадаться, заключалось в одном: после отъезда Лизбет бедный мальчуган ощутил в душе такую пустоту и такую тяжесть, что он не смог не поддаться потребности поведать юному существу тайну своей юности и, более того, разделить с Даниэлем мучившее его бремя. В своём восторженном одиночестве он заранее пережил сладкие часы всеобъемлющей дружбы, когда он умолит друга тоже любить Лизбет, а Лизбет — дозволить Даниэлю взять на себя половину этой любви.

— Я сказал тебе, чтобы ты убирался, — повторил Антуан, всячески стараясь показать свою невозмутимость и наслаждаясь превосходством над братом. — Мы ещё об этом поговорим, когда ты немного успокоишься.

— Подлец! — взревел Жак, окончательно выведенный из себя его бесстрастностью. — Надзиратель!

И вылетел, хлопнув дверью.

Антуан вскочил, запер дверь на ключ и рухнул в кресло. Он побледнел от бешенства.

«Надзиратель! Болван. Надзиратель. Он мне за это заплатит. Если он думает, что может себе позволить… Он ошибается! Вечер пропал, работать я уже всё равно не смогу. Он мне за это заплатит. За мой утраченный покой. Какую глупость я совершил! И всё ради этого малолетнего болвана! Надзиратель! Чем больше для них делаешь… Болван — это я: трачу на него время, труд. Но довольно. У меня своя жизнь, свои экзамены. И не этому болвану…» Не в силах усидеть на месте, он принялся бегать по комнате. Вдруг он увидел себя беседующим с г‑жой де Фонтанен, и лицо ею приняло выражение твёрдое и разочарованное: «Я сделал всё, что было в моих силах. Пытался действовать лаской, любовью. Предоставил ему полную свободу. И вот вам. Поверьте, есть такие натуры, с которыми ничего не поделать. У общества имеется лишь одно средство оградить себя от них — не давать им совершать преступления. Не зря ведь исправительные колонии именуются Учреждениями социальной профилактики…»

Услышав шорох, словно заскреблась мышь, он обернулся. Под запертую дверь скользнула записка.

«Извини за надзирателя. Я уже успокоился. Впусти меня, пожалуйста».

Антуан невольно улыбнулся. Ощутив внезапный прилив нежности, он, не раздумывая, подошёл к двери и отпер её. Жак стоял в ожидании, опустив руки. Он был ещё так взвинчен, что, потупившись, кусал губы, чтобы не расхохотаться. Антуан напустил на себя недовольный, высокомерный вид и вернулся к письменному столу.

— Мне надо работать, — сказал он сухо. — Я и так сегодня потерял из-за тебя достаточно времени. Чего ты хочешь?

Жак поднял смеющиеся глаза и посмотрел на него в упор.

— Я хочу повидать Даниэля, — объявил он.

Наступило недолгое молчание.

— Ты ведь знаешь, что отец против этого, — начал Антуан. — И я не поленился растолковать тебе, почему. Помнишь? В тот день мы с тобою условились, что ты примешь это как свершившийся факт и не станешь предпринимать никаких попыток возобновить отношения с Фонтаненами. Я поверил твоему слову. И вот результат. Ты меня обманул — при первом удобном случае нарушил уговор. Больше я тебе не верю.

Жак всхлипнул.

— Не говори так, Антуан. Совсем всё не так. Ты не знаешь. Конечно, я виноват. Не нужно было писать, не поговорив с тобой. Но это потому, что тогда мне пришлось бы рассказать тебе ещё об одной вещи, а я не мог. — И добавил шёпотом: — Лизбет…

— Не о том речь… — прервал его Антуан, не желая выслушивать признания, которые смутили бы его больше, чем брата. И, чтобы заставить Жака переменить тему, сказал: — Я согласен ещё на одну попытку, но уже на последнюю: ты должен мне обещать…

— Нет, Антуан, я не могу тебе обещать не видеться с Даниэлем. Лучше ты обещай мне, что позволишь мне его увидеть. Выслушай меня, Антуан, не сердись. Говорю тебе, как перед богом, что ничего не буду больше от тебя скрывать. Но я хочу увидеться с Даниэлем — и не хочу этого делать без твоего ведома. Наверно, и он не захочет. Я его просил, чтобы он писал мне до востребования, а он не пожелал. Послушай, что он пишет: «Зачем же до востребования? Нам скрывать нечего. Твой брат всегда был на нашей стороне. Эти несколько строк я пишу на его имя, чтобы он тебе их передал». А в конце письма отказывается от встречи, которую я назначил ему за Пантеоном: «Я рассказал об этом маме. Гораздо было бы проще, если бы ты пришёл к нам в самое ближайшее время и провёл у нас воскресенье. Маме вы оба нравитесь, твой брат и ты, и она поручает мне передать вам приглашение». Видишь, какой он честный. Папе это всё неизвестно, он заранее его осуждает; и на папу я даже не очень сержусь, но ведь ты, Антуан, совсем не такой. Ты знаешь Даниэля, понимаешь его, видел его мать; у тебя нет никаких оснований относиться к нему, как папа. Тебе бы только радоваться, что у меня такой друг. Я так долго был один! Прости, я говорю не о тебе, ты понимаешь. Но одно дело ты, другое — Даниэль. Ведь есть же у тебя друзья твоего возраста, правда? И ты знаешь, что это такое — иметь настоящего друга.

«Откровенно говоря, не знаю…» — подумал Антуан, видя, каким счастьем, какой нежностью озаряется лицо Жака, когда он произносит слово «друг». Ему захотелось подойти к брату, расцеловать его. Но глаза Жака горели воинственно и непримиримо, это уязвляло самолюбие. В нём даже шевельнулось желание подавить упрямство мальчишки, сломить его. Но вместе с тем энергия Жака внушала ему уважение. Он ничего не ответил, вытянул ноги и принялся размышлять. «В самом деле, — думал он, — у меня широкие взгляды, и я должен согласиться, что запрет, наложенный отцом, довольно нелеп. Этот Фонтанен может оказать на Жака лишь благотворное влияние. Окружение отличное. Оно мне могло бы даже помочь в решении воспитательных задач. Да, вне всякого сомнения, она бы мне помогла, разобралась бы во всём даже лучше меня; мальчик отнёсся бы к ней с доверием; это совершенно замечательная женщина. А если узнает отец… Ну и что ж? Я уже не ребёнок. Кто взял на себя ответственность за Жака? Я. Стало быть, мой голос — решающий. Я считаю, что запрет, наложенный отцом, если толковать его буквально, несправедлив и нелеп; я его обхожу, только и всего. К тому же это ещё больше привяжет ко мне Жака. Он подумает: „Антуан — совсем не то, что папа“. И потом, я уверен, что мать…» Он снова увидел себя перед г‑жой де Фонтанен; теперь она улыбалась; «Сударыня, мне захотелось самому привести к вам брата…»

Он встал, прошёлся по кабинету и остановился перед Жаком, — тот стоял неподвижно, собрав всю свою волю, полный свирепой решимости драться до конца, преодолеть сопротивление Антуана.

— Должен тебе сказать, поскольку ты меня к этому вынуждаешь: лично я всегда считал, невзирая на приказы отца, что следует разрешить тебе видеться с Фонтаненами. Я даже намеревался сам тебя туда отвести, тебе это понятно? Но я хотел дождаться, чтобы ты немножко пришёл в себя, я рассчитывал повременить с этим до начала учебного года. Твоё письмо к Даниэлю ускорило ход событий. Ладно. Беру всё на себя. Ни отец, ни аббат ни о чём не будут знать. Если хочешь, пойдём туда в воскресенье.

Помолчав, он ласково упрекнул брата:

— Видишь, ты мне не доверял, и в этом была твоя ошибка. Я тебе всё время твержу, малыш: только полное доверие, только взаимная откровенность, иначе все наши надежды пойдут прахом.

— В воскресенье? — пробормотал Жак.

Он был сбит с толку: выигрыш достался ему без всякой борьбы. Ему даже почудилось на мгновенье, что его опять заманили в ловушку, которой он не заметил. Но он тут же устыдился своих подозрений. В самом деле, Антуан ему лучший Друг. Жаль только, что он такой старый! Так, значит, в воскресенье? Зачем так скоро? Теперь он сам не знал, так ли уж ему хочется повидаться с другом.

XI

В воскресенье Даниэль сидел подле матери и рисовал, когда вдруг залаяла собачонка. В дверь позвонили. Г‑жа де Фонтанен отложила книгу.

— Мама, я сам, — сказал Даниэль, обгоняя её по дороге в прихожую.

Безденежье заставило их отказаться от горничной, а теперь вот уже месяц, как они обходились и без кухарки; Николь и Женни помогали вести хозяйство.

Госпожа де Фонтанен прислушалась, узнала голос пастора Грегори и с улыбкой пошла ему навстречу. Тот схватил Даниэля за плечи и разглядывал его, хрипло смеясь.

— Как? Не на воздухе, не на прогулке, boy[22], в такую чудесную погоду? Что же, так никогда и не займутся эти французы ни греблей, ни крикетом — никаким спортом?

Так невыносим был вблизи блеск его маленьких чёрных глаз, в которых радужная оболочка заполняла всё пространство между веками, не оставляя места белкам, что Даниэль отвернулся с принуждённой улыбкой.

— Не браните его, — сказала г‑жа де Фонтанен. — К нему должен прийти товарищ. Помните этих Тибо?

Кривясь и морщась, пастор пытался вспомнить, потом вдруг с дьявольской энергией потёр одна о другую свою сухие ладони, так что из них словно искры посыпались, и его рот растянулся в странном безмолвном смехе.

— O, yes[23],— выговорил он наконец. — Бородатый доктор? Хороший, славный молодой человек. Помните, какое было у него удивлённое лицо, когда он пришёл проведать нашу воскресшую малютку? Он хотел измерить термометром её воскрешение! Poor fellow! [24] Но где же наша darling? Тоже сидит взаперти в такой солнечный день?

— Нет, не волнуйтесь. Женни на улице с кузиной. Еле уговорила их позавтракать. Пробуют новый фотографический аппарат… который Женни получила ко дню рождения.

Даниэль, придвинувший пастору стул, поднял голову и взглянул на мать, — её голос при последних словах дрогнул.

— Да, кстати о Николь, — сказал Грегори, садясь, — Никаких новостей?

Госпожа де Фонтанен покачала головой. Ей не хотелось говорить на эту тему при сыне, который, услышав имя Николь, бросил на пастора быстрый взгляд.

— Но скажите мне, boy, — спросил тот, живо оборачиваясь к Даниэлю, — в котором часу ваш бородатый приятель-доктор явится нам надоедать?

— Не знаю. Часам к трём, наверно.

Грегори выпрямился, извлекая из своего пасторского жилета широченные, как блюдце, серебряные часы.

— Very well![25] — воскликнул он. — У вас ещё почти час впереди, лентяй вы этакий! Скиньте куртку и пробегитесь вокруг Люксембургского сада, установите новый рекорд в беге! Go on![26]

Юноша переглянулся с матерью и встал.

— Хорошо, хорошо, оставлю вас вдвоём, — сказал он лукаво.

— Хитрый мальчишка! — пробормотал Грегори и погрозил ему кулаком.

Но как только они остались с г‑жой Фонтанен наедине, его безволосое лицо потеплело, глаза сделались ласковыми.

— А теперь, — сказал он, — пора мне обратиться к вашему сердцу, dear.

Он сосредоточился, как для молитвы. Потом нервным движением запустил пальцы в свои чёрные космы, взял стул и уселся на него верхом.

— Я его видел, — объявил он, глядя на побледневшую г‑жу де Фонтанен. — Я пришёл по его просьбе. Он раскаивается. Как он несчастлив!

Он не спускал с неё глаз; казалось, обволакивая её своим непреклонно-радостным взглядом, он пытается умерить боль, которую сам же ей причинял.

— Он в Париже? — пробормотала она, не думая о том, что говорит, — ведь она знала, что Жером сам заходил позавчера, в день рождения Женни, и оставил у консьержки в подарок дочери фотографический аппарат. Где бы он ни был, он никогда не забывал поздравлять своих с семейными праздниками. — Вы его видели? — спросила она растерянно, и её лицо выразило смущение.

Долгие месяцы она непрестанно думала о нём, но это были всё мысли неопределённые, смутные, теперь же, когда о нём зашла речь, она словно оцепенела.

— Он несчастлив, — настойчиво повторил пастор, — Он терзается угрызениями совести. Та жалкая тварь по-прежнему выступает в театре, но он питает к ней отвращение и не желает её больше знать. Он говорит, что не может жить без жены, без детей, и я думаю, что он говорит правду. Он просит у вас прощения; он согласен на любые условия, только бы остаться вашим супругом; он просит вас отказаться от мысли о разводе. Ныне лицо его — я это ощутил — точно лик праведника; он теперь прямодушен и добр.

Она молчала, устремив глаза вдаль. Её полные щеки, немного отяжелевший подбородок, мягко очерченный нежный рот — всё дышало такой снисходительностью и добротой, что Грегори решил: она прощает.

— Он говорит, что вы оба должны в этом месяце предстать перед судьёй для примирения, — продолжал Грегори, — и только затем начнётся вся эта бракоразводная канитель. И он умоляет простить его, ибо он действительно в корне переменился. Он говорит, что он совсем не такой, каким кажется, что он лучше, чем мы думаем. Я тоже так полагаю. Он теперь хочет работать, если сумеет подыскать какую-нибудь работу. И если вы согласитесь, он будет жить здесь, вместе с вами, вступив на стезю обновления и исправления.

Он увидел, как искривился её рот, задрожал подбородок. Она передёрнула плечами и сказала:

— Нет.

Тон был резкий, взгляд горестный и надменный. Её решение казалось бесповоротным. Грегори откинул голову, закрыл глаза и долго молчал.

— Look here,[27]— сказал он потом совсем другим голосом, далёким и холодным. — Я расскажу вам одну историю, которая вам неизвестна. Это история о человеке, который любил. Итак, слушайте. Ещё совсем молодым человеком он был обручён с бедной девушкой, такой доброй и красивой, так любимой богом, что и он её полюбил… — Его взгляд стал тяжёлым. — …всей душой, — договорил он с особой интонацией. Потом, словно с трудом вспомнив, на чём он остановился, продолжал уже гораздо быстрее: — И вот что произошло после свадьбы: этот человек понял, что его жена любила не только его, что она любила другого человека, который был их другом и бывал у них в доме как брат. Тогда бедный муж увёз жену в далёкое путешествие, чтобы помочь ей забыть; но он понял, что отныне она будет любить лишь его друга и никогда не полюбит его; и начался ад. Он увидел, что прелюбодеяние вошло в плоть его жены, и вошло в её сердце, и наконец проникло ей в душу, ибо она стала несправедлива и зла. Да, — проговорил он сурово, — это было поистине страшно: она стала злой из-за того, что ей помешали любить; и он тоже стал злым, потому что вокруг них было лишь отрицание. И как вы думаете, что же сделал тогда этот человек? Он стал молиться. Он думал: «Я люблю человеческое существо, и ради него я должен отвергнуть зло». И в радости позвал он жену свою и своего друга к себе в комнату, протянул им Новый завет и сказал: «Я сам пред лицом бога торжественно сочетаю вас браком». И все трое заплакали. Но потом он сказал: «Не бойтесь: я ухожу и никогда больше не помешаю вашему счастью». — Грегори прикрыл ладонью глаза и произнёс совсем тихо: — Ах, dear, какое великое воздаяние божье — память об этой самозабвенной любви! — Он поднял голову. — И как он сказал, так и сделал: оставил им всё своё состояние, ибо был несметно богат, а она бедна, как Иов многострадальный{39}. И уехал далеко-далеко, на другой конец света, и я знаю, что он живёт одиноко вот уже семнадцать лет, без денег, зарабатывая себе на жизнь, так же, как я, простым помощником санитара в Christian Scientist Society.

Госпожа де Фонтанен смотрела на него с волнением.

— Погодите, — живо сказал он, — теперь я доскажу вам, чем это кончилось. — Его лицо дёргалось; костлявые пальцы, лежавшие на спинке стула, внезапно переплелись. — Он думал, бедняга, что оставляет им счастье и увозит с собою всё злобное и дурное; но тут-то и скрыта тайна господня: злое осталось там, с ними. Они посмеялись над ним. Они изменили Духу. Приняли жертву его со слезами, но в сердце своём они глумились над ним. Распространяли о нём ложь по всему gentry.[28] Пускали по рукам его письма. Обратили против него его мнимую покладистость. Заявили даже, что он оставил жену без единого пенни, чтобы жениться в Европе на другой женщине. Чего только не наговорили они! И обманом добились обвинительного приговора против него в деле о разводе.

Он на секунду опустил веки, издал хриплый кудахчущий звук, встал и аккуратно поставил стул на прежнее место. Выражение муки бесследно исчезло с его лица.

— Так вот, — снова заговорил он, наклоняясь к неподвижно застывшей г‑же де Фонтанен, — такова Любовь, и так непреложно прощение, что если бы сейчас, вот в эту минуту, эта дорогая мне коварная женщина вдруг пришла и сказала: «Джеймс, я возвращаюсь ныне под ваш кров. Вы снова станете моим бесправным рабом. Когда мне взбредёт в голову, я снова посмеюсь над вами…» — так вот, я ответил бы ей: «Придите, возьмите то малое, что есть у меня. Я благодарю бога за ваше возвращение. И приложу такие великие усилия, чтобы быть по-настоящему добрым в ваших глазах, что и вы тоже станете доброй: ибо Зла не существует». Да, в самом деле, dear, если когда-нибудь моя Долли придёт ко мне, чтобы просить приюта, именно так я и поступлю. И я не скажу ей: «Долли, я вас прощаю», — но только: «Да хранит вас Христос!» И слова мои не канут в пустоту, ибо Добро — единственная в мире сила, способная противостоять Отрицанию!

Он умолк, скрестил руки, схватил в горсть свой угловатый подбородок и закончил певучим голосом проповедника:

— Так же должны поступить и вы, госпожа Фонтанен. Ибо вы любите это существо всей вашей любовью, а Любовь — это Праведность. Христос сказал: «Если праведность ваша не превзойдёт праведности книжников и фарисеев, то вы не войдёте в Царство Небесное».

Несчастная женщина покачала головой.

— Вы его не знаете, Джеймс, — прошептала она. — Нельзя дышать одним воздухом с ним. Он всюду приносит зло. Он опять разрушил бы наше счастье. Заразил бы детей.

— Когда Христос прикоснулся рукой к язве прокажённого, не рука Христова стала заразной, но прокажённый очистился.

— Вы говорите, что я люблю его, — нет, это неправда! Я слишком хорошо его знаю. Знаю, чего стоят все его обещания. Я слишком часто прощала.

— Когда Пётр спросил Христа, сколько раз прощать брату своему, до семи ли раз, Христос отвечал: «Не говорю тебе: до семи, но до седмижды семидесяти раз».

— Говорю вам, Джеймс, вы не знаете его!

— Но кто вправе думать: «Я знаю брата своего»? Христос сказал: «Я не сужу никого». А я, Грегори, говорю: тот, кто живёт жизнью греховной, не смущаясь и не сокрушаясь в сердце своём, тот ещё далёк от часа истины; но близок к часу истины тот, кто плачет оттого, что его жизнь греховна. Я говорю вам, что он раскаялся, у него был лик праведника.

— Вы не знаете всего, Джеймс. Спросите у него, как он поступил, когда этой женщине пришлось бежать в Бельгию, спасаясь от преследования кредиторов. Она уехала с другим; он всё бросил, кинулся за ними следом, пошёл на всё. Служил два месяца билетёром в театре, где она пела! Говорю вам, это срам. Она продолжала жить со своим скрипачом — он и с этим мирился, приходил к ним обедать, музицировал с любовником своей любовницы. Лик праведника! Вам его не понять. Теперь он в Париже, теперь он кается, твердит, что бросил эту женщину, что не желает больше её видеть. Зачем же он платит её долги, если не для того, чтобы опять её к себе привязать? Ведь он удовлетворяет претензии всех кредиторов Ноэми, одного за другим. Да, вот почему он сейчас в Париже! И чьими деньгами он им платит? Моими и моих детей. Знаете, что он сделал три недели назад? Заложил наш участок в Мезон-Лаффите, чтобы швырнуть двадцать пять тысяч франков одному кредитору Ноэми, который начал терять терпение!

Она потупилась; всего она не договаривала. Вспомнилось, как её пригласили к нотариусу, и она отправилась, ни о чём не подозревая, и столкнулась с поджидавшим её в дверях Жеромом. Чтобы получить закладную, ему нужна была доверенность от неё, потому что участок принадлежал по наследству ей. Он мольбами вырвал у неё согласие, говорил, что сидит без единого су, грозил самоубийством; тут же, на тротуаре, пытался выворачивать наизнанку карманы. Она сдалась почти без борьбы, прошла с ним вместе к нотариусу, только бы он перестал терзать её посреди улицы, а ещё потому, что она сама была без денег, а он обещал ей дать из этой суммы несколько тысячефранковых билетов, чтобы она могла прожить ещё полгода, пока не будет произведён раздел имущества после развода.

— Повторяю вам, Джеймс, вы не знаете его. Он вам клянётся, что всё переменилось, что он мечтает к нам вернуться? А известно ли вам, что позавчера, явившись сюда, чтобы передать консьержке для Женни подарок ко дню рождения, он оставил в сотне метров от подъезда автомобиль… в котором приехал не один!

Она вздрогнула; на скамейке, на набережной Тюильри, она опять увидала Жерома и молоденькую плачущую работницу в чёрном платье. Она встала.

— Вот что это за человек! — воскликнула она. — Он до того утратил всякое нравственное чувство, что со случайной любовницей является поздравить с днём рождения свою дочь! А вы говорите, что я всё ещё его люблю! Нет, это неправда!

Она гневно выпрямилась; казалось, в эту минуту она и в самом деле его ненавидит.

Грегори сурово взглянул на неё.

— Вы не правы, — сказал он. — Смеем ли мы даже в мыслях воздавать злом за зло? Дух вездесущ. Плоть — раба духа. Христос сказал…

Залаяла Блоха, помешав ему договорить.

— Вот и ваш окаянный доктор с бородой! — проворчал он, поморщившись.

Он шагнул к своему стулу и сел.

Дверь в самом деле отворилась. То был Антуан, с ним Жак и Даниэль.

Антуан вошёл решительным шагом, приняв на себя всю ответственность за этот визит. Свет из распахнутых окон бил ему прямо в лицо; волосы, борода сливались в сплошную тёмную массу; всё сверкание дня сошлось на белом прямоугольнике лба, окружая его ореолом гения, и хотя он был среднего роста, в эту минуту он казался высоким. Г‑жа де Фонтанен смотрела на него, и прежняя симпатия вспыхнула в ней с новой силой. Когда он кланялся ей, а она пожимала ему руки, он узнал Грегори, и эта встреча его не обрадовала. Не вставая со стула, пастор непринуждённо кивнул головой.

Стоя поодаль, Жак с любопытством разглядывал эту забавную фигуру, а Грегори, сидя на стуле верхом и уткнувшись подбородком в скрещённые руки, с красным носом и перекошенным в непонятной усмешке ртом, добродушно созерцал молодых людей. В это мгновение г‑жа де Фонтанен подошла к Жаку, и в глазах её было столько нежности, что он вспомнил тот вечер, когда она прижимала его, плачущего, к своей груди. Она тоже подумала об этом и воскликнула:

— Он так вырос, что я уже не решусь…

Но она всё-таки поцеловала его и рассмеялась не без кокетства:

— Да ведь я же — мамаша, а вы моему Даниэлю почти что брат…

Тут она заметила, что Грегори встал и собирается прощаться.

— Надеюсь, вы не уходите, Джеймс?

— Прошу извинить, но мне пора.

Крепко пожав руки обоим братьям, он подошёл к ней.

— Ещё два слова, — сказала ему г‑жа де Фонтанен, выходя за ним в прихожую. — Ответьте мне откровенно. После всего, что я вам рассказала, вы по-прежнему считаете, что Жером достоин того, чтобы к нам вернуться? — Она вопросительно смотрела на него. — Взвесьте как следует свой ответ, Джеймс. Если вы скажете: «Простите его», — я прощу.

Он молчал; взгляд и лицо его выражали всеобъемлющее сострадание, которое бывает свойственно тем, кто считает, что постиг истину. Ему показалось, что в глазах г‑жи де Фонтанен мелькнула надежда. Не такого прощения ждал от неё Христос. Грегори отвернулся и неодобрительно хмыкнул.

Тогда она взяла его под руку и ласково подтолкнула к дверям.

— Благодарю вас, Джеймс. Скажите ему, что нет.

Не слушая, он молился за неё.

— Да пребудет Христос в вашем сердце, — пробормотал он и вышел, не глядя на неё.

Когда г‑жа де Фонтанен вернулась в гостиную, где Антуан, осматриваясь, вспоминал о первом своём визите, ей стоило труда подавить волнение.

— Как это мило, что вы тоже пришли, — воскликнула она, входя в роль гостеприимной хозяйки. — Садитесь сюда. — Она показала Антуану на стул возле себя. — Сегодня, пожалуй, нам не придётся рассчитывать, что молодёжь нам составит компанию…

И в самом деле, Даниэль взял Жака под руку и потащил к себе. Теперь они были одного роста. Даниэль не ожидал, что его друг так преобразится; его дружеские чувства стали от этого ещё сильнее, и ему ещё больше захотелось излить перед ним душу. Когда они остались одни, его лицо оживилось и приняло таинственное выражение.

— Хочу сразу тебя предупредить: ты её увидишь, она моя кузина, живёт у нас. Она… божественна!

Заметил ли он лёгкое замешательство Жака? Или почувствовал запоздалый укор совести?

— Но поговорим о тебе, — сказал он с любезной улыбкой; он и в отношениях с товарищами был учтив, даже чуть-чуть церемонен. — Подумать только, целый год прошёл! — И, видя, что Жак молчит, добавил, наклоняясь к нему: — О, пока ещё ничего нет. Но я надеюсь.

Жака смущала настойчивость его взгляда, звук его голоса. Теперь он заметил, что Даниэль уже не совсем тот, каким был прежде; но он затруднился бы сразу определить, что же именно изменилось. Черты оставались те же; разве что чуть удлинился овал лица; но губы кривились всё так же причудливо, и это стало ещё заметнее из-за пробивавшихся усиков; и всё та же манера улыбаться одной стороною рта, отчего все линии лица вдруг перекашивались и слева обнажались верхние зубы; может быть, слегка потускнели глаза, может быть, чуть дальше к вискам подтянулись брови, придавая скользящую ласковость взгляду, да ещё, пожалуй, в голосе и во всех повадках порою сквозила некоторая развязность, которой он никогда не позволял себе раньше.

Жак, не отвечая, разглядывал Даниэля, и внезапно, быть может, как раз из-за этой появившейся в облике друга дерзкой беспечности, которая раздражала и в то же время подкупала его, он ощутил, что его неудержимо к нему влечёт, словно вернулась вдруг та исступлённая нежность, которую испытывал он в лицее; на глаза у него навернулись слёзы.

— Что же ты делал весь этот год? Рассказывай! — воскликнул Даниэль; ему не сиделось на месте, но он всё же сел, принуждая себя к вниманию.

Всё его поведение говорило о самой искренней дружбе; однако Жак уловил какую-то нарочитость, и она сразу сковала его. Всё же он начал говорить об исправительной колонии. При этом он невольно соскальзывал на те же литературные штампы, действие которых он уже испытал на Лизбет; что-то похожее на стыдливость мешало ему рассказать без прикрас, какова была там его повседневная жизнь.

— Но почему ты так редко мне писал?

Жак умолчал о настоящей причине, которая заключалась в том, что он щадил отца, оберегая его от недоброжелательных толков; впрочем, это не мешало ему самому осуждать г‑на Тибо.

— Знаешь, в одиночестве человек меняется, — сказал он, помолчав, и от одной мысли об этом лицо у него словно окаменело. — Становишься ко всему безразличен. И ещё какой-то смутный страх, который ни на минуту тебя не отпускает. Ходишь, что-то делаешь, но в голове пустота. В конце концов почти перестаёшь понимать, кто ты такой, и уже толком не знаешь, существуешь ты или нет. От этого можно просто умереть… Или сойти с ума, — добавил он, уставившись перед собой вопрошающим взглядом. Потом неприметно вздрогнул и уже другим тоном рассказал о приезде Антуана в Круи.

Даниэль слушал его, не перебивая. Но как только он понял, что исповедь Жака закончилась, лицо его оживилось.

— Я ведь тебе ещё не сказал, как её зовут, — бросил он. — Николь. Нравится?

— Очень, — сказал Жак, впервые задумавшись об имени Лизбет.

— Имя ей очень подходит. Так мне кажется. Сам увидишь. Можно сказать, что она некрасива, можно — что красива. Она больше, чем красивая: свеженькая, живая, а глаза! — Он замялся. — Аппетитная, понимаешь?

Жак отвёл взгляд. Ему тоже хотелось бы откровенно рассказать о своей любви; для этого он и пришёл. Но после первых же признаний Даниэля ему стало не по себе; и сейчас он слушал потупившись, с чувством неловкости, почти стыда.

— Нынче утром, — повествовал Даниэль, с трудом скрывая волнение, — мама и Женни ушли из дому рано; и мы с ней одни пили чай, Николь и я. Одни во всей квартире. Она была ещё не одета. Это было чудесно. Я пошёл за ней следом в комнату Женни, где она спит. Ах, мой дорогой, эта спальня и девичья постель… Я обнял её. Она стала отбиваться, но при этом смеялась. Какая она гибкая! Потом убежала, заперлась в маминой спальне и ни за что не хотела отворить… Глупо, что я тебе об этом рассказываю, — сказал он и поднялся.

Он хотел улыбнуться, но губ не разжал.

— Ты собираешься на ней жениться? — спросил Жак.

— Я?

У Жака было мучительное ощущение, что его оскорбили. С каждой минутой друг становился ему всё более чужим. Любопытный, слегка насмешливый взгляд, которым окинул его Даниэль, окончательно его парализовал.

— Ну, а ты? — спросил, придвигаясь к нему, Даниэль. — Судя по твоему письму, ты тоже…

Не поднимая глаз, Жак помотал головой. Казалось, он говорит: «Нет уж, дудки, от меня ты ничего не услышишь». Впрочем, Даниэль и не дожидался ответа. Он вскочил. Послышались молодые голоса.

— Ты мне потом расскажешь… Это они, пойдём!

Он глянул на себя в зеркало, приосанился и устремился в коридор.

— Дети, — позвала г‑жа де Фонтанен, — если вы хотите перекусить…

Чай был подан в столовой.

Ещё в дверях Жак заметил возле стола двух девушек, и сердце у него забилось. Они были ещё в шляпках и в перчатках, их лица разрумянились от прогулки. Женни кинулась навстречу Даниэлю и повисла у него на руке. Он будто не обратил на это внимания и, подталкивая Жака к Николь, с игривой непринуждённостью всех представил. Жак почувствовал на себе быстрый, полный любопытства взгляд Николь и серьёзный, испытующий взор Женни; он отвёл глаза и посмотрел на г‑жу де Фонтанен; она стояла подле Антуана в дверях гостиной и заканчивала начатый разговор.

— …внушить детям, — говорила она, грустно улыбаясь, — что самое драгоценное на свете — это жизнь и что она невероятно коротка.

Жак отвык бывать среди незнакомых людей; он наблюдал за всеми с таким жгучим интересом, что от его робости не осталось и следа. Женни показалась ему маленькой и довольно невзрачной, настолько Николь затмевала её природной грацией и блеском. В эту минуту Николь болтала с Даниэлем и смеялась. Слов Жак не мог разобрать. Брови её то и дело взлетали в знак удивления и радости. Серо-голубые, с аспидным блеском, глаза, не глубокие, слишком широко расставленные и, пожалуй, чересчур круглые, смотрели ясно и весело, оживляя и непрерывно обновляя её белое полноватое лицо; тяжёлая коса обвивала голову, точно корона. У неё была привычка слегка наклонять туловище вперёд, и от этого всегда казалось, что она вот-вот сорвётся с места и побежит навстречу другу, выставляя на всеобщее обозрение чувственную яркость улыбки. Глядя на неё, Жак поневоле вспомнил слово, которое так покоробило его в устах Даниэля: «аппетитная»… Ощутив, что на неё смотрят, она тотчас утратила естественность, ибо стала подчёркнуто её выказывать.

Дело в том, что Жак совершенно не скрывал своего жадного интереса к окружающим, в нём было простодушие ребёнка, который, разинув рот, предаётся созерцанию; лицо у него каменело, взгляд застывал. Прежде, до возвращения из Круи, всё было по-иному: тогда он относился к людям с полнейшим равнодушием и просто никого не замечал. Теперь же, где бы он ни находился — на улице, в магазине, — его глаза охотились на прохожих. Он не пытался осмыслить того, что открывалось ему в людях; мысль работала без его ведома; ему достаточно было уловить те или иные особенности людских физиономий или повадок — и все эти незнакомцы, встреченные случайно, на миг, обретали в его воображении плоть и кровь, получали свой неповторимый облик, свою индивидуальность.

Госпожа де Фонтанен вывела его из задумчивости, дотронувшись до его руки.

— Сядьте со мной рядом, — сказала она. — Навестите теперь и меня.

Она подала ему чашку и тарелку.

— Я так рада, что вы пришли. Женни, маленькая моя, дай-ка нам пирога. Ваш брат мне только что рассказал, как вы с ним живёте вдвоём, в своей квартире. И так рада! Когда два брата живут душа в душу, как настоящие друзья, это чудесно! Даниэль и Женни тоже ладят друг с другом, это моя большая радость. Ты улыбаешься, мой мальчик, — сказал она Даниэлю, который подошёл к ней вместе с Антуаном. — Ему бы только насмехаться над старенькой мамой. Поцелуй меня в наказание. При всех.

Даниэль засмеялся, быть может, не без некоторого смущения; но, наклонившись, коснулся губами виска матери. Каждое его движение было исполнено изящества.

Женни через стол наблюдала за происходящим; нежность её улыбки очаровала Антуана. Она не смогла устоять перед соблазном и снова повисла у Даниэля на руке. «Вот ещё одна, — подумал Антуан, — которая даёт больше, чем получает». Ещё в первое посещение его любопытство было задето женским выражением глаз на этом детском лице. Он заметил, каким милым движением плеч приподнимает она порой над корсетом начинающую развиваться грудь и тут же тихонько даёт ей лечь на прежнее место. Она была непохожа ни на мать, ни на Даниэля; и это не удивляло: казалось, она рождена для какой-то иной жизни.

Держа чашку возле смеющихся губ, г‑жа де Фонтанен мелкими глотками прихлёбывала чай и сквозь пар дружески поглядывала на Жака. Её взгляд был лучист и ласков, от него исходили свет и тепло; белые волосы удивительной диадемой венчали молодой открытый лоб. Жак переводил взгляд с матери на сына. В эту минуту он любил их обоих так сильно, что ему страстно захотелось сделать свою любовь зримой; он испытывал острую потребность быть понятым и признанным. Его тяга к людям была такова, что ему необходимо было занять место в их самых сокровенных мыслях, слиться с их бытием.

Возле окна между Николь и Женни разгорелся спор, в котором принял участие и Даниэль. Все трое склонились над фотографическим аппаратом, проверяя, осталась ли в нём неиспользованная плёнка, можно ли сделать ещё один снимок.

— Доставьте мне удовольствие, — воскликнул вдруг Даниэль с пылкостью, которая не была ему свойственна прежде, и остановил на Николь ласковый и повелительный взгляд. — Нет, именно так, как вы сейчас, в шляпке, — и рядом с вами мой друг Тибо!

— Жак! — позвал он и тихо добавил: — Прошу вас, мне так хочется сфотографировать вас вдвоём!

Жак подошёл к ним. Даниэль насильно потащил их в гостиную, где, по его словам, освещение было лучше.

Госпожа де Фонтанен и Антуан задержались в столовой.

— Мне бы не хотелось, чтобы у вас создалось неверное представление о моём визите, — заявил Антуан с той резкостью, которая, как ему казалось, должна была придать его словам ещё большую искренность. — Если бы он узнал, что Жак здесь и что это я привёл его к вам, я думаю, он запретил бы мне заниматься воспитанием брата, и всё пришлось бы начинать с самого начала.

— Несчастный он человек, — прошептала г‑жа де Фонтанен таким тоном, что Антуан улыбнулся.

— Вам его жалко?

— Да, потому что он не сумел заслужить доверие таких сыновей.

— Он в этом не виноват, а я и того менее. Мой отец — человек, как говорится, выдающийся и достойный. Я уважаю его. Но что поделаешь! Никогда ни по одному вопросу мы с ним не думаем — не то чтобы одинаково, но даже сходно. О чём бы ни зашла речь, нам никогда не удаётся стать на одну и ту же точку зрения.

— Не всех ещё озарил свет.

— Если вы имеете в виду религию, — живо откликнулся Антуан, — то мой отец в высшей степени религиозен!

Госпожа де Фонтанен покачала головой.

— Ещё апостол Павел сказал, что не те, кто слушает закон, праведны перед богом, но те, кто исполняет его.

Ей казалось, что она от всего сердца жалеет г‑на Тибо, но на самом деле она испытывала к нему инстинктивную и непримиримую антипатию. Запрет, наложенный им на её сына, на её дом, на неё самое, представлялся ей гнусным и несправедливым, вызванным самыми низменными побуждениями. Она с отвращением вспоминала лицо этого тучного человека, она не могла ему простить злобного недоверия ко всему, что было так дорого ей, к её нравственной чистоте, к её протестантизму. Тем более была она благодарна Антуану, не посчитавшемуся с отцовским осуждением.

— А сами вы. — спросила она с внезапной тревогой, — вы всё ещё исполняете церковные обряды?

Он отрицательно качнул головой, и это так её обрадовало, что у неё просветлело лицо.

— Должен признаться, что я исполнял их довольно долго, — пояснил он.

Ему казалось, что присутствие г‑жи де Фонтанен делает его умнее — и, уж во всяком случае, красноречивее. У неё было редкое умение слушать; она словно признавала значительность собеседника, окрыляла его, помогала ему приподняться над его обычным уровнем.

— Я шёл по проторённой дороге, но настоящей веры у меня не было. Бог оставался для меня чем-то вроде школьного директора, от которого ничто не укроется и которого полезно ублажать определёнными жестами, соблюдением определённой дисциплины; я подчинялся, но ощущал только скуку. Я был хорошим учеником по всем предметам, и по закону божьему тоже. Как утратил я веру? Я теперь уже и сам не знаю. Когда я это осознал — всего лет пять тому назад, — я уже достиг такой ступени научной культуры, которая почти не оставляет места религиозным верованиям. Я позитивист, — произнёс он с гордостью; по правде говоря, он высказывал перед ней мысли, которые только сейчас пришли ему в голову, ибо до сих пор ему не представлялось случая заняться самоанализом, да и времени на это не хватало. — Я не говорю, что наука объясняет решительно всё, но она устанавливает факты, и этого мне вполне достаточно. Меня настолько интересуют всевозможные «как», что я без всякого сожаления отказываюсь от никчёмных поисков ответа на всевозможные «почему». Впрочем, — быстро добавил он, понизив голос, — быть может, между этими двумя принципами объяснения разница всего лишь количественная? — Он улыбнулся, будто извиняясь. — Что касается проблем нравственности, — продолжал он, — то они меня и вовсе не занимают. Вас это шокирует? Видите ли, я люблю свою работу, люблю жизнь, я энергичен, активен, и мне кажется, что активность сама по себе уже является определённой линией поведения. Во всяком случае, у меня до сих пор ни разу не возникало колебаний относительно того, как мне следует поступить.

Госпожа де Фонтанен ничего не ответила. Она не ощутила враждебности к Антуану за его признание, что он не похож на неё. Но в глубине души ещё раз возблагодарила небеса за то, что бог всегда пребывает в её сердце. Это постоянное присутствие божие служило для неё источником безграничной и радостной веры, которую она буквально излучала вокруг себя; вечно угнетаемая обстоятельствами и неизмеримо более несчастная, чем большинство из тех, кто соприкасался с нею, она обладала природным даром вливать в людей мужество, душевное равновесие, счастье. Антуан почувствовал это сейчас на себе; никогда ещё среди отцовского окружения не встречал он человека, который внушал бы ему такое целительное уважение и самый воздух вокруг которого был бы так животворен и чист. Ему захотелось ещё больше приблизиться к ней, даже ценою искажения истины.

— Протестантизм всегда меня привлекал, — заявил он, хотя до знакомства с Фонтаненами вообще никогда не думал о протестантах. — Ваша реформация — это революция в области религии. Религия ваша строится на освободительных основах…

Она слушала его со всё возрастающей симпатией. Он представлялся ей молодым, пылким, рыцарственным. Она любовалась его живым лицом и чуткой морщинкой на лбу, и когда он поднял голову, с детской радостью обнаружила в его облике ещё одну особенность, которая так шла к его вдумчивому взгляду: верхние веки были у него очень узкие, и если он широко раскрывал глаза, веки почти исчезали под надбровными дугами; казалось, ресницы делаются вдвое пушистей и сливаются с бровями. «Человек с таким лбом, — подумалось ей, — не способен на низость…» И её вдруг поразила мысль: Антуан олицетворяет собою мужчину, достойного любви. Она ещё вся кипела злобой на мужа. «Связать свою жизнь с человеком такого склада…» Впервые в жизни она сравнивала кого-то с Жеромом; впервые в жизни ощутила она с такой определённостью чувство сожаления и подумала о том, что ей мог бы дать счастье другой мужчина. Это был всего лишь порыв; мимолётный и страстный, он пронизал всё её существо, но она почти тотчас же устыдилась и, во всяком случае, тут же подавила его; однако горечь, вызванная сознанием своего греха и, может быть, сожалением, долго не исчезала.

Появление Женни и Жака окончательно избавило её от греховных мыслей. Едва их завидев, она приветливым жестом поманила их к себе, опасаясь, как бы они не решили, что явились некстати. Она с первого взгляда интуитивно почувствовала, что между ними произошло что-то неладное.

Она не ошиблась.

Сфотографировав Николь и Жака, Даниэль предложил тут же проверить, получился ли снимок. Ещё утром он обещал Женни и её кузине, что научит их проявлять, и они уже приготовили всё необходимое в конце коридора, в пустом стенном шкафу, который служил когда-то Даниэлю тёмной комнатой. Шкаф был такой узкий, что в него вряд ли смогли бы втиснуться трое. Даниэль подстроил так, чтобы первой вошла Николь: тогда он кинулся к Женни и, положив ей на плечо трясущуюся руку, шепнул на ухо:

— Побудь немного с Тибо.

Она посмотрела на него проницательным, осуждающим взглядом, но согласилась; настолько непререкаем был для неё авторитет брата, настолько властно умел он требовать — голосом, глазами, нетерпеливостью позы, — что она немедля подчинилась его желанию.

Во время этой короткой сцены Жак держался поодаль, возле горки в гостиной. Женни подошла к нему и, убедившись, что он как будто не заметил уловки Даниэля, спросила с гримаской:

— А вы тоже занимаетесь фотографией?

— Нет.

По едва приметной нотке смущения, проскользнувшей в ответе, она поняла, что задавать этот вопрос не следовало; она вспомнила, что его долгое время продержали взаперти, чуть ли не в тюрьме. По ассоциации идей и чтобы хоть что-то сказать, она продолжала:

— Вы ведь давно не виделись с Даниэлем, правда?

Он потупился.

— Да. Очень давно. С того дня… В общем, больше года.

По лицу Женни пробежала тень. Её вторая попытка оказалась не намного удачнее первой; вышло так, что она нарочно напомнила Жаку историю с побегом в Марсель. Что ж, ну и пусть. Она всё ещё не могла простить ему этой драмы: в её глазах он один был тогда во всём виноват. Она давно, ещё не зная его, уже его ненавидела. Встретившись с ним сегодня перед чаем, она невольно вспомнила всё то зло, которое он им причинил; он ей не понравился — безоговорочно и с первого взгляда. Начать с того, что она сочла его некрасивым, даже вульгарным — из-за крупной головы, грубых черт лица, из-за тяжёлой челюсти и потрескавшихся губ, из-за ушей, из-за рыжих волос, которые колосьями топорщились надо лбом. Она не могла простить Даниэлю его привязанность к такому товарищу и, ревнуя, почти обрадовалась, когда увидела, что единственное существо, дерзнувшее оспаривать у неё любовь брата, оказалось столь непривлекательным.

Она взяла на колени собачонку и стала рассеянно гладить её. Жак по-прежнему не подымал глаз и тоже думал о своём побеге, думал о том вечере, когда он впервые переступил порог этого дома.

— Как вы находите, он сильно переменился? — спросила она, чтобы прервать молчание.

— Нет, — сказал он, но, тут же спохватившись, поторопился добавить: — Всё-таки переменился, конечно.

Она отметила эту добросовестность и оценила его стремление быть искренним, на какую-то секунду он стал ей менее неприятен. Уловил ли Жак, что он был на мгновение помилован? Он перестал думать о Даниэле. Теперь он смотрел на Женни и задавал себе самые разные вопросы о ней. Он не сумел бы выразить словами то, что приоткрылось ему в её натуре; однако на этом выразительном и в то же время замкнутом лице, в глубине этих полных жизни, но не желающих выдавать своей тайны зрачков он угадал порывистость, нервность, трепетную восприимчивость. Ему подумалось вдруг, как хорошо было бы узнать эту девочку поближе, проникнуть в её скрытное сердце, может быть, даже подружиться с ней. И полюбить её? С минуту он мечтал и об этом — то была минута блаженства. Он забыл обо всех своих бедах, они канули в прошлое, теперь ему казалось, что он будет всегда только счастлив. Его глаза блуждали по комнате и порой ненадолго задерживались на Женни с любопытством и робостью; но он не замечал, как скована девушка, как она настороженна. Внезапно, по свойственной ему прихотливости мысли, вспомнилась вдруг Лизбет — пустячок, привычный, домашний, даже ничтожный. Жениться на Лизбет? Впервые пред ним предстала вся ребячливость этого намерения. Как же быть? В его жизни вдруг образовалась пустота, ужасающая пустота, которую нужно было заполнить любой ценой — и которую так чудесно заполнила бы Женни, но…

— …в коллеже?

Он вздрогнул. Она к нему обращалась.

— Простите?

— Вы учитесь в коллеже?

— Ещё нет, — сказал он, смутившись. — Я сильно отстал. Со мной занимаются учителя, друзья моего брата. — И добавил, не думая ничего худого: — А вы?

Её оскорбило, что он позволяет себе её расспрашивать, но ещё больше оскорбило дружелюбие его взгляда. Она сухо ответила:

— Нет, я не учусь ни в какой школе, а занимаюсь с учительницей.

У него вырвалась неудачная фраза:

— Да, для девочки это не имеет значения.

Она вскинулась:

— Мама так не думает. И Даниэль тоже.

Она смотрела на него с откровенной неприязнью. Он понял, что сморозил глупость, и, желая поправиться, самым любезным тоном сказал:

— Девочки и без того всегда знают, что им нужно…

Он окончательно запутался; мысли и слова уже не слушались его; у него было ощущение, что колония сделала из него болвана. Он покраснел, потом к голове прилила горячая волна и оглушила его; больше терять было нечего — оставалось идти напролом. Он попытался в отместку сочинить что-нибудь похлеще, но в голове было пусто, и тогда, теряя остатки здравого смысла, он выпалил вдруг с той интонацией простонародной насмешки, к которой так часто прибегал его отец:

— Главное — чтоб характер был хороший, но в школах этому не учат!

Она сдержалась, даже не позволила себе пожать плечами. Но тут с подвывом зевнула Блоха, и девочка дрожащим от ярости голосом воскликнула:

— Ах ты, дрянная! Невоспитанная! Да, невоспитанная, — повторила она с победной настойчивостью. Потом спустила собачонку на пол, вышла на балкон и облокотилась на перила.

Прошло минут пять, молчание становилось невыносимым. Жак будто прирос к стулу; он задыхался. Из столовой доносились голоса г‑жи де Фонтанен и Антуана. Женни стояла к нему спиной; она напевала одно из своих фортепианных упражнений и вызывающе отбивала ногою такт. Непременно рассказать обо всём брату, пусть он прекратит всякое знакомство с этим нахалом! Она ненавидела его. Украдкой взглянула и увидела, что он сидит красный, с видом оскорблённого достоинства. Её надменность удвоилась. Ей захотелось придумать что-нибудь очень обидное.

— Блоха, за мной! Я ухожу!

И она ушла с балкона, гордо проследовав мимо него в столовую, словно его вообще не существовало.

Боясь опять остаться в одиночестве, Жак уныло поплёлся следом за ней.

Любезность г‑жи де Фонтанен немного смягчила его обиду, но теперь ему стало грустно.

— Твой брат вас покинул? — спросила она у дочери.

Женни уклончиво сказала:

— Я попросила Даниэля сразу же проявить мои снимки. Это недолго.

Она избегала смотреть на Жака, подозревая, что тот догадался, в чём дело; невольное сообщничество усугубило вражду. Он счёл её лживой и осудил за ту лёгкость, с какой она покрывает брата. Она почувствовала, что он осуждает её, и оскорбилась ещё больше.

Госпожа де Фонтанен улыбнулась и движением руки пригласила их сесть.

— Моя маленькая пациентка заметно выросла, — констатировал Антуан.

Жак молчал, уставившись в пол. Он пребывал в полнейшем отчаянии. Никогда не стать ему больше таким, каким он был прежде. Он ощущал себя больным, незримый недуг разъедал его душу, делал слабым и грубым, отдавал во власть инстинктов, превращал в игрушку неумолимой судьбы.

— Вы музыкой занимаетесь? — спросила его г‑жа де Фонтанен.

Он словно не понял, о чём речь. Глаза наполнились слезами; он поспешно нагнулся, делая вид, что завязывает шнурок на ботинке. Услышал, как за него ответил Антуан. В ушах шумело. Хотелось умереть. Смотрит ли на него сейчас Женни?

Прошло уже больше четверти часа, как Даниэль и Николь закрылись в стенном шкафу.

Войдя, Даниэль поспешил запереть дверь на задвижку и вынуть плёнку из аппарата.

— Не прикасайтесь к дверям, — сказал он, — малейшая щель — и мы рискуем засветить всю катушку.

Поначалу ослеплённая темнотой, Николь вскоре заметила возле себя раскалённые тени, сновавшие в красном мерцании фонаря, и постепенно различила призрачные руки; длинные, тонкие, будто отсечённые у запястий, они раскачивали маленькую ванночку. Она не видела Даниэля, ничего не видела, кроме этих двух одушевлённых обрубков; но каморка была так мала, что она ощущала каждое его движение, словно он к ней прикасался. Оба старались не дышать, и оба, точно во власти какого-то наваждения, думали об утреннем поцелуе в спальне.

— Ну как… уже что-нибудь видно? — прошептала она.

Он нарочно ответил не сразу, наслаждаясь восхитительной тревогой, которой было проникнуто это молчание; избавленный благодаря потёмкам от необходимости сдерживать свои порывы, он повернулся к Николь и, раздувая ноздри, жадно вдыхал её запах.

— Нет, пока ещё не видно, — проговорил он наконец.

Опять наступило молчание. Потом ванночка, с которой Николь не сводила глаз, замерла в неподвижности: две огненные руки ушли в темноту. Казалось, это мгновенье никогда не кончится. Вдруг она ощутила, что её обнимают. В этом для неё не было никакой неожиданности, она даже почувствовала облегчение, потому что мучительному ожиданию пришёл конец; но она начала откидывать туловище назад, вправо, влево, убегая от ищущих губ Даниэля, которых она и ждала и боялась. Наконец их лица встретились. Пылающий лоб Даниэля наткнулся на что-то упругое, скользкое и холодное, — это была коса Николь, уложенная вокруг головы; он невольно вздрогнул и слегка отпрянул; она воспользовалась этим, чтобы не дать ему своих губ, и успела позвать:

— Женни!

Он зажал ей рот ладонью; наваливаясь всем телом на Николь и прижимая её к двери, он бормотал, почти не размыкая зубов, будто в бреду:

— Молчи, не надо… Николь… Милая, любимая… Послушай…

Она отбивалась уже не так неистово, и он решил, что она сдаётся. Она же, просунув руку за спину, искала задвижку, неожиданно дверь поддалась, в темноту хлынул свет. Он отпустил девушку и торопливо притворил дверь. Но она успела увидеть его лицо. Оно было неузнаваемо! Жуткая мертвенная маска с розовыми пятнами вокруг глаз, словно оттянутых из-за этого к вискам; сузившиеся, лишённые выражения зрачки, рот, только что такой тонкий, а теперь вдруг раздувшийся, перекошенный, приоткрытый… Жером! Даниэль был совсем не похож на отца, но сейчас, в этом безжалостном всплеске света, она увидела вдруг Жерома!

— Поздравляю, — выговорил он наконец свистящим шёпотом. — Вся плёнка пропала.

Она ответила спокойно и твёрдо:

— Останемся ещё на минутку, мне надо с вами поговорить. Только откройте задвижку.

— Нет, войдёт Женни.

Поколебавшись, она сказала:

— Тогда поклянитесь, что вы не дотронетесь до меня.

Ему хотелось броситься на неё, зажать ей рот, разорвать корсаж; но он чувствовал себя побеждённым.

— Клянусь, — сказал он.

— Так вот, выслушайте меня, Даниэль. Я… Я позволила вам зайти далеко, слишком далеко. Утром я поступила дурно. Но теперь я говорю «нет». Не для этого я убежала из дому. — Последнюю фразу она проговорила быстро, словно для себя. И продолжала, обращаясь опять к Даниэлю: — Я выдаю вам свою тайну: я сбежала от мамы. О, её мне упрекнуть не в чём, просто она очень несчастна… и увлечена. Больше я ничего не могу сказать.

Она замолчала. Ненавистный образ Жерома стоял у неё перед глазами. Сын сделает из неё то же, что сделал из её матери Жером.

— Вы меня почти не знаете, — торопливо заговорила она, обеспокоенная молчанием Даниэля. — Впрочем, я сама виновата, я понимаю. С вами я всё время была не такой, какая я на самом деле. С Женни — другое дело. А с вами я распустилась, и вы решили… Но я не хочу. Только не это. Мне не нужна такая жизнь… жизнь, которая началась бы вот так. Стоило ли ради этого приезжать к такой женщине, как тётя Тереза? Нет! Я хочу… Вы будете надо мною смеяться, но мне всё равно, я скажу; мне хочется, чтобы я могла когда-нибудь… заслужить уважение человека, который полюбит меня по-настоящему, навсегда… Словом, человека серьёзного…

— Да я ведь серьёзный, — выговорил Даниэль и жалко улыбнулся; она догадалась об этом по звуку его голоса. И тотчас поняла, что всякая опасность миновала.

— О нет, — отозвалась она почти весело. — Не сердитесь, Даниэль, но я должна вам сказать, что вы меня не любите.

— О!

— Нет, правда. Вы любите не меня, а… совсем другое. И я тоже, я вас… Да, да, скажу вам прямо: думаю, что я никогда не смогу полюбить такого человека, как вы.

— Такого, как я?

— Вернее, такого, как все… Я хочу… полюбить, — конечно, не сейчас, а когда-нибудь позже, но пусть это будет человек… человек чистый… который придёт ко мне не так… ради совсем другого… Не знаю, как вам это объяснить. Словом, человек, очень не похожий на вас.

— Благодарю!

Его желание прошло, он думал теперь лишь о том, чтобы не показаться смешным.

— Ладно, — сказала она, — значит, мир? И не будем больше об этом.

Она приоткрыла дверь; на этот раз он ей не мешал.

— Друзья? — сказала она, протягивая ему руку.

Он не отвечал. Он глядел на её зубы, на её глаза, на кожу, на это открытое взору лицо, которое она предлагала, как спелый плод. Потом вымученно улыбнулся, и веки у него дрогнули. Он взял её руку и сжал.

— Не надо портить мне жизнь, — прошептала она с ласковой мольбой. И весело добавила, подняв брови: — На сегодня хватит и катушки плёнки.

Он послушно рассмеялся. Этого она от него не требовала, и ей стало чуточку грустно. Но в итоге она гордилась своей победой, гордилась тем, что отныне он будет думать о ней с уважением.

— Ну как? — крикнула Женни, когда они показались в дверях столовой.

— Ничего не вышло, — сухо ответил Даниэль.

Жаку это доставило злорадное удовольствие.

— Совершенно ничего не вышло, — с лукавой улыбкой подхватила Николь.

Но, видя, что у Женни страдальчески искривилось лицо и на глаза навернулись слёзы, она подбежала и поцеловала её.

Как только его друг вошёл в комнату, Жак перестал думать о себе; он не мог оторвать от Даниэля пристального взгляда. Маска Даниэля приобрела новое выражение, на которое было больно смотреть; то было кричащее несоответствие между нижней и верхней частью лица, полный разлад между тусклым, озабоченным, блуждающим взглядом и циничной улыбкой, от которой вздёргивалась губа и перекашивались влево все черты.

Их глаза встретились. Даниэль едва заметно нахмурил брови и пересел на другое место.

Это недоверие обидело Жака больше всего. Его встреча с Даниэлем обернулась сплошной цепью разочарований. Наконец он это осознал. Ни разу за весь день между ними не было взаимопонимания, он даже не смог открыть своему другу имя Лизбет! Сперва ему показалось, что его мучает это крушение иллюзий; в действительности же, не отдавая себе отчёта, он страдал прежде всего потому, что впервые посмел взглянуть критическим глазом на собственную любовь и тем самым утратил её. Подобно всем детям, он жил одним настоящим, ибо мгновенно предавал забвению прошлое, а будущее вызывало в нём лишь нетерпение. Но настоящее упрямо не желало давать ему сегодня ничего, кроме мучительной горечи; день близился к концу и сулил безнадёжность отчаянья. И когда Антуан показал ему знаком, что пора уходить, Жак почувствовал облегчение.

Даниэль заметил жест Антуана. Он поспешил подойти к Жаку.

— Вы ведь ещё не уходите?

— Нет, уходим.

— Уже? — И тихо добавил: — Мы так мало были вдвоём!

Ему этот день тоже принёс лишь обманутые надежды. К ним примешивались укоры совести по отношению к Жаку и, что его особенно удручало, по отношению к их дружбе.

— Прости меня, — вдруг сказал он, увлекая друга к окну, и у него сделалось такое жалобное и доброе лицо, что Жак мгновенно забыл все обиды и вновь ощутил прилив былой нежности. — Сегодня всё так неудачно получилось… Когда я тебя снова увижу? — говорил настойчиво Даниэль. — Мне нужно побыть с тобой подольше и вдвоём. Мы теперь плохо знаем друг друга. Да и не удивительно, целый год, сам посуди! Но так нельзя.

Он спросил вдруг себя, что станется с этой дружбой, которая так долго ничем уже не питалась, ничем, кроме какой-то мистической верности прошлому, хрупкость которой они только что ощутили. Ах, нет, нельзя, чтобы всё погибло! Жак казался ему ещё немного ребёнком, но его привязанность к Жаку оставалась прежней; она, пожалуй, даже ещё возросла от сознания своего старшинства.

— По воскресеньям мы всегда дома, — говорила тем временем г‑жа де Фонтанен Антуану. — Мы уедем из Парижа только после раздачи наград.

Глаза у неё засияли.

— Ведь Даниэль всегда получает награды, — шепнула она, не скрывая гордости. И, убедившись, что сын стоит к ним спиной и не слышит её, внезапно добавила: — Пойдёмте, я покажу вам свои сокровища.

Она весело побежала в свою спальню; Антуан последовал за ней. В одном из ящиков секретера было аккуратно разложено десятка два лавровых венков из цветного картона. Она тут же задвинула ящик и засмеялась, чуть смущённая своей ребяческой выходкой.

— Только не говорите Даниэлю, — попросила она, — он не знает, что я их берегу.

Они молча прошли в прихожую.

— Жак, ты идёшь? — позвал Антуан.

— Сегодняшний день не в счёт, — сказала г‑жа де Фонтанен, протягивая Жаку обе руки; она настойчиво смотрела на него, словно обо всём догадалась. — Вы здесь среди друзей, дорогой Жак. Когда бы вы ни пришли, вы всегда будете желанным гостем. И старший брат тоже, само собой разумеется, — прибавила она, грациозно поворачиваясь к Антуану.

Жак поискал глазами Женни, но они с кузиной исчезли. Он нагнулся к собачонке и поцеловал её в шелковистый лоб.

Госпожа де Фонтанен вернулась в столовую, чтобы убрать со стола. Даниэль рассеянно прошёл за ней следом, прислонился к дверному косяку и молча закурил. Он думал о том, что ему сообщила Николь; почему от него скрыли, что кузина сбежала из дома, что она попросила у них убежища? Убежища от кого?

Госпожа де Фонтанен сновала взад и вперёд с той непринуждённостью в движениях, которая придавала ей моложавость. Она вспоминала разговор с Антуаном, думала о том, что он рассказал ей о себе, о своих занятиях и планах на будущее, о своём отце. «У него честное сердце, — думала она, — и какая прекрасная голова… — Она попыталась найти эпитет. — …голова мыслителя», — прибавила она с радостным оживлением. Ей вспомнился недавний порыв; значит, и она согрешила, пусть только мысленно, пусть мимолётно. Слова Грегори пришли ей на память. И тут, без всякой причины, её охватило вдруг такое могучее ликование, что она поставила на место тарелку, которую держала в руке, и провела пальцами по лицу, будто хотела ощутить, какова эта радость на ощупь. Подошла к удивлённому сыну, весело положила ему на плечи руки, заглянула в глаза, молча поцеловала и стремительно вышла из комнаты.

Она прошла прямо к письменному столу и своим крупным, детским, чуть дрожащим почерком написала:

«Дорогой Джеймс,

Я держалась сегодня ужасно надменно. Кто из нас имеет право судить своих ближних? Благодарю бога за то, что он ещё раз меня просветил. Скажите Жерому, что я не стану требовать развода. Скажите ему…»

Она писала и плакала, слова прыгали у неё перед глазами.

XII

Через несколько дней Антуан проснулся на рассвете от стука в ставни. Тряпичник не мог достучаться в ворота; он слышал, что в швейцарской дребезжит звонок, и заподозрил неладное.

В самом деле, умерла матушка Фрюлинг; последний удар свалил её на пол у самой кровати.

Жак прибежал, когда старуху уже перекладывали на матрас. Рот у неё был открыт, виднелись жёлтые зубы. Это напомнило ему о чём-то ужасном… ах да, труп серой лошади на тулонской дороге… И вдруг подумалось, что на похороны может приехать Лизбет.

Прошло два дня. Она не приехала, она не приедет. Тем лучше. Он не пытался разобраться в своих чувствах. Даже после того, как он побывал на улице Обсерватории, он продолжал работать над поэмой, где воспевал возлюбленную и оплакивал разлуку с нею. Но видеть её наяву он, пожалуй, и не хотел.

Однако он раз десять на дню проходил мимо швейцарской, всякий раз бросал туда тревожный взгляд и всякий раз возвращался к себе успокоенный, но не удовлетворённый.

Накануне похорон, когда он, поужинав в одиночестве, вернулся домой из соседнего ресторанчика, где они с Антуаном столовались с тех пор, как г‑н Тибо отбыл в Мезон-Лаффит, первое, что ему сразу же бросилось в глаза, был чемодан, стоявший в дверях швейцарской. Он затрепетал, лоб покрылся испариной. В мерцании свечей вокруг гроба виднелась коленопреклонённая девичья фигурка, покрытая траурной вуалью. Он, не колеблясь, вошёл. Две монахини равнодушно взглянули на него; но Лизбет не обернулась. Вечер был душный, собиралась гроза; воздух в комнате был спёртый и сладковатый, на гробе увядали цветы. Жак остался стоять, жалея, что вошёл; погребальное убранство вызывало у него неодолимую дурноту. Он уже не думал о Лизбет, он искал предлога, чтобы сбежать. Одна из монахинь поднялась, чтобы снять со свечки нагар, он воспользовался этим и вышел.

Догадалась ли девушка о его присутствии, узнала ли его шаги? Она догнала Жака раньше, чем он успел дойти до квартиры. Он обернулся, заслышав, что она бежит следом. Несколько секунд они стояли лицом к лицу в тёмном углу лестницы. Она плакала под опущенной вуалью и не видела протянутой к ней руки. Он бы тоже заплакал, хотя бы из приличия, но не испытывал ровно ничего, кроме некоторой досады да робости.

Наверху хлопнула дверь. Жак испугался, что их могут застать, и вытащил ключи. Но из-за волнения и темноты никак не мог попасть в замочную скважину.

— Может быть, ключ не тот? — подсказала она.

Он был потрясён, когда услышал её протяжный голос. Наконец дверь отворилась; Лизбет застыла в нерешительности; шаги спускавшегося по лестнице жильца приближались.

— Антуан на дежурстве, — шепнул Жак, чтобы подбодрить её. И почувствовал, что краснеет. Она без особого смущения переступила порог.

Когда он запер дверь и зажёг свет, она прошла прямо в его комнату и знакомым движеньем села на диван. Сквозь креп вуали он разглядел распухшие от слёз веки, увидел лицо, быть может, подурневшее, но преображённое печалью. Заметил, что у неё забинтован палец. Он не решался сесть; в голове занозой сидела мысль о мрачных обстоятельствах, которыми было вызвано её возвращение.

— Как душно, — сказала она, — будет гроза.

Она подвинулась, словно приглашая Жака сесть рядом, освобождая для него место — его место. Он сел, и тотчас, ни слова не говоря, даже не снимая вуали, а только откинув её немного со стороны Жака, она точно так же, как прежде, прижалась лицом к его лицу. Прикосновение мокрой щеки было ему неприятно. Креп отдавал краской, лаком. Он не знал, что делать, что говорить. Захотел было взять её за руку, она вскрикнула.

— Вы порезали палец?

— Ach, это… это ногтоеда, — вздохнула она.

В этом вздохе слилось всё — и боль, и горе, и волна безысходной нежности. Она стала рассеянно разматывать бинт, и когда показался палец, сморщенный, синий, с отставшим из-за нарыва ногтем, у Жака перехватило дыхание и на миг всё поплыло перед глазами, словно она вдруг обнажила перед ним сокровенные уголки своей плоти. А теплота её тела, так тесно прижавшегося к нему, пронизывала его сквозь одежду. Она обратила к нему фарфоровые глаза, которые, казалось, вечно молили об одном — не делать ей больно. Невзирая на отвращение, ему захотелось поцеловать её больную руку, исцелить её поцелуем.

Но она встала и с печальным видом принялась бинтовать палец.

— Мне нужно идти туда, — сказала она.

Она казалась такой измученной, что он предложил:

— Не хотите ли чаю?

Она посмотрела на него странным взглядом и лишь потом улыбнулась…

— Конечно, хочу. Только помолюсь там немножко и вернусь.

Он торопливо вскипятил воду, заварил чай и отнёс в свою комнату. Лизбет ещё не было. Он сел.

Теперь он страстно хотел, чтобы она пришла. Он испытывал волнение, причин которого даже не пытался объяснить. Почему она не возвращается? Он не решался её позвать, отобрать её у матушки Фрюлинг. Но отчего она так долго не возвращается? Время шло. Он поминутно вставал и ощупывал чайник. Когда чай совсем остыл, поводов вставать больше не было, и он сидел теперь не шевелясь. От яркого света лампы болели глаза. От нетерпения знобило. По нервам ударила молния, сверкнувшая сквозь щели в ставнях. Придёт ли она вообще? Он чувствовал, что его охватывает оцепенение, он был так несчастлив, что был бы рад умереть.

Глухой раскат. Бум! Взорвался чайник! Здорово получилось! Чай льётся дождём, хлещет по ставням. Лизбет промокла до нитки, вода стекает по её щекам, по крепу, и креп линяет, линяет, становится блёклым-блёклым и совсем прозрачным, как подвенечная фата…

Жак вздрогнул: это пришла она, снова села рядом, прижалась лицом.

— Liebling, ты уснул?

Никогда ещё она не говорила ему «ты». Она сбросила вуаль, и в полусне обрёл он наконец лицо — несмотря на синеву под глазами и искривлённый рот, — настоящее лицо своей Лизбет. Она устало повела плечами.

— Теперь дядя на мне женится, — сказала она.

И поникла головой. Плакала ли она? Голос у неё был жалобный, но покорный; как знать, не испытывала ли она даже некоторого любопытства перед новым поворотом своей судьбы?

Настолько далеко Жак в анализе её чувств не заходил. Ему хотелось, чтобы она была несчастлива, так неистова была в нём сейчас потребность её жалеть. Он обнял её, он сжимал её всё крепче и крепче, словно хотел растворить её в себе. Она искала его губы, и он с жадностью отдал их ей. Никогда ещё не испытывал он такого подъёма. Должно быть, она заранее расстегнула корсаж, ему почти не пришлось искать — в ладонь тотчас легла всей своей горячей тяжестью голая грудь.

Тогда она повернулась, чтобы его руке удобнее было скользить под её платьем по ничем не стеснённому телу.

— Помолимся вместе за матушку Фрюлинг, — пробормотала она.

Он и не подумал улыбнуться; он сам был готов поверить, что творит молитву, — такая истовость была в его ласках.

Вдруг она вырвалась с каким-то стоном; он подумал было, что задел её больной палец, что она убегает. Но она только шагнула, чтобы погасить свет, и вернулась к нему. Он услышал, как она шепчет ему в ухо «Liebling», как скользят её губы в поисках его губ, как её пальцы лихорадочно шарят по его одежде…

Его разбудил новый раскат грома; дождь барабанил по каменным плитам двора. Лизбет… Где же она? Непроглядная ночь. Жак лежал один на помятом диване. Он хотел было встать, пойти на поиски Лизбет; он даже чуть приподнялся на локте; но, не в силах бороться со сном, повалился опять на подушки.

Когда он наконец открыл глаза, было совсем светло.

Сперва он увидел на столе чайник, потом свою куртку, валявшуюся на полу. Тогда он все вспомнил и встал. И его охватило неодолимое желание сбросить с себя остатки одежды, вымыть влажное тело. Прохладная вода в тазу навела на мысль о крещении. Весь ещё мокрый, он принялся расхаживать по комнате, выгибая поясницу, ощупывая сильные ноги, свежую после омовения кожу, — и совершенно забыв обо всём том постыдном, о чём могло бы напомнить ему это любование собственной наготой. Зеркало показало ему гибкого юношу, и впервые за много времени он, ничуть не смущаясь, стал разглядывать особенности своего телосложения. Вспомнив о былых своих грехопадениях, он даже пожал плечами и снисходительно улыбнулся. «Мальчишечьи глупости», — подумал он; эта тема представилась ему окончательно исчерпанной, словно силы, долгое время никем не признанные, бродившие где-то стороной, обрели наконец свой истинный путь. Он не углублялся в размышления о том, что произошло этой ночью, он даже не думал о Лизбет, — он просто чувствовал радость в сердце, чувствовал, что очистился душой и телом. Не то чтобы он открыл для себя нечто новое; скорее, он снова обрёл былую уравновешенность; так человек, выздоравливающий после тяжёлой болезни, радуется, но нисколько не удивляется возвращению сил.

Всё ещё голый, он прокрался в прихожую и приоткрыл входную дверь. Ему показалось, что снова, как накануне вечером, он видит в сумраке швейцарской коленопреклонённую фигурку Лизбет под траурною вуалью. Какие-то люди стояли на приставных лестницах и обтягивали чёрной материей парадную дверь. Он вспомнил, что похороны назначены на девять, и стал поспешно одеваться, собираясь точно на праздник. В это утро всякая деятельность доставляла ему радость.

Он заканчивал прибирать свою комнату, когда г‑н Тибо, специально прибывший из Мезон-Лаффита, зашёл за ним.

Он шагал за гробом рядом с отцом. В церкви он шёл в процессии вместе со всеми, вместе со всеми этими людьми, которые ничего не знали, и пожал руку Лизбет без особого волнения, даже с чувством некоторого дружеского превосходства.

Весь день в швейцарской было пусто. Жак с минуты на минуту ожидал возвращения Лизбет, не отдавая себе отчёта, какое желание таится под его нетерпением.

В четыре часа в дверь позвонили, он кинулся открывать; это был учитель латыни! Жак совсем забыл, что сегодня урок.

Он рассеянно слушал комментарии к Горацию, как вдруг опять позвонили. На этот раз она. Ещё с порога она заметила открытую дверь в комнату Жака, спину учителя над столом. Несколько секунд они стояли лицом к лицу и вопросительно глядели друга на друга. Жак не подозревал, что она пришла с ним проститься, что она шестичасовым поездом едет домой. Она не посмела ничего сказать, только вздрогнула легонько; ресницы у неё затрепетали, она приложила к губам больной палец, придвинулась к Жаку ещё ближе и, как будто поезд уже уносил её навсегда, послала короткий воздушный поцелуй и убежала.

Репетитор вернулся к прерванной фразе:

— «Purpurarum usus» равносильно «purpura qua utuntur».[29] Вы улавливаете оттенок?

Жак улыбнулся, будто в самом деле уловил оттенок. Он думал о том, что скоро придёт Лизбет, ему виделось её лицо в сумраке прихожей, откинутая вуаль и воздушный поцелуй, который она для него словно оторвала от губ забинтованным пальцем.

— Продолжайте, — сказал учитель.

1921

Пора расцвета

Перевод Г. Худадовой

I

Братья шагали вдоль решётки Люксембургского сада. Часы на Сенате только что пробили половину пятого.

— У тебя взвинчены нервы, — заметил Антуан; его стала утомлять торопливая походка брата. — Ну и жарища. Наверно, будет гроза.

Жак пошёл медленнее, приподнял шляпу, сжимавшую виски.

— Нервы взвинчены? Да ничуть. Что, не веришь? Я просто удивляюсь своему спокойствию. Вот уже две ночи сплю непробудным сном, да так, что утром еле встаю. Право же, я совсем спокоен. И ты бы мог не ходить. И без того у тебя куча дел. Тем более и Даниэль будет. Ну да, представь себе, нарочно ради этого прикатил из Кабура{40} — только что звонил по телефону узнать, в котором часу будет объявлен список принятых. Да, в этом отношении он — прелесть. И Батенкур должен прийти… Сам видишь, в одиночестве я не останусь. — Он вынул часы: — Итак, через полчаса…

«Как он волнуется, — подумал Антуан, — да и я немного, хотя Фаври уверяет, что его фамилия занесена в списки».

Антуан, как обычно, когда дело касалось его самого, отметал всякое предположение о неудаче. Он посмотрел на младшего брата отеческим взглядом и, сжав губы, стал мурлыкать: «В сердце моём… в сердце моём…»; ах, чёрт, и привязался же этот мотив — утром его всё напевала крошка Ольга. По-моему — это Дюпарк{41}. Кстати, как бы она не забыла напомнить Белену о пункции седьмому номеру. «В сердце моём… та-та-та, та-та».

«Ну, положим, я принят, но буду ли я искренне, вполне искренне счастлив? Уж наверняка не так, как они», — раздумывал Жак, подразумевая Антуана и отца.

— А знаешь, как всё получилось, когда я в последний раз обедал в Мезон-Лаффите, — сказал он, и к этому его побудило одно воспоминание. — Я только что развязался с устными экзаменами, и нервы у меня были измочалены. И вот представь: вдруг Отец — ты эту его манеру знаешь, бросает мне: «Как же нам с тобой быть, если тебя не примут?»

Жак осёкся: налетело ещё одно воспоминание. Он подумал: «До чего же я сегодня взбудоражен». Усмехнулся и подхватил брата под руку:

— Впрочем, Антуан, удивительно не это, а то, что произошло со мной наутро… Наутро — после того вечера. Мне просто необходимо поделиться с тобой… Я был свободен, и Отец поручил мне вместо него пойти на похороны господина Креспена. Помнишь? Вот тут и произошло нечто непостижимое. Оказалось, явился я слишком рано; полил дождь, я вошёл в церковь. Надо сказать, раздражён я был ужасно, — потерял всё утро. Однако, сам увидишь, это не объяснение… Словом, вхожу и сажусь в свободном ряду. И тут возле меня устраивается какой-то аббат. Обрати внимание вот на что: свободных мест было много, и всё же аббат располагается бок о бок со мной. Совсем молод, конечно, из семинаристов. Такой чистенький, тщательно выбрит, благоухает зубным эликсиром, но меня раздражали его чёрные перчатки, а особенно зонт — старомодный зонтище с чёрной ручкой… И пахло от него мокрой псиной. Пожалуйста, не смейся, Антуан. Вот увидишь, что будет дальше. Я всё думал об этом священнике и ни о ком другом думать не мог. Он внимал богослужению, шевеля губами, вперив глаза в старый молитвенник. Ну что ж. Пусть так. Но при вознесении даров он не встал на колени на скамеечку — это ещё было бы простительно, — а распростёрся ниц прямо на полу на голых плитах. А я взял и остался стоять. Вот он поднимается с полу, замечает меня, встречается со мной взглядом, — быть может, он учуял в моей манере держаться что-то вызывающее? Словом, я подметил, как на его лице появилось строгое, осуждающее выражение, как он завёл глаза, — и до того всё это было ханжески напыщенно, до того всё это раздражало… что я… как мне только взбрело это на ум — до сих пор не пойму. Я выхватил из кармана визитную карточку, впопыхах наискось написал несколько слов и протянул её аббату. (Всё это было неправдой. Жак просто сейчас вообразил, будто способен на такую выходку. Отчего он лгал?) Он с важностью вскинул голову, как видно, колебался, и мне пришлось… ну да, пришлось вложить карточку ему в руку! Он взглянул на неё, потом уставился на меня как ошалелый, сунул шляпу под мышку, как-то украдкой взял свой огромный старомодный зонт и без оглядки бросился бежать… ну да, бежать… Будто рядом с ним одержимый… Да и мне, ей-богу, невмоготу там было оставаться, я просто задыхался от злости! И ушёл, так и не дождавшись похоронного кортежа.

— Ну а что же всё-таки ты написал на карточке?

— Ах да, на карточке! До того всё это глупо, что я и сказать не решаюсь. Написал: «Ну, а я не верую!» Поставил восклицательный знак! Подчеркнул! И всё это на визитной карточке! Какая чушь! «Я не верую!» — Глаза его округлились, взгляд застыл. — Да и как можно вообще утверждать это?

Он помолчал, провожая глазами молодого человека, одетого в траурный костюм безукоризненного покроя и переходившею площадь Медичи.

— Вот ведь нелепость, — произнёс он дрогнувшим голосом, как будто принуждая себя к какому-то тягостному признанию. Знаешь, о чём я сейчас подумал? О том, что вот если бы ты умер, я непременно стал бы носить хорошо сшитый чёрный костюм, как вон у того субъекта, что маячит вдали. И захотелось, чтобы ты умер, страстно захотелось… Как по-твоему, уж не кончу ли я свои дни в доме для умалишённых?

Антуан пожал плечами.

— А жаль, если так не получится! Уж я бы там постарался, вёл бы самоанализ до самой последней стадии безумия. Послушай, я задумал написать повесть о том, как один очень умный человек сошёл с ума. Все его поступки были бы нелепы, однако действовал бы он, всё тщательно обдумывая, и воображал бы, что ведёт себя, следуя железной логике. Понятно? Я бы проник в самое средоточие его интеллекта и…

Антуан молчал. Один из его излюбленных приёмов, к которому он обычно прибегал. Но он научился так молчать, так внимательно вслушиваться, что мысль собеседника не сникала, а пробуждалась.

— Эх, вот если бы только было время поработать, заняться творческими исканиями, — вздохнул Жак. — А то вечно эти экзамены. А ведь мне уже целых двадцать лет. Просто ужасно…

«Да вдобавок снова чирей нарывает, хоть я и смазал его йодом», — подумал он, прикасаясь к затылку — к тому месту, где натирал воротничок, раздражая головку фурункула.

— Скажи-ка, Антуан, — начал он снова, — ведь в двадцать лет ты уже не был мальчишкой, верно? Я-то хорошо это помню. Ну а сам я не меняюсь. И чувствую, что, по сути, я и теперь такой же, каким был десять лет тому назад. Не находишь?

— Нет.

«А ведь он прав, — раздумывал Антуан, — вот оно постижение неизменности явлений или, скорее, неизменность постижения явлений… Например, важный старик говорит: „Чехарду я просто обожал“. И руки у него теперь те же и ноги те же. Сам он тот же, что был когда-то. Да и я всё такой же, как в ту жуткую для меня ночь в Котрэ, когда я от страха не решался из комнаты выйти: а ведь то был сам доктор Тибо собственной персоной… главный врач нашей клиники… сильная личность…» — добавил он с самодовольством, словно услышав, как говорит о нём кто-то из студентов-медиков.

— Я тебя раздражаю? — спросил Жак. Он снял шляпу и вытер лоб.

— Да отчего же?

— Отлично это вижу: еле отвечаешь и слушаешь так, словно я болен, в бреду.

— Вовсе нет.

«Если промывание ушей не даст снижения температуры…» — подумал Антуан, вспоминая страдальческое личико ребёнка, которого утром доставили в больницу… «В сердце моём… в сердце моём… та-та-та, та-та…»

— Ты вбил себе в голову, будто я нервозен, — продолжал Жак, — повторяю, ты ошибаешься. Послушай, Антуан, хочу тебе кое в чём признаться: так вот, иной раз мне почти хочется, чтобы меня не приняли.

— Почему же?

— Потому что хочу сбежать.

— Сбежать? От кого?

— От всех и всего. От сложности жизни! От тебя, от них, от вас всех.

Антуан не сказал то, что думал: «Ты несёшь чепуху», — нет, он повернулся к брату, испытующе посмотрел на него.

— Отрезать пути к отступлению, — продолжал Жак. — Уехать! Да, да, уехать, уехать одному куда угодно, хоть на край света! Там, в далёких краях, я обрёл бы спокойствие, стал бы работать. — Он знал, что никуда не уедет, и поэтому с особенным пылом предавался мечтам. Немного помолчав, с вымученной улыбкой он заговорил снова: — И вот оттуда, из своего далека, я, пожалуй, и мог бы простить их, но только оттуда — из далека.

Антуан остановился.

— Так ты всё ещё думаешь об этом?

— О чём?

— Да вот ты говоришь — простить их. Кого, за что простить? За то, что тебя отправляли в исправительную колонию?

Жак метнул на него недобрый взгляд, пожал плечами и пошёл дальше. Разумеется, дело касалось его пребывания в Круи! Но вдаваться в объяснения не стоит. Антуан всё равно не поймёт.

Да и, кроме того, откуда исходит мысль о прощении? Жак и сам толком не знал, хотя перед ним вечно вставал вопрос, какой сделать выбор — простить или же вынашивать в душе чувство старой обиды; не противиться, смириться, стать мелкотравчатым среди всех других мелкотравчатых или же, напротив, подстрекать, развивать те всеразрушительные силы, которые в нём бушуют, и броситься с былою яростью против… да он и сам не знал, против чего, — против обыденности, мещанской морали, семьи, общества! Он затаил зло с детских лет; подсознательно он всё время чувствовал, что никем не признан, — а ведь ему должны были бы оказывать знаки внимания, на которые он имел право, но им пренебрегает весь род человеческий… Да, сомнений нет, если б в один прекрасный день удалось скрыться, он бы наконец обрёл внутреннее равновесие, которого у него нет по вине других.

— И там я принялся бы за работу, — повторил он.

— Где же это там?

— Ну вот видишь, ты спрашиваешь где! Да тебе, Антуан, этого не понять. Ты всегда жил в согласии со всем, что тебя окружает. Тебе всегда нравился путь, который ты избрал.

И вдруг он мысленно стал осуждать старшего брата, что редко позволял себе. Антуан представился ему самодовольным и ограниченным. Энергичен, верно, — но умен ли он? Ну да, ум натуралиста! До того положительный ум, что Антуан находит в занятиях науками полнейшее удовлетворение! Ум, построивший для себя целую философию на одном лишь понятии активной деятельности, вполне довольный ею! И что всего важнее, — ум, который всё обесценивает, лишает окружающее того, что составляет истинный смысл, истинную красоту вселенной.

«Нет, я не такой, как ты», — подумал он запальчиво. И отстранился от брата, молча пошёл один по самому краю тротуара.

«Я здесь задыхаюсь, — раздумывал он. — Всё, что я вынужден делать по их воле, мне ненавистно, смерти подобно! А чего стоят мои наставники! Мои сотоварищи! А их увлечения, их любимые книги! Эти современные писатели! Ах, если б хоть один человек в целом мире мог только предположить, что я представляю собою, вникнуть в мои замыслы! Да нет, никто и не догадывается, даже Даниэль!» Вспышка ярости прошла. Он не слушал, что говорил ему Антуан. «Забыть всё, что я уже написал, — думал он. — Вырваться на простор! Заглянуть в свою душу и высказать всё! Ведь ещё никто не осмеливался высказать всё. И вот час пробил: выскажу я!»

Стояла такая жара, что трудно было подниматься по крутой улице Суфло. Братья пошли медленнее. Антуан всё ещё говорил. Жак молчал. И, заметив это, усмехнулся, подумал: «В сущности, спорить с Антуаном я никогда не мог. Или я даю ему отпор и прихожу в бешенство, или смиренно выслушиваю доводы, которые он выкладывает с такой последовательностью, и молчу. Как сейчас. И в этом есть что-то двоедушное. Ведь знаю, что Антуан принимает моё молчание за согласие, а это не так. Далеко не так! За свои идеи я держусь крепко. Пусть другие считают их сумбурными — мне всё равно. В их ценности я уверен. Дело лишь за тем, чтобы умело доказать эту ценность. А так и будет, когда я этим займусь! Доказательства всегда найдутся. Ну, а Антуан идёт в гору, в гору. И никогда не задаётся вопросом: а может быть, мои рассуждения в чём-то обоснованны. Но до чего ж я всё-таки одинок…» И ему с новой силой захотелось уехать. «Всё бросить, сразу, вот было бы чудесно! Опустевшие комнаты! Чудо отъезда»{42}. Он снова усмехнулся, бросил недобрый взгляд на Антуана и продекламировал:

— Семьи, я ненавижу вас! О, замурованный очаг, о запертые двери…

— Откуда это?

— Натанаэль! Ты мимоходом всё увидишь, но не останешься нигде…

— Откуда же?

— Да так, из одной книги, — ответил Жак уже без улыбки. И вдруг заторопился. — Из книги, повинной во всём! Из книги, в которой Даниэль нашёл оправдание всему… Хуже того — восхваление своих… своих цинических взглядов! Из книги, которую он теперь знает наизусть, а я… Нет, — добавил он дрогнувшим голосом, — нет, нет, я не могу сказать, что она мне омерзительна, но видишь ли, Антуан, эта книга обжигает руки, когда читаешь её, и я не хотел бы остаться наедине с ней, потому что считаю её опасной. — Помимо воли с удовольствием он повторил: — Опустевшие комнаты, чудо отъезда… — Потом замолчал и вдруг добавил совсем другим тоном — скороговоркой, глухо: — Ведь я только говорю — уехать! Но слишком поздно. Я и в самом деле не могу теперь уехать.

Антуан возразил:

— Ты всегда говоришь «уехать» с таким видом, как будто хочешь сказать: «Навек покинуть родину!» Разумеется, всё это не так просто. Но отчего бы тебе не отправиться в какое-нибудь путешествие? Если ты принят, отец сочтёт вполне естественным, что летом тебе надо развеяться.

Жак покачал головой:

— Слишком поздно.

Что он подразумевал под этим?

— Но ведь ты же не собираешься проторчать два месяца в Мезон-Лаффите в обществе отца и Мадемуазель?

— Собираюсь.

И он сделал какой-то уклончивый жест. Меж тем они уже пересекли площадь Пантеона, и, когда вышли на улицу Ульм, он указал пальцем на людей, группами стоявших перед Эколь Нормаль, и нахмурился.

«До чего же своеобразная натура», — подумал Антуан. Он часто отмечал это, — снисходительно, с какой-то подсознательной гордостью. И хоть он терпеть не мог непредвиденного, а Жак вечно сбивал его с толку, он всегда старался понять брата. Несвязные речи, вырывавшиеся у Жака, заставляли Антуана, обладавшего деятельным умом, всё время упражнять мысль в поисках смысла, что, впрочем, его забавляло и, как он воображал, позволяло постичь характер младшего брата. На самом же деле бывало так: стоило только Антуану решить, что с точки зрения психологической он сделал в высшей степени правильное заключение, как новые высказывания Жака опрокидывали все его логические построения; приходилось начинать всё сызнова и чаще всего делать прямо противоположные выводы. Таким образом, в каждой беседе с братом у Антуана неожиданно возникал целый ряд самых противоречивых суждений, причём последнее из них всегда казалось ему окончательным.

Они подходили к угрюмому фасаду Эколь Нормаль. Антуан обернулся к брату и окинул его проницательным взглядом. «Когда смотришь в корень вещей, — пришло ему в голову, — видишь, что этот юнец и не подозревает, какая у него тяга к семейной жизни».

Ворота были отворены, и во дворе толпился народ.

У парадного входа Даниэль де Фонтанен болтал со светловолосым молодым человеком.

«Если Даниэль первым нас заметит, значит, я принят», — подумал Жак. Но Антуан окликнул их, и Фонтанен с Батенкуром обернулись одновременно.

— Чуточку нервничаешь? — осведомился Даниэль.

— Ничуть не нервничаю.

«Если он произнесёт имя Женни, значит, я принят», — загадал Жак.

— Нет ничего хуже последних пятнадцати минут перед объявлением списка, — заметил Антуан.

— Вы думаете? — с улыбкой возразил Даниэль. Из ребячества он частенько противоречил Антуану, величал его доктором и посмеивался над его видом — важным не по летам. — В ожидании всегда есть своя прелесть.

Антуан пожал плечами.

— Слышишь? — спросил он брата. — Ну, что до меня, — продолжал он, — то хоть мне приходилось уже четырнадцать, а то и пятнадцать раз испытывать такие «ожидания», я так к ним и не привык. К тому же я заметил: те, кто в такие минуты надевает личину стоиков, как правило, люди посредственные или малодушные.

— Не всем дано находить прелесть в нетерпеливом ожидании, — заметил Даниэль, который смотрел на Антуана чуть насмешливым взглядом, теплевшим, когда он переводил глаза на Жака.

Антуан продолжал развивать свою мысль.

— Говорю вам серьёзно: сильные духом задыхаются, пребывая в неизвестности. Настоящее мужество отнюдь не в том, чтобы бесстрастно ждать начала каких-то событий; а в том, чтобы ринуться им навстречу, поскорее всё узнать и принять к сведению. Правда. Жак?

— Нет, я, пожалуй, разделяю мнение Даниэля, — ответил Жак, ровно ничего не слышавший. Даниэль продолжал разговаривать с Антуаном, и Жак вкрадчиво спросил, чувствуя, что плутует:

— А твои мать и сестра всё ещё в Мезон-Лаффите?

Даниэль не услышал, и Жак, продолжая упрямо твердить про себя: «Я провалился», — всё же чувствовал, что его вера в успех непоколебима. «Отец будет доволен». Он заранее улыбнулся и одарил улыбкой Батенкура:

— Спасибо, что пришли, Симон.

Батенкур с приязнью смотрел на него и не мог скрыть, как горячо он восторгается другом Даниэля, что нередко раздражало Жака, потому что он не мог ответить ему таким же дружеским чувством.

Гул голосов во дворе вдруг стих. За стеклом одного из окон нижнего этажа появился белый бумажный прямоугольник. Не отдавая себе в этом отчёта, Жак испытал такое ощущение, будто бурный поток подхватил его и понёс к вещему бумажному листку. В ушах у него зашумело, но он услышал, как Антуан произнёс:

— Принят! Ты — третий.

Да, он услышал голос брата — такой тёплый, такой радостный, но смысл его слов понял только тогда, когда, несмело повернув голову, увидел его ликующее лицо. Обессилевшей рукой Жак сдвинул на затылок шляпу — по его лицу струился пот. К нему уже шагали Даниэль и Батенкур, стороной обходившие толпу. Даниэль смотрел на Жака, а Жак — в упор на Даниэля, у того верхняя губа вздёрнулась, обнажая зубы, хотя на лице не было и намёка на улыбку.

Шум нарастал, заполнил весь двор. Жизнь возобновилась. Жак глубоко вдохнул воздух; кровь снова начала свершать свой круговорот в его теле. И вдруг опять перед его мысленным взором возникла западня, ловушка, и он подумал: «Я попался». Другие мысли обступили его. Он вновь пережил всё то, что произошло за несколько мгновений на устном экзамене по греческому языку, и тот миг, когда он допустил ошибку; снова он увидел зелёное сукно на столе и профессорский палец, впившийся в том «Choephores»[30]{43}, затверделый, выпуклый ноготь — словно кусок, отбитый от рога.

— Кто же первый?

Он и не слушал, чью фамилию произнёс Батенкур. «Первым был бы я, если б понял слова „пристанище“, „святилище“… „Стражи домашнего святилища“…» И много-много раз с ожесточением старался он восстановить последовательность своих рассуждений, которые и привели его к непростительно нелепой ошибке.

— Да ну же, доктор! Сделайте довольное лицо! — воскликнул Даниэль, похлопывая по плечу Антуана, который наконец улыбнулся.

Радость у Антуана почти всегда была какой-то скованной, потому что напускная важность не позволяла ему восторженно выказывать свои чувства. Даниэль же, напротив, всегда радовался от всей души. И сейчас с каким-то, пожалуй, чувственным удовольствием разглядывал он лица друзей, соседей и в особенности женщин — матерей и сестёр, явившихся сюда; нежность их без стеснения проявлялась в каждом слове, в каждом жесте.

Антуан взглянул на часы и спросил Жака:

— Ну как, у тебя ещё есть тут дела?

Жак вздрогнул.

— Дела? Никаких, — ответил он с расстроенным лицом. Он только сейчас заметил, что нечаянно, — конечно, это случилось, когда вывесили список, — разбередил волдырь на губе, который вот уже целую неделю обезображивал его.

— Тогда давай улетучимся, — предложил Антуан. — До обеда мне ещё надо навестить больного.

Не успели они выйти из ворот, как встретили Фаври, который спешил сюда узнать новости. Он торжествовал:

— А что я вам говорил! Недаром мне передали, что французское сочинение написано замечательно.

Фаври закончил Эколь Нормаль{44} год тому назад и, чтобы увильнуть от работы в провинции, добился места в лицее Людовика Святого, где он временно замещал преподавателя; днём, в свободные часы, он давал частные уроки, что позволяло ему вкушать радости ночного Парижа. Он терпеть не мог преподавательскую деятельность, мечтал о журналистике и втайне о политической карьере.

Жак вспомнил, что Фаври довольно близко знаком с экзаменатором по греческому языку; и снова перед его умственным взором всплыли зелёное сукно и профессорский палец, он почувствовал, что краснеет от стыда. Он ещё как-то не осознавал, что принят, и испытывал не чувство облегчения, а одно лишь ощущение усталости, которое вдруг исчезало когда на него находили приступы неистового раздражения при воспоминании о нелепой ошибке и о волдыре.

Даниэль и Батенкур с весёлым смехом подхватили его под руки и, словно пританцовывая, поволокли в сторону Пантеона. Антуан и Фаври шли за ними.

— В половине седьмого звонит будильник, он поставлен на блюдце, а блюдце на стакан, — громко рассказывал Фаври, самодовольно посмеиваясь. — Я бранюсь, приоткрываю один глаз, зажигаю свет. Затем я перевожу стрелку на семь часов и засыпаю снова. А этот взрывной снаряд держу на груди. Скоро весь дом, весь квартал начинает так сотрясаться, что земля дрожит. Я прихожу в ярость, но держусь стойко. Даю себе поблажку — полежать ещё пять минут, ещё десять, ещё пятнадцать, а когда набегает лишних две минуты, решаю долежать до двадцати минут, пусть уж будет круглая цифра. Наконец вылезаю из постели. Всё у меня с вечера наготове — разложено на трёх стульях, как амуниция у пожарного. В двадцать восемь минут восьмого я уже на улице. Разумеется, я ещё никогда не успевал помыться, позавтракать. За четыре минуты надо добраться до метро. Взлетаю на кафедру, когда бьёт восемь, и долбёжка начинается. Сами видите, до которого часу всё это тянется. А ещё нужно пополоскаться в тазу, переодеться, пообедать, встретиться с приятелями. Когда же мне работать?

Антуан слушал рассеянно и глазами искал такси.

— Жак, ты пообедаешь со мной? — спросил он.

— Жак пообедает с нами, — заявил Даниэль.

— Нет, нет, — крикнул Жак, — сегодня я обедаю с Антуаном. — И с досадой подумал: «Да когда же они от меня отвяжутся! Прежде всего мне надо смазать йодом волдырь».

— Давайте пообедаем вместе! — предложил Фаври.

— Где?

— Да где угодно. Хотя бы у Пакмель.

Жак стал отнекиваться:

— Нет. Сегодня не надо. Я устал.

— Ты нам портишь настроение, — негромко сказал Даниэль, подхватывая Жака под руку. — Доктор, встретимся у Пакмель.

Антуан остановил такси. Он обернулся и, чуть поколебавшись, спросил:

— А что такое Пакмель?

— Да совсем не то, что вы думаете, — на всякий случай сказал Фаври с уверенным видом.

Антуан вопросительно посмотрел на Даниэля. И тот ответил:

— Что такое Пакмель? Объяснить нелегко. Не правда ли, дружище Бат? Ничего общего с заурядными ночными кабаками. Почти что семейный пансион. Ну да, пожалуй, бар, но только от пяти до восьми. В восемь чужаки расходятся и остаются одни завсегдатаи; столы сдвигают, накрываются большущей скатертью, и все чинно усаживаются обедать во главе с мамашей Пакмель. Недурной оркестр. Хорошенькие девушки. Что вам ещё нужно? Значит, решено? Встречаемся у Пакмель?

Антуан редко выходил из дому по вечерам: днём он бывал очень занят, и поэтому вечером приходилось готовиться к конкурсу больничных врачей. Но в этот день гематология была ему совсем не по вкусу; завтра воскресенье, всю работу — на понедельник. Время от времени он проводил субботние вечера, подчиняясь велениям плоти. Заведение Пакмель ввело его в искушение. Хорошенькие девушки…

— Ну, раз вы настаиваете, — сказал он самым непринуждённым тоном. — А где же это находится?

— На улице Монсиньи. Ждём вас до половины девятого.

— Появлюсь гораздо раньше, — отозвался Антуан и захлопнул дверцу такси.

Жак не стал бунтовать, — ведь брат согласился прийти, — и его настроение изменилось, кроме того, ему всегда доставляло удовольствие потакать капризам Даниэля.

— Пошли пешком? — спросил Батенкур.

— Я ринусь в метро, — заявил Фаври, поглаживая подбородок. — Только переоденусь и присоединюсь к вам.

Тяжёлые грозовые тучи нависли над Парижем — на исходе июля небо всегда становится опалово-серым, и нельзя понять, то ли это туман, то ли пыль.

До заведения Пакмель можно было дойти за полчаса.

Батенкур подошёл поближе к Жаку.

— Ну вот вы и вступили на путь, ведущий к славе, — произнёс он без всякой иронии. Жака передёрнуло, а Даниэль улыбнулся. Батенкур был старше его лет на пять, но Даниэль считал его зелёным юнцом и терпел именно за то, что так бесило Жака: за неистребимое простодушие. Жаку вспомнилось, как они — чтобы позабавиться — упрашивали Батенкура прочесть что-нибудь наизусть и как тот подходил к камину и начинал:

Сладковолосый корсиканец{45}! Как прекрасна

В дни мессидора Франция была!

И взрыв весёлого хохота никогда не вызывал у него подозрений.

В те далёкие дни Симон де Батенкур, недавно приехавший из города, расположенного где-то на севере страны, — места службы его отца, полковника, — носил чёрный, наглухо застёгнутый сюртук, который он приобрёл, полагая, что именно в таком приличествует изучать богословие в Париже. Будущий пастор тогда часто навещал г‑жу Фонтанен, которая почитала своим долгом его опекать, ибо с детства была дружна с полковницей Батенкур.

— Терпеть не могу ваш Латинский квартал, — говорил тем временем бывший богослов, который ныне жил близ площади Звезды, носил светлые костюмы и, порвав с родителями из-за нелепейшего брака, в который намеревался вот-вот вступить, целые дни проводил за оценкой наимоднейших эстампов, получая четыреста франков в месяц, в книжной лавке Людвигсона, где подыскал ему место Даниэль.

Жак поднял голову, осмотрелся. Взгляд его упал на старуху — продавщицу роз, сидевшую на корточках у корзины с цветами; он уже приметил её, когда проходил здесь вместе с Антуаном, но тогда он был озабочен и ни на чём не мог сосредоточиться. И, вспоминая, как они вдвоём поднимались по улице Суфло, он вдруг почувствовал, что ему чего-то недостаёт, — так бывает, когда теряешь какую-то привычную вещь, например, перстень, который всегда носишь на пальце. Тревожная тоска, которая тяготила его не одну неделю и ещё час назад то и дело сжимала ему сердце, исчезла и после неё остался какой-то мучительный осадок, какая-то пустота. В первый раз после того, как был объявлен список, он всем своим существом ощутил, что пришёл успех, но это ошеломило, надломило его, как бывает после провала.

— Ну, а в море ты успел покупаться? — спросил Батенкур Даниэля.

Жак обернулся к Даниэлю.

— Да, в самом деле, — сказал он, и взгляд его потеплел, — ведь ты же вернулся только ради меня! Весело тебе там было?

— Даже и не представляешь, как весело! — ответил Даниэль.

И Жак заметил с горькой усмешкой:

— Как всегда.

Они посмотрели друг на друга так, будто продолжали давнишний спор.

В привязанности Жака к Даниэлю была взыскательность, не имеющая ничего общего с той дружеской снисходительностью, которую выказывал ему тот…

— Ты предъявляешь ко мне большие требования, чем к самому себе, — случалось, упрекал его Даниэль. — Ты так и не примирился с тем образом жизни, который веду я.

— Да нет же, я приемлю твой образ жизни, — отвечал Жак, — но не могу принять ту позицию, которую ты занял по отношению к жизни.

Повод для разногласий, возникший давным-давно.

Даниэль, став бакалавром, отрёкся от проторённых путей. Отец вечно отсутствовал и вообще не обращал на него внимания. Мать же не мешала ему свободно выбрать цель жизни; она с уважением относилась к людям, наделённым сильной волей; кроме того, её поддерживала какая-то мистическая вера в своих детей и вообще в счастливое будущее; больше всего ей хотелось, чтобы сын рос привольно, чтобы из чувства долга он не искал заработка, стремясь улучшить материальное положение семьи. А Даниэль как раз об этом и думал. Два года он втайне промучился оттого, что не мог помогать матери, и всё выжидал, не позволит ли ему удачный случай сочетать сыновний долг с другими непреодолимыми потребностями, которые им владели. И даже Жак не мог до конца постичь — как сложны его переживания. Ибо тот, кто видел, как небрежно занимается он живописью, руководствуясь только врождённым влечением к ней, и скорее всего прихотью, как мало он работает кистью, чуть побольше отдавая времени рисунку, иногда целый день проведя взаперти со своим натурщиком и заполнив пол-альбома штриховыми набросками, как потом неделями не притрагивается к карандашу, — тот не мог бы и заподозрить, какого высокого мнения о себе Даниэль, как верит в своё призвание. Гордыня его была молчалива, он был чужд самодовольства: просто он ждал того дня, когда обстоятельства, подчиняясь неизбежным предначертаниям, сложатся именно так, что незаурядное его дарование проявит себя, и был уверен, что ему суждено стать выдающимся художником. Когда, какими путями достигнет он вершины славы? Даниэль и сам не знал, но вёл себя так, будто это ничуть его не заботит, и громогласно заявлял, что надо пользоваться радостями жизни. И действительно пользовался ими. Правда, порой его мучила совесть, и он в тревоге цеплялся за нравственные устои, внушённые матерью, но длилось это недолго и никогда не могло удержать его от падения. «Даже тогда, когда становились нестерпимыми муки совести, омрачавшие последние два года моей жизни, — ещё не так давно писал он Жаку (в ту пору Даниэлю было восемнадцать лет), — клянусь тебе, мне и тогда ничуть не было стыдно за себя. Мало того, в дни сомнений, когда я корил себя за свои сумасбродства, по сути, я гораздо меньше возмущался собою, чем потом, когда вспоминал, как давал эти ребяческие зароки и как себя неволил, а сам снова плыл по течению».

Прошло немного времени после этого письма, и Даниэль встретился в пригородном поезде с тем, кого они потом прозвали «Некто из вагона» и кто, разумеется, так никогда и не узнал, как повлияла эта мимолётная встреча на юношеские души двух друзей.

Даниэль возвращался из Версаля, где провёл полдня в тенистом парке, наслаждаясь ясной октябрьской погодой. Он еле успел вскочить в вагон. И случаю было угодно, чтобы лицо пожилого человека, напротив которого сел Даниэль, оказалось отчасти ему знакомо: днём они несколько раз встречались в рощах Большого Трианона{46}; Даниэль обратил на него внимание, приметил и теперь был доволен, что можно рассмотреть его получше. Вблизи незнакомец выглядел гораздо моложе: волосы его поседели, но ему, вероятно, ещё не было и пятидесяти; короткая, совсем белая бородка аккуратно обрамляла лицо, которому правильность черт придавала особую привлекательность. Румянец, походка, руки, покрой костюма, сшитого из светлой материи, изысканный цвет галстука, в особенности же голубые глаза, живые и горящие, которые жадно вглядывались во всё окружающее, — словом, весь его облик был совсем юношеский. Привычным движением книголюба он перелистывал страницы какого-то томика в мягком, как у путеводителя, переплёте без заглавия. На переезде между Сюреном и Сен-Клу незнакомец встал и вышел в коридор; он высунулся в окно, любуясь панорамой Парижа, позолоченного лучами заходящего солнца. Затем он прислонился к застеклённой двери, за которой сидел в купе Даниэль. И молодой человек в уровень со своим лицом увидел руки, отделённые от него лишь толщей стекла, — они держали загадочную книгу; тонкие руки, изящные и выразительные, как бы одухотворённые. Одно движение — и книга полураскрылась и на странице, прижавшейся к стеклу, Даниэлю удалось прочесть несколько слов:

Натанаель, я научу тебя страстям…

Жизнь прожигать в неистовом разгуле…

Жар патетический, Натанаель, но только не покой…

Книга передвинулась. Даниэль едва успел разглядеть название, змеившееся наверху каждой страницы: «Яства земные».

Он сгорал от любопытства; в тот же день он обошёл несколько книжных лавок. Но об этом произведении не знали. Неужели «Некто из вагона» навсегда унёс с собой тайну? «Жар патетический, — повторял Даниэль, — но только не покой!» На следующее утро он ринулся в галереи Одеона{47}, перерыл все книжные каталоги, а спустя несколько часов вернулся домой с томиком в кармане и заперся у себя в комнате.

Прочёл он книжку одним духом. На это ушло полдня. Уже вечерело, когда он вышел из дому. Ещё никогда он не испытывал такого возбуждения, такой восторженной просветлённости. Он шёл вперёд большими шагами, с победоносным видом. Уже совсем стемнело, а он всё шагал по набережным — дальше и дальше от дома. Вместо ужина он съел булочку и вернулся к себе. Книга, брошенная на столе, ждала его. Даниэль долго ходил вокруг, уже не решаясь к ней притронуться. Он лёг, но ему не спалось. Наконец он сдался, набросил на себя плед и стал читать снова, не спеша, с самого начала. Он чувствовал, что наступил торжественный час, что в сокровенной глубине его души идёт созидательная работа, свершается таинство рождения нового. Стало светать, и он, во второй раз прочитав последнюю страницу, вдруг понял, что смотрит на жизнь по-новому.

Я дерзко присвоил всё сущее и счёл себя вправе обладать всем, чего ни пожелаю…

Всякое желание идёт нам на потребу, на потребу нам идёт и утоление всякого желания, — ибо от этого, оно возрастает.

И он понял, что вдруг освободился от усвоенной в детстве привычки всё оценивать с точки зрения правил нравственности. Слово «грех» приобрело для него совсем иной смысл.

Действуй, не рассуждая, хорош или дурён поступок. Люби, не тревожа себя мыслью — добро ли это или зло…

Чувства, которым он до сих пор поддавался лишь помимо воли, внезапно освободились от пут и с ликованием ринулись вперёд; в ту ночь, за несколько часов всё смешалось в его представлении о нравственных ценностях, — рухнуло сооружение, которое он с детства считал незыблемым. На следующий день он чувствовал себя так, будто накануне принял крещение. И пока он отрекался от всего, что ещё недавно считал неоспоримым, какое-то удивительное спокойствие снисходило на него, смиряя те силы, которые его терзали доныне.

Даниэль никому не сказал о своём открытии — признался только Жаку, да и то много времени спустя. То была одна из тайн, которые хранила их дружба, в их представлении она стала чуть ли не священной, и они говорили о ней намёками и обиняками. Однако же, невзирая на все старания Даниэля, Жак упорно избегал этой заразы; он не желал утолять жажду из этого слишком уж хмельного источника, считая, что противоборствует самому себе, а от этого становится сильнее духом и сберегает свою нравственную чистоту, но он чувствовал, что у Даниэля отныне свой, отличный от него образ жизни, свои яства, и в противоборстве Жака было что-то и от зависти и от отчаяния.

— Значит, по-твоему, Людвигсон — одно из чудес природы? — спросил Батенкур.

— Людвигсон, милый мой Бат… — И Даниэль пустился в объяснения.

Жак передёрнул плечами и пропустил друзей немного вперёд.

Людвигсон, у которого Даниэль недавно стал служить, слыл в некоторых столичных городах, где он основал свои конторы, одним из самых беспардонных дельцов, ведущих торговлю произведениями искусства в Европе, и издавна был предметом разногласия между друзьями. Жак не мог одобрительно относиться к тому, что Даниэль, пусть даже ради хлеба насущного, может быть причастен к предприятиям, которыми заправляет этот ловкий торгаш, работает у него. Но Жак, да и никто другой, не мог похвалиться тем, что хоть раз убедил Даниэля отказаться от рискованной затеи, если тот искренне бывал ею увлечён. Итак, ум Людвигсона, деятельность, которую он развивал, не зная передышки, доводя себя до бессонницы, пренебрежение к роскоши и до какой-то степени презрение к деньгам, присущее этому разбогатевшему проходимцу, который упивался лишь одним — риском и успехом, — властная сила этого крупного афериста, чьё существование можно было сравнить с чадящим, но ярко пылающим факелом, пламя которого колеблется под порывами ветра, — всё это живо интересовало Даниэля. Да и согласился он работать на этого тёмного дельца скорее из любопытства, чем из необходимости.

Жаку запомнился тот день, когда Даниэль и Людвигсон встретились впервые: сошлись представители двух человеческих разновидностей, двух общественных прослоек. Как раз в то утро Жак был в мастерской, которую Даниэль оплачивал вместе с товарищами, такими же безденежными, как он сам. Людвигсон вошёл не постучавшись и усмехнулся на отповедь Даниэля. А затем, без всякого вступления — он даже не представился и не сел — вытащил из кармана бумажник, причём замашки его напомнили замашки актёра, по ходу пьесы швыряющего кошелёк лакею, и предложил тому из здесь присутствующих, кто носит фамилию Фонтанен, жалованье — в шестьсот франков ежемесячно, начиная с нынешнего дня и на последующие три года, — при условии, что он, Людвигсон, владелец картинной галереи Людвигсона и директор художественных салонов «Людвигсон и К°», будет иметь исключительное право на все этюды, созданные Даниэлем за это время, причём тот обязан ставить на них свою подпись и дату. Даниэль работал мало, никогда и нигде не выставлялся и ещё не продал ни единого наброска; поэтому он так никогда и не узнал, каким же образом Людвигсон составил себе столь выгодное мнение о его таланте, что счёл нужным обратиться к нему с деловым предложением. К тому же он хотел остаться свободным художником и превосходно понимал, что, дав согласие на эту сделку, сможет принимать от Людвигсона деньги только в том случае, если будет ежемесячно вручать ему определённое число рисунков на сумму, означенную в договоре; а ведь у него была иная цель — работать, ничем себя не стесняя, только во имя творческой радости. И он тут же учтиво, но ледяным тоном, предложил Людвигсону немедленно уйти и на глазах опешивших приятелей с молниеносной быстротой сам выдворил его на лестничную площадку.

Но это была только завязка. Людвигсон явился снова, действовать стал осмотрительнее, и спустя несколько месяцев между торгашом и Даниэлем, который смотрел на всё это как на весёлую забаву, завязались по-настоящему деловые отношения. Людвигсон издавал на трёх языках роскошный иллюстрированный журнал, посвящённый вопросам изобразительного искусства; он предложил Даниэлю взять на себя составление статей на французском языке. (Характер молодого человека понравился ему с первого же дня, к тому же он сразу определил, что у Даниэля отменный вкус.) Работа была живая, на неё уходил весь досуг Даниэля, и вскоре он стал настоящим редактором французских выпусков журнала. У Людвигсона, тратившего на себя деньги бессчётно, было твёрдое правило — держать небольшой штат сотрудников; зато выбирал он их тщательно, поощрял самостоятельный почин каждого и за труды вознаграждал щедро. Даниэль скоро стал получать, хоть и не просил об этом, такое же жалованье, как и оба других редактора — англичанин и немец. Зарабатывать было необходимо, и Даниэль предпочёл службу, никак не связанную с его жизнью художника. Кстати говоря, коллекционеры уже охотились за его рисунками, из числа тех, что Людвигсон отобрал для устроенной им частной выставки. Все те преимущества, которые Даниэль получал, завязав деловые отношения с торговцем картинами, помогали ему не только поддерживать благосостояние матери и сестры, но и жить в своё удовольствие; ему не приходилось выполнять какие-то неукоснительные дела, и ничто не мешало в часы досуга отдаваться работе по призванию.

Жак нагнал друзей на бульваре Сен-Жермен.

— …и был невероятно удивлён, — продолжал свой рассказ Даниэль, — когда в один прекрасный день меня представили вдовствующей госпоже Людвигсон.

— Вот уж не думал, что у твоего Людвигсона вообще может быть мать, — вставил Жак, чтобы поддержать разговор.

— И я тоже, — согласился Даниэль, — да ещё какая! Представь себе… Надо бы показать тебе набросок. Я, правда, сделал несколько, но все по памяти. И теперь страшно об этом жалею. Словом, представь себе мумию, которую клоуны надули воздухом для циркового номера! Старая-престарая египетская еврейка, — право, ей не меньше ста лет, — потеряла образ человеческий: до того заплыла жиром и обезображена подагрой; от неё разит жареным луком, она носит митенки, говорит выездному лакею «ты», а сынка называет «bambino»[31], ест один только хлебный мякиш, смоченный в красном вине, и всех потчует табаком.

— Старуха курит? — спросил Батенкур.

— Нет, нюхает. Тёмная табачная труха засыпает ожерелье из крупных бриллиантов, которое, уж не знаю, чего ради, повесил ей на грудь Людвигсон… — Он запнулся, ему самому смешно стало от фразы, пришедшей на ум: — Как фонарь, зажжённый над грудой развалин.

Жак улыбнулся. Он всегда был бесконечно снисходителен к остротам Даниэля.

— Что же ему от тебя надо? Зачем он ни с того ни с сего открыл тебе эту омерзительную семейную тайну?

— А ведь ты угадал: у него новые замыслы. Каков хват!

— Да, хват, потому что он архибогач, а будь он бедняком, то был бы просто…

— Ну, пожалуйста, оставь его в покое. Мне он мил. И задумал он не такое уж плохое дело: выпустить серию монографий «Картины великих мастеров»; с головой весь в это ушёл, собирается издавать сборники, буквально начинённые репродукциями, и продавать их по невероятно дешёвой цене.

Но Жак уже не слушал. Ему стало не по себе, взгрустнулось. Отчего? Устал, переволновался за день? Досадно, что поддался уговорам, проведёт шумно вечер. А ведь так хотелось остаться наедине с собой… Или просто воротничок натирает шею?

Батенкур протиснулся между ними и пошёл посредине.

Он всё выискивал удобный случай — пригласить их в свидетели при его бракосочетании. Вот уже несколько месяцев он днём и ночью только и думал об этом событии — лихорадочное вожделение просто изнуряло его, на глазах таяла его и без того щуплая фигура. И вот заветная цель уже близка. Истекла отсрочка, предусмотренная законом на тот случай, если родители не дадут согласия; и сегодня утром назначен день свадьбы: через две недели… От этой мысли кровь бросилась ему в лицо, он отвернулся, чтобы скрыть пылающий румянец, снял шляпу и вытер пот со лба.

— Стой смирно! — крикнул Даниэль. — Уму непостижимо, до чего ты в профиль смахиваешь на козлёнка!

И в самом деле — у Батенкура был длинный нос, достающий до верхней губы, ноздри, вырезанные дугой, глаза круглые, а в тот вечер прядка бесцветных волос закрутилась, взмокнув от пота, и торчала на виске, словно маленький заострённый рог.

Батенкур с унылым видом снова надел шляпу и устремил взгляд вдаль, — там, за площадью Карусели близ Тюильрийского сада рдели клубы ныли.

«Жалкий блеющий козлёнок, — подумал Даниэль. — Кто бы мог предположить, что он способен на такую страсть. Идёт на всё: отрекается от своих принципов, порывает со своей роднёй ради этой женщины… вдовушки, которая на четырнадцать лет старше его!.. Да ещё с подпорченной репутацией. Соблазнительна, но подпорчена…»

Лёгкая усмешка чуть тронула его губы… Вспомнилось ему, как однажды, прошлой осенью, Симон упросил его познакомиться с красавицей вдовой и что получилось через неделю. Правда, для очистки совести он сделал всё, чтобы отговорить Батенкура от этого безумства. Но натолкнулся на слепую плотскую страсть; ну, а он, Даниэль, почитал всякую страсть, в чём бы она ни проявлялась, и поэтому стал просто избегать встреч с красоткой и вчуже наблюдал за тем, как развиваются события, предваряющие этот странный брачный союз.

— Вам повезло, а вид у вас невесёлый, — сказал в эту минуту Батенкур — его уязвило насмешливое замечание Даниэля, и он решил сорвать досаду на Жаке.

— Как ты не понимаешь, ведь он же надеялся, что его не примут, — сострил Даниэль. II тут его поразило сосредоточенное выражение, мелькнувшее в глазах Жака; Даниэль подошёл к другу, положил руку ему на плечо и, улыбаясь, сказал негромко: — «…ибо в каждой вещи есть своя несравненная прелесть!»

Жак сразу вспомнил весь отрывок, который Даниэль часто любил повторять наизусть:

«Горе тебе, если ты думаешь, будто счастье твоё мертво только потому, что оно не такое, каким тебе мерещилось… Мечта о будущем — да, это радость, но радость осуществлённой мечты уже совсем иная радость, и, к счастью, ничто в жизни не бывает похоже на нашу мечту, ибо в каждой вещи есть своя несравненная прелесть».

И Жак улыбнулся.

— Дай-ка мне папиросу, — сказал он. Чтобы доставить удовольствие Даниэлю, он постарался стряхнуть с себя оцепенение. Мечта о будущем — да, это радость… Ему показалось, что какая-то ещё неуловимая радость и вправду витает тут, над ним. Будущее! Проснуться завтра и через отворённое окно увидеть верхушки деревьев, озарённые солнцем. Будущее, Мезон-Лаффит и прохлада тенистого парка!

II

На этой безлюдной улице, в квартале Оперы, вдоль тротуара стояло несколько машин — только они и привлекали внимание к фасаду кабаре без вывески, с опущенными занавесками. Грум толкнул вращающуюся дверь, и Даниэль, который чувствовал себя здесь как дома, посторонился, пропуская вперёд Жака и Батенкура.

Появление Даниэля было встречено негромкими возгласами. Его тут называли «Пророком», и только кое-кто из завсегдатаев знал его настоящее имя. Да и народу было мало. Из-за стойки — из ниши, откуда белая винтовая лесенка с позолоченными перилами под стать позолоте на деревянной отделке стен вела на антресоли, в покои мадам Пакмель, — неслись звуки рояля, скрипки и виолончели, исполнявших модные вальсы. Столы были придвинуты к серым плюшевым диванчикам, и несколько пар танцевали бостон на алом ковре в неярких лучах заходящего солнца, притушенных гипюровыми занавесками. Под потолком беспрерывно жужжали винты вентиляторов; раскачивались подвески на люстрах и ветви пальм, а вокруг танцующих то и дело взвевались концы муслиновых шарфов.

Новая обстановка сначала всегда как-то опьяняюще действовала на Жака, и он послушно шёл вслед за Даниэлем к столику, — отсюда видны были два зала, расположенные в ряд; в дальнем Батенкур уже танцевал, попав в окружение молодых женщин.

— Тебя всюду приходится силком тянуть, — заметил Даниэль. — Ну, а раз уж ты пришёл, я уверен, что ты повеселишься. Ну, признайся же, кабачок уютный и милый.

— Закажи для меня коктейль, — буркнул Жак. — Сам знаешь какой, — с молоком, смородиной и лимонной цедрой.

Прислуживали юные girls[32] в беленьких полотняных передниках и наколках, прозванные здесь «сиделками».

— Дай-ка я тебя хоть издали познакомлю с некоторыми из завсегдатаев, — предложил Даниэль, пересев поближе к Жаку. — Начнём вон с той, в синем, с хозяйки. Зовут её «мамаша Пакмель», хотя сам видишь, она ещё довольно соблазнительная блондинка. Право, соблазнительная! Весь вечер снуёт среди своих постоянных молоденьких посетительниц с этой своей дежурной улыбкой: прямо как модная портниха, показывающая манекенщиц. Обрати внимание вон на того смуглого субъекта, вот он с ней поздоровался, а сейчас разговаривает с бледной девицей, которая только что танцевала с Батенкуром, да нет, поближе к нам, — это Поль, вон та блондинка с лицом ангела, правда, ангела чуточку распутного… Смотри-ка, она сейчас потягивает какое-то странное зелье: это, верно, зелёное кюрассо… Так вот, субъект, который стоя с ней разговаривает, — художник Нивольский, фрукт, каких мало: врун, жулик, но держится иногда по-рыцарски, прямо мушкетёр. Стоит ему опоздать на свидание, и он уже уверяет, что у него была дуэль; и сам начинает в это верить. У всех он занимает деньги, всегда сидит без единого су, но таланта он не лишён, расплачивается своими картинами; и знаешь, какую штуку он придумал, чтобы было поменьше хлопот? Летом отправляется на природу, пишет на рулоне холста в пятьдесят метров длиной дорогу — самую обыкновенную дорогу с деревьями, повозками, велосипедистами, закатом солнца, ну а зимой сбывает эту дорогу по кускам, соответственно вкусу кредитора и размеру долга. Всех уверяет, будто он русский, будто бы владеет несметным числом «душ». Поэтому во время русско-японской войны все, разумеется, над ним трунили — вот, мол, торчит на Монмартре, разглагольствует о патриотизме в ресторанах. И знаешь, что он выкинул? Уехал. Целый год о нём не было слышно. И появился он только после падения Порт-Артура. Привёз целую кучу военных фотографий, — вечно у него были набиты ими карманы, — и говорил: «Видите, голубчик, батарею на передовой? А за ней высоченный утёс? А из-за утёса чуть-чуть высовывается дуло винтовки — это, голубчик, я и есть». Но только вот что, он привёз также и несколько ящиков с этюдами и в следующие два года расплатился за все долги… сицилийскими пейзажами. Постой-ка, он почуял, что я говорю о нём, ужасно доволен и сейчас надуется, как индюк.

Жак сидел, полуоблокотившись на столик, и молчал. В иные минуты лицо у него становилось каким-то тупым: полуоткрытый рот, тусклые глаза, бессмысленный взгляд, недовольный и сонный. Слушая рассказ друга, он наблюдал за этой парой — за Нивольским и Поль, ещё совсем молоденькой. Она держала в руке губную помаду; вот она округлила рот, приложила к нему алый карандаш, стала обводить губы мелкими резкими мазками, словно пробуравливала отверстие; художник смотрел на молодую женщину, вертя на пальце её сумочку. По всему было видно, что у них чисто приятельские отношения — ресторанное знакомство, однако она то и дело притрагивалась к его рукам, к колену, поправляла ему галстук; вот он наклонился к ней, о чём-то рассказывает, и она шутливо отталкивает его, прижимает к его лицу ладошкой вниз свою узенькую бледную руку… Жак был в смятении.

Неподалёку от неё в одиночестве сидела, свернувшись в клубок, на диване темноволосая женщина, она зябко куталась в чёрную атласную пелерину и пожирала глазами Поль, которая, быть может, этого и не замечала.

Жак переводил свой тяжёлый взгляд с одного лица на другое. Наблюдал ли он, фантазировал ли? Стоило ему посмотреть на кого-нибудь, и он тотчас же приписывал этому человеку сложные душевные переживания. Впрочем, он и не пытался анализировать то, что, как ему казалось, угадывал; да и не мог бы выразить словами всё, что постигал как бы наитием, — зрелище увлекло его, и он неспособен был раздвоиться и хладнокровно осмыслять что бы то ни было. Но такое общение с людьми — воображаемое или действительное — доставляло ему неизъяснимое наслаждение.

— А это что за дылда? Вот она говорит что-то буфетчику, — спросил он.

— В голубом переливчатом платье с ожерельем до колен?

— Да. Вид у неё суровый!

— Это Марин-Жозефа. Недурна. Имя под стать императрице. Презабавная история у её жемчужного ожерелья. Ты слушаешь меня? — говорил, улыбаясь, Даниэль. — Она была любовницей Рейвиля, сына парфюмерного фабриканта. Ну, а законная супруга Рейвиля изменяла ему с Жоссом — банкиром. Да ты слушаешь?

— Ещё как слушаю!

— Вид у тебя сонный… Однажды Жоссу, а он здорово богат, вздумалось подарить своей любовнице, госпоже Рейвиль жемчуга. Но как быть, чтобы не навести на подозрение Рейвиля? Так вот, Жосс, слава богу, не ребёнок: затеял лотерею в пользу раскаявшихся девиц лёгкого поведения, всучил Рейвилю-мужу десять билетов по двадцать су и всё так подстроил, что тот выиграл ожерелье, предназначенное его жене. Вот тут-то всё и осложняется: Рейвиль пишет Жоссу благодарственное письмо, но в постскриптуме просит ни словом не обмолвиться госпоже Рейвиль о лотерее, ибо только что отослал ожерелье своей любовнице — Марии-Жозефе. Постой, самое интересное под конец… Жосс в ярости, в голове у него засела одна мысль, — вновь завладеть колье или, по крайней мере, овладеть женщиной, которая его носит. Спустя три месяца он бросил госпожу Рейвиль, оттягал Марию-Жозефу у своего приятеля Рейвиля — иначе говоря променял его жену без жемчугов на любовницу с ожерельем. И доблестный Рейвиль, вчистую запамятав, что колье обошлось ему в десять монет по двадцать су, вопит направо и налево о неслыханной подлости куртизанок!.. А, здравствуйте Верф, — произнёс он, пожимая руку красивому молодому человеку — он только что вошёл, и его уже окликали с другого конца зала: «Абрикос!» — Вы ведь знакомы? — спросил он Жака, который нехотя протянул руку Верфу. — Здравствуйте, красавица, — сказал Даниэль, наклоняясь и целуя руку Поль, проходившей мимо, — Поль, худосочной приятельнице русского художника. — Разрешите вам представить моего друга Жака Тибо.

Жак поднялся.

Молодая женщина скользнула по его лицу каким-то истомлённым взглядом, потом более внимательно посмотрела на Даниэля, казалось, она хотела что-то сказать, но промолчала и прошла мимо.

— Часто здесь бываешь? — спросил Жак.

— Нет. Впрочем, да. Несколько раз в неделю. Привычка. А ведь обычно мне быстро приедаются и одни и те же места, и одни и те же люди; люблю ощущать течение жизни…

«Я принят», — вдруг подумал Жак. Он глубоко вздохнул. И тут его осенила одна мысль:

— Не знаешь, когда закрывается телеграф в Мезон-Лаффите?

— Уже закрыт. Но если ты сегодня вечером пошлёшь телеграмму, твой отец получит её завтра спозаранок.

Жак знаком подозвал грума.

— Принесите бумагу и чернила.

И он стал писать своим неразборчивым почерком с лихорадочной поспешностью, и запоздалое это стремление сообщить о своём успехе было так ему свойственно, что Даниэль, склонившись через его плечо, улыбнулся. Но он тотчас же отступил, он был удивлён. Но ещё больше он был раздосадован тем, что невольно допустил бестактность; вот что он прочёл вместо адреса г‑на Тибо: «Мезон-Лаффит, Лесная дорога, госпоже де Фонтанен».

Все с любопытством подались вперёд, когда появилась пожилая дама, постоянная посетительница здешних мест, в сопровождении прехорошенькой брюнетки, которая держалась без всякой робости, но несколько натянуто, а это говорило о том, что пришла она сюда впервые.

— Эге, что-то свеженькое, — вполголоса заметил Даниэль.

Верф, проходивший мимо, усмехнулся.

— А вы и не знали? Мамаша Жюжю выводит в люди новенькую.

— Девчонка чертовски хороша, — чуть помолчав, с видом знатока заявил Даниэль.

Жак обернулся. И в самом деле она была прелестна: ясные глаза, никаких румян; вся манера держаться говорила о том, что она не принадлежит к числу постоянных посетительниц этого заведения. Одета она была в бледно-розовое кисейное платье — ни отделки, ни украшений. Рядом с ней все женщины словно поблекли — даже самые молодые.

Даниэль снова уселся возле Жака.

— Тебе надо присмотреться к мамаше Жюжю, — сказал он, — я-то с ней знаком. Своеобразная фигура. Теперь она добилась определённого положения в обществе: у неё сносная квартира, свой приёмный день, она устраивает вечеринки, печётся о начинающих девицах. Примечательно в ней то, что никогда она не хотела жить на содержании: смирная дешёвенькая проституточка никогда не стремилась быть на виду. Тридцать лет жила по билету, выданному полицией, топталась на панели между церковью Мадлен и улицей Друо. Но жизнь свою она разделила на две части: с девяти утра до пяти вечера именовалась госпожой Барбен и вела образ жизни скромной мещаночки: снимала квартирку на антресолях, на улице Рише, была у неё висячая лампа, служанка и точно такие же заботы, как у всех обывательниц, даже тетрадь для записи расходов и биржевой бюллетень, чтобы следить за тем, как обстоит дело со сбережениями; были домашние хлопоты, родственные связи — племянники Барбены, племянницы Барбены, дни рождений, и даже раз в году она устраивала полдник для детей с танцами вокруг рождественской ёлки. Честное слово, всё именно так и было. Ну а в пять часов вечера, в любую погоду, она сбрасывала бумазейный халатик, надевала шикарный костюм и, не испытывая никакой брезгливости, отправлялась на свой промысел. И это уже была не госпожа Барбен, а душечка Жюжю — всегда весёлая, добросовестная, неутомимая, — которую знали и ценили во всех меблирашках на Бульварах.

Жак не сводил глаз с мамаши Жюжю. У неё было славное лицо, напоминавшее лицо сельского священника, — решительное, весёлое, не без лукавства; на короткие седые волосы надета была соломенная шляпка, похожая на шляпу рыбака, сидящего с удочкой.

Жак, раздумывая о чём-то, повторил:

— Не испытывая никакой брезгливости…

— Именно так, — подхватил Даниэль.

И хитро, чуть вызывающе посмотрев на Жака, негромко процитировал две строчки из Уитмена:

You prostitutes flaunting over the trottoirs or obscene in your rooms,

Who am I that I should call you more obscene than myself? [33]{48}

Даниэль знал, что задевает строгие нравственные устои Жака. И делал это умышленно, с досадой видя, что Жак, — быть может, в противовес его собственному распутству, — ведёт почти совсем целомудренный образ жизни. Даниэль даже искренне тревожился по этому поводу; и знал, что иногда сам Жак бывает немного озабочен тем, как легко сносит он воздержание, хотя прежде всё предвещало, что темперамент у него будет страстным. Только один раз друзья затронули этот щепетильный вопрос — дело было нынешней зимой, когда они, возвращаясь из театра, шли по Большим бульварам, где теснились влюблённые пары. Даниэля удивила отрешённость Жака.

— А ведь я вполне здоров, — заметил Жак, — удостоверился на комиссии по осмотру новобранцев, что попал в разряд сильнейших…

И Даниэлю вспомнилось, как от невысказанной тревоги осёкся его голос.

От этого воспоминания его отвлёк Фаври, которого он увидел ещё издали, — тот кивнул им, с преднамеренной небрежностью отдал по очереди шляпу, трость и перчатки девице, приставленной к гардеробной, и спросил Жака, заранее посмеиваясь:

— Твой брат так и не пришёл?

Каждый вечер Фабри надевал чуть-чуть высоковатый пристежной воротничок, новенький костюм, словно с чужого плеча, и его свежевыбритый подбородок так ретиво выдавался вперёд, что Верф говорил:

— Эколь Нормаль двинулась на завоевание Вавилона.

«Я принят», — подумал Жак. И ему захотелось сейчас же незаметно уйти и нынче же вечером уехать в Мезон. Но останавливала мысль об Антуане, — ведь он обещал прийти сюда и с минуты на минуту явится. «Останусь — но завтра поеду с первым же поездом», — рассудил он. И словно ощутил, как его омывает свежесть — утреннее солнце всасывает ночную росу с дорожек… Заведение Пакмель исчезло…

Зажглись все люстры сразу, и ослепительный свет вывел его из душевной оцепенелости. «Я принят», — подумал он ещё раз, словно торопясь подтвердить, что пришёл в соприкосновение с действительностью. Он поискал глазами своего друга и увидел, что Даниэль сидит в уголке и негромко разговаривает с мамашей Жюжю. Даниэль сидел боком на качалке, и его оживлённая речь и поза подчёркивали грациозную посадку головы, выразительность умного лица, глаз, улыбки, изящество приподнятых рук; руки, улыбка и взгляд говорили так же убедительно, как и губы. Жак любовался им. «До чего же хорош! — думал он, не отдавая ясного отчёта своим мыслям. — Как чудесно, когда вот так, без остатка, настоящее может захватить молодое существо, полное жизни! Как естественны его манеры! Он и не подозревает, что я смотрю на него, и не думает об этом, да он и не боится никакого наблюдения. Застичь врасплох человека, не знающего, что его видят, в тот миг, когда обнажается вся его подноготная! Так, значит, есть люди, которые и в общественном месте могут забыть обо всём, что их окружает? Вот он говорит и весь отдаётся тому, о чём говорит. А я никогда естественным не бываю. Никогда я не смог бы забыться до такой степени, — да нет, пожалуй, смог бы, но только в запертой комнате, чтобы меня никто не видел. И то вряд ли!» После недолгого раздумья он решил: «Даниэль не склонен к созерцательности. Поэтому всё, что он видит, не захватывает его, как меня; он остаётся самим собою. — Он подумал ещё немного. — А меня внешний мир поглощает». И, сделав такое заключение, встал с места.

— Ну нет, красавец Пророк, и не настаивай, девочка не для тебя, — говорила тем временем мамаша Жюжю Даниэлю; в его взгляде сверкнула такая ярость, что она рассмеялась. — Полюбуйтесь-ка! Садись, малыш, всё у тебя и пройдёт.

(То была одна из тех набивших оскомину фраз вроде: «Дитя, ты мой кумир», или «Кому какое дело», или «Всё на свете ерунда, было бы здоровье», — тех нелепых фраз-штампов, менявшихся каждый сезон, которыми завсегдатаи обменивались кстати и некстати, усмехаясь при этом, как люди, посвящённые в некую тайну.)

— Как же ты с ней познакомилась? — упрямо выспрашивал Даниэль.

— Ну нет, красавчик мой, повторяю, не для тебя она. Эта девчонка не чета другим. Славная она, без выкрутас, прямо клад.

— И всё-таки скажи, как ты с ней познакомилась.

— А ты её не тронешь?

— Не трону.

— Ну так вот, дело было, когда я плевритом болела. Помнишь? Узнала она об этом и является ко мне без спроса. И, заметь, знакома-то с ней я по-настоящему и не была: помогла ей разок-другой, да и то по пустякам. (Надо тебе сказать, что перед тем девчонка уже горя нахлебалась. Был у неё серьёзный роман: господин из высшего общества, как я поняла, любила она его и ребёнка прижила. Вот уж не скажешь, верно? Малыш сразу умер, и с ней о детях слова теперь сказать нельзя, тут же нюни распускает.) Так вот, когда, значит, ко мне плеврит привязался, она пришла и поселилась у меня, как милосердная сестра, выхаживала меня день и ночь, ласковее родной дочери, полтора месяца с гаком, ставила по сотне банок в сутки, да, красавец мой, она просто-напросто спасла мне жизнь; и притом в расход не ввела. Прямо клад. Тут-то я и дала себе зарок вызволить её из беды. Ведь сама-то ещё молода, только о своих любовных делах и думает. Я взялась вывести её на дорогу, — а ты ведь знаешь, легко ли на дорогу вывести! (И ты бы мог мне помочь, я растолкую тебе как). Вот уже три месяца я с ней вожусь. Перво-наперво надо было найти ей имя. Звалась она Викторина. Викторина Ле Га, Ле Га в два слова, — это ещё куда ни шло. Но Викторина — немыслимо! Вот я и сделала из неё Ринетту. Неплохо, верно? И за все остальное принялась таким же манером. Колен занялся с ней произношением, — у неё был бретонский выговор, и все над ней потешались; кое-что от него осталось — так, изюминка, выговаривает чуточку не по-нашему, пикантно, чуть-чуть слышится english[34],— прелесть. За две недели она и бостон научилась танцевать — лёгонькая такая, прямо пух. И притом неглупа. Поёт звонко, с огоньком, с эдаким задором, а это я просто обожаю. И вот теперь она оснащена, и нынче вечером я спускаю её на воду; всё дело теперь за попутным ветром. Да ты не смейся! Как раз тут ты мне и можешь помочь. Толковала я о ней с Людвигсоном, — ведь с того дня, как Берта его бросила, он себе места не находит. Пообещал прийти сегодня взглянуть на девчонку. Ты только намекни ему, что она тебе нравится, тут он и закусит удила. Сам понимаешь, такой вот Людвигсон ей и нужен. В голове одно у неё засело — скопить капиталец и вернуться в Бретань. Ничего не поделаешь, так уж ей хочется. Все бретонки такие. Им бы только хибарку на рыночной площади, белый чепец да церковные процессии — вот тебе и вся их Бретань! Несметных богатств ей не нужно, да она и сама быстро разбогатеет, если будет соблюдать порядок и слушаться дельных советов. Хочется мне, чтобы она сразу после почина припрятала бы ассигнаций двадцать, а я-то уж знаю, куда их вложить. Ты-то сам в денежных делах разбираешься?

— Все за стол, — раздались громкие возгласы.

Даниэль присоединился к Жаку.

— Твой брат так и не пришёл? Что ж, займём места.

Все толпились вокруг длинного стола, накрытого человек на двадцать. Даниэль устроил всё так, что Жак оказался слева от Ринетты; мамаша Жюжю не отпускала её от себя ни на шаг и притиснулась к ней с правой стороны. Но в ту минуту, когда все стали занимать места и Жак уже собирался сесть, Даниэль толкнул его в бок.

— Поменяемся местами, — сказал он и, не дожидаясь ответа, так крепко потянул его за руку, что Жак, почувствовав, как пальцы Даниэля впились ему в запястье, чуть было ни вскрикнул.

Но Даниэль и не подумал извиниться.

— Мамаша Жюжю, — сказал он, — по-моему, приличия ради вам следует представить меня моей соседке.

— Ах, вот ты как, — буркнула старуха, поняв манёвр Даниэля. Затем, обращаясь к компании, собравшейся за столом, она возгласила: — Представляю вам всем мадемуазель Ринетту. — И добавила предостерегающим тоном — Я ей покровительствую.

— Нас тоже представьте! Нас тоже представьте! — раздались голоса.

— Не было печали, — вздохнула мамаша Жюжю. Она нехотя поднялась, сняла шляпу и швырнула её одной из «сиделок», прислуживавших за столом.

— Это Пророк, — начала она с Даниэля. — Человек достойный.

— Привет вам, сударь, — учтиво сказала девушка. Даниэль поцеловал ей руку.

— Дальше!

— Его друг, как звать, не знаю, — продолжала мамаша Жюжю, показывая рукой на Жака.

— Привет вам, — проговорила Ринетта.

— Затем по порядку: Поль, Сильвия, госпожа Долорес, а с ней рядом никому не ведомый мальчишка по прозванию «Дитя Чуда». Верф, по кличке «Абрикос», Габи, «Фляга»…

— Благодарю, — прервал насмешливый голос, — предпочитаю фамилию предков: Фаври, мадемуазель, один из ваших страстных воздыхателей.

— «Дитя, ты мой кумир!» — язвительно произнёс кто-то.

— Лили и Гармоника, иначе «Неразлучные», — никого не слушая, продолжала мамаша Жюжю. — Полковник, красавица Мод. Господин, которого я не знаю, с двумя дамами, которых я хорошо знаю, но как их звать — забыла. Пустое место. Рядом idem[35]. Батенкур, по прозвищу «Малыш Бат». Мария-Жозефа со своими жемчугами и напоследок госпожа Пакмель, — сделав реверанс, закончила мамаша Жюжю.

— Привет вам, сударь, привет вам, мадемуазель, привет вам, сударыня, — звонким голоском повторяла Ринетта и улыбалась без тени смущения.

— Называть её надо не мадемуазель Ринетта, — заметил Фаври, — а мадемуазель Привет!

— Пожалуйста, называйте, — ответила она.

— Ура, мадемуазель Привет!

Она смеялась и, как видно, была в восторге оттого, что в её честь подняли столько шума.

— А теперь приступим к супу, — предложила г‑жа Пакмель.

Жак локтем подтолкнул Даниэля и, показав ему на красный след на своём запястье, спросил:

— Какая муха тебя сейчас укусила?

Даниэль взглянул на него смеющимися глазами, без всякого раскаяния, — взгляд у него был горящий и чуть диковатый.

I am he that aches with amorous love[36]{49},— произнёс он вполголоса.

Жак наклонил голову, чтобы получше рассмотреть Ринетту, — она как раз обернулась к нему, и он увидел её глаза: зелёные, ясные и влажные, как устрицы.

Даниэль продолжал:

Does the earth gravitate? does not all matter aching, attract all matter?

So the body of me to all I meet or know[37].

Жак нахмурил брови. He в первый раз довелось ему быть свидетелем того, как Даниэль загорался страстью, охваченный такой жаждой наслаждения, что удержать его уже было невозможно. И всякий раз дружеское чувство независимо от воли Жака теряло свою силу. Забавная мелочь вдруг отвлекла его от этой мысли: он заметил, что ноздри Даниэля обросли густым чёрным пушком и от этого похожи на прорези маски; он отыскал глазами руки Пророка, красивые и тонкие руки, тоже покрытые тёмным пушком. «Vir pilosus»[38]. Подумал и почувствовал искушение улыбнуться. А Даниэль снова наклонился к нему и тем же тоном, словно заканчивая цитату из Уитмена, сказал:

— Fill up your neighbour’s glass, my dear[39].

— Госпожа Пакмель, сегодня меню написано неразборчиво, — прошепелявил кто-то на другом конце стола.

— Госпоже Пакмель два нуля, — заявил Фаври.

— «Всё это ерунда, было бы здоровье», — глубокомысленно отвечала прекрасная блондинка.

Жак сидел рядом с Поль — этим бледнолицым падшим ангелом. За нею молча восседала девица с пышным бюстом, которая за всё время не произнесла ни слова и утирала рот после каждого глотка. Подальше, почти напротив Жака, возле брюнетки с кудряшками, закрывавшими лоб, той самой, которую мамаша Жюжю назвала госпожой Долорес, мальчуган лет семи-восьми в довольно убогом чёрном костюмчике следил смышленными глазками за жестами сотрапезников, и на его лице то и дело мелькала улыбка.

— Вам супа не подали? — спросил Жак свою соседку.

— Благодарю, я суп не ем.

Глаза её были опущены, и когда она их поднимала, то смотрела только на Даниэля. Она сделала всё, что могла, только бы сидеть за столом с ним рядом, и в последнюю минуту заметила, как он поменялся местом с Жаком, и рассердилась за это на Жака. И откуда только появился этот малый с угреватым лицом и чирьем на затылке? Она терпеть не могла рыжих, а этот чернявый смахивал на рыжеватого. Уж не говоря о заросшем лбе, оттопыренных ушах, тяжёлой челюсти, — всё это придавало ему какой-то животный вид.

— Послушай, ты почему салфетку не надеваешь? — громко сказала г‑жа Долорес, дёрнув к себе мальчика, чтобы потуже завязать вокруг его шеи накрахмаленную салфетку, в складках которой он почти потонул.

— Если женщина не скрывает своего возраста, — кричал Фаври, споривший с Марией-Жозефой, — значит, она уже выдохлась. — Говорю вам, что она поступила в консерваторию уже перезрелой, как раз сорок пять лет тому назад, по свидетельству о рождении своей младшей сестры, омолодившись на два года. Таким образом…

— «Кому какое дело?» — сказала в сторону мамаша Жюжю.

— Фаври один из тех людей с положительным умом, которые, ввязавшись в любой разговор, сразу же доложат вам, что ускорение силы тяжести в Париже равно девяти метрам восьмидесяти сантиметрам, — заметил Верф, который когда-то собирался поступить в Училище гражданских инженеров. Прозвали его «Абрикосом» потому, что кожа у него, благодаря каждодневным спортивным упражнениям на открытом воздухе, стала золотистой и покрылась веснушками. А вообще — это был настоящий мужчина с сильными плечами, крепкими скулами и чувственными губами; по вечерам всё его мускулистое тело, натренированное за день, испытывало радость жизни, и она отражалась и в его голубых глазах, и на глянцевитых щеках.

— Кто знает, отчего он умер, — произнёс кто-то.

— А ты знаешь, чем он жил? — прозвучал чей-то насмешливый голос.

— Да поторапливайся же, — сказала г‑жа Долорес мальчугану. — Знаешь, будет сладкое. А ты его не получишь.

— Почему? — спросил мальчик, вскидывая на неё свои лучистые глаза.

— Не получишь, и всё тут — воля моя. Будь послушным. Поторапливайся.

Она заметила, что Жак внимательно смотрит на них, и улыбнулась ему с заговорщическим видом.

— Он, знаете ли, у меня с капризами, боится всего непривычного. Тебе дадут рагу из жареных голубей. Ел-то он чаще тушёную капусту в сале, чем голубей! Но вообще его совсем избаловали. Лелеяли да ласкали, — так всегда бывает с единственным ребёнком. Да и мать у него долго хворала! Да, да, — продолжала она, погладив его по круглой, коротко остриженной головке. — Балованный мальчишка. Никуда это не годится. Зато у тётки всё будет иначе. Наш барчук, видите ли, хотел по-прежнему носить локоны, как девчонка. Да уж нет, хватит капризничать да привередничать. Тебе говорят, ешь. Вон тот господин всё смотрит на тебя, поживей! — Она была очень довольна, что её слушают, и снова улыбнулась Жаку и Поль. — Малыш осиротел, — сообщила она безмятежным тоном. — Потерял мать на этой неделе. Мне-то она приходилась золовкой. От чахотки умерла у себя в деревне, в Лотарингии. Бедный малыш, — добавила она. — Ему ещё повезло, что я пожелала взять его на своё иждивение; у него нет никакой родни ни с отцовской, ни с материнской стороны — я у него одна. Да, забот у меня будет по горло.

Мальчуган перестал есть; он не сводил глаз с тётки. Всё ли он понимал?

Он спросил каким-то странным тоном:

— Это моя мама умерла?

— Не лезь не в своё дело. Ешь, говорят.

— Не хочу больше.

— Сами видите, какой неслух, — подхватила г‑жа Долорес. — Ну да, да, умерла твоя мама. Ну, а теперь слушаться — ешь. Иначе мороженого не получишь.

В эту минуту Поль обернулась, и Жак, встретившись с ней взглядом, как ему показалось, понял, что она испытывает такое же неприятное чувство, как и он сам. Её тонкая гибкая шея была, пожалуй, ещё бледнее, чем щёки, и вся она была такая слабенькая, что хотелось окружить её нежными заботами. Жак смотрел на её шею, на тонкую кожу с нежным пушком, и ему вдруг почудилось, будто он прикоснулся губами к чему-то сладкому. Ему хотелось что-то сказать ей, но ничего не шло на ум, и он просто улыбнулся. Она поглядывала на него украдкой и нашла, что он не так уж некрасив. И вдруг она почувствовала такую щемящую боль в сердце, что вся побелела. Она вытянула руки, положила их на край стола и, чуть откинув голову, прикусила язык, борясь с дурнотой.

Жак всё видел. Она была похожа на птицу, залетевшую сюда, чтобы умереть на скатерти. Он спросил шёпотом:

— Что случилось?

Веки её были полусомкнуты, виднелись белки закатившихся глаз. Она сделала над собой усилие и, не двигаясь, тихо сказала:

— Никому не говорите.

У него так перехватило горло, что он и не смог бы позвать на помощь. Впрочем, никто не обращал на них внимания. Он посмотрел на руки Поль: застывшие пальчики, прозрачные, как тоненькие восковые свечи, были мертвенно бледны, и ногти казались лиловыми пятнами.

— Мой будильник звонит в половине седьмого, он поставлен на блюдце, а блюдце стоит на стакане… — самодовольно ворковал Фаври, обращаясь к своей соседке.

Но вот у Поль появились краски в лице, она открыла глаза; вот она повернула голову и слабо улыбнулась, словно благодаря Жака за то, что он молчал.

— Всё прошло, — сказала она, вздохнув. — Бывают у меня эти приступы: колет сердце. — И, с трудом шевеля губами, ещё сведёнными судорогой, она добавила не без печали: «Садись, малыш, всё у тебя и пройдёт».

И ему захотелось взять её на руки, унести прочь из этого злачного места; он уже мечтал посвятить ей жизнь, исцелить её. Ах, какой любовью он окружил бы всякое слабое существо, если бы его только попросили или хотя бы согласились, чтобы он оказал поддержку!

Он готов был доверительно рассказать Даниэлю о своём несбыточном замысле, но Даниэль позабыл о Жаке.

Даниэль вёл беседу с мамашей Жюжю. Между ними сидела Ринетта, и он мог то и дело поворачиваться к ней и чувствовал тепло её тела. С самого начала трапезы он вёл себя по отношению к ней предупредительно и скромно, но по тактическим соображениям разговора с ней не поддерживал, казалось, он о ней и не думает. Не раз она перехватывала его взгляд, и ей самой было непонятно, отчего этот восхищённый взгляд не льстил ей, а вызывал в душе какую-то неприязнь; его мужественное лицо было так обаятельно, оно нравилось ей, но и раздражало.

На другом конце стола довольно бурно пререкались:

— Фат, — крикнул Абрикос, обернувшись к Фаври.

Тот подтвердил:

— Э, да я и сам частенько об этом себе твержу.

— Наверняка вполголоса.

Послышался смех. Верф одержал победу.

— Милейший Фаври, — произнёс он нарочито громким голосом, — с вашего позволения, замечу: вы только что говорили о женщинах так, словно вам никогда не удавалось… поговорить с ними!

Даниэль посмотрел на Фаври, который заливался смехом, и ему показалось, что бывший питомец Эколь Нормаль бросил такой взгляд в сторону Ринетты, как будто из-за неё именно и началась перепалка; в этом взгляде было что-то наглое и плотское, и Даниэль вдруг ещё больше невзлюбил Фаври. Он знал о Фаври множество историй, которые могли уронить его во мнении других. И Даниэлю непреодолимо захотелось позлословить о нём перед Ринеттой. С искушениями такого рода он никогда не боролся. Он понизил голос, чтобы никто другой, кроме обеих женщин, не услышал его слов, наклонился к мамаше Жюжю, таким образом вовлекая в разговор третьего собеседника — Ринетту, и небрежно спросил:

— А ты слышала историю про Фаври и про жену-прелюбодейку?

— Да нет, — воскликнула старуха, поддавшись на приманку. — Рассказывай. И дай-ка мне папиросу, — обеду сегодня конца не будет.

— В один прекрасный день — она уже давным-давно была его любовницей — является она к нему с чемоданом: «С меня довольно. Я хочу жить вместе с тобой и так далее». — «Ну а твой муж?» — «Мой муж? Я ему сейчас вот что написала: „Дорогой… Эжен. Моя жизнь круто изменилась и так далее. Я жажду, и я вправе отдать всю свою нежность любящему сердцу и так далее… И такое сердце я обрела и ухожу…“»

— Что до сердца, то, по правде говоря…

— Ну это её дело. Послушай-ка, что было дальше. Мой приятель Фаври струсил, у него на шее женщина, и, что ещё хуже, женщина, которая вот-вот получит развод, свободу, потребует, чтобы он женился на ней… И вот его осенила мысль, по его выражению, мысль гениальная. И он пишет мужу: «Сударь, признаюсь вам, что жена ваша оставила супружеский очаг ради меня. С приветом. Фаври».

— Вот здорово, — прошептала Ринетта.

— Да не очень, — возразил Даниэль с недоброй усмешкой. — Увидите сами. Фаври — хитрая бестия — просто-напросто принял меры предосторожности на будущее; он знал, что муж на суде сошлётся на это письмо, а законом запрещается любовнику жениться на своей сообщнице. «Знать кодекс — дело хорошее», — замечает он, когда рассказывает об этом похождении.

Ринетта подумала и, наконец поняв, в чём дело, воскликнула:

— Вот подлость!

Даниэль склонился к ней лицом, её дыхание овеяло ему щёки, губы. Он глубоко вздохнул и полузакрыл глаза.

— Он её бросил? — осведомилась старуха.

Даниэль не отвечал. Ринетта вскинула на него глаза. Он сидел, так и не поднимая веки, не в силах скрыть желания. Она увидела вблизи его гладкую кожу, жестокий склад губ, вздрагивающие ресницы; и вдруг, словно давно уже ей были ведомы обманчивые тайны этого лица, что-то необоримое, как инстинкт, восстало в её душе против него.

— Так что же случилось потом с этой женщиной? — допытывалась мамаша Жюжю.

Даниэль овладел собой, но голос его ещё слегка дрожал; он ответил:

— Прошёл слух, что она покончила с собой. Он же утверждает, что она была больна чахоткой. — Даниэль деланно засмеялся и провёл рукой по лбу.

Ринетта сидела прямо, прижавшись к спинке стула, стараясь держаться как можно дальше от Даниэля. Отчего душу её охватило такое смятение? Охватило сразу, как только она увидела его лицо, улыбку, взгляд. Всё в этом красивом юноше её отталкивало — и его манера склоняться, и его изящные движения, особенно его руки, выразительные руки с длинными пальцами… Никогда в жизни она бы не подумала, что в ней затаилась, так сказать, сидит настороже такая неприязнь к незнакомому человеку.

— Значит, попросту говоря, я кокетка? — вскричала Мария-Жозефа, призывая в свидетели всех сидевших за столом.

Батенкур бесхитростно улыбнулся.

— Да я, право, не виноват. Во французском языке есть только одно слово для обозначения того, что пленительнее всего на свете: стремления нравиться.

— Этого ещё не хватало! — выкрикнула г‑жа Долорес.

Все обернулись. Но дело касалось мальчугана, он уронил полную ложку мороженого на свою чёрную курточку, и тётка потащила его к умывальнику.

Жак воспользовался тем, что она ушла, и спросил Поль, радуясь, что поближе с ней познакомится:

— Вы её знаете?

— Немного знаю.

Говорить ей не хотелось, она вообще не была болтливой, да и вдобавок настроение у неё было невесёлое. Но Жак только что с такой чуткостью к ней отнёсся. И она продолжала:

— Представьте, ведь она женщина не злая. И к тому же богатая. Она долго жила с одним сочинителем, который всё для театров пишет. А после вышла замуж за аптекаря, а тот умер. Она каждый год до сих пор большие доходы получает за его патентованные лекарства. Наверное, знаете, «средство от мозолей Долорес»? Неужели не знаете? Она молодец, ничего не скажешь: у неё в сумочке всегда есть образцы на пробу. Средство — прямо блеск, можете убедиться. Сама-то она со странностями. Дома держит с дюжину кошек, тащит их отовсюду. И рыбок разводит, у неё в спальне стоит большой аквариум. Животных обожает. А вот детей не любит. — Поль покачала головой. — Чудная какая-то, — сказала она в заключение.

Ей трудно было дышать, когда она разговаривала. И Жак это заметил. Но всё же он старался поддержать беседу. У него мелькнула мысль, что у неё больное сердце, и с губ сорвалось весьма некстати:

— «У сердца есть свои сужденья, неведомые рассудку».

Она призадумалась.

— «Они неведомы рассудку», — поправила она, ударяя пальцами по столу, словно по клавишам. — Иначе стих корявый.

Его тянуло к ней, несмотря ни на что. Однако уже меньше хотелось посвятить ей жизнь. «Стоит мне чуть-чуть проникнуть в душу человека, и я уже готов полюбить его», — подумал он. Ему вспомнилось, как однажды на прогулке он заметил это своё свойство впервые: прошлым летом в лесу Вирофле, куда он отправился вместе с товарищами Антуана и студенткой медицинского факультета, шведкой, которая вдруг опёрлась о его руку и стала делиться воспоминаниями о своём детстве.

И тут внезапно до его сознания дошло, что Антуан не пришёл. Уже половина десятого!

Вне себя от нервной тревоги, забыв обо всём на свете, он стал трясти Даниэля за плечо:

— Уверяю тебя, что-то случилось!

— Да с кем?

— С Антуаном!

В это время все уже стали подниматься из-за стола. Жак вскочил. Даниэль стоял, держась поближе к Ринетте, и пытался его разуверить.

— Да ты просто спятил! Ведь ты знаешь, как бывает с врачами — задержали у больного…

Но Жака уже и след простыл. Он не мог рассуждать, не мог перебороть страшного предчувствия и сломя голову бросился к гардеробу; ни с кем не попрощавшись, забыв о Поль, ринулся он на улицу. «Я накликал на Антуана беду! — в ужасе твердил он. — Да я, я… Возмечтал о чёрном костюме, который увидел на том субъекте, пересекавшем площадь Медичи!..»

Трио музыкантов принялось за вальс. Несколько пар уже кружились в зале бара. Даниэль заметил, как Фаври, выдвинув вперёд подбородок, словно что-то вынюхивал и, моргая, уставился на Ринетту. И Даниэль стремительно подошёл к ней, опередив его.

— Можно вас пригласить на бостон?

Она видела, что он направляется к ней, не спускала с него враждебного взгляда и, подождав, пока он не отвесит ей лёгкий поклон, сказала:

— Нет.

Он скрыл удивление, улыбнулся.

— Отчего же нет? — спросил он, подражая её интонации. И был так уверен в её согласии, что добавил: — Ну, пойдёмте же. — И подошёл совсем близко.

Его самоуверенность вывела её из себя.

— С вами нет! — жёстко ответила она.

— Значит, нет? — повторил он. А его чёрные глаза вызывающе глядели на неё, словно говорили: «Стоит мне захотеть!»

Она отвернулась и, заметив Фаври, который не решался приблизиться, сама подошла к нему, как будто он её уже пригласил, и молча стала танцевать с ним.

Приехал Людвигсон. Он был в смокинге и, не снимая соломенной шляпы, разговаривал у стойки с тётушкой Пакмель и с Марией-Жозефой, непринуждённо играя её жемчужным ожерельем. Но неприметно для окружающих он зорко осматривал зал: его сонный взгляд из-под тяжёлых черепашьих век то и дело нацеливался на что-нибудь или на кого-нибудь и словно наносил удар свинцовой дубинкой.

Мамаша Жюжю сновала среди танцующих в поисках Ринетты. Вот она поймала её, схватила за локоть:

— Живее. И всё делай так, как я тебе говорила.

Даниэль, которого Поль затащила в уголок, слушал молодую женщину, рассеянно улыбаясь. Он видел, что мамаша Жюжю как ни в чём не бывало примкнула к гостям, окружавшим Марию-Жозефу, а Ринетта после танца прошла без провожатых в дальнюю комнату и села к столику. И почти тут же Людвигсон и мамаша Жюжю тоже перешли во второй зал и направились к ней. Людвигсон, особенно в тех случаях, когда замечал, что на него смотрят, держался очень прямо, расправив плечи, совсем как кучер в былые времена; для него не составляло тайны, что природа наделила его бёдрами, предназначенными для гурии, и что они покачиваются, как только он ускоряет шаг; поэтому он тщательно следил за своей осанкой. Ринетта протянула ему руку, и он прильнул к этой ручке своими толстыми губами. Когда он склонил голову, Даниэлю бросилось в глаза, что сквозь чёрные волосы, словно приклеенные к коже и старательно приглаженные, просвечивает чуть скошенный череп. «И всё же вид у него внушительный, — подумал Даниэль, — есть в этом левантинском паяце что-то от грузчика, но и от великого визиря тоже».

Людвигсон неторопливо стягивал перчатки, оценивая Ринетту взглядом знатока, затем он сел напротив неё, а мамаша Жюжю уселась рядом с ним. Им уже несли напитки, хотя Людвигсон ничего не заказывал; тут все знали его привычки: он никогда не пил шампанского, а только одно асти, причём не игристое, не замороженное, даже не холодное, а скорее комнатной температуры: «Тёпленькое, — говорил он, — как сок плодов, согретых солнцем».

Даниэль оставил Поль, закурил папиросу, прошёлся по бару, пожимая руки знакомым, и сел за столик во втором зале.

Людвигсон и мамаша Жюжю сидели к нему спиной, а он Устроился как раз напротив Ринетты, правда, на другом конце комнаты. За бокалами, наполненными асти, сразу завязалась оживлённая беседа. Ринетта улыбалась остротам Людвигсона, а он наклонился к ней и, явно увлечённый, расточал комплименты. Когда она заметила, что Даниэль наблюдает за ними, то повеселела ещё больше.

За аркой, разделявшей оба зала, видны были танцующие пары. Позади стойки невысокая нарумяненная девица, словно сошедшая с полотна Лоуренса{50}, стоя лицом к публике, на ступеньках лесенки, выкрашенной в белое, ухватилась руками за перила, всем телом опёрлась на одну ногу, раскачивая другой, и визгливо вторила оркестру, повторяя бессмысленный припев, который в то лето у всех был на языке:

Тимелу-ламелу, пан-пан, тимела!..

Зажав в зубах папиросу, Даниэль облокотился о стол и неотрывно смотрел на Ринетту. Он уже не улыбался. Лицо его застыло, губы были плотно сжаты. «Где же я его видела?» — спрашивала себя молодая женщина; она безудержно хохотала и всё старалась не встречаться глазами с Даниэлем. Но это становилось для неё всё труднее и труднее, и, как жаворонка, которого манит зеркальце, её всё чаще чаще притягивал неотступный взгляд этих глаз — глаз с поволокой, но зорких и как будто устремлённых вдаль, пристально смотревших на что-то позади Ринетты; взгляд пронзительный и напряжённый, взгляд горящий, притягивающий, как магнит, от которого ей пока удавалось отвести глаза, но приходилось прилагать к этому всё больше и больше усилий.

И вдруг почти рядом с Даниэлем что-то зашевелилось. Его нервы были до того натянуты, что он невольно вздрогнул. Это оказался мальчуган-сирота, — он заснул среди диванных подушек, закутанный в шёлковую накидку Долорес, с пальцем во рту и не просохшими от слёз ресницами.

Оркестр умолк. Скрипач собирал деньги, переходя от столика к столику. Когда он подошёл к Даниэлю, тот подложил под салфетку купюру и негромко сказал:

— Бостон, четверть часа, без пауз.

Тёмные веки музыканта чуть дрогнули — в знак согласия.

Даниэль почувствовал, что Ринетта следит за ним. Тогда он вскинул голову, стал властно смотреть ей в глаза. И понял, что сейчас уже он господин положения; раза два, ради забавы, чтобы доставить себе удовольствие, он ловил её взгляд и тут же отводил глаза, словно испытывая свою власть над нею. А потом уже не стал отводить от неё своего взгляда.

Людвигсон был очень возбуждён и стал любезнее вдвое. А Ринетта держалась всё принужденнее, становилась всё рассеяннее. Когда скрипка снова заиграла вальс, она с первого удара смычка почувствовала дрожь и, взглянув на напряжённое лицо Даниэля, поняла, что наступает решительная минута. И в самом деле, Даниэль поднялся с хладнокровным видом, не спуская взгляда со своей жертвы, пересёк зал и направился прямо к ней. Он ещё успел подумать: «Я ставлю на карту место у Людвигсона», — но эта мысль только подстегнула его, разожгла вожделение. Он подходил всё ближе и ближе. Ринетта смотрела на него, и выражение её глаз стало таким странным, что Людвигсон и мамаша Жюжю, не сговариваясь, обернулись одновременно. Людвигсон решил, что Даниэль хочет поздороваться с ним, и совсем было собрался жестом пригласить его к столу, но Даниэль даже вида не показал, что узнаёт его. Он склонил голову, и взгляд его утонул в зелёных глазах, с готовностью и со страхом смотревших на него. Она покорно поднялась. Он молча обнял её за талию, прижал к себе и увлёк в тот зал, где находился оркестр.

Людвигсон и мамаша Жюжю так и остались сидеть, следя глазами за парой. И только немного погодя они переглянулись.

— Какая наглость! — прошипела мамаша Жюжю. Её двойной подбородок вздрагивал от волнения и гнева.

Людвигсон поднял брови и промолчал. Землистый цвет лица скрадывал его бледность. Он протянул к бокалу, стоящему перед ним, свою огромную руку с тёмными ногтями, напоминающими сердолик, и омочил губы в вине.

Мамаша Жюжю всё не могла отдышаться, словно только что откуда-то прибежала.

— Больше этому молокососу у вас работать не придётся, надеюсь! — заметила она, ехидно посмеиваясь с мстительным видом.

Он, казалось, был удивлён.

— Господину де Фонтанену? Помилуйте, отчего же?

И он усмехнулся, разыгрывая из себя важного барина, который выше всех этих мелочей, и, проявив превосходную выдержку, натянул перчатки. А может быть, его и в самом деле забавляла вся эта история? Он вытащил бумажник, швырнул на стол банкнот и, встав, на прощание вежливо поклонился мамаше Жюжю. У входа в танцевальный зал он остановился на пороге, подождал, пока не покажутся Даниэль и Ринетта. Даниэль перехватил его сонный взгляд — в нём были и злость, и зависть, и восхищение; а вскоре увидел, как Людвигсон быстро пошёл к выходу, лавируя вдоль диванов, и скрылся в застеклённом дверном тамбуре, который будто втянул его и вышвырнул на улицу.

Даниэль танцевал бостон медленно, не делая лишних движений, вскинув голову, танцевал неутомимо, с каким-то равнодушным и в то же время непринуждённым видом; ноги его скользили, не отрываясь от паркета. А она, оглушённая, опьянённая, не могла понять, что с ней творится, — то ли её охватил восторг, то ли отчаяние, — и послушно следовала каждому его движению; казалось, она слилась с ним и ни с кем, кроме него, никогда не танцевала. Прошло десять минут; они уже танцевали одни, — другие пары, давно утомившись, окружили их кольцом. Минуло ещё пять минут. Они всё ещё танцевали. Наконец оркестр в последний раз проиграл мелодию и умолк.

Они танцевали до последнего аккорда; она, чуть не теряя сознания, прильнула к его плечу; он, торжественно-спокойный, опустив глаза, словно пряча их, порой обдавал её горящим взглядом, и она вздрагивала не то от ненависти, не то от страсти.

Раздались аплодисменты.

Даниэль отвёл Ринетту к столику Людвигсона и сел как ни в чём не бывало на освободившееся место; он велел подать четвёртый бокал, наполнил его асти и весело поднял, приветствуя мамашу Жюжю, а потом выпил до дна.

— Ну и пойло, — заметил он.

Ринетта закатилась нервным смехом, и на её глаза навернулись слёзы.

Мамаша Жюжю с восхищением смотрела на Даниэля — ярости её как не бывало. Она поднялась, повела плечами и, вздохнув, шутливо сказала:

— «Всё это ерунда, было бы здоровье».

Спустя полчаса Ринетта и Даниэль вышли вместе из заведения тётушки Пакмель.

Недавно прошёл дождь.

— Прикажете автомобиль? — спросил грум.

— Пройдёмся немного, — предложила Ринетта. В её голосе послышались мягкие нотки, что с радостью отметил Даниэль.

Несмотря на ливень, недавно омывший улицу, стояла духота, как перед грозой. Вокруг было безлюдно и довольно темно. Они медленно шли по мокрому блестящему тротуару.

Навстречу им попался солдат-пехотинец. Он вёл двух женщин, обняв их за талию, и, забавы ради, заставлял их идти в ногу, покрикивая:

— Раз, два! Да не так! Подскок на левой ноге: раз, два!

И смех ещё долго звучал на улице между безмолвными домами.

Выходя из бара, она всё ждала, что он сейчас же возьмёт её под руку, но Даниэль так упивался ожиданием, что, испытывал острое наслаждение, продлевая его, доводя себя до нервозного состояния. Но вот вдали сверкнула молния, и Ринетта первая приблизилась к нему.

— Гроза ещё не прошла, сейчас опять начнётся дождь.

— Это будет дивно, — произнёс он нежным тоном, говорящим о многом. Но для неё это было чересчур тонко, да и сдержанность Даниэля её стесняла. Она произнесла:

— Знаете, наверняка я вас где-то видела.

Он улыбнулся в темноте; был ей благодарен за эти избитые приёмы. Он не подозревал, что она и в самом деле уверена, что где-то встречала его прежде. Из озорства он был готов ответить: «И я тоже». И тут они стали бы делать всякие предположения. Но гораздо забавнее было возбуждать её любопытство, храня молчание.

— Почему вас зовут Пророком?{51} — спросила она после паузы.

— Потому что моё имя Даниэль.

— Даниэль, а по фамилии?

Он немного поколебался — не любил разоблачать себя даже в пустяках. Впрочем, ничего подлого, ничего хитрого в любопытстве Ринетты он не почувствовал, и ему было как-то неловко назвать себя вымышленной фамилией. Он произнёс:

— Даниэль де Фонтанен.

Она ничего не сказала, только вдруг подалась вперёд. Решив, что она оступилась, он хотел её поддержать, но она резко отстранилась. Из духа противоречия он решил её обуздать, приблизился к ней, хотел было взять её под руку, но она увернулась, отскочила в сторону и бросилась бежать совсем в другом направлении, свернув в какой-то переулок. Он решил, что это игра, и с готовностью принял в ней участие. Впрочем, ему показалось, что она и в самом деле убегает от него, бежит всё быстрее и быстрее, и ему нелегко было за ней угнаться, даже идя быстрым шагом. Он забавлялся: стремительно шагать по пустынному кварталу — да это просто настоящая охота. Однако он немного устал, и когда она свернула в тёмный переулок, который, сделав колено, вывел их на прежнее место, хотел было остановить её, в третий раз схватил за руку. Но она снова вырвалась.

— Ну это уж просто глупо, — рассердился он. — Довольно, остановитесь.

Но она ускорила шаг, стараясь держаться в темноте и беспрерывно петляя с тротуара на тротуар, словно и вправду хотела, чтобы он потерял её след. И вдруг побежала со всех ног. В несколько прыжков он нагнал её, силой затащил в какой-то подъезд. И тут увидел на её лице печать такого ужаса, что понял — она не притворяется.

— Что с вами?

Она не могла перевести дыхание, прижалась к сырой стене, устремив на него обезумевшие глаза. Он быстро всё взвесил. Нет, понять ничего невозможно, но ясно, что случилось что-то серьёзное. Он хотел обнять её, но она вырвалась с такой стремительностью, что порвала оборку на платье.

— Да что с вами? — повторил он, отступая на шаг. — Вы меня боитесь? Или вам нехорошо?

Её била нервная дрожь, она не могла произнести ни слова и по-прежнему не сводила с него глаз.

Он всё ещё ничего не понимал, но ему стало жаль её.

— Вы хотите, чтобы я ушёл? — спросил он.

Знаком она дала понять, что да. Он почувствовал, что становится просто смешным.

— Правда хотите? Значит, мне уйти? — повторил он с такой нежностью, словно старался приманить ребёнка, бежавшего из дома.

— Уходите! — негромко, но резко ответила она.

Да, комедии она не разыгрывала.

Он понял, что поступит некрасиво, если будет настаивать, и сразу отступил от неё, решив, что будет вести себя, как подобает человеку воспитанному.

— Что ж, ничего не поделаешь… Но не могу же я бросить вас ночью в этом глухом подъезде! Пойдём же, поищем таксомотор, а когда найдём — я вас оставлю… Согласны?

Они молча направились к проспекту Оперы, ещё издали блиставшей огнями. Ещё не дойдя до неё, они увидели свободное такси, и по знаку Даниэля шофёр остановил машину у самого тротуара. Ринетта упорно не поднимала глаз. Даниэль открыл дверцу. Стоя на подножке, она несмело обернулась к нему, взглянула ему в лицо так, словно была не в силах удержаться, чтобы ещё раз не посмотреть на него. Он насильно улыбнулся и, сняв шляпу, сделал вид, что прощается с ней как добрый друг. Когда она убедилась, что он не намерен с ней ехать, с лица её исчезло напряжённое выражение. Она дала свой адрес шофёру. Потом обернулась к Даниэлю и сказала негромко, извиняющимся тоном:

— Простите. Сегодня вы уж оставьте меня, господин Даниэль. А завтра я вам всё объясню.

— Хорошо, до завтра, — сказал он, поклонившись. — Но где мы встретимся?

— Да, правда, где… — повторила она как-то простодушно.

— У госпожи Жюжю, если хотите? Да, да, у госпожи Жюжю. До встречи — завтра в три.

— Завтра в три.

Он протянул руку, она подала ему свою ручку, затянутую в перчатку. И он коснулся губами её пальцев.

Машина тронулась с места.

И тут Даниэлем овладела ярость. Но он сейчас же взял себя в руки, когда увидел, что молодая женщина высунулась из машины, увидел её плечи, обтянутые светлым платьем, понял, что она просит шофёра остановиться.

Даниэль одним прыжком оказался у дверцы таксомотора. Ринетта уже открыла её. Он заметил, что она подвинулась, освобождая ему место; в темноте глаза её были широко раскрыты. Он понял и бросился на сиденье рядом с ней. Когда он обнял её, она впилась губами в его губы, и он ясно почувствовал, что она уступает не из душевной слабости или от страха, она вся без остатка отдавалась ему. Она рыдала — словно от отчаяния — и невнятно шептала:

— Я бы хотела… я хотела бы…

И Даниэль был потрясён, услышав:

— Я бы хотела… иметь ребёнка… от тебя!

— Ну как, адрес прежний? — осведомился шофёр.

III

Покинув Жака и его друзей, Антуан отправился в Пасси, чтобы «посмотреть воспаление лёгких»; оттуда он поехал на Университетскую улицу в отцовский дом, где вот уже пять лет вместе с братом занимал нижний этаж. Он сидел в машине, везущей его домой, с папиросой в зубах и размышлял о том, что маленький больной явно поправляется, что его день — день врача — кончился и настроение у него превосходное.

«Надо признаться, вчера вечером гордиться мне было нечем. Вообще, когда выделение мокроты внезапно прекращается… Pulsus bonus, urina bona, sed aeger moritur…[40] Лишь бы не пропустить эндокардита. А мать ещё женщина красивая… И Париж сегодня вечером тоже очень красив…»

Он взглянул на бегущие мимо зелёные купы Трокадеро{52} и обернулся, следя глазами за парочкой, удалявшейся в глухую аллею парка. Эйфелева башня, статуи на мосту, Сена — всё кругом розовело. «В сердце моём… та-та-та-та…» — напевал он. Шум мотора ему вторил. «В сердце моём… спит!» — вспомнил он вдруг. «Да, да, верно, „В сердце моём спит… та-та-та-та-та“. Досадно, никак не вспомню слова дальше. Ну что же, право, может спать в моём сердце?.. „Ленивая свинья“?» — подумал он и улыбнулся. Вспомнилось, что предстоит весёлая пирушка в баре Пакмель. А может быть, и любовное приключение… Он почувствовал, как хорошо жить; казалось, он был взбудоражен какими-то тайными желаниями. Отшвырнул папиросу, искуренную до мундштука, скрестил ноги и глубоко вздохнул, — воздух от быстрой езды, казалось, стал прохладнее. «Только бы Белен не забыл поставить малышу банки. Спасём мальчугана и без хирургического вмешательства. Хотелось бы мне видеть — как вытянется лицо у Луазиля. Уж эти хирурги! Сейчас они в моде, а что толку? Жонглёры! Недаром старый мудрый Блек говорил: „Если бы у меня было трое сыновей, я бы сказал самому неспособному — будь акушером, самому мускулистому — берись за скальпель, а самому умному из троих — будь лекарем, заботливо выхаживай больных и учись всё лучше и лучше распознавать их болезнь“». И снова он почувствовал ликование, ликование, идущее из сокровенных глубин его существа.

— Всё-таки правильный я выбрал путь, — произнёс он вполголоса.

Когда он добрался до своей квартиры, дверь, открытая в комнату Жака, напомнила ему, что брат принят. Пять лет неусыпных наблюдений и забот, и наконец успех. «Ясно помню тот вечер, когда встретил Фаври на улице Эколь, — тогда у меня впервые мелькнула мысль, что Жаку нужно поступить в Эколь Нормаль. В тот день сквер Монж засыпало снегом. Было попрохладнее, чем сегодня», — вздохнул он. Он уже предвкушал, как приятно будет принять холодный душ, и нетерпеливо, словно ребёнок, стянул с себя одежду, разбросав всё куда попало.

Вышел он после душа помолодевшим. Он думал о Пакмель и посвистывал от удовольствия. То, что на его языке называлось женщинами, занимало в его жизни лишь второстепенное место, а для нежных чувств места вообще не было. Он довольствовался мимолётными встречами и даже похвалялся этим, — ведь так было практичнее. Впрочем, не считая иных вечеров, он довольно легко воздерживался от всего этого — не потому, что держал себя в руках, не потому, что обладал холодным темпераментом, а потому, что «всё это» составляло часть иного образа жизни, отличного от того, который он раз и навсегда решил вести. Он считал, что все эти якобы необоримые влечения всего лишь проявления слабой воли, он же был человеком «волевым».

«Дзинь!» — кто-то позвонил. Взгляд на часы: в крайнем случае ещё есть время осмотреть больного, перед тем как он присоединится к компании, собравшейся у Пакмель.

— Кто там? — крикнул он через запертую дверь.

— Это я, господин Антуан.

Он узнал голос г‑на Шаля и впустил его. Пока г‑н Тибо жил в Мезон-Лаффите, его секретарь по-прежнему работал на Университетской улице.

— А, да это вы? — будто в забытьи произнёс г‑н Шаль. Ему неловко было смотреть на Антуана, стоявшего перед ним в кальсонах, и он отвернулся, недоуменно пробормотав: — В чём дело? — и тут же добавил: — Ах да, вы одеваетесь! — и поднял палец, словно разгадал загадку. — Я вас не побеспокоил?

— Я ухожу через двадцать пять минут, — поспешил предупредить его Антуан.

— Настолько я вас не задержу. Посмотрите-ка, доктор. — Он положил шляпу, снял очки и вытаращил глаза. — Ничего не видите?

— Где?

— У меня в глазу.

— В каком?

— Да вот в этом.

— Не двигайтесь. Ровно ничего не вижу. Может быть, просквозило?

— Да, наверное! Благодарю. Это пустяки, просквозило глаз, и всё… Оба окна были открыты. — Он кашлянул и надел очки. — Благодарю, вы меня успокоили. Просквозило глаз, и всё. Ведь это частенько случается — пустяки. — Он хохотнул и добавил: — Видите, я немного отнял у вас времени.

Но он и не думал надевать шляпу и даже присел на краешек стула и, вытащив носовой платок, вытер лоб.

— Жарища, — заметил Антуан.

— Да, уж это точно. — ответил г‑н Шаль, хитро сощурившись. — Что и говорить, грозовая погода. Жалко тех, кому приходится ходить туда да сюда, хлопотать о всяких делах.

Антуан, шнуровавший ботинок, поднял голову.

— О каких же это делах?

— И всё по такой жаре! — продолжал г‑н Шаль. — Прямо задохнуться можно во всех этих канцеляриях да комиссариатах. А ответ всё откладывают и откладывают на завтра, — заключил он, с незлобивым видом покачивая головой.

Антуан пристально смотрел на него.

— Кстати, — продолжал г‑н Шаль — я уже давно хотел спросить вас, не знаете ли вы приюта для людей пожилого возраста?

— Пожилого возраста?

— Ну да. Для престарелых. А не для неизлечимых больных. Вроде богадельни в Пуан-дю-Жур. Такого воздуха, как там, нигде не найти. И вот ещё о чём хотел я вас спросить, господин Антуан, раз уж мы с вами разговорились. Не случалось ли вам находить монету в сто су — забытую монету?

— Забытую?.. Где, в кармане?

— Да нет… В саду. Можно сказать, на улице.

Антуан стоял с брюками в руках, смотрел на г‑на Шаля и думал: «Очутишься в обществе такого болвана и сам просто в идиота превращаешься». Он сделал над собой усилие, чтобы сосредоточиться, и серьёзно сказал:

— Мне не совсем ясен ваш вопрос.

— Значит, так… например, люди иногда теряют какую-нибудь вещь, а другие ведь могут эту вещь найти… Верно?

— Разумеется.

— Ну вот, скажем, если бы ненароком вы её нашли, как бы вы поступили с находкой?

— Я бы стал разыскивать владельца.

— Так-то оно так. А если б никого не оказалось?

— Да где?..

— В саду, на улице, например…

— Ну тогда я отнёс бы находку в полицейский комиссариат.

Господин Шаль усмехнулся.

— Ну, а если бы это были деньги? Хе-хе… Ну, скажем, пятифранковик? Ведь нам-то хорошо известно, что было бы, если бы он попал в руки к этим субъектам.

— Вы что же думаете, комиссар его бы присвоил?

— Ясно!

— Помилуйте, господин Шаль. Прежде всего, тут ведь не обойдёшься без всяких формальностей, писанины. Да вот, кстати, как-то мы с приятелем нашли в фиакре детскую погремушку, просто прелесть была, ей-богу, сделана из слоновой кости и позолоченного серебра. Пошли в комиссариат, там записали фамилии — мою, моего приятеля и кучера, — наши адреса, номер экипажа, заставили подписать заявление и выдали квитанцию. Вас это удивляет? А год спустя моего приятеля известили, что владелец за погремушкой не явился, и пригласили прийти за ней.

— А это почему?

— Такое существует правило: если находку никто не востребовал, то через год и один день она переходит в законную собственность того, кто её принёс.

— Через год и один день?.. Собственностью того, кто её принёс?

— Именно так.

Господин Шаль пожал плечами.

— Ну, погремушка это что. А, скажем, кредитный билет?.. Билет в пятьдесят франков…

— Всё было бы точно так же.

— Сомневаюсь, господин Антуан.

— А я убеждён в этом, господин Шаль.

Седеющий карлик сидел на стуле, как на насесте, и в упор смотрел поверх очков на молодого человека. А немного погодя отвёл глаза, кашлянул, прикрыв ладонью рот, и проговорил:

— Я спросил вас об этом по поводу матери.

— Ваша мать нашла деньги?

— Что? — выкрикнул г‑н Шаль, заёрзав на стуле. Он залился краской, и на его лице отразилось тягостное чувство растерянности. Но он тут же хитро улыбнулся: — Да нет же, я говорю о приюте. — И, увидев, что Антуан натягивает пиджак, он соскочил со стула, чтобы помочь ему попасть в рукава.

— Одолеваем рукав Ла-Манша, — попытался пошутить он и, пользуясь тем, что стоит позади Антуана, скороговоркой зашептал: — Понимаете ли, они там требуют девять тысяч франков — вот ужас-то! А считая мелкие расходы, получается все десять тысяч. И десять тысяч изволь вносить вперёд, так чёрным по белому и напечатано. Ну а как же быть, если потребуется выехать раньше?

— Выехать? — спросил Антуан, обернувшись. И у него снова появилось неприятное чувство, что он теряет нить мысли.

— Да она там и трёх недель не проживёт! Стоит ли всё это затевать? Ведь ей семьдесят семь лет без малого. Бьюсь об заклад, что дома она не успела бы израсходовать десять тысяч франков! Не так ли?

— Семьдесят семь лет, — повторил Антуан, невольно делая в уме безрадостный подсчёт.

Он уже не думал о том, что опаздывает. «Стоит только переключить внимание на другого, — подумал он, — как сразу же обнаруживаешь какой-нибудь сложный случай». (Вопреки профессиональным навыкам, для него настолько естественно было сосредоточиваться на самом себе, что, когда он обращал внимание на кого-нибудь другого, ему казалось, что оно переключается.) «Этот идиот — несомненно, сложный случай, — решил он, — „случай Шаль“». И ему вспомнился первый год их знакомства: по рекомендации аббатов из Эколь г‑н Тибо пригласил г‑на Шаля на время каникул как репетитора и был в таком восторге от его пунктуальности, что, вернувшись в Париж, оставил при себе в качестве секретаря. «Вот уже восемнадцать лет почти ежедневно я встречаюсь с этим невзрачным человечком и ничего о нём не знаю…»

— Мамаша у меня превосходная женщина, — продолжал г‑н Шаль, отводя от него глаза. — Не думайте, господин Антуан, что у нас в роду одна мелкота. Я-то пожалуй, и такой. Зато мамаша у меня совсем другая. Она была создана для блестящей жизни, а не той серенькой, какую мы ведём. Да, недаром так часто повторяют эти господа из церкви святого Роха, — а ведь они истинные наши друзья и даже сам господин кюре, который хорошо знает господина Тибо по имени, — да, недаром они твердят: «Каждый несёт свой крест», — правильно это. И я не то что не хочу. Наоборот. Но если бы я был уверен!.. Ведь десять тысяч франков… А потом пожить бы спокойно!.. Но разве она там останется! А деньги мне не вернут. Ясное дело — они принимают меры предосторожности! Заставят вас подписать документ на гербовой бумаге — целое обязательство. Точь-в-точь как в полиции. Да только тут дураков нет: через год они ничего не напишут и ничего не вернут. Ничего, ничего, ровным счётом ничего, — добавил он с издёвкой. И продолжал, не меняя тона: — Ну, а как же поступил ваш приятель? Пошёл за ней?

— За погремушкой? Да нет, разумеется.

Было видно, что г‑н Шаль о чём-то раздумывает.

— Конечно, погремушка — это чепуха… Не чета деньгам! Потеряет человек деньги на улице и тут же обежит все парижские комиссариаты, везде заявит о потере! Пари держу, что есть и такие ловкачи: заявляют о сумме побольше, чем потеряли. А где доказательства?

Антуан не отвечал. И г‑н Шаль, не сводя с него глаз, насмешливо повторил:

— А где доказательства, скажите на милость?

— Какие доказательства? — с раздражением спросил Антуан. — Ведь надо сообщить множество всяких подробностей: где ты потерял деньги и какие — банкноты или монеты…

— Ну нет, это тут ни при чём, — торопливо перебил г‑н Шаль. — Об этом не будут спрашивать, что он потерял, банкноты или монеты. Вот насчёт подробностей я согласен, но это тут ни при чём. — И он повторил несколько раз с рассеянным видом: — Ни при чём, ни при чём…

Антуан взглянул на стенные часы:

— Не подумайте, что я вас прогоняю, просто мне пора уходить.

Господин Шаль вздрогнул и соскочил на пол.

— Благодарю за предписание, доктор. Пойду домой, сделаю себе компресс… положу кусочек ваты в ухо… Всё и обойдётся.

Антуан невольно улыбнулся, видя, как этот коротыш вприпрыжку идёт по навощённому полу передней. Обувь у г‑на Шаля всегда была со скрипом. И он считал, что это один из «крестов» его жизни; он не раз держал совет с сапожниками, перепробовал множество фасонов голенищ и задников, всевозможные подошвы — кожаные, фетровые, резиновые, испрашивал совета у мозольных операторов и даже, по наущению полотёра, который на этом прирабатывал, обратился к изобретателю обуви на эластичных подошвах, под названием «беззвучные», предназначенные для официантов и домашней челяди. Всё оказалось тщетным. Тогда он завёл привычку ходить на цыпочках. И всем своим видом — маленькой головкой, круглыми глазками, пиджачком из альпака, фалды которого развевались позади, напоминал сороку с подрезанными крыльями.

— Совсем запамятовал! — произнёс он, уже добравшись до выхода. — Магазины-то сейчас закрыты. Не найдётся ли у вас на размен мелких денег?

— На сколько?

— На тысячу франков.

— Н-да, — протянул Антуан, выдвигая ящик.

— Не люблю я держать при себе крупные купюры, — объяснил г‑н Шаль. — Да и вы как раз тут мне порассказали о денежных пропажах… Дайте мне, пожалуйста, десять билетов по сто франков или же двадцать по пятидесяти. Чем объёмистее получится пачка, тем меньше опасности. В некоторых отношениях.

— Да у меня только две кредитки по пятьсот франков, — произнёс Антуан, собираясь задвинуть ящик.

— Ну что ж, пусть так, — сказал г‑н Шаль, приближаясь. — Всё-таки это совсем другое дело.

Он протянул Антуану банковый билет, вынув его из внутреннего кармана пиджака, и уж собрался припрятать два других, как вдруг задребезжал звонок, так пронзительно, что они оба вздрогнули, и г‑н Шаль, ещё не успевший спрятать деньги, пробормотал: «Повремените, повремените…»

Но лицо его исказилось, когда он узнал голос консьержа из своего дома, который бил в дверь кулаком и кричал:

— Не здесь ли господин Шаль?

Антуан бросился открывать дверь.

— Он здесь? — крикнул, задыхаясь, консьерж. — Скорее! Беда. Девочку раздавило.

Господин Шаль услышал. Он покачнулся. Антуан едва успел подхватить его, положил прямо на пол и стал обмахивать ему лицо мокрым полотенцем. Несчастный старик открыл глаза и попытался встать.

— О, господин Жюль, — говорил консьерж, — поторопитесь же, поедем, нас фиакр ждёт.

— Умерла? — спросил Антуан, даже не подумав о том, какое отношение к г‑ну Шалю имеет девочка.

— Долго не протянет, ясно, — буркнул привратник.

Антуан взял с этажерки походную сумку, которую на всякий случай всегда держал наготове; вдруг он вспомнил, что пузырёк с йодом отдал Жаку, и бросился в комнату брата, крикнув консьержу: «Отведите его в фиакр! И подождите меня! Я еду с вами!»

Когда фиакр остановился у дома, в котором жил г‑н Шаль, близ Тюильри, на Алжирской улице, Антуан всё ещё не мог уяснить, как всё случилось, до того сбивчивы были объяснения консьержа. Дело шло о девочке, которая каждый день ходила встречать г‑на Шаля. Может быть, она хотела перейти улицу Риволи, потому что г‑н Жюль всё не шёл? Трехколесный велосипед поставщика продуктов сбил её с ног и переехал её тельце. Подбежала продавщица газет, по косичкам узнала девочку и указала на дом, где она живёт. Она была без сознания — так её и внесли в квартиру.

Господин Шаль скрючился в глубине фиакра — он не плакал, но при всякой новой подробности из горла у него вырывалось судорожное всхлипывание, и он всё пытался заглушить его, зажимая рот кулаком.

У подъезда ещё толпились зеваки. Все расступились перед г‑ном Шалем, — спутникам пришлось вести его под руки по лестнице до верхнего этажа. В конце коридора, по которому, шатаясь, пошёл г‑н Шаль, зияла открытая дверь. Консьерж, пропустив Антуана вперёд, схватил его за руку:

— Жена у меня не дура, привела молоденького доктора, который обедает в ресторации рядом с нами. Хорошо, что застала его там.

Антуан одобрительно кивнул головой и пошёл вслед за г‑ном Шалем. Они миновали помещение, напоминавшее гардеробную, где пахло затхлостью, как в сыром чулане, затем прошли через две низких квадратных и почти тёмных комнаты, выстланных кафельными плитками, — тут стояла немыслимая духота, хотя все окна были раскрыты настежь; во второй комнате Антуан обогнул круглый стол: четыре прибора расставлены были на почерневшей клеёнке. Г‑н Шаль отворил дверь, вошёл в следующую комнату, где горел свет, и сразу весь как-то сник, стал бормотать:

— Дедетта… Дедетта…

— Жюль! — осек его кто-то визгливым и властным голосом.

Сначала в глаза Антуану бросилась только лампа, — её обеими руками держала женщина в розовом пеньюаре, — копна её рыжих волос, лоб и шея отливали глянцем на свету; чуть погодя он различил кровать, освещённую лампой, которую держала женщина, склонённые человеческие фигуры. Сумеречный свет, ещё проникавший из окна, тускнел, касаясь ореола, сияющего вокруг лампы, комната утопала в полумраке, и всё в ней казалось нереальным. Антуан помог г‑ну Шалю сесть и приблизился к кровати. Какой-то молодой человек в пенсне, даже не сняв шляпы, низко наклонился над девочкой и разрезал ножницами окровавленную одежду; девочка лежала, запрокинув голову на валик, и её лицо еле виднелось под разметавшимися волосами. Врачу помогала немолодая женщина, стоявшая на коленях.

— Жива? — спросил Антуан.

Врач обернулся, заметил его, отёр лоб и, запнувшись, нерешительно ответил:

— Да…

— Господин Шаль был у меня, когда за ним приехали, — объяснил Антуан, — я захватил всё, что необходимо для оказания первой помощи. Доктор Тибо, — добавил он вполголоса, — главный врач Педиатрической клиники.

Врач выпрямился и хотел уступить ему место.

— Продолжайте, продолжайте, — остановил его Антуан, отступая на шаг. — Пульс?

— Почти не прощупывается, — ответил врач, поспешно принимаясь за дело.

Антуан посмотрел на молодую рыжеволосую женщину и, встретив её тревожный взгляд, произнёс:

— Сударыня, следовало бы позвонить на пост Скорой помощи и безотлагательно перевести вашего ребёнка ко мне в больницу.

— Ни за что! — раздался чей-то резкий голос.

И только тут Антуан заметил, что у изголовья кровати стоит женщина преклонных лет, вероятно, бабушка, и смотрит на него зорко, по-крестьянски, своими водянистыми глазами: крючковатый нос, черты лица, говорящие о своеволии, словно всплыли из океана застывшего жира, последние волны которого складками залегли на шее.

— Вот что, хоть мы вроде бы и бедняки, — продолжала она с ханжеским смирением в голосе, — да умирать-то всё же хотим у себя в постели. Дедетту в больницу не отдадим.

— Но отчего же, сударыня? — допытывался Антуан.

Она вытянула шею, выставила вперёд подбородок и словно отрубила унылым и в то же время непреклонным тоном:

— Уж такова наша воля!

Антуан поискал глазами молодую женщину, — она отгоняла мух, назойливо облеплявших её лицо, озарённое светом, и своего мнения не высказывала. Тогда он решил призвать на помощь г‑на Шаля. Бедняга сполз со стула, на который Антуан перед тем усадил его, и, стоя на коленях, сжимал руками голову, только бы ничего не слышать, ничего не видеть. Старуха следила за каждым жестом Антуана, тотчас же отгадала его намерение и сказала, опередив его:

— Верно ведь, Жюль?

Господин Шаль вздрогнул:

— Верно, мамаша.

На её лице появилось самодовольное выражение, и она продолжала с материнской строгостью:

— Нечего тебе тут, Жюль, делать. Ступай лучше к себе в спальню.

Жалкий старик вскинул своё бледное лицо; глаза его моргали за стёклами очков. Спорить он не стал, поднялся и на цыпочках ушёл из комнаты.

Антуан кусал губы, соображая, стоит ли ему пускаться в пререкания, а сам уже снял пиджак и закатывал рукава рубашки; потом он опустился на колени у кровати. Почти всегда, обдумывая какой-нибудь вопрос, он одновременно начинал действовать, до того не по характеру ему было долго взвешивать все «за» и «против», до того не терпелось скорее принять решение. Быстро и отважно приняться за дело было для него важнее, чем избежать ошибки: размышление служило ему только средством, толкающим к действию, пусть даже и преждевременному.

Когда с помощью врача и другой старухи, которая всё время дрожала, он освободил девочку от одежды, обнажилось детское худенькое тельце, бескровное, землистое. Должно быть, трехколесный велосипед сбил и подмял девочку на полном ходу, потому что вся она была в кровоподтёках, а вдоль бедра, от самого таза до колена, тянулась наискось тёмная полоса.

— Правая, — уточнил врач.

И в самом деле, правая стопа была вывихнута, повёрнута внутрь, а окровавленная нога скривилась и казалась короче левой.

— Перелом бедренной кости? — нерешительно произнёс врач.

Антуан не ответил. Он размышлял. «Слишком глубокий шок, — думал он, — стало быть, наверняка причина иная. Но какая же именно?»

Он ощупал коленную чашечку, потом его пальцы стали медленно двигаться вверх, обследуя бедро; и вдруг из неприметной ранки на внутренней стороне ноги несколькими сантиметрами выше колена, струёй хлынула кровь.

— Так и есть, — сказал Антуан.

— Бедренная артерия? — воскликнул молодой врач.

Антуан стремительно поднялся с колен.

Мысль, что он должен один, самостоятельно принять решение, вызвала у него прилив энергии; как всегда, в присутствии посторонних он особенно остро ощущал своё могущество. «К хирургу? — мысленно задался он вопросом. — Нет; она умрёт по дороге в больницу. Тогда кто же? Я? Видно, придётся. Иного выхода нет».

— Думаете попытаться наложить жгут? — спросил доктор, которого удручало молчание Антуана.

Но Антуан и не собирался отвечать. «Безусловно, и не теряя ни минуты, — подумал он, — быть может, и так уже поздно! — Он зорко оглядел комнату. — Наложить жгут. Но из чего его сделать? Ну-ка, посмотрим: на рыжей пояса нет; на занавесках нет подхватов. Где найти эластичную ткань? Да вот она!» И он мигом сбросил с себя жилет, отстегнул подтяжки, рывком разорвал их, снова опустился на колени и, свив тугой жгут, стянул бедро у самого верха.

— Так. Две минуты передышки, — сказал он, вставая. Пот заливал его щёки. Он чувствовал, что на него устремлены все взгляды. — Она погибнет, если её не оперировать сейчас же, — отчеканил он. — Попытаемся.

И все отошли от кровати, даже женщина, державшая лампу, даже молодой врач, пребывавший в смятении.

Антуан стиснул челюсти, и его взгляд, сосредоточенный и жёсткий, казалось, обращён был внутрь. «Главное — спокойствие! — приказал он себе. — Как же стол? А, тот круглый, который я видел, когда шёл сюда».

— Посветите-ка мне, — крикнул он молодой женщине. — А вы со мной, — добавил он, обращаясь к доктору.

Быстрым шагом он вошёл в соседнюю комнату. «Так. Это будет операционная, — соображал он. Смахнул со стола приборы, сложил стопкой тарелки. — Здесь поставим лампу. — Он завладел помещением, как полководец полем битвы. — А теперь девочку сюда». Он вернулся в комнату; доктор и молодая женщина следили за всеми его движениями и шли за ним по пятам. Он указал врачу на девочку:

— Я возьму её на руки. Она невесома. А вы поддерживайте ногу.

Он подсунул руки под спину девочки, которая чуть слышно застонала, и перенёс её на стол. Затем взял из рук рыжеволосой лампу, снял абажур и водрузил лампу на стопу тарелок. «Удивительный я человечина», — успел он подумать, оглядывая всё вокруг. Лампа пылала, как раскалённый горн, и свет её выхватывал из багрового сумрака лишь яркое лицо рыжеволосой и пенсне врача; безжалостный свет падал на тельце девочки; руки её и ноги временами судорожно подёргивались. В воздухе носились мухи, словно подстёгнутые грозой. Антуан обливался потом от жары и тревоги. «Выдержит ли она операцию?» — спрашивал он себя. Но какая-то сила, которую он и не пытался определить, уже подхватила его. Никогда ещё не бывал он так уверен в себе.

Он схватил сумку и, вынув оттуда пузырёк с хлороформом и бинты, передал её врачу.

— Выложите всё куда-нибудь. Хоть на буфет. Снимите швейную машину. Разложите всё по порядку.

Затем, обернувшись с пузырьком в руке, он увидел в тёмном проёме двери чьи-то фигуры: там неподвижно стояли обе старухи. Одна из них — мать г‑на Шаля — уставилась на него расширенными совиными глазами. Другая зажимала руками рот.

— Уходите отсюда! — приказал он. А когда они, пятясь, отступили в тёмную комнату, где стояла кровать, он указал рукой в противоположную сторону: — Нет! Подальше. Вон туда!

Они повиновались, прошли в другой конец комнаты и молча исчезли.

— Постойте, вы останьтесь! — воскликнул он с досадой, обращаясь к рыжеволосой, которая собралась было пойти вслед за ними.

Она круто повернулась. На миг он задержал на ней взгляд: лицо у неё было красивое, пожалуй, чуть полное; вероятно, горе облагородило его, придав выражение какой-то сдержанности, зрелости; это понравилось Антуану. И невольно он подумал: «Бедная женщина! Но она мне понадобится».

— Вы мать? — спросил он.

Она покачала головой:

— Нет.

— Ах, так, тем лучше. — С этими словами он смочил марлю и, проворно расправив, положил на нос девочке. — Ну, а теперь станьте здесь и возьмите вот это, — проговорил он, передавая ей пузырёк. — Когда я подам знак, смочите ещё.

Запах хлороформа разнёсся по всей комнате. Девочка застонала, несколько раз глубоко вздохнула и затихла.

Брошен последний взгляд: место боя расчищено; теперь только бы справиться с профессиональными трудностями. Решительный миг настал; тревожное чувство, охватившее было Антуана, развеялось как по волшебству. Он подошёл к буфету, где врач уже почти закончил раскладывать на салфетке содержимое сумки. «А ну-ка, проверим, — подумал он, будто стараясь на несколько секунд всё оттянуть. — Набор инструментов — так! Скальпель, пинцеты. Коробка с марлей, ватой — все тут! Спирт. Кофеин. Йод. И прочее. Всё в порядке. Приступим!» И снова он почувствовал внутренний подъём: тут были и вдохновенная радость деяния, и безграничная вера в себя, и предельное напряжение всех жизненных сил, и, главное, — восторженное сознание своего вдруг обретённого величия.

Он поднял голову и заглянул в глаза молодому врачу, словно спрашивая: «Выстоите? Дело трудное. Вся ответственность на нас!»

Молодой врач и бровью не повёл. Теперь он следил за всеми движениями Антуана с готовностью точно выполнить любой приказ. Он понимал, что операция — единственное средство спасения; сам он никогда бы на неё не решился, но с Антуаном всё казалось ему возможным.

«Молодой коллега держится молодцом, мне просто везёт, — подумал Антуан. — Ну что теперь? Таз. А к чему он? И так обойдёмся». Он схватил флакон с йодной настойкой и облил себе руки до локтей.

— Теперь вы, — сказал он, передавая пузырёк врачу, который с лихорадочной поспешностью протирал стёкла пенсне.

В окне блеснула яркая молния, а вслед за ней раздался сильный удар грома.

«Рановато затрубили фанфары, — подумал Антуан. — Я даже скальпеля не успел в руки взять. А рыжеволосая и не вздрогнула. Гроза даст разрядку нервам и освежит воздух. Тут, под крышей, наверняка градусов тридцать пять». Он обложил ногу марлей, ограничив операционное поле. И перевёл глаза на молодую женщину:

— Несколько капель хлороформа. Довольно. Хорошо.

«Повинуется, как солдат под пулями, — подумал он. — Какие бывают женщины!» Не спуская зоркого взгляда с маленького опухшего бедра, он проглотил слюну и поднял руку со скальпелем:

— Начали.

Одним точным движением он сделал разрез.

— Тампон! — приказал он врачу, который стоял, склонившись, рядом с ним.

«Какая худенькая, — подумал он. — Сейчас доберёмся до нужного места… Смотри-ка, моя Дедетта похрапывает. Так. Поторопимся. А теперь крючки…»

— Давайте, — шепнул он доктору.

Молодой врач отбросил тампоны, пропитанные кровью, взял крючки и стал оттягивать края раны.

Антуан на миг застыл в раздумье. «Хорошо. А где зонд? Вот он. Введём в гунтеров канал. Лигатура будет классическая; всё идёт отлично. Бух! Снова молния. Ударила где-то близко. У Лувра. А может быть, „у этих господ из церкви святого Роха“, пожалуй, что и так…» Он был совершенно спокоен; его больше не тревожили ни девочка, ни её неминуемая смерть. С какой-то беспечностью раздумывал он о «лигатуре бедренной артерии в гунтеровом канале».

«Бух! Ещё удар. А дождя почти нет. Задыхаешься от духоты. Артерия поражена на уровне перелома; прорвало краем кости; проще простого! Однако крови у неё маловато… — Взгляд на девочку. — Гм… Поспешим! Проще простого, — но от этого умирают… Зажим, хорошо. Ещё зажим, так. Бух! Как надоела эта молния — дешёвый эффект… У меня в запасе только тонкий шёлк — что поделаешь». Он разбил трубочку и, вынув моток, наложил по одному шву около каждого зажима. «Превосходно. Скоро и конец. Можно обойтись и одним коллатеральным кровообращением, тем паче в этом возрасте. Нет, удивительный я человечина! Неужели же я проглядел своё настоящее призвание? У меня были все данные, чтобы стать хирургом, и хирургом незаурядным…» Гроза удалялась, и в тишине между двумя раскатами грома слышно было, как лязгают ножницы, срезая кончики хирургических ниток. «Да, все данные: глазомер, выдержка, энергия, ловкость…» Но тут он насторожился и вдруг побледнел.

— Вот чёрт, — произнёс он вполголоса.

Ребёнок не дышал.

Рывком он отстранил женщину, сорвал марлю, покрывавшую личико маленькой пациентки, и прильнул ухом к её сердцу. Врач и молодая женщина неотрывно смотрели на Антуана, — они ждали.

— Нет! Пока ещё дышит, — негромко сказал он.

Он взял её ручонку, но пульс бился так учащённо, что невозможно было сосчитать удары.

— Н-да! — произнёс он. И его напряжённое лицо исказилось ещё больше. Он посмотрел на двух своих помощников невидящим взглядом. Отрывистым тоном он приказал: — Вы, доктор, снимайте зажимы и накладывайте повязку, а потом убирайте жгут. Не мешкайте… А вы — принесите бумагу и чернила. Впрочем, не надо — у меня с собой записная книжка. — С лихорадочной поспешностью он обтирал руки куском ваты. — Который час? Ещё нет девяти. Аптека открыта. Вам придётся туда сбегать.

Она стояла перед ним; она сделала чуть заметное движение, будто хотела поплотнее запахнуть полы своего пеньюара, он понял, что ей неловко выходить из дому полуодетой, и на долю секунды мысленно представил себе прикрытое тканью пышное тело. Он нацарапал и подписал рецепт.

— Литровую ампулу. Бегите же, сударыня, бегите.

— А что, если?.. — шепнула она.

Он смерил её взглядом.

— Если закрыто, — закричал он, — звоните, стучите, покуда не откроют. Идите же!

Она исчезла. Наклонив голову, он прислушался к шуму удалявшихся шагов, убедился, что она побежала, и обернулся к врачу:

— Попробуем ввести физиологический раствор, и не подкожно — теперь в этом уже нет смысла, — а внутривенно. Это последний шанс.

Он взял с буфета два маленьких пузырька.

— Жгут снят? Хорошо. Впрысните всё-таки камфору, а потом кофеин; только полдозы, бедная детка. И прошу вас, поскорее.

Он снова вернулся к девочке, снова обхватил пальцами тоненькое запястье, — уже ничего не прощупывалось, кроме, пожалуй, какой-то едва заметной дрожи. «Да, теперь пульса явно не различить». И на миг он пал духом, почувствовал отчаяние.

— Чёрт знает что, — сказал он дрогнувшим голосом. — Ведь так всё удачно получилось, и никакого толку!

Лицо девочки становилось всё бледнее и бледнее. Она умирала. Антуан заметил, как около полуоткрытых губ два вьющихся волоска тоньше осенней паутинки время от времени колышутся: значит, она ещё дышит.

«Ловко орудует для близорукого, — подумал он, наблюдая, как врач делает уколы. — Но нам её не спасти».

И досада была сильнее жалости. Ему присуща была бесчувственность, свойственная медикам, для которых чужие страдания — только вопрос нового опыта, выгоды, профессионального интереса и которые обогащаются за счёт болезни или смерти.

Вдруг ему послышалось, что хлопнула дверь, и он бросился навстречу молодой женщине. В самом деле, это была она, — шла быстро, своей плавной походкой, чуть покачивая бёдрами, и старалась не показать вида, что еле переводит дыхание; он выхватил из её рук свёрток.

— Горячей воды, — приказал он, и не подумав её поблагодарить.

— Кипятку?

— Нет, чтобы подогреть раствор. Скорее.

Только он успел развернуть свёрток, как она уже вернулась. держа кастрюлю, из которой шёл пар.

На этот раз он пробормотал, не глядя на неё:

— Хорошо. Очень хорошо.

Надо было действовать без промедления. За несколько секунд он отбил кончик ампулы, насадил на неё резиновую трубку. На стене висел швейцарский барометр в резной деревянной оправе. Одной рукой он снял его, другой повесил на гвоздь ампулу. Затем взял кастрюлю с горячей водой и, постояв в нерешительности какую-то делю секунды, уложил трубку кольцами на дно кастрюли. «Раствор согреется, проходя по трубке. Просто чудесно!» — подумал он и, улучив минуту, взглянул на врача, — хотелось убедиться, что тот всё видел. И тут же он снова наклонился к Дедетте, приподнял её безжизненную ручонку, смазал йодом и, быстрым движением скальпеля вскрыв вену, притянул зонд и ввёл в вену иглу.

— Пошло! — крикнул он. — Следите за пульсом. А я теперь больше не шевелюсь!

Десять бесконечно долгих минут прошли в полнейшем молчании.

Антуан ждал, взмокнув от пота, задыхаясь, щуря глаза. Он неотрывно смотрел на иглу.

Наконец перевёл взгляд на ампулу.

— Сколько?

— Почти пол-литра.

— А как пульс?

Врач молча покачал головой.

Ещё пять минут прошли всё в той же невыносимой тревоге.

Антуан снова вскинул глаза на ампулу.

— Сколько?

— Осталось треть литра.

— А как пульс?

Врач ответил неуверенно:

— Не знаю. По-моему… начинает… чуть-чуть восстанавливаться…

— Сосчитать можете?

Пауза.

— Нет.

«Только бы пульс восстановился… — подумал Антуан. Он отдал бы десять лет жизни, только бы оживить это маленькое помертвевшее тело. — Сколько же ей лет? Семь?.. Если я её спасу, то лет через десять, не больше, она схватит в этой дыре туберкулёз. Но спасу ли? Сейчас она на грани — на последней грани. Чёрт подери, ведь я же сделал всё! Раствор проходит. Но слишком поздно… Подождём ещё… Больше ничего нельзя сделать, больше ничего нельзя предпринять; будем ждать… А рыжеволосая держалась отлично. Красивая она. Так, значит, она не мать. Тогда кто же? Господин Шаль ни разу ни словом не обмолвился обо всех этих людях. Ведь не дочка же она ему? Ничего не понимаю. А какие замашки у старухи!.. Во всяком случае, все отсюда убрались. Как-то сразу берёшь власть над людьми. Вмиг поняли, с кем имеют дело. Вот оно воздействие сильной личности!.. Да, добиться бы успеха… А добьюсь ли я успеха? Вряд ли, должно быть, она потеряла слишком много крови, когда её переносили. Так или иначе, сейчас нет никаких признаков улучшения. Чёрт знает что!»

Он взглянул на обескровленные губы, на два золотистых полоска, которые по-прежнему время от времени колыхались! Ему даже почудилось, что дыхание стало более заметным. Вероятно, самообман? Прошло с полминуты. И вдруг тихий вздох приподнял, казалось, грудь ребёнка и замер, словно исчерпав остаток жизненных сил. На миг Антуан застыл в тревоге, не сводя глаз с девочки. Нет, она по-прежнему дышала. Оставалось лишь одно — ждать, ждать и ждать.

Ещё минута — и снова вздох, теперь почти явственный.

— Сколько?

— Ампула почти пуста.

— А как пульс? Восстанавливается?

— Да.

Антуан облегчённо вздохнул.

— Сосчитать можете?

Врач вынул часы, поправил пенсне, помолчал минуту и произнёс:

— Сто сорок… Возможно, и сто пятьдесят.

— Лучше, чем ничего, — невольно вырвалось у Антуана.

Всеми силами он оборонялся от того всемогущего чувства избавления, которое уже овладевало им. Да ведь он же не грезит, улучшение явное. Дыхание становится всё ровнее. Ему пришлось сделать усилие, чтобы не сорваться с места, — так по-мальчишески захотелось ему засвистеть, запеть… «Лучше-чем-ни-че-го — та-та, та-та», — промурлыкал он про себя на мотив, который неотступно преследовал его с самого утра. «В сердце моём… в сердце моём… дремлет… та-та… А что же дремлет? Ах да, вспомнил — свет луны!» — внезапно подумал он. — «Свет луны! Свет луны весенней!»

В сердце моём дремлет свет лу-ны,

Дивный свет лу-ны ве-сен-ней…

На душе у него вдруг стало легко и по-настоящему радостно.

«А малышка спасена, — подумал он. — Должна быть спасена!»

Дивный свет лу-ны ве-сен-ней!..

— Ампула пуста, — сообщил врач.

— Превосходно!

В этот миг девочка, с которой он не сводил глаз, передёрнулась всем телом. Антуан с наигранной весёлостью обернулся к молодой женщине, — та уже с четверть часа стояла, прислонившись к буфету, и ни разу не шелохнулась.

— Ну-с, сударыня, мы, кажется, заснули? — поддразнил он её. — А где же грелка? — Он чуть не улыбнулся, увидев, как она поражена. — Именно так, сударыня, грелка, да погорячее, чтобы согреть ей ножки!

Радостно сверкнув глазами, она быстро вышла.

А тем временем Антуан наклонился, с особенной осторожностью и нежностью извлёк иглу и, взяв кончиками пальцев кусок марли, наложил на ранку. Затем он ощупал детскую ручонку, кисть которой по-прежнему безжизненно никла.

— Введём ещё одну ампулу камфоры, голубчик, на всякий случай; и на том — конец игре. — И он добавил сквозь зубы: — Но я ничуть не удивлюсь, если всё кончится хорошо. — И снова какая-то сила, какая-то весёлая сила захлестнула его.

Тут вернулась молодая женщина, неся в руках кувшин. Она постояла, не зная, как поступить; но он молчал, и она подошла к ногам девочки.

— Не так, сударыня, — проговорил Антуан всё тем же грубоватым и весёлым тоном. — Вы её обожжёте! Давайте-ка сюда. Подумать только, мне приходится вас учить, как надо завёртывать грелку! — И, на этот раз улыбаясь, он взял скатанную салфетку, валявшуюся на буфете, снял с неё кольцо, отшвырнул его в сторону и, обернув салфеткой кувшин, плотно приставил его к ногам девочки. А рыжеволосая всё смотрела и смотрела на него, удивлённая юношеской улыбкой, от которой лицо его сразу помолодело.

— Девочка… спасена? — отважилась спросить она.

Он не решился дать утвердительный ответ и проворчал:

— Узнаете через час.

Она не поддалась на обман. И смело посмотрела на него, не скрывая восхищения.

«Что же здесь делает эта красотка?» — В третий раз задался вопросом Антуан и, указывая на дверь, спросил:

— А где все остальные?

Она чуть заметно усмехнулась:

— Ждут.

— Успокойте их немного, уговорите лечь. Пусть идут спать. Да и вам, сударыня, тоже следует отдохнуть.

— О, я-то что.. — шепнула она, уходя.

— Перенесём малютку на кровать, — предложил Антуан доктору, — Понесём так же, как прежде, поддержите её ногу. Уберите валик; пусть голова лежит вровень с телом. Ну а теперь самое время сделать одно приспособление. Дайте-ка мне салфетку. И бечёвку от свёртка. Сейчас мы соорудим аппарат для вытяжения. Протяните бечёвку между перекладинами кровати. Так, хорошо. Удобная штука — железные кровати. Теперь нам нужен груз — любой! Ну хотя бы вот этот котелок. А ещё лучше — вот тот утюг. Здесь есть всё, что душе угодно. Ну да, он самый, давайте-ка его сюда. Вот так! А завтра всё усовершенствуем. Для небольшого вытяжения пока довольно и этого… Согласны?

Врач не отвечал. Он во все глаза глядел на Антуана, — так, должно быть, смотрела Марфа на Спасителя, когда Лазарь поднялся{53} из гроба. Он приоткрыл было рот. Но сказал лишь одно:

— Можно… уложить вашу сумку? — И в робком его тоне сквозило такое желание услужить, доказать свою преданность, что Антуан почувствовал упоение властью. Они были одни в комнате. Он подошёл к молодому человеку и заглянул ему в глаза.

— Отличный вы парень, дружище.

У врача перехватило дыхание. Антуан, смущённый ещё больше, чем его юный коллега, не дал ему вымолвить ни слова.

— А теперь отправляйтесь домой, голубчик. Час уже поздний. Нам незачем оставаться здесь вдвоём. — Тут он чуть поколебался: — Я полагаю, теперь уже можно сказать, что она спасена. Так я полагаю. Однако на всякий случай я останусь здесь на ночь, конечно, только с вашего разрешения… — продолжал Антуан, — ибо помню, что это ваша больная. Именно так. Я вмешался по необходимости, потому что этого потребовали показания. Не так ли? Но с завтрашнего дня я передаю малютку в ваши руки. И совершенно спокойно — руки эти отличные. — С этими словами он проводил врача до дверей. — Если можно, загляните сюда к двенадцати часам, — добавил он. — Я приду прямо из больницы. Вместе и обсудим, как лечить её дальше.

— Мэтр, я… я так счастлив, что мог…

Антуана впервые величали «мэтром». И он, упиваясь воскуренным ему фимиамом, в неудержимом порыве протянул молодому человеку обе руки. Но тотчас же овладел собой.

— Да нет же, я не мэтр, — сказал он, и голос его дрогнул. — Нет, голубчик мой, я ученик, подмастерье, простой подмастерье. Как вы. Как другие. Как все. Пробуем, нащупываем… Делаем всё, что в силах сделать; и то уже благо.

Антуан с каким-то нетерпением ждал, чтобы молодой врач ушёл. Может быть, ему хотелось остаться одному? Но лицо его оживилось, когда он услышал шаги молодой женщины, возвращавшейся в комнату.

— А вы что же, не собираетесь отдыхать?

— Да нет, доктор.

Переубеждать её он не стал.

Больная застонала; она икнула, и её стошнило.

— Умница ты, Дедетта! — сказал Антуан. — Очень хорошо! — Он пощупал её пульс: — Сто двадцать. Ей становится всё лучше и лучше. — Он без улыбки взглянул на женщину: — Теперь я уже твёрдо уверен, что мы одержали победу.

Она ничего не ответила, но он почувствовал, что она ему верит. Ему явно хотелось поговорить с ней, но он не знал, с чего начать.

— Вы вели себя мужественно, — сказал он. И, как всегда, когда смущался, дерзко пошёл к цели: — А какое отношение вы имеете к этой семье?

— Я? Да никакого. Просто соседка. Даже не приятельница. Живу под ними, на шестом этаже.

— Ну а кто же мать девочки? Ничего не понимаю.

— Её мать, кажется, умерла. Это была сестра Алины.

— Алины?

— Ну да, служанки.

— Старухи, у которой дрожат пальцы?

— Да.

— Значит, девочка не родня Шалям?

— Нет. Она племянница Алины, её воспитанница; а живёт, разумеется, на средства господина Жюля.

Они разговаривали вполголоса, чуть наклонившись друг к другу, и Антуан видел близко-близко её губы, щёки, всё её яркое лицо, которому утомление придавало особую прелесть. Он был разбит усталостью и в то же время лихорадочно возбуждён и не в силах был совладать со своими инстинктами.

Ребёнок зашевелился во сне. Они вместе подошли к постели. Девочка приоткрыла и снова закрыла глаза.

— Пожалуй, ей мешает свет, — проговорила молодая женщина и отнесла лампу подальше от кровати. Потом она подошла к изголовью, обтёрла девочке лоб, покрытый каплями пота. И когда она наклонилась, Антуана, следившего за ней глазами, словно что-то ударило: под тканью пеньюара китайской тенью вырисовывалось тело молодой женщины, и он в смятении видел его так отчётливо, как будто она предстала перед ним нагая. Он затаил дыхание; с таким ощущением, будто ему слепит глаза, он смотрел, как в полутьме плавно подымается и опускается её грудь, подчиняясь ритму дыхания. У Антуана вдруг похолодели, судорожно сжались руки. Никогда ещё так внезапно не налетала на него такая неистовая страсть.

— Мадемуазель Рашель… — послышался чей-то шёпот.

Она подняла голову, сказала:

— Это Алина, ей хочется побыть около малышки.

Она улыбнулась, словно поддерживая просьбу служанки. Ему стало досадно, что появится третье лицо, но отказать он не решился.

— Так, значит, вас зовут Рашель? — пробормотал он. — Хорошо, хорошо, пусть войдёт.

Он мельком заметил, как старушка встала на колени у кровати. Он подошёл к открытому окну, в висках у него стучало; с улицы не доносилось ни малейшего дуновения; порою вспыхивали далёкие зарницы, и тогда небо над крышами светлело. И только тут он почувствовал — до чего устал; ведь он простоял на ногах три-четыре часа подряд. Он поискал глазами, нельзя ли присесть где-нибудь. В пролёте между окнами прямо на полу, на кафеле, лежали два детских матраса, уложенных наподобие дивана. Должно быть, тут обычно и спала Дедетта, а комната, должно быть, отведена была Алине. Он тяжело опустился на убогое ложе, прислонился спиной к стене, и необоримое вожделение снова охватило его: только бы ещё раз проникнуть взглядом сквозь прозрачную ткань и увидеть очертания упругой трепещущей груди! Но теперь на Рашель свет не падал.

— А что, не сдвинулась ли у девочки нога? — невнятно спросил он, не поднимаясь с места. Она шагнула к кровати, и всё её тело колыхнулось под тканью пеньюара.

— Нет.

Губы у Антуана пересохли, по-прежнему его не оставляло ощущение, будто ему слепит глаза. Он ломал себе голову, как бы устроить так, чтобы Рашель встала против света.

— Всё такая же бледненькая?

— Чуть-чуть порозовела.

— Будьте добры, положите её голову попрямее. Пониже и попрямее…

Тогда она вступила в полосу света, быстро прошла между лампой и Антуаном. И было довольно этой секунды, чтобы с новой силой его обуяло вожделение. Он вынужден был зажмурить глаза и крепче прижаться к стене; он замер, стиснув зубы и стараясь подольше сохранить под сомкнутыми веками заветное видение. Воздух, как всегда летом в больших городах, был насыщен смрадным запахом дыма, конского навоза, асфальтовой пыли — и дышать было нечем. Мухи, как пули, ударялись об абажур и облепляли влажное лицо Антуана. Время от времени вдали, над окраиной города, ещё погромыхивало.

Жара, нервное напряжение, смятение чувств мало-помалу осилили его; незаметно для себя он впал в забытьё: мышцы расслабились, он привалился к стене — и заснул.

Проснулся он от какого-то странного волнения, ещё в полудремоте почувствовал что-то приятное. Он долго нежился, испытывая непонятное ему самому блаженство, пока не определил, с какой стороны, через какую точку на внешней границе тела проникает в него живительное благодатное ощущение. Проникало оно через бедро. И он тут же осознал, что кто-то сидит бок о бок с ним, что проникающее в него тепло исходит от некой живой плоти и что эта плоть, это горячее тело — её, Рашели, а ощущает он чувственное удовольствие, которое стало ещё полнее, как только он определил источник. Молодая женщина приникла к нему, вероятно, во сне. У него хватило самообладания не шелохнуться. Весь сон как рукой сняло. Место, где их бёдра соприкасались сквозь ткань, было меньше ладони, но сейчас тут сосредоточилась вся способность Антуана к восприятию. Он застыл, не двигаясь, задыхаясь, поразительно ясно воспринимая, чувствуя, как сливается тепло их тел, и испытывал более острое наслаждение, чем от самого упоительного поцелуя.

Вдруг Рашель открыла глаза, потянулась, не спеша отстранилась от него и выпрямилась всем телом. Он сделал вид, будто она его разбудила. Улыбаясь, она призналась:

— А я чуточку вздремнула.

— И я тоже.

— Уже совсем светло, — проговорила она, подняв руку и приглаживая волосы.

Антуан взглянул на карманные часы — было около четырёх.

Девочка спала довольно спокойно. Алина сложила руки, словно для молитвы. Антуан подошёл к кровати, откинул одеяло. «Ни капли крови, всё в порядке». Неотступно следя глазами за каждым движением Рашели, он стал щупать пульс у девочки и насчитал сто десять ударов.

«До чего же горяча была её нога», — подумал он.

Рашель смотрелась в обломок зеркала, прикреплённого к стене тремя гвоздиками, и посмеивалась. Шапка рыжих волос, расстёгнутый ворот, сильные обнажённые руки, открытый, смелый, немного насмешливый взгляд — вся она приводила на память аллегорическую фигуру «Марсельезы» на республиканских баррикадах{54}.

«Нечего сказать, хороша!» — пробормотала она, сделав гримаску. Впрочем, она отлично знала, что сохраняет и свежий цвет лица, и всю прелесть молодости даже в час пробуждения. Она ясно прочла это и на физиономии Антуана, когда он подошёл и взглянул на её отражение в зеркале. Она тотчас же заметила, что мужской взгляд ищет не глаза её, а губы.

Антуан увидел в зеркале и себя — рукава, засученные по локоть, руки, задубленные йодом, измятая и запятнанная кровью рубашка.

— А я-то! Ведь меня ждали к обеду в баре Пакмель! — сказал он.

На её лице мелькнула странная улыбка:

— Ах, вот как? Значит, иногда вы бываете у Пакмель?

Их глаза смеялись. Антуан развеселился: весь свой опыт он черпал из встреч с женщинами лёгкого поведения. И вдруг ему показалось, что Рашель не так уж неподатлива.

— Ну, я иду домой, — сказала она, обернувшись к служанке, наблюдавшей за ними. — Если я смогу быть вам полезна, не стесняйтесь, позовите меня.

И, не попрощавшись с Антуаном, она запахнула полы пеньюара и быстро вышла лёгкой своей поступью.

Как только она исчезла, ему тоже захотелось уйти. «Надо подышать свежим воздухом, — подумал он, поглядев на утреннее небо, раскинувшееся над крышами. — А потом заехать домой, всё объяснить Жаку… А сюда я приеду, покончив с делами в больнице. Помоюсь, обрету представительный вид. Пожалуй, можно будет её вызвать, пусть поможет сделать перевязку. А может быть, предупредить её по дороге, когда буду подниматься сюда? Впрочем, ведь я даже не знаю, одна ли она живёт…»

Он дал ряд указаний Алине на тот случай, если больная девочка проснётся до его возвращения. Перед самым уходом он вдруг почувствовал угрызения совести, подумав, а не стряслось ли что-нибудь с г‑ном Шалем.

— Дверь в его спальню выходит в прихожую, она у самой печки, — сказала служанка.

И в самом деле, у печки он увидел дверь, смахивавшую на дверцу стенного шкафа, — она вела в длинную и узкую комнату, которая расширялась наподобие треугольника и освещена была оконцем, пробитым в перегородке, отделяющей её от лестницы. Искомое было найдено. Г‑н Шаль во всей амуниции лежал на железной койке с открытым ртом и мирно похрапывал.

«Вот болван. Набил уши ватой!» — отметил Антуан.

Он решил немного подождать, надеясь, что старый чудак проснётся. Стены были увешаны благочестивыми картинками, наклеенными на цветной картон. Книги, тоже благочестивые, украшали этажерку, а на верхней её полке, между двумя рядами пустых флаконов из-под духов, возвышался глобус.

«Случай Шаля… — рассуждал Антуан. — Дались мне все эти трудные случаи. А ведь всё гораздо проще: невзрачное лицо, бездарная жизнь. Когда я делаю попытки добраться до сути, я всё искажаю, преувеличиваю. Нужна осмотрительность. А то будет, как с той служанкой в Тулузе… Да при чём тут она? Не потому ли вспомнилось, что оконце в её каморке тоже выходило на лестницу? Нет, пожалуй, дело тут в запахе туалетного мыла… Прелюбопытная штука — ассоциация идей…» И тут он отметил, что с приятным чувством рисует в воображении образ горничной из отеля, в мансарду которой он, совсем ещё тогда юнец, прокрался однажды ночью, когда сопровождал отца в его поездке на какой-то конгресс. Дорого бы он дал сейчас, чтобы снова овладеть пухлым телом этой девушки, как в ту ночь, когда она лежала на грубых своих простынях.

Господин Шаль всё похрапывал. Антуан решил больше не ждать и вышел в коридор, ведущий на лестничную площадку.

Только он начал спускаться по ступенькам, как вспомнил, что Рашель живёт этажом ниже, и на повороте стал искать глазами дверь; она была приоткрыта! Ну конечно, это её дверь, другой тут и нет. Отчего же она отворена?

Искать ответа не было времени: он спускался, не решаясь замедлить шаги, и вот уже очутился на её этаже.

Рашель стояла у себя в прихожей и случайно обернулась, услышав, что кто-то идёт. Она была свежа, причёсана, переоделась — вместо розового пеньюара на ней было кимоно из белого шёлка. Рыжие волосы, пылавшие над этой белизной, представлялись пламенем восковой свечи.

Он сказал:

— До свидания, мадемуазель.

Она подалась вперёд, встала в дверях.

— Может быть, доктор, вы закусите перед уходом? Я как раз сварила шоколад.

— Нет, ведь я весь перепачкан. Право, не стоит. До свидания!

И он протянул ей руку. Она чуть улыбнулась, но своей руки не подала.

— До свидания! — повторил он.

Она всё улыбалась и не брала его руки, поэтому он сказал:

— Вы не хотите пожать мне руку?

Улыбка застыла на губах молодой женщины, и взгляд её вдруг стал жёстким. Она, в свою очередь, протянула ему руку. Но пожать её он не успел: сильным рывком Рашель затащила его в прихожую и захлопнула за его спиной дверь. Они стояли друг против друга. Она уже не улыбалась, но губ не сомкнула, и он видел, как поблёскивают её зубы. Его дурманил запах её волос. Он представил себе её обнажённую грудь и словно опять ощутил тепло её ноги. Он резко приблизил к ней лицо и погрузил взгляд в глаза Рашели, — широко открытые глаза были тут, совсем близко. Она не отступила; он только почувствовал, как вся она податливо изогнулась, когда он обвил рукой её талию, и сама жадно прильнула ртом к его губам. И тут же с трудом вырвалась из его объятий, потупилась, снова улыбнулась и шепнула:

— Проведёшь такую ночь и теряешь самообладание…

В глубине комнаты через открытые двери он увидел постель под розовым шёлковым пологом, и восходящее солнце освещало этот альков, такой далёкий и такой близкий, словно превращая его в чашечку громадного цветка, всю в отблесках утренней зари.

IV

В то же утро около половины двенадцатого Рашель постучалась в дверь квартиры г‑на Шаля.

— Войдите, — раздался скрипучий голос.

Госпожа Шаль уже заняла своё место у открытого окна в столовой; она сидела выпрямившись, поставив ноги на скамеечку, и, как всегда, ровным счётом ничего не делала. «Стыдно мне, что я бездельничаю, — случалось, говорила она, — но в определённом возрасте уже нечего убивать своё здоровье ради других».

— Как малышка? — спросила Рашель.

— Проснулась, попила и снова заснула.

— А что, господина Жюля нет дома?

— Да, ушёл, — отвечала г‑жа Шаль, со смиренным видом пожимая плечами.

Рашель почувствовала разочарование.

А старуха продолжала унылым голосом:

— Целое утро он места себе найти не мог. Ох, воскресенье ужасный день, когда в доме есть мужчины. Я всё надеялась, что беда с девочкой его образумит, он покладистее станет. Да куда там! Уже сегодня с утра что-то надумал, а что, господь ведает! Ходит с кислой рожей — я эту рожу давным-давно знаю, пятьдесят лет с гаком с сынком своим мучаюсь. К обедне отправился за час, а то и побольше до начала. Ну, как по-вашему, разве это дело? И всё домой не возвращается. Погодите-ка, — сказала она, вдруг поджав губы, — вот и он. На ловца и зверь бежит… Заклинаю тебя, Жюль, — продолжала она, оборачиваясь к сыну, который вошёл на цыпочках, — не хлопай ты так дверями. Подумай не только о моём больном сердце, Дедетту пощади: ведь она так и помереть может.

Господин Шаль и не пытался оправдываться. Он был рассеян, явно чем-то озабочен.

— Пойдёмте, взглянем на малютку, — предложила ему Рашель. И как только они очутились у постели девочки, которая снова уснула, Рашель тотчас же спросила: — Вы давно знакомы с доктором Тибо?

— Что? — переспросил Шаль.

В его глазах появилось испуганное выражение, но он улыбнулся с проницательным видом, повторил: «Что?» — и тут же умолк. Затем, как человек, решившийся доверить тайну, он круто повернулся к ней и сказал:

— Послушайте, мадемуазель Рашель, вы были так добры к Дедетте, что я осмеливаюсь попросить вас об одной услуге. Я просто убит всем этим и сегодня утром прямо голову потерял; право, следует ещё разок туда сходить… И медлить нечего. Но так… так страшно во второй раз подойти к этому окошечку совсем одному! Не отказывайте мне, — говорил он умоляющим тоном. — Честное слово, мадемуазель Рашель, это отнимет у вас не больше десяти минут.

Она, улыбаясь, дала согласие, так ровно ничего и не поняв из его разглагольствований, и заранее готова была позабавиться чудачествами этого юродивого, к тому же она не прочь была остаться с ним с глазу на глаз и расспросить об Антуане. Но за всю дорогу он, казалось, так и не услышал ни одного её вопроса и не раскрыл рта. Было уже далеко за полдень, когда они пришли в полицейскую часть. Комиссар только что ушёл. У г‑на Шаля до того вытянулось лицо, что дежурный полицейский чин даже озлился:

— Поскольку я нахожусь здесь, значит, я его заменяю. Что вам угодно?

Господин Шаль боязливо взглянул на него и, уже не осмеливаясь уйти, пустился в объяснения:

— Я, знаете ли, всё обдумал. И мне надо кое-что добавить к своему заявлению.

— К какому ещё заявлению?

— Да я уже приходил утром и всё передал — вон в то окошечко.

— Ваша фамилия? Сейчас найду дело.

Любопытство Рашели было возбуждено, и она подошла поближе. Полицейский чин быстро вернулся с папкой в руках и осмотрел посетителя с ног до головы.

— Шаль? Жюль-Огюст? Это вы и есть? О чём идёт речь?

— Да я, знаете ли, опасаюсь, что господин комиссар не совсем ясно понял, где я нашёл деньги.

— «Улица Риволи», — сказал полицейский, заглянув в какой-то листок.

Господин Шаль усмехнулся с таким видом, будто выиграл пари.

— Так и есть! Нет, это не совсем точно. Я снова там побывал и, ей-богу, на месте мне вспомнились такие подробности, которые следовало бы для пользы дела отметить, чтобы до конца быть порядочным. — Он кашлянул в кулак и продолжал: — В общем-то, не смею утверждать, что… это было на улице, скорее в Тюильри. Да-да. Я был в Тюильрийском саду, понятно? Я даже посидел на каменной скамейке — она вторая от газетного киоска, когда идёшь от площади Согласия к Лувру. Значит, так: сидел и держал в руке тросточку. Сейчас сами увидите, отчего я так настаиваю именно на этой подробности. Вижу: мимо проходит господин с дамой, а за ними тащится мальчишка. А они между собой разговаривают, и я даже подумал — вот ведь пара какая, сумели и семью свою создать, и сына имеют, и всё такое прочее… Видите, я вам всё говорю. И тут мальчишка проходит мимо скамьи, на которой я сижу, и падает. И вопит. Не в моём обыкновении проявлять душевную слабость — сижу себе, не двигаюсь. А мамаша кидается к нему. Становится на колени перед мальчишкой, прямо против меня, почти у моих ног — я тут при чём, не правда ли? Ну и вытаскивает из своей дамской сумочки, которую в руках держит, носовой платок или какую-нибудь там тряпицу, чтобы утереть лицо мальчишке. А я всё сижу себе и сижу. И тут, значит, когда они ушли, — говоря это, он поднял вверх указательный палец, — я стал ворошить тростью, кончиком трости, песок и вдруг вижу — деньги. Припомнил всё это я уже после. Я всегда был, как говорится, человек щепетильный. Мадемуазель может это засвидетельствовать: прожил я пятьдесят два года, и упрекнуть мне себя как есть не в чём; это надо учесть. И, значит, зря я не болтаю. Ну вот и появилась у меня такая мысль: может, эта дама и её сумочка имеют какое-то отношение к деньгам, и я вам это со всей прямотой и высказываю.

— А догнать их было нельзя? — спросила Рашель.

— Да нет, ушли далеко.

Полицейский чин отвёл глаза от бумаг.

— А можете ли вы, по крайней мере, описать их приметы?

— Про господина ничего сказать не могу. А дама была одета в тёмное, дать ей можно лет тридцать. У мальчишки был паровоз. Да, точно вам говорю, такая подробность — паровозик. Именно паровозик, так его и назовём; я хочу сказать — вот такой величины. Мальчишка тащил его за собой. Вы записываете?

— Будьте покойны. Вы всё сказали?

— Всё.

— Благодарю вас.

Рашель уже подошла к двери, собираясь выйти. А г‑н Шаль и не думал уходить. Он облокотился на подставку и наклонился к самому окошку.

— И ещё одна крохотная подробность, — произнёс он негромко и весь побагровел. — Весьма возможно, что, сдавая деньги на хранение, я допустил маленькую ошибочку. Именно так. — Он умолк и вытер пот со лба. — Помнится, я сдал два кредитных билета, верно ведь? Два билета по пятьсот франков. Да, да, теперь я в этом уверен. Ошибка с моей стороны, или, скорее, оплошность. Потому что… поскольку я нашёл… не совсем то: нашёл-то я один билет… один билет в тысячу франков. Понятно?.. — Пот струился по его лицу, и он снова обтёр его. — Отметьте это, раз я вспомнил; хотя, по существу, это одно и то же.

— Отнюдь не одно и то же, — возразил полицейский чин. — И, уж поверьте, имеет немаловажное значение! Господин, потерявший кредитный билет в тысячу франков, может приходить сюда хоть сто раз, ему так и не отдадут ваши два пятисотенных билета. Вот в чём загвоздка! — Он смерил г‑на Шаля недовольным взглядом: — Есть у вас при себе хоть документ, удостоверяющий личность?

Господин Шаль пошарил в карманах.

— Ничего нет.

— Этого ещё не хватало, — заметил полицейский чин. — К сожалению, так просто вас отпустить нельзя. Вас будет сопровождать полицейский да самого дома, и пусть консьерж засвидетельствует, что ваша фамилия и место жительства не являются вашим измышлением.

Господину Шалю, казалось, всё вдруг стало безразлично. Он то и дело вытирал пот, впрочем, лицо его сделалось каким-то просветлённым, почти радостным.

— Я к вашим услугам, — вежливо сказал он.

Рашель рассмеялась. Г‑н Шаль с тоской посмотрел на неё, о чём-то поразмыслил, наконец решился подойти к ней и, чуть заикаясь, произнёс:

— Случается, мадемуазель Рашель, что под курткой никому не известного простого человека бьётся более благородное сердце, да, именно так, более благородное и, присовокуплю, более честное сердце, чем под цилиндром господина такого-то и такого-то, который пользуется всеобщим уважением и даже осыпан всяческими почестями. — Подбородок его дрожал. Он тотчас же пожалел о своей горячности. — Вас это не касается, мадемуазель Рашель. Да и вас также, сударь, — добавил он, безбоязненно глядя на полицейского, вошедшего в комнату.

Рашель не стала заходить в каморку консьержа, у которого полицейский выяснял личность г‑на Шаля, и поднялась к себе.

Антуан ждал её на лестничной площадке.

Она не думала, что встретит его здесь. И, увидев, почувствовала прилив такой бурной радости, что на миг закрыла глаза, хотя на лице её радость почти не отразилась.

— А я звонил, звонил… И уже совсем отчаялся.

Они весело смотрели друг на друга, улыбаясь, как заговорщики.

— Как вы собираетесь провести утро? — спросил он, восхищённый её элегантностью; к ней так шёл светлый полотняный костюм и шляпка, украшенная цветами.

— Утро? Да ведь уже второй час. А я ещё и не завтракала.

— И я тоже. — Он тут же решился: — Давайте позавтракаем вместе. Ну, пожалуйста! Согласны?

Она улыбалась, покорённая выражением его лица — лица ненасытного мальчишки, не умеющего скрывать свои желания.

— Скажите «да»!

— Ну хорошо, да!

— Уф! — произнёс он, облегчённо вздохнув.

Она проговорила, отпирая дверь своей квартиры:

— Мне надо только предупредить служанку и отпустить её домой.

Он ненадолго остался один у двери в прихожую. И вновь перечувствовал всё то, что было с ним нынче утром, когда она вдруг потянулась к нему. «Как она меня поцеловала!» — вспомнил он, и такое волнение охватило его, что он опёрся рукой о стену.

Рашель уже вернулась.

— Идёмте, — сказала она и добавила: — Ужасно хочется есть! — На лице её мелькнула чувственная улыбка, словно она предвкушала наслаждение.

Он спросил принуждённым тоном:

— А не лучше ли вам выйти одной? Я догоню вас на улице.

Она обернулась со смехом:

— Выйти одной? Я совершенно вольна в своих действиях и никогда ни от кого не прячусь!

Они вышли на улицу Риволи. Антуан снова отметил, как ритмична и легка её походка, — так и казалось, будто она танцует, стоило ей только двинуться с места.

— Куда же мы идём? — спросил он.

— А что, если зайти попросту вот сюда? Ведь уже так поздно! — И кончиком зонта она указала на ресторанчик на углу, посещаемый здешними жителями.

Они поднялись на антресоли — там не было ни души. Столики стояли рядами вдоль верхних полукружий окон, выходивших на сводчатую галерею, стекла начинались на уровне пола, и в низеньком зале царило необычное освещение. Здесь было прохладно и всегда чуть сумрачно. Они уселись друг против друга, переглядываясь, как дети, затеявшие забавную игру.

— А ведь я не знаю даже вашей фамилии, — вдруг сказал он.

— Рашель Гепферт. Двадцати шести лет. Подбородок овальный. Нос средний…

— И все зубы целы?

— Сами сейчас увидите, — воскликнула она, нетерпеливо подвигая к себе блюдо с колбасой.

— Смотрите, она, должно быть, с чесноком.

— Подумаешь, — возразила она. — Обожаю всё простецкое.

Гепферт… И когда Антуан подумал, что она, пожалуй, еврейка, в нём сразу восстало то немногое, что ещё сохранилось от воспитания, но ровно настолько, чтобы придать всему приключению пикантную остроту, позволить себе насладиться свободой и необычностью своего выбора.

— Отец у меня был еврей, — объявила она без всякой бравады, как будто отгадав мысль молодого человека.

Официантка с нарукавниками, как у молочницы, подала карточку.

— Mixed grill?[41] — предложил Антуан.

Лицо Рашели осветилось очень странной улыбкой, которую она, как видно, не смогла сдержать.

— Отчего вы смеётесь? Ведь это так вкусно. И чего тут только нет. Всё пережарено вместе, почки, бекон, сосиски, котлеты…

— И вдобавок кресс-салат и яблочное суфле, — вставила официантка.

— Знаю, полакомлюсь с удовольствием, — сказала Рашель, и отблески весёлого смеха, который она старалась подавить, казалось, всё ещё сверкают в её загадочных глазах.

— А пить будете?

— Буду — пиво.

— Я тоже. И похолоднее.

Она с хрустом жевала листочки маленького сырого артишока, а он не сводил с неё глаз.

— Обожаю приправу с уксусом, — сказала она.

— Я тоже.

Ему так хотелось, чтобы их вкусы сходились во всём. Приходилось сдерживать себя, чтобы не перебивать её на каждом слове, не восклицать: «Совсем как я!» Всё, что она говорила, всё, что делала, совпадало с тем, чего он от неё ждал. И одевалась она так, как, по его представлению, должна одеваться избранная им женщина. На ней было старинное ожерелье из янтаря, и крупные бусины, удлинённые, прозрачные, напоминали какие-то плоды — не то огромные ягоды винограда из Малаги, не то сливы, налившиеся на солнце. А под янтарём её молочно-белая кожа лучилась так, что у него кружилась голова. Антуану казалось, что возле неё он похож на изголодавшегося, которому никогда не насытиться. «Как она меня поцеловала!..» — снова подумал он, и сердце его заколотилось. И вот она здесь, напротив него, точно такая же… Она улыбалась!

На стол поставили две кружки пенистого пива. Обоим не терпелось его попробовать. Антуану приятно было сделать первый глоток одновременно с Рашелью, не сводя с неё глаз; терпкая пенистая влага смочила ему язык, стала тёплой в то самое мгновение, когда тот же ледяной напиток холодил язык Рашели, и он испытал такое ощущение, будто губы их снова слились. У него потемнело в глазах, но тут до его сознания дошёл её голос:

— …и женщины помыкают им, как лакеем, — говорила она.

Он взял себя в руки.

— А что за женщины?

— Да мать его и служанка. (Он понял, что Рашель говорит о семье Шаль.) Старуха называет сына не иначе, как Болван!

— Согласитесь, кличка к нему подходит.

— Не успеет прийти домой, как она уже начинает его пилить. По утрам он чистит им обувь на лестнице, даже девчушке ботинки чистит.

— Как? Господин Шаль? — посмеиваясь, спросил Антуан. И он представил себе этого чудака — вот он пишет под диктовку г‑на Тибо, вот принимает вместо патрона какого-нибудь его коллегу из Академии моральных наук.

— Они вступили в сговор и просто грабят его! До того дошло, что вытаскивают у него из кармана деньги, прикидываясь, будто перед его уходом чистят ему щёткой спину. А в прошлом году старуха подписала уйму долговых расписок, тысячи на три-четыре франков — подделала подпись сына. Право, мы думали, господин Шаль заболеет от огорчения.

— А как же он поступил?

— Разумеется, всё выплатил. За полгода, в рассрочку. Не мог же он донести на мать.

— А мы-то все, встречаясь с ним каждый день, ничего подобного и не подозревали.

— Вы никогда не бывали у них?

— Никогда.

— Теперь обстановка у них просто нищенская. Но видели бы вы убранство в их комнатах ещё года два тому назад. Зайдёшь, бывало, в их квартиру, выложенную паркетом, с деревянной обшивкой на стенах, изящными панелями над дверями, — и, право, кажется, что перенёсся в век Вольтера. Мебель с инкрустацией, фамильные портреты, даже старинное серебро.

— Куда же все делось?

— Все тайком распродали эти ведьмы. Возвращается однажды вечером господин Жюль домой и видит: секретера эпохи Людовика Шестнадцатого как не бывало, а потом исчезли шпалеры, кресла, стенные часы, миниатюры. Даже портрет деда — этакого видного молодца в мундире, с треуголкой под мышкой, перед развёрнутой картой.

— Дворянское звание, полученное за военные заслуги?

— Вероятно. Он служил в Америке под начальством Лафайета{55}.

Антуан отметил, что она словоохотлива и рассказывает недурно, приводит красочные подробности. Явно умна. А главное, склад её ума, манера наблюдать и запоминать были именно такими, какие он высоко ценил.

— У нас дома он никогда ни на что не жалуется, — сказал Антуан.

— Ну я-то не раз по вечерам видела, как он выползает на лестницу поплакать!

— Нет, просто не верится! — воскликнул Антуан.

И восклицание его сопровождалось таким живым взглядом, такой улыбкой, что она сразу забыла обо всём и стала думать только о нём одном.

Он спросил:

— Они и в самом деле дошли до крайней нужды?

— Да какое там! Все деньги старухи прячут в кубышку. И себе ни в чём не отказывают, уверяю вас. А ему закатывают сцены, если он купит себе грошовую пастилку! Ах, если бы я вам порассказала всё, что о них говорят в доме!.. Например, Алине захотелось… отгадайте-ка чего?.. Женить на себе господина Жюля! Не смейтесь, она своё чуть-чуть не получила! Действовала в сговоре со старухой. По счастью, в один прекрасный день они рассорились…

— И Шаль был согласен?

— Э, да он в конце концов согласился бы, ради Дедетты. Обожает её. Надумают они чего-нибудь от него добиться и тут же начинают угрожать, что отправят девочку в Савойю, на родину Алины; он заливается слезами и обещает сделать всё, что бы они ни пожелали.

Он не слышал, о чём говорит Рашель: смотрел, как шевелятся её губы, которые он целовал, красиво обрисованные губы, посредине пухлые, а в уголках они сходятся в тонкую чёрточку; когда она молчит, уголки губ слегка приподняты, будто она собралась улыбнуться и раздумала, и полуулыбка эта не насмешливая, а мирная, весёлая.

Мысли его были так далеки от бедняги Шаля, что вполголоса он произнёс:

— А знаете, я человек счастливый! — и сразу покраснел.

Она рассмеялась. Накануне, во время операции, она смогла вполне оценить душевное величие этого человека и теперь была в восторге от того, что открыла в нём мальчишество, которое как-то приближало его к ней.

— С каких это пор? — спросила она.

Он пошёл на небольшую ложь:

— С сегодняшнего утра.

А ведь так оно и было на самом деле. Ему вспомнилось, с каким ощущением вышел он от Рашели на улицу, освещённую солнцем. Никогда он не чувствовал в себе такой силы; вспомнилось, как у Королевского моста он вмешался в самую гущу экипажей и просто с поразительным хладнокровием, проскальзывая между ними, думал: «До чего же я уверен в себе, до чего же хорошо я сейчас управляю собой! А ведь есть люди, которые отрицают, что ты хозяин своей судьбы!»

— Не угодно ли вам жареных белых грибов? — спросил он.

— With pleasure[42].

— Вы говорите по-английски?

— Разумеется. Si son vedute cose più straordinarie[43].

— И по-итальянски? И по-немецки?

— Aber nicht sehr gut [44].

Он ненадолго задумался.

— Вам доводилось путешествовать?

Она сдержала улыбку.

— Да, немного.

Он попытался заглянуть ей в глаза — уж очень загадочной показалась ему её интонация.

— Да, о чём же я говорил? — произнёс он.

Слова были для них пустым звуком, зато взгляды, улыбки, тембр голоса, самые незначительные движения помимо них вели между собою неумолчную беседу. Она вдруг сказала, внимательно посмотрев на него:

— Вы совсем не похожи на того, кого я видела этой ночью…

— Даю слово, это он и есть, — подхватил Антуан, поднимая руки, ещё жёлтые от йода. — Не могу же я разыгрывать великого врача, когда нужно всего лишь отделить кость от котлеты!

— Знаете, я успела достаточно хорошо вас разглядеть!

— И что же?

Она промолчала.

— Вам довелось впервые присутствовать на таком представлении? — спросил он.

Она посмотрела на него, помолчала и сказала со смехом:

— Мне? — И тон её, казалось, говорил: «Я ещё и не то видела!» Но она тотчас же перевела разговор: — Вам приходится оперировать ежедневно?

— Вообще не приходится. Хирургией я не занимаюсь. Я терапевт, врач по детским болезням.

— Отчего же вы не стали хирургом? Такой человек, как вы!

— Надо полагать, это не моё призвание.

— Ах, как досадно! — вздохнула она.

Они помолчали. Её слова вызвали в его душе печальный отзвук.

— Врач по внутренним болезням, хирург — да не всё ли равно… — произнёс он громко. — О призваниях строятся всякие досужие домыслы. Всегда думаешь, что сам выбрал своё дело. А ведь всё решают обстоятельства… — И она увидела, как на его лице вновь проступает то мужественное выражение, которое покорило её накануне у изголовья больного ребёнка. — Сделано, и обсуждать больше нечего, — продолжал он. — Избранный путь всегда лучший, только бы можно было идти вперёд, к цели!

И он вдруг подумал о прелестной женщине, сидевшей напротив него, подумал о том, какое место за несколько часов она уже успела занять в его жизни, и сразу встревожился: «Главное, чтобы она не помешала мне работать! Добиваться успеха!»

Она заметила, что его лицо на миг омрачилось.

— Должно быть, вы невероятно упрямы.

Он усмехнулся:

— Вы не станете надо мной смеяться? Долгое время моим девизом было латинское слово, означающее: «Выстою!» Я даже велел отпечатать его на моей почтовой бумаге, выводил на первой странице моих книг. — Он вытащил цепочку от часов: — Даже вырезал на старинной печатке и ношу её до сих пор.

Она подержала изящную вещицу, висевшую на конце цепочки.

— Чудесно!

— Правда? Вам нравится?

Она поняла его и сказала, возвращая печатку:

— Нет.

Но он уже отцепил брелок:

— Возьмите, прошу вас.

— Да вы с ума сошли!

— Рашель… на память о…

— На память о чём?

— Обо всём.

Она повторила:

— Обо всём? — и всё смотрела ему в лицо и смеялась от души.

О, как же она сейчас ему нравилась! Как пленяла его эта непринуждённая улыбка — улыбка почти мальчишеская! Не было в ней ничего общего ни с продажными женщинами, с которыми он встречался, ни с девушками и молодыми женщинами, которых видел в свете или в отелях в дни каникул и которые приводили его в замешательство, но, как правило, ничуть не привлекали. Рашель не внушала ему робости, — она была так близка ему. В ней была какая-то языческая прелесть и даже что-то от той непосредственности, которая свойственна девицам лёгкого поведения, любящим своё ремесло; но в её прелести не было ничего сомнительного, пошлого. Как же она ему нравилась! Он видел в ней не только женщину, отвечавшую его вкусам, как ни одна другая, но впервые в жизни ему казалось, что он нашёл спутницу жизни, друга.

Мысль эта неотступно преследовала его с самого утра. Он уже вынашивал замысел новой своей жизни, в которой Рашель отводилось определённое место. Одно только и оставалось для заключения договора — согласие соучастника. И он совсем по-мальчишески вёл себя, сгорал от желания взять её за руку, сказать: «Вы та, которую я ждал. Не хочу я больше случайных связей, но я терпеть не могу неясности, поэтому давайте заранее определим наши отношения. Вы будете моей любовницей. Наладим же нашу жизнь». Уже не раз он невольно выдавал свою заветную мечту, отваживался заглянуть в будущее; но она делала вид, будто не понимает, и он угадывал в ней какую-то сдержанность, которая мешала ему сразу раскрыть все свои замыслы.

— Не правда ли, здесь уютно? — говорила она, объедая гроздь замороженной смородины, подкрасившей ей губы.

— Да. Надо его запомнить. В Париже всё найдёшь, даже что-то провинциальное. — И, показывая на пустой зал, он добавил: — И нечего опасаться, что кого-нибудь встретишь.

— Вам было бы неприятно, если бы нас встретили вместе?

— Что за выдумки, я же о вас беспокоюсь.

Она пожала плечами.

— Обо мне? — Ей было приятно сознавать, что она возбуждает его любопытство, и она не спешила рассказывать о себе. Но в его вопрошающем взгляде было столько затаённой тревоги, что она решилась и доверительно сказала: — Повторяю, мне не перед кем отчитываться. Средства на жизнь, пусть скромные, у меня есть, и я обхожусь. Я свободна.

Напряжённое лицо Антуана сразу разгладилось — он обрадовался, как ребёнок. И она поняла, что он воспринял смысл её слов так: если захочешь, я стану твоей. Будь на его месте любой другой, она бы возмутилась, но он ей нравился, и радостное сознание, что она желанна, унесло обиду при мысли, что он неверно понимает её.

Подали кофе. Она умолкла, задумалась. Ведь и самой ей не казалась невероятной их связь; вот сейчас, например, она вдруг подумала: «Заставлю его сбрить бороду». Однако, ведь она его совсем не знает; такое влечение, как то, что сегодня она испытывает к нему, она в общем уже испытывала к другим. Пусть он не заблуждается и не смотрит на неё так, как смотрит сейчас, самоуверенно и плотоядно…

— Папиросу?

— Не надо, у меня есть свои, не такие крепкие.

Он протянул ей горящую спичку; она затянулась, выпустила струю дыма, окутавшего её лицо.

— Благодарю.

Сомнений нет; нужно с самого начала избежать недоговорённости. Ей тем легче было завести откровенный разговор, что она ничем не рисковала. Она чуть отодвинула чашку, облокотилась на стол, опёрлась подбородком на сплетённые пальцы. Она щурилась от дыма, и глаз её почти не было видно.

— Да, я свободна, — с ударением произнесла она, — но это отнюдь не значит, что мною можно располагать. Вам это понятно?

И снова у него на лице появилось обычное упрямое выражение. Она продолжала:

— Признаюсь, жизнь меня потрепала, и довольно основательно. Не всегда я располагала свободой. Ещё два года назад её у меня не было. А теперь есть. И я дорожу ею. — Она воображала, что говорит искренне. — Так дорожу, что ни за что на свете с ней на расстанусь! Вам это понятно?

— Да.

Они замолчали. Он наблюдал за ней. Она усмехнулась и, не глядя на него, стала помешивать кофе ложечкой.

— К тому же говорю вам прямо: мне не дано быть верной подругой, надёжной любовницей. Люблю потакать всем своим прихотям. Самым разным. А для этого надо быть свободной. И я хочу остаться свободной. Вам это понятно?

И не спеша она начала прихлёбывать мелкими глотками кофе, обжигая губы.

Антуан вдруг почувствовал отчаяние. Всё рушилось. Но ведь она ещё тут, рядом с ним, пока ничего не потеряно. Он никогда не отказывался от того, что задумал; к поражениям он не привык. Во всяком случае, теперь ему всё ясно. А ясность он предпочитал самообману. Когда ты хорошо осведомлён, можно действовать. Ни на миг ему не приходило в голову, что она может ускользнуть от него, может отвергнуть замысел их союза. Таков уж он был: всегда убеждён, что непременно достигнет цели.

А теперь нужно было лишь одно: лучше понять её, развеять тайну, которая всё ещё её окружала.

— Значит, два года назад вы свободны не были? — произнёс он негромко, явно вопросительным тоном. — А сейчас вы и в самом деле свободны — навсегда?

Рашель взглянула на него так, будто перед ней был ребёнок. И в глазах у неё мелькнула насмешка. Словно она говорила: «Пожалуй, я вам отвечу, но лишь потому, что так хочу».

— Человек, с которым я жила, обосновался в Египетском Судане, — объяснила она, — и во Франции он никогда не появится. — Раздался её негромкий короткий смех, она опустила глаза. — Пойдёмте, — отрезала она, вставая.

Когда они вышли из ресторана, она повернула к Алжирской улице. Антуан шёл рядом, не говоря ни слова, раздумывая, как ему поступить; он уже не в силах был расстаться с ней.

Они подошли к подъезду, и тут Рашель вдруг помогла ему:

— А вы не подниметесь проведать Дедетту? — спросила она. И с невозмутимым видом добавила: — Пожалуй, я зря вам это предложила, вероятно, вы заняты?

И в самом деле Антуан обещал вернуться в Пасси посмотреть своего маленького пациента. И ещё надо было перечесть гранки доклада — утром их передал ему Патрон в больнице с просьбой проверить ссылки. А главное, он намеревался пообедать в Мезон-Лаффите — там его ждали, и он твёрдо решил не слишком опаздывать, чтобы хоть немного поговорить с Жаком. Но всё это потеряла для него всякий смысл, как только оказалось, что можно побыть с ней.

— Я свободен весь день, — заявил он, пропуская Рашель вперёд.

И только мимоходом посетовал о том, что сорвалась работа, что он резко изменил привычный образ жизни. Ну что ж, тем хуже. (Он чуть не подумал: «Тем лучше».)

У дверей своей квартиры она вставила ключ в замочную скважину и обернулась. Лицо её горело страстью, страстью бесхитростной и непритворной, страстью свободной, ликующей, непреодолимой.

V

Как только Жак бегом вернулся из бара Пакмель и дома от консьержа узнал, что г‑на Антуана вызвали — произошёл несчастный случай, — его суеверный ужас мигом рассеялся, но остался тяжкий осадок от того, что он мог подумать, будто желание иметь чёрный траурный костюм уже само по себе могло накликать смерть брата… А исчезновение пузырька с йодом, который сейчас был ему так нужен, чтобы смазать фурункул, доконало его; он разделся, испытывая знакомое смутное озлобление, которое так тяготило его, потому что он всегда его стыдился. Жак долго не мог заснуть. Успех не принёс ему никакой радости.

На следующее утро Антуан встретился с Жаком в воротах в ту самую минуту, когда тот уже решил отправиться в Мезон-Лаффит, так и не повидавшись с братом. Антуан наскоро рассказал Жаку обо всём, что произошло накануне вечером, но ни словом не обмолвился о Рашели. Глаза его сверкали, а выражение осунувшегося лица было победоносное, и Жак приписал это трудностям, преодолённым во время операции.

Когда Жак вышел из вокзала в Мезон-Лаффите, вовсю трезвонили колокола. Торопиться было некуда. И г‑н Тибо, а тем более мадемуазель де Вез с Жизель никогда не пропускали торжественные мессы; значит, времени у Жака было достаточно, можно было погулять, а потом уже пойти на дачу. Тенистая прохлада парка манила к себе. Аллеи были пустынны. Он сел на скамейку. Стояла тишина, слышалось только, как ползают букашки в траве да с дерева над его головою стремительно взлетают друг за дружкой воробьи. Он сидел неподвижно, улыбался, ни о чём не думая, просто радовался, что пришёл сюда.

Во времена Реставрации Лаффит купил старинное имение Мезон, примыкавшее к лесу Сен-Жермен-ан-лей, распродал по участкам все пятьсот гектаров парка, а себе оставил только замок. Однако финансовый воротила принял все меры к тому, чтобы дробление на участки не испортило великолепный вид, открывавшийся из окон его резиденции, и чтобы деревья вырубали только в случае крайней необходимости. Благодаря этому Мезон сохранил свой облик огромного помещичьего парка; уцелели аллеи, обсаженные двухвековыми липами, и теперь они отлично служили посёлку из небольших дач, не разделённых каменными оградами и почти неприметных среди моря зелени.

Вилла г‑на Тибо стояла к северо-востоку от замка, на лужайке, обнесённой лёгким белым заборчиком и затенённой большими деревьями; посредине, между кустов самшита, посаженных ровными рядами, виднелся круглый бассейн.

Жак не спеша шагал по этой лужайке. И ещё издали, только завидев дом, приметил у входной двери фигуру в белом платье: это его поджидала Жизель. Она стояла лицом к аллее, ведущей к вокзалу, и проглядела его. И вдруг в каком-то радостном порыве он бросился бежать. Жизель заметила его, замахала руками и, сложив ладони рупором, крикнула:

— Принят?

Хоть ей было уже шестнадцать лет, она не смела выйти из сада, не испросив позволения у Мадемуазель.

Он не отвечал — хотелось подразнить её. Но она по выражению его глаз догадалась, что всё хорошо, запрыгала на месте, как маленькая. И кинулась ему на шею.

— Да будет тебе, сорванец! — сказал он по привычке.

Она хохотала, высвободилась из его объятий и снова обняла его, вся дрожа от волнения. Он видел её счастливую улыбку, глаза, блестящие от слёз: он был растроган, благодарен и прижал девушку к груди.

Она засмеялась и тихонько сказала:

— Я придумала какую-то ерунду, чтобы уговорить тётю пойти со мной к ранней обедне; думала, что ты приедешь в десять. А твой папаша ещё не вернулся. Ну идём же. — И она потянула его к дому.

В прихожей показалась крошка Мадемуазель, чуть сгорбившаяся за последнее время; она шла торопливым шагом и от волнения трясла головой. Остановилась на самом краю крыльца и, как только Жак оказался на одном уровне с ней, протянула свои кукольные ручки, спеша обнять его, и чуть не потеряла равновесия.

— Принят? Ты принят? — твердила она, цедя слова сквозь зубы так, будто всё время что-то жевала.

— Ой, поосторожней, — воскликнул он весело, — на шее у меня вскочил чирей.

— Повернись-ка. Господи боже! — И, как видно, решив, что в лечении болячки она больше разберётся, чем в экзаменах при поступлении в Эколь Нормаль, старушка тут же перестала расспрашивать Жака о его успехах и сделала ему горячую припарку и рассасывающий компресс.

Перевязку Мадемуазель делала в своей комнате, и когда уже всё было закончено, раздался звонок у калитки: явился г‑н Тибо.

— Жако принят! — крикнула Жизель, высунувшись из окна, пока Жак спускался навстречу отцу.

— А, ты тут? Какое по счёту место? — спросил г‑н Тибо с нескрываемым удовлетворением, и его бесцветное лицо даже на миг порозовело.

— Третье.

Тут г‑н Тибо выразил явное одобрение. Глаза его были по-прежнему полузакрыты, зато мускулы носа дрогнули, пенсне повисло на шнурке, и он протянул сыну руку.

— А, знаешь, неплохо, — выговорил он, подержав руку Жака в своих мягких пальцах. Он постоял в какой-то нерешительности, насупился, пробормотал: — Ну и жарища! — и вдруг привлёк сына к себе и поцеловал его. Сердце у Жака колотилось. Он хотел было взглянуть на отца, но г‑н Тибо уже повернулся к нему спиной и стал торопливо взбираться по ступеням на крыльцо; вот он уже добрался до своего кабинета, швырнул молитвенник на стол и, сделав несколько шагов по комнате, вынул носовой платок и медленно вытер лицо.

Подали завтрак.

Жизель поставила у прибора Жака букет из мальв, и это придало семейному столу праздничный вид. Она безудержно смеялась, так радостно было у неё на душе. Невесело молоденькой девушке в обществе двух стариков, но жизнь в ней била ключом, и такое существование её ничуть не тяготило: ожидание счастья разве это уже не само счастье!

Господин Тибо вошёл, потирая руки.

— Итак, — произнёс он, развернув салфетку и положив руки, сжатые в кулаки, по обеим сторонам прибора. — Теперь всё дело в том, чтобы ты шёл впереди. Дураков в нашей семье нет, и раз ты поступил третьим, то почему бы тебе, как следует поработав, не занять при окончании первое место? — Он приоткрыл один глаз и с хитрым видом вскинул бородку. — Ведь в каждом выпуске должен быть кто-то первым?

Жак ответил на улыбку отца какой-то уклончивой улыбкой. Он так привык притворяться в часы семейных трапез, что ему почти не приходилось принуждать себя к притворству; бывали дни, когда он даже упрекал себя за такое умение приспособляться, считая, что ему недостаёт чувства собственного достоинства.

— Окончить первым знаменитую Школу, — продолжал г‑н Тибо, — спроси-ка у брата, значит быть среди первых всю жизнь: куда бы ты потом ни явился, к тебе наверняка отнесутся с уважением. Антуан здоров?

— Обещал приехать после завтрака.

Жаку даже в голову не пришло рассказать отцу о том, что в семье г‑на Шаля стряслась беда. Все окружающие г‑на Тибо словно по молчаливому уговору всегда обо всём умалчивали: никто уже не допускал оплошности и не вводил его в курс какого-либо происшествия, ибо просто невозможно было предвидеть, как отнесётся к нему этот толстяк, чересчур уж могущественный, чересчур уж деятельный, как он раздует самое пустячное событие и какие шаги предпримет, — пошлёт ли письмо, нанесёт ли визит, сочтя себя вправе вмешиваться в чужие дела и вносить во всё путаницу.

— Читали вы в утренних газетах, что подтверждается слух о несостоятельности нашего кооператива в Вильбо? — спросил он Мадемуазель, хотя отлично знал, что в газеты она никогда не заглядывает. Однако она ответила утвердительным кивком, нарочито выразительным. Г‑н Тибо засмеялся коротким ледяным смешком. Потом умолк и до конца завтрака, казалось, не обращал ровно никакого внимания на общий разговор. Слух его слабел, и он отчуждался от окружающих с каждым днём всё больше и больше. Часто случалось, что вот так, молча, он сидел за столом, поглощая огромные порции еды, потребной для его утробы, утробы борца, и как будто уйдя в себя. На самом же деле он в это время обмозговывал какое-нибудь сложное дело. Обманчивая его неподвижность была неподвижностью паука в засаде; он выжидал, пока его деятельная мысль не подскажет ему решение какого-нибудь административного или общественного вопроса. Впрочем, он всегда так работал: безучастный и как бы окаменевший, с полузакрытыми глазами — бодрствовал только его мозг; никогда этот неутомимый труженик не делал никаких заметок, не набрасывал конспекта речей; всё до мельчайших подробностей складывалось и безошибочно запечатлевалось под недвижимым его черепом.

Мадемуазель сидела напротив него и внимательно следила за переменой блюд, скрестив на скатерти свои маленькие, ещё красивые ручки, которые она холила (потихоньку от всех, как она воображала), мыла лосьоном из огуречного сока. Она почти ничего не ела. На десерт ей подавали стакан молока и сухое печенье, которое она кокетливо грызла, ибо умудрилась сохранить свои мышиные зубки. Она считала, что люди переедают, и придирчиво проверяла, что лежит в тарелке у племянницы. Но сегодня утром в честь Жака она отступила от своих правил и после десерта даже сказала:

— Жако, не хочешь ли попробовать моего нового варенья?

— «Вкус изысканный, удобоваримость отменная», — шепнул Жак, подмигнув Жизель. И старая эта шутка напомнила им о каком-то пакетике леденцов и об одном из самых безумных приступов смеха в дни их отрочества, так что они и сейчас расхохотались до слёз, прямо как дети.

Господин Тибо ничего не расслышал, но улыбнулся благосклонно.

— Гадкий шалунишка! — воскликнула Мадемуазель. — Лучше посмотри, как оно удалось мне!

Полсотни горшочков, наполненных рубиновым желе, покрытых марлей, о которую напрасно тыкались мухи, ждали, когда их закупорят картонными кружками, пропитанными ромом.

Две застеклённые двери вели из столовой на веранду, украшенную кадками с цветущими растениями. Ослепительные лучи солнца исполосовали шторы — до самого паркета. Вокруг миски со сливовым компотом, жужжа, увивалась оса, и казалось, весь дом тихо гудит, вторя ей и нежась в полуденном зное. И Жаку запомнился этот завтрак, потому что только тогда поступление в Эколь Нормаль ненадолго доставило ему удовольствие.

Жизель, шаловливая, радостная, но, как всегда, молчаливая, без всякого повода обменивалась с ним заговорщическими взглядами, и стоило ему вымолвить слово, как она уже покатывалась со смеху.

— Ох, Жизель! Ну и рот же у тебя, — замечала дрожащим голоском Мадемуазель, которая никак не могла примириться с тем, что у Жизель такой большой рот, такие толстые губы. Не давали ей покоя и чёрные, слегка курчавые волосы, короткий вздёрнутый носик, золотисто-смуглая кожа девушки, — всё это назойливо напоминало ей о матери Жизель — метиске, которую взял в жены майор де Вез во время своего пребывания на Мадагаскаре. Поэтому она никогда не упускала случая напомнить племяннице о родне с отцовской стороны.

— Когда я была в твоём возрасте, — говорила она, улыбаясь, — бабка моя, знаешь, та самая бабушка, у которой шотландский шарф, заставляла меня, чтобы рот у меня стал поменьше, повторять сто раз подряд: «Душечка, суньте в сумочку тюлевый тюрбанчик». — И, говоря это сейчас, Мадемуазель всё пыталась поймать осу в ловушку из свёрнутой салфетки и, промахнувшись, поминутно смеялась. Добрая старушка вовсе не стала угрюмой; несмотря на жизненные передряги, смеялась она по-прежнему заливистым заразительным смехом.

— Бабушке, — продолжала она, — довелось танцевать в Тулузе с министром, графом де Виллелем{56}. И как же она была бы несчастлива в наше время, ведь она терпеть не могла большие рты и большие ноги.

Мадемуазель похвалялась своими ножками, крошечными, как у новорождённых, и всегда носила матерчатые туфли с тупыми носками, чтобы не искривились пальцы.

В три часа дом опустел, и все отправились к вечерне.

Жак остался один — он поднялся к себе в комнату.

Расположена она была на третьем этаже, в мансарде, — просторная прохладная комната, оклеенная обоями в цветочках; вид из неё был куцый, зато взгляд ласкали кроны двух каштановых деревьев с резными листьями.

На столе ещё валялись словари, какая-то книжка по филологии. Он швырнул всё это на нижнюю полку шкафа и присел к письменному столу.

«Что я, мальчик или мужчина? — вдруг спросил он себя. — Вот Даниэль… он совсем другое дело… А я? Что я собой представляю?» Ему казалось, что в нём бурлит целый мир, мир, полный противоречий, хаотическое нагромождение духовных богатств. Он улыбался, думая о необъятности своей души, и поглядывал на стол красного дерева, который он только что расчистил для… для чего же? Что и говорить, в замыслах у него недостатков не было. Ведь сколько месяцев чуть ли не каждый день отгонял он желание чем-то заняться, что-то предпринять и всё говорил себе: «Вот когда я буду принят!» А теперь, когда свобода распростёрла над ним свои крылья, ему уже ничто не казалось достойным этой свободы — ни новелла о двух молодых людях, ни «Огни», ни даже «Внезапное признание»!

Он встал из-за стола, прошёлся по комнате и, подойдя к этажерке, перебрал книги, которые приготовил заранее, — иные ещё в прошлом году, — приготовил на то время, когда освободится; и сейчас он мысленно наметил, какую же взять сначала, потом надул губы и, не взяв ни одной, бросился на постель.

«Довольно книг, довольно рассуждений, довольно фраз, — подумал он. — Words! Words! Words!»[45] Он протянул руки, словно стараясь поймать что-то неуловимое, что — он и сам не знал. И чуть не расплакался. «Неужели теперь я могу… жить? — спросил он себя, задыхаясь. И вдруг подумал: — Мальчик я ещё или уже мужчина?»

Бурные желания переполняли, осаждали его; он не решился бы сказать, чего же ждёт от судьбы.

— Жить, — повторил он, — действовать. Любить, — добавил он и закрыл глаза.

Спустя час он встал. Грезил ли он, спал ли? Он с трудом двигал головой. Шея болела. Его подавляли беспричинная тоска, избыток сил, сковывая всякое желание действовать, туманя мысль. Он осмотрел комнату. Прозябать тут, в доме, целых два месяца? И всё же он чувствовал, что какой-то тайный рок привязывает его к этому дому и что где-нибудь в другом месте ему было бы ещё тоскливее.

Он подошёл к окошку, облокотился о подоконник, и сразу развеялось его плохое настроение: платье Жизель светлым пятном мелькнуло сквозь ветви каштанов, и он почувствовал, что, раз она здесь, рядом, он снова готов радоваться молодости, радоваться жизни!

Он попытался захватить её врасплох. Но Жизель держала ухо востро, или книга, которую она читала, наводила на неё скуку, — словом, она сразу обернулась, чуть заслышав шаги Жака.

— Вот и не удалось!

— А что ты читаешь?

Отвечать она не пожелала и, скрестив руки, прижала книгу к груди. Они задорно переглянулись, и вдруг им стало весело.

— Раз, два, три…

Он раскачал кресло и сбросил девушку в траву. Но она не выпустила книгу, и ему пришлось довольно долго бороться с ней, обхватив её гибкое жаркое тело, пока не удалось завладеть книжкой.

— «Маленький савояр»{57}, том первый. Чёрт подери! И много таких томов?

— Три.

— Поздравляю. Страшно интересно?

Она засмеялась.

— И с первым томом никак не разделаюсь.

— Так зачем же ты читаешь такую чепуху?

— Выбора нет.

(«Жиз не очень-то любит читать», — утверждала Мадемуазель, не раз пытаясь всучить ей чтиво такого рода.)

— Я сам подберу тебе книги, — заявил Жак, которого радовала мысль, что он направит её к мятежу и непокорности.

Жизель сделала вид, будто не слышит его слов.

— Не уходи, — взмолилась она, опускаясь на траву. — Садись в моё кресло. Или лучше иди сюда.

Он улёгся рядом с ней. Солнце заливало дачу, стоявшую метрах в пятидесяти от них посреди площадки, усыпанной песком и заставленной ящиками с апельсиновыми деревцами; здесь же, на лужайке, трава была ещё свежая.

— Значит, теперь ты совсем свободен, Жак? Совсем, совсем свободен? — И с наигранной непринуждённостью спросила: — Что же ты намерен делать?

— Что делать?

— Ну да, куда собираешься поехать? Ведь ты будешь свободен целых два месяца.

— А никуда.

— Как никуда? Думаешь немного пожить вместе с нами? — спросила она, вскинув на него круглые блестящие глаза — такие глаза бывают у верной собаки.

— Да, а десятого я поеду в Турень, на свадьбу к приятелю.

— Ну а потом?

— Да ещё не знаю… — Он отвернулся. — Думаю провести все каникулы в Мезоне.

— Правда? — шепнула она, стараясь уловить взгляд Жака.

Он улыбнулся, радуясь, что доставляет ей такое удовольствие, его уже не пугала мысль, что придётся прожить два месяца бок о бок с этой наивной ласковой девушкой, которую он любил, как сестру; пожалуй, больше, чем сестру. Он никогда не думал, что его появление так украсит жизнь этой девчушки, да, именно его появление, хотя, право же, он никогда и никому не был нужен; это открытие преисполнило его такой благодарности, что он схватил её руку, лежавшую в траве, и стал её поглаживать.

— Какая у тебя нежная кожа, Жиз! Ты тоже пользуешься огуречной мазью?

Она засмеялась и вся как-то подалась к нему, и тут только Жак увидел, какая она гибкая. Её чувственность была здоровой, весёлой, как у молодого зверька, а гортанный смех то напоминал безудержный ребяческий хохот, то звучал как воркование влюблённой голубки. Но её девственной душе было покойно в пышном юном теле, хотя она уже испытывала множество каких-то желаний, которые приводили её в трепет, но сама она не подозревала ещё, что они означают.

— Тётя по-прежнему не хочет, чтобы я в этом году играла в теннис, — заметила она, состроив гримаску. — А ты будешь ходить в клуб?

— Конечно, не буду.

— А кататься на велосипеде будешь?

— Да, пожалуй.

— Дивно! — воскликнула она… Казалось, её глаза всегда видят какие-то чудесные картины. — Знаешь, тётя обещала отпускать меня с тобой. Согласен?

Он всмотрелся в её тёмные блестящие глаза.

— У тебя хорошенькие глазки, Жиз…

Она вдруг смутилась, и её глаза ещё больше потемнели. С улыбкой она отвернулась. Что-то весёлое, смешливое, прежде всего поражавшее при взгляде на неё, проявлялось не только в блеске глаз и не только в том, что в уголках её губ всё время мелькали, то возникая, то исчезая, две ямочки, — нет, всё в ней смеялось: и скуластые щёки, и кончик вздёрнутого носика, и округлый мальчишеский подбородок, и всё её полное тело, от которого веяло здоровьем, бодростью.

Он не отвечал на её вопрос, и она всполошилась:

— Согласен? Да говори же! Согласен?

— На что согласен?

— Согласен брать меня с собой в лес или в Марли{58}, как прошлым летом?

Она так обрадовалась, увидев, что он улыбается в знак согласия, что подкатилась к нему, прижалась и поцеловала. Они лежали бок о бок, вытянувшись на спине, вглядываясь в просветы меж ветвями развесистых деревьев.

Слышно было, как журчит водомёт, как квакают вокруг бассейна лягушки-древесницы; время от времени доносились голоса прохожих, идущих вдоль садовой ограды. Тяжёлый аромат петуний, липкие чашечки которых целый день припекало солнце, доносился от жардиньерок с веранды, наполняя знойный воздух.

— Какой же ты потешный, Жак, всё о чём-то раздумываешь! Ну о чём тебе думать?

Он приподнялся на локте и, взглянув на Жизель, на её полуоткрытый в недоуменной улыбке рот, чуть влажные губы, сказал:

— Думаю о том, что у тебя хорошенькие зубки.

Она не покраснела, но пожала плечами.

— Нет, я серьёзно говорю, — произнесла она каким-то ребяческим тоном.

Жак расхохотался.

Вокруг них вился шмель, весь распушившийся в огнистом солнечном свете. Он ткнулся в лицо Жаку, словно моточек шерсти, потом пошёл к земле и исчез в траве, гудя, как молотилка.

— А ещё я думаю, что этот шмель похож на тебя, Жиз.

— На меня?

— Ну да, на тебя.

— Отчего?

— Сам не знаю, — произнёс он, снова растягиваясь на спине. — Он такой же чернявый и кругленький, как ты. И даже его жужжание чуть-чуть похоже на твой смех.

И само замечание, и серьёзный тон Жака, казалось, повергли Жизель в глубокое раздумье.

Оба замолчали. На лужайке, отливающей золотом, удлинялись косые тени. И Жизель, до лица которой стали добираться лучи солнца, опять расхохоталась, как будто её щекотали золотые блики, игравшие на её щеках и слепившие ей глаза сквозь сомкнутые ресницы.

Когда звонок у калитки известил о приходе Антуана и Жак увидел брата в конце аллеи, он решительно встал, словно заранее обдумав, что будет делать дальше, и побежал ему навстречу.

— Ты сегодня же уедешь?

— Да, в десять двадцать.

И Жак снова обратил внимание не на то, что лицо у Антуана утомлённое, а скорее на то, что всё оно лучится, что в нём появилось какое-то непривычное, чуть ли не воинственное выражение.

Он сказал негромко:

— А ты не навестишь вместе со мной после обеда госпожу де Фонтанен? — Он почувствовал, что брат колеблется, отвёл глаза и торопливо добавил: — Мне просто необходимо нанести ей визит, а так неприятно идти туда одному.

— А Даниэль там будет?

Жак прекрасно знал, что его не будет, но ответил:

— Разумеется.

Они замолчали, увидя, что в одном из окон гостиной показался г‑н Тибо, державший в руке развёрнутую газету.

— А, вот и ты? — крикнул он Антуану. — Мне приятно, что ты приехал. — Он всегда говорил с Антуаном уважительно. — Не входите, я сейчас спущусь к вам.

— Так решено? — прошептал Жак. — Сошлёмся на послеобеденную прогулку?

Господин Тибо никогда не поминал о том, что в своё время запретил Жаку возобновлять сношения с семьёй Фонтаненов. Из осторожности никто не произносил при нём фамилию людей, которых он не терпел. Было ли ему известно, что его повеление давным-давно нарушено? Кто знает. Отцовская самоуверенность ослепляла его до такой степени, что, пожалуй, мысль о подобном неповиновении просто не приходила ему в голову.

— Итак, он принят! — произнёс г‑н Тибо, тяжёлой походкой спускаясь со ступеней крыльца. — Наконец-то мы можем быть спокойны за будущее. — И прибавил: — Давайте пройдёмся перед обедом по дорожке вокруг лужайки. — И чтобы объяснить, почему он сделал такое необычайное предложение, сейчас же объявил: — Мне нужно побеседовать с вами обоими. Но сначала поговорим о другом. — И он обратился к Антуану: — Ты не читал сегодняшних вечерних газет? Что пишут о банкротстве Вильбо? Не видел?

— Это о вашем рабочем кооперативе?

— Да, голубчик. Полный крах. И вдобавок история прескандальная. Ненадолго их хватило.

Тут послышался его сухой смешок, напоминавший покашливание.

«Как она меня поцеловала! — думал Антуан. Перед его мысленным взором снова возник ресторан, Рашель за столом напротив него, подсвеченная, как на сцене, снизу, светом, идущим из окон от самого пола. — Как странно она засмеялась, когда я предложил ей mixed grill».

Он сделал над собой усилие, чтобы вникнуть в то, о чём говорит отец. Впрочем, он был удивлён, что г‑н Тибо так легко, так спокойно относится к этому «краху»: ведь филантроп являлся членом общества, снабжавшего деньгами пуговичную мастерскую в Вильбо после последней забастовки, когда рабочие решили доказать, что могут обойтись без хозяев, и учредили производственный кооператив.

Но г‑н Тибо уже пустился в разглагольствования.

— Полагаю, что деньги на ветер не выброшены. Роль свою мы сыграли великолепно: мы серьёзно отнеслись к утопическим планам рабочего класса и первые помогли ему своим капиталом. А каков результат? Прошло полтора года, не больше, и вот вам — банкротство. Надо признаться, посредник между нами и делегатами от рабочих был превосходный. Да ты его отлично знаешь, — добавил он, останавливаясь и наклоняясь к Жаку. — Это Фем, он при тебе был в Круи!

Жак ничего не ответил.

— Он держит в руках всех вожаков, и всё благодаря письмам, в которых эти радетели просят у нас денежной помощи; да, письма написаны в весьма трудные дни для забастовщиков. Отречься от них они не посмеют. — И снова послышалось самодовольное покашливание. — Но не об этом хотел я потолковать с вами, — продолжал он и пошёл дальше.

Ступал он грузно, быстро начинал задыхаться, с трудом волочил ноги по песку; весь как-то подавшись вперёд, шагал, заложив руки за спину, и полы его расстёгнутого сюртука развевались. Сыновья молча шли по обеим сторонам. И Жаку припомнилась вычитанная где-то фраза: «Стоит мне встретить двух людей, пожилого и молодого, которые идут рядом, а о чём говорить не знают, — и я сразу понимаю, что это отец и сын».

— Вот что, — сказал г‑н Тибо, — я хочу знать ваше мнение об одном проекте, который касается вас. — В его голосе появились меланхолические нотки и даже что-то искреннее, что обычно ему свойственно не было. — Вы сами увидите, дети мои, когда доживёте до моих лет, что начинаешь невольно спрашивать себя: а что ты совершил за свою жизнь? Я хорошо знаю, и об этом всегда твердит аббат Векар, что силы, употреблённые на благие деяния, направлены к единой цели и, так сказать, суммируются. Но тяжело думать, что труд всей твоей жизни может затеряться в безымянных наносных слоях, оставленных целыми поколениями, и, право, вполне законно желание отца, чтобы хоть у детей его сохранилось воспоминание о нём как о личности. Хотя бы как об образце для подражания. — Он вздохнул. — По совести говоря, я больше пекусь о вас, нежели о себе. Я подумал о том, что в будущем вам, наверное, будет отрадно, если вас, сыновей моих, не станут смешивать со всеми Тибо, нашими однофамильцами, живущими во Франции. Ведь нашему роду уже два века, и это подтверждено надлежащими документами. А ведь сие что-нибудь да значит. Со своей стороны, я убеждён, что по мере сил своих приумножил почётное наследие, и имею право желать — да будет это мне наградой, — чтобы ваше происхождение не оставалось безызвестным; имею право стремиться к тому, чтобы вы носили не только мою фамилию, но и моё имя, чтобы оно в неприкосновенности передавалось тому, кто ещё явится на свет, — плоти от плоти моей. Министерство юстиции предусмотрело возможность таких пожеланий. И вот за последние несколько месяцев я выполнил все необходимые формальности, чтобы изменить ваше гражданское состояние, — вам только придётся через некоторое время поставить свою подпись на кое-каких бумагах. Полагаю, что к нашему возвращению в город, самое позднее к рождеству, у вас уже будет законное право именоваться не каким-то там Тибо, не просто Тибо, а Оскар-Тибо, через дефис: например, доктор Антуан Оскар-Тибо. — Он сложил ладони, потёр их. — Вот и всё, что я намерен был изложить вам. Благодарить не надо. И довольно об этом. Пора идти обедать, Мадемуазель уже делает нам знаки. — На манер древних патриархов он возложил руки на плечи сыновей. — А если сверх того окажется, что отличие это принесёт вам кое-какую пользу в делах, то тем лучше, дети мои. И, говоря по чести, вполне справедливо, чтобы человек, никогда не обращавшийся к светской власти, предоставил потомству своему право извлекать выгоду из того уважения, которое он завоевал для себя.

Голос его дрожал. Не желая показывать своего умиления, он вдруг свернул с аллеи, по которой они шли, и один, ускоряя шаги и спотыкаясь о кочки, торчавшие на лужайке, добрался до виллы. На памяти Антуана и Жака никогда ещё не приходил он в такое волнение.

— Вот так номер! — прошептал Антуан. Он был в восторге.

— Да замолчи ты! — оборвал его Жак; у него было такое ощущение, будто брат грязными руками прикоснулся к его сердцу. Редко случалось, чтобы Жак непочтительно отзывался о г‑не Тибо, он старался не осуждать отца, его самого тяготила присущая ему проницательность, которая чаще всего позволяла ему видеть отрицательные стороны г‑на Тибо. Но в тот вечер его до боли поразило, что в желании отца пережить самого себя проступает такой страх смерти: ведь и сам Жак, хоть было ему всего двадцать лет, всегда испытывал непреодолимую тоску, думая о конце.

«Чего ради я потащил к ним Антуана», — спрашивал себя Жак часом позже, когда они шли с братом по зелёной дороге, обсаженной двумя рядами вековых лип и убегавшей к лесу. Затылок у него ныл: Антуан, по настоянию Мадемуазель, осмотрел фурункул и нашёл необходимым вскрыть его, вопреки всем возражениям пациента, которому совсем не хотелось выходить с повязкой.

Антуан, усталый, но разговорчивый, думал только об одной Рашели; ведь вчера в этот час он ещё не знал её, а теперь она заполняет каждую минуту его жизни.

Его радостное возбуждение было чуждо тем настроениям, которые нахлынули на Жака после безмятежно проведённого дня, особенно сейчас, когда приближался час встречи, мысль о которой пробуждала в нём какое-то неопределённое душевное волнение, временами очень похожее на надежду. Он шагал рядом с Антуаном и был недоволен им, что-то подозревал; сегодня он чувствовал какое-то предубеждение против брата; он ничем не проявлял этого, но всё же замкнулся в себе, о чём-то умалчивал, хотя между ними как будто шёл обычный дружеский разговор. На самом же деле они перекидывались словами, фразами, улыбками, как два противника, которые бросают лопатами землю, возводя между собою высокую преграду. И тот и другой отдавали себе ясный отчёт в этом манёвре. У братьев выработалась такая взаимная чуткость, что они уже не могли скрывать друг от друга ничего важного. Одна лишь интонация Антуана, восхваляющего аромат липы, которая расцвела в этом году с опозданием, — втайне этот аромат напоминал ему благоухание волос Рашели, — ничего как будто и не говорила Жаку, однако была для него не менее многозначительной, чем был бы долгий доверительный разговор. И он ничуть не был удивлён, когда Антуан как одержимый схватил его за руку, потянул его за собой, ускорив шаги, и стал рассказывать о своём необычайном ночном бдении, обо всём, что произошло потом, — тон Антуана, его смех, мужская самоуверенность, несколько вольных подробностей — всё это шло вразрез с обычной сдержанностью старшего брата и вызвало в Жаке незнакомое ему до сих пор чувство неловкости. Он сдерживал себя, вежлива улыбался, одобрительно кивал головой. Но внутренне он мучился. Он сердился на брата, считая его виновником своих мук, и не прощал Антуану, что тот сам вынуждает его относиться к нему неодобрительно. Он всё яснее видел, в каком дурмане брат живёт вот уже более полусуток, и в его душе нарастало какое-то горделивое сопротивление, всё сильнее, казалось ему, становится жажда нравственной чистоты. А когда Антуан, рассказав о том, что было после полудня, счёл позволительным произнести выражение «день любви», Жак так вознегодовал, что даже не мог сдержаться и с возмущением воскликнул:

— Ну нет, Антуан! Любовь ничего общего с этим не имеет!

Антуан усмехнулся не без самодовольства, но всё же был поражён и умолк.

Фонтаненам принадлежал старинный особняк, стоявший в самом конце парка, на опушке леса, близ бывшей крепостной стены; он достался г‑же де Фонтанен в наследство от матери. Дорожка, обсаженная акациями, — по ней ходили так мало, что она вечно зарастала высоким бурьяном, — вела от аллеи к калитке, проделанной в садовой ограде.

Уже смеркалось, когда братья подошли к входу. Звякнул колокольчик, и за стеной, у самого дома, почти все окна которого были освещены, залаяла Блоха, собачка Женни. После обеда обычно все собирались на террасе, затенённой двумя платанами и нависавшей над старым рвом. Братьям пришлось обойти чей-то автомобиль, тёмной громадой стоявший на дорожке.

— У них гости, — шепнул Жак, вдруг с досадой подумав, что пришёл он напрасно.

Но г‑жа де Фонтанен уже спешила им навстречу.

— А я догадалась, что это вы! — воскликнула она, как только разглядела их лица. Она была оживлённа, шла торопливо, мелкими шажками, ещё издали протягивая им руку с приветливой улыбкой. — Как мы обрадовались, когда получили нынче утром телеграмму Даниэля! — Жак сохранил невозмутимость. — А я ведь знала, что вас примут, — продолжала она, многозначительно глядя на Жака. — Что-то мне подсказывало ещё тогда, в то июньское воскресенье, когда вы вместе с Даниэлем зашли к нам. Милый Даниэль! Он, вероятно, так доволен, так горд! И Женни тоже была очень довольна!

— А разве Даниэля нет сегодня? — спросил Антуан.

Они подошли к тому месту, где в круг были расставлены кресла. Там вёлся оживлённый разговор. Жак сейчас же выделил голос, звучавший как-то особенно, голос вибрирующий и в то же время глуховатый, — голос Женни. Она сидела рядом со своей кузиной Николь и каким-то человеком лет сорока, к которому Антуан сейчас же подошёл с явным удивлением: оказалось, это молодой хирург, с которым они вместе работали в Неккеровской больнице{59}. Врачи обменялись дружественным рукопожатием.

— Вы, оказывается, уже знакомы? — восторженно воскликнула г‑жа де Фонтанен. — Антуан и Жак Тибо большие друзья Даниэля, — объяснила она доктору Эке. — Позвольте открыть им вашу тайну. — И, повернувшись к Антуану, сказала: — Милая Николь разрешит мне объявить о её помолвке, не правда ли, душечка? Пока это ещё не официально, но вы сами видите: Николь привела жениха к тётке, и стоит на них взглянуть, как вы сразу отгадаете их секрет.

Женни не пошла навстречу братьям; подождала, пока они не подойдут к ней сами, и только тогда поднялась; она холодно пожала им руки. Ещё никто не сел, когда она сказала кузине:

— Нико, душечка, пойдём, я покажу тебе своих голубей. У меня восемь птенцов, и они…

— …они ещё сосут? — вставил Жак нарочито развязным тоном. Шутка получилась грубой и неуместной; он сейчас же это почувствовал и стиснул зубы.

Женни сделала вид, что ничего не слышала, и договорила:

— …уже начинают летать.

— Но сейчас они уже спят, — заметила г‑жа де Фонтанен, чтобы удержать дочку.

— Тем лучше, мама. Днём к ним не подступиться. Пойдёмте с нами, Феликс.

И г‑н Эке, уже было завязавший беседу с Антуаном, тотчас же присоединился к девушкам.

— Чудесный союз, — доверительно сказала г‑жа де Фонтанен, чуть подавшись к Антуану и Жаку, как только жених и невеста ушли. — Бедненькая моя Николь, она совершенно не обеспечена, а в голове у неё навязчивая идея — не хочет быть никому в тягость. Три года она работала сиделкой. И вот, видите, какое воздаяние! Доктор Эке познакомился с ней у постели больной, нашёл, что Николь так умна, так самоотверженна, так стойко переносит тяготы жизни, что влюбился в неё. И вот, пожалуйста! Не правда ли, чудесно?

В простоте душевной она упивалась этой романтической историей, — всё тут было построено на одних лишь благородных чувствах, и добродетель торжествовала. Её сияющее лицо дышало верой. Обращалась она главным образом к Антуану. Говорила дружеским тоном, который, казалось, означал, что в их взглядах царит неизменное согласие; ей нравился его лоб, проницательный взгляд, и она забывала о том, что на шестнадцать лет старше его и что он годится ей в сыновья. Она пришла в восторг, когда он сказал, что Феликс Эке талантливый хирург, человек с будущим.

Жак в разговор не вмешивался. «Они ещё сосут!» — яростно твердил он про себя. Не успел он сюда прийти, как всё стало его раздражать, даже приветливые речи г‑жи де Фонтанен. Он не в силах был дослушать её поздравлений и отвернулся, стыдясь за неё, — потому что она придавала такое большое значение успеху, о котором он, впрочем, счёл необходимым ей телеграфировать. «Зато Женни пощадила, не стала поздравлять, — подумал он. — Понимает ли она, что я выше всех этих толков об успехе? Нет. Просто полное безразличие. Я — выше… Они ещё сосут!.. Болван!.. Да разве она знает, что такое студент Эколь Нормаль? Ей и дела нет до моего будущего. Она еле поздоровалась со мной. А я… И ведь надо же было мне сболтнуть такую чушь! — Он покраснел и снова стиснул зубы. — Здоровается со мной, а сама слушает трескотню кузины. Глаза у неё… непроницаемые. Лицо ещё совсем детское, зато глаза…» Дёргающая боль всё время напоминала ему о фурункуле, но мучал его не сам нарыв, а повязка, на которой настояли все, и Мадемуазель и даже Жиз! Должно быть, вид у него отталкивающий…

Антуан улыбался, болтал, не обращая никакого внимания на Жака.

— …с нравственной точки зрения, — разглагольствовал он.

«Антуан вещает, весь полон собой!..» — подумал Жак. И вдруг светская любезность брата, его слова о «нравственной точке зрения», особенно после того, с каким бесстыдством он рассказал ему обо всём, показались Жаку непростительным лицемерием. Ах, как же они не похожи друг на друга! Жак мигом переметнулся в другую крайность и уже не находил ничего общего между собой и братом. Да, рано или поздно они разойдутся — так оно и будет; их сильные характеры несовместимы, ведь они так необычны! Его охватило горькое, тягостное чувство при мысли, что пяти лет взаимного понимания недостаточно, что они не оградили их от неизбежного отчуждения и, быть может, не помешают им стать безразличными, далёкими друг другу людьми, даже врагами! Он готов был встать и уйти под любым предлогом. Побродить бы сейчас в темноте по лесу! Да, только одно существо на всём свете всегда радуется ему: это Жиз. Он охотно отказался бы от своего вчерашнего успеха, только бы сейчас очутиться возле неё на лужайке, чтобы увидеть её личико, глаза, — в её-то глазах нет ничего загадочного! — в ту минуту, когда она закричала: «Согласен? Скажи, согласен?» — услышать её смех, похожий на воркование горлицы! Он не помнил, слышал ли хоть раз, как смеётся Женни, и даже улыбка у неё какая-то разочарованная! «Однако что со мной?» — опомнился он, стараясь взять себя в руки. Но тоскливое чувство было сильнее его, и в этом чувстве было что-то озлобленное; сейчас ему было ненавистно всё — и речи г‑жи де Фонтанен, и нравственное падение Антуана, и люди, и его неудавшаяся молодая жизнь, и даже сама Женни, которая, казалось, чувствовала себя превосходно среди окружающей её посредственности!

— Как вы думаете провести каникулы? — обратилась к Жаку г‑жа де Фонтанен. — Вот было бы хорошо, если бы вы уговорили Даниэля уехать из Парижа хоть на несколько недель, постранствовали бы с ним вдвоём — как бы это было интересно и поучительно! (Её немного огорчало, что так нечётко вырисовывается то необыкновенное будущее, которое, как она твёрдо рассчитывала, приуготовано её сыну; но отгоняла от себя мысль об этом и только по временам с тревогой думала, что её сын ведёт вольный, неупорядоченный образ жизни, — она не решалась сказать себе: распутный образ жизни.)

Узнав, что Жак намерен провести всё лето в Мезоне, она воскликнула:

— Как я рада! Надеюсь, что тогда и Даниэль побудет с нами; он никогда не отдыхает, не берёт отпуска и в конце концов подорвёт здоровье… Женни! — обратилась она к девушке, возвращавшейся с гостями. — Какая хорошая новость, — Жак проведёт здесь с нами всё лето! Подумать только, у тебя будет отличный партнёр по теннису! Женни в этом году прямо как одержимая, каждое утро проводит в клубе. Сейчас здесь собрались знаменитые теннисисты, — объяснила она г‑ну Эке, севшему подле неё. — Все чудесная молодёжь. Собираются в клубе по утрам — корты здесь превосходные, устраиваются матчи, состязания… Я-то не очень хорошо в этом разбираюсь, — призналась она со смехом, — но, как видно, спорт увлекательный. И все вечно жалуются, что недостаёт молодых людей! А вы, Жак, всё ещё член клуба?

— Да, сударыня.

— Что ж, отлично… Николь, ты должна вместе со своим женихом пожить у нас летом подольше… Не правда ли, Женни? Вероятно, господин Эке тоже хорошо играет в теннис?

Жак повернулся к Эке. Лампа, освещавшая гостиную через открытые двери, лила свет на продолговатое, серьёзное лицо молодого хирурга, на его тёмно-русую бородку, уже поседевшие виски. Вероятно, он был лет на десять старше Николь. Блики света, игравшие на пенсне, мешали видеть его глаза, но вдумчивое его лицо внушало чувство симпатии. «Да, — подумал Жак, — я ещё мальчик, а вот он мужчина. Мужчина, которого можно любить. А меня…»

Антуан поднялся; он был утомлён и боялся опоздать на поезд. Жак бросил на него яростный взгляд. Ещё несколько минут назад он готов был убежать под любым предлогом, а сейчас просто не мог так всё оборвать и уйти; однако надо было сопровождать брата.

Он подошёл к Женни:

— С кем вы играете в этом году в клубе?

Она взглянула на него, и её тонкие брови слегка нахмурились.

— Да с кем придётся, — ответила она.

— Бывают и оба Казена, Фоке и вся ватага Периголей?

— Ну, разумеется.

— И всё те же и всё так же остроумны?

— Что поделать? Не всем же кончать Эколь Нормаль!

— А ведь, пожалуй, и нужно быть дураком, чтобы хорошо играть в теннис.

— Вполне вероятно. — Она вызывающе вскинула голову. — Вам лучше знать, ведь вы прежде превосходно владели ракеткой. — И, резко оборвав разговор, она обернулась к кузине: — Ведь ты ещё не уезжаешь, Нико, душечка?

— Спроси у Феликса.

— О чём нужно спросить у Феликса? — проговорил г‑н Эке, подходя к девушкам.

«У крошки ослепительный цвет лица, — подумал Антуан, оглядывая Николь. — Но по сравнению с Рашель…»

И сердце его возрадовалось.

— Значит, Жак, до скорой встречи, — говорила г‑жа де Фонтанен. — Ты пойдёшь завтра играть, Женни?

— Право, не знаю, мама. Вряд ли.

— Ну не завтра. Увидитесь как-нибудь на днях, — примирительным тоном заметила г‑жа де Фонтанен и, несмотря на возражения Антуана, пошла провожать братьев до садовой калитки.

— По правде говоря, милочка, ты была не очень любезна со своими друзьями! — воскликнула Николь, как только братья Тибо отошли на некоторое расстояние.

— Прежде всего они вовсе мне не друзья, — возразила Женни.

— Тибо, с которым я работал, — вмешался Эке, — человек замечательный, он уже сейчас на очень хорошем счёту. Что собой представляет его брат, я не знаю, но… — добавил он, и его серые глаза под стёклами пенсне лукаво блеснули (он слышал короткий диалог между Жаком и Женни), — довольно редко дурак поступает в Эколь Нормаль с первой попытки, да ещё одним из первых…

Лицо Женни вспыхнуло. Николь поспешила вмешаться. Она довольно долго прожила вместе с кузиной и хорошо узнала странности Женни, её застенчивость, которая постоянно находилась в противоборстве с гордостью и превращалась иной раз в непомерную обидчивость.

— У бедняги фурункул на шее, — заметила она снисходительным тоном. — А ведь это не располагает к любезностям.

Женни промолчала. Эке не стал настаивать; он обернулся к невесте.

— Николь, нам тоже пора уезжать, — сказал он тоном человека, привыкшего к точному распорядку дня.

Появление г‑жи де Фонтанен окончательно разрядило обстановку.

Женни пошла вместе с кузиной в комнату, где та оставила своё пальто, и, помолчав, сказала негромко:

— Ну вот, лето у меня совершенно испорчено.

Николь, сидя перед зеркалом, поправляла причёску, ею владела одна мысль — нравиться жениху; она сознавала, что хороша собой и гадала, что он там, внизу, говорит тёте, думала, как будут они возвращаться в ночной тишине на его автомобиле, и ей было не до кузины, не до её плохого настроения. Но она улыбнулась, увидев сердитое выражение лица подруги, сказала:

— Ты просто ребёнок!

И не заметила, какой взгляд бросила на неё Женни.

Раздался гудок машины. Николь быстро обернулась и со своей обаятельной улыбкой — и ласковой, и невинной, и кокетливой — подбежала к кузине и хотела обнять её за талию. Но Женни невольно вскрикнула и отскочила в сторону. Она была недотрога, даже не пожелала учиться танцевать, до того ей физически претило прикосновение чьей-то руки; однажды, когда она была ещё совсем маленькой девочкой и вывихнула себе ногу, гуляя в Люксембургском саду, пришлось отвезти её домой в экипаже, но по лестнице она поднялась сама, волоча больную ногу, так и не позволив консьержке на руках донести её до квартиры.

— Как ты боишься щекотки, — заметила Николь. И, глядя на неё своими ясными глазами, она намекнула на тот разговор, который они вели, когда перед обедом остались вдвоём, в аллее, среди цветущих роз. — Я так рада, что всё, всё тебе рассказала, дорогая. Бывают дни, когда я просто задыхаюсь от счастья. С тобой, сама знаешь, я всегда была настоящей. С тобой я всегда, всегда такая, какая есть на самом деле! Мне бы так хотелось, родная, чтобы и ты поскорее…

Сад, преображённый светом зажжённых фар, был сказочно прекрасен, даже театрален. Эке, подняв капот, привычными движениями опытного хирурга налаживал зажигание. Николь свернула пальто и собралась было положить его к себе на колени, но жених заставил её одеться. Обращался он с ней, как с девочкой, отданной ему на попечение. А может быть, он и вообще так обращается со всеми женщинами — как с детьми? Кстати сказать, Николь уступила ему так охотно, что это удивило Женни, даже пробудило у неё чувство неприязни к ним обоим. «Нет, — подумала она, — поникнув своей маленькой головкой, — такое счастье… не для меня».

Долго следила она глазами за яркой полосой, что виднелась среди деревьев и бежала впереди машины, рассекая темноту. Она стояла, опершись на садовую ограду, обнимая свою собачку и чувствуя такую острую тоску, такую обиду, — хотя и сама не знала, кто её обидел, — такую беспредметную надежду на будущее, что, обратив лицо к звёздному небу, вдруг захотела умереть, так и не познав жизнь.

VI

Жизель не понимала, почему с некоторых пор дни стали такими короткими, лето таким великолепным и почему по утрам, когда она приводит себя в порядок около растворённого окна, ей хочется петь и улыбаться всему, что она видит: зеркалу, ясному небу, саду, душистому горошку у неё на подоконнике, пока она его поливает, апельсиновым деревцам на террасе, которые, как казалось ей, сжимаются, как ёжики, защищаясь от солнечных лучей.

Господин Тибо проводил в Мезон-Лаффите не больше двух-трёх дней подряд, а затем уезжал на сутки в Париж по делам. Пока его не было, на даче легче дышалось. Завтраки, обеды и ужины превращались в весёлую игру: на Жака и Жиз снова находили приступы беспричинного, детского смеха. Мадемуазель оживлялась, целыми днями сновала из буфетной в бельевую, из кухни в сушильню, напевая допотопные церковные песни, напоминающие куплеты Надо{60}. В эти дни Жак весь как-то расслабился, зато мысль его стала живее, он был полон самых разнообразных замыслов и безудержно отдался творчеству; после завтрака, разыскав тихий уголок в саду, он подолгу сидел там, иногда вскакивая, и наскоро записывал что-то на бумаге. Жизель, тоже охваченная желанием получше провести время каникул, устраивалась на лестничной площадке, откуда могла наблюдать, как Жако расхаживает взад и вперёд под деревьями, и углублялась в «Great Expectations»[46] Диккенса, — Мадемуазель по настоянию Жака разрешила ей прочесть эту книгу для усовершенствования в английском языке, и Жиз плакала от умиления, — ведь она с самого начала угадала, что Пип променяет бедняжку Бидди на жестокую и взбалмошную мисс Эстеллу.

В середине августа, за те несколько дней, пока Жак ездил в Турень на свадьбу Батенкура, которому давно дал согласие быть свидетелем и отказать уже не мог, всё очарование нарушилось.

Наутро после своего возвращения Жак проснулся рано, дурно проведя ночь. Он старательно брился, удостоверился, что на его лице нет больше красных пятен, а на месте фурункула остался только еле заметный рубец, и вдруг ему расхотелось продолжать привычное, однообразное существование, — ведь оно не оправдывало его надежд; он бросил заниматься туалетом и разъярённо кинулся на кровать. «А недели ведь бегут», — подумал он. О таких ли каникулах он мечтал! Рывком он вскочил на ноги. «Надо заняться спортом», — благоразумно сказал он себе, хотя это противоречило его лихорадочным движениям. Он достал из гардероба рубашку с отложным воротничком, посмотрел, в порядке ли ракетки и туфли, и спустя несколько минут вскочил на велосипед и помчался в клуб.

Два корта были заняты. Женни уже играла. Она словно и не заметила, как появился Жак, а он не спешил с ней поздороваться. После смены игроков они оба оказались на площадке, сперва как соперники, потом как партнёры. Игроками они были равноценными.

И сразу же они стали разговаривать друг с другом по-прежнему грубоватым тоном. Внимание Жака было поглощено ею, но он всё время к ней придирался, обижал её, потешался над её промахами в игре и с явным удовольствием ей противоречил… Женни не оставалась в долгу, причём говорила совершенно несвойственным ей голосом — каким-то фальцетом. Ей ничего бы не стоило отказаться от такого неучтивого партнёра, однако она и не думала отстранять его, — напротив, упорно добивалась, чтобы последнее слово оставалось за ней. И когда все остальные игроки стали разбредаться на завтрак, она обратилась к Жаку, сказав задорным тоном:

— Я выиграю у вас вчистую четыре партии!

И проявила такой боевой пыл, что Жак проиграл со счётом четыре — ноль.

Успех сделал её великодушной.

— Да это не в счёт, вы просто ещё не натренировались. Отыграетесь как-нибудь на днях.

Голос её снова звучал глуховато, как обычно. «Какие мы с ней ещё дети», — подумал Жак. Он был счастлив, что у них обнаружилась общая слабость. Для него словно блеснул луч надежды. Ему стало стыдно, когда он вспомнил, как вёл себя с Женни; но когда он стал раздумывать, как же вести себя иначе, то так ничего и не придумал, — никогда, верно, не быть ему естественным при ней; а ведь именно с ней, а не с кем другим ему так страстно хотелось быть самим собою.

Когда они вышли из клуба, ведя велосипеды, пробило двенадцать.

— До свидания, — сказала она. — Поезжайте. А мне так жарко, что я боюсь, как бы на велосипеде мне не стало дурно.

Он не ответил и продолжал идти рядом.

Женни не любила навязчивости; её стало раздражать, что она не может отделаться от спутника, когда ей этого хочется. А Жак ни о чём не догадывался, думал, что с завтрашнего утра снова станет ходить на теннисную площадку, и всё никак не мог решить, как же объяснить ей, отчего он снова берётся за игру.

— Теперь, когда я вернулся из Турени… — начал он в замешательстве. Тон у него уже не был насмешливым. (Женни ещё в прошлом году заметила, что он почти всегда перестаёт её поддразнивать, как только они остаются вдвоём.)

— А вы ездили в Турень? — спросила она, чтоб поддержать разговор.

— Да, на свадьбу к приятелю. Вы его знаете: ведь я у вас с ним и познакомился — это Батенкур.

— Симон де Батенкур?

Она старалась припомнить и вдруг сказала тоном, не терпящим возражений:

— Он мне не понравился.

— Вот как! Почему же?

Таких расспросов она не любила.

— Вы чересчур строги, он славный малый, — не дождавшись ответа, сказал он. Но тут же передумал. — В сущности, пожалуй, вы и правы: уж очень он посредственный.

Она подтвердила это кивком головы, и он был осчастливлен.

— А я и не знала, что вы с ним подружились, — сказала она.

— Простите, это он подружился со мной, — поправил Жак с усмешкой. — Произошло это однажды вечером, когда мы возвращались уж не помню откуда. Было очень поздно. Даниэль отстал от нас. Тогда Батенкур вдруг стал изливать мне душу — ни с того, ни с сего. Рассказал всё подряд так доверчиво, как доверяют своё состояние банкиру и говорят при этом: «Займитесь моими делами, я всецело полагаюсь на вас».

Она слушала его с любопытством и теперь уже не думала, как бы от него отделаться.

— Вам часто случается выслушивать подобные признания? — спросила она.

— Да нет. А почему вы спрашиваете?.. Впрочем, пожалуй, да. — Он улыбнулся. — По правде говоря, довольно часто. — И он добавил с некоторым вызовом: — Вы удивлены?

И он был растроган, когда она спокойно ответила:

— Ничуть.

Порыв тёплого ветра доносил до них аромат садов, мимо которых они шли, запахи дымка, сырого перегноя, терпкий запах цветов, согретых солнцем, — индийской гвоздики и гелиотропа. Жак молчал, Женни снова спросила его:

— Итак, выслушивая его признания, вы его и женили?

— Да нет, это было совсем не так. Я сделал всё, чтобы помешать этому нелепому браку. Она вдова, лет на четырнадцать старше, и у неё есть ребёнок! Родители Батенкура даже порвали с ним, но так ничего и не добились.

И он вспомнил, что однажды удачно применил к своему приятелю слово «одержимый» в том смысле, как его понимают церковнослужители:

— Батенкур прямо одержим этой женщиной.

— Она красива? — спросила Женни, и было ясно, что она не воспринимала двойного значения словца Жака.

Он так долго молчал, что она недовольно заметила:

— Вот не думала, что поставлю вас в такое затруднение, задав этот вопрос!

Он всё продолжал размышлять и даже не улыбнулся.

— Не могу сказать, что она красивая, она просто страшная. Другого слова не могу найти. — И, помолчав, воскликнул: — Люди преинтересные создания! — Тут он поднял глаза на Женни и увидел, что она удивлена. — Да, правда же, — продолжал он, — все люди необыкновенно интересны! Даже те, на которых никто не обращает внимания. Замечали ли вы, когда разговор идёт об общих знакомых, сколько подробностей, важных, многое объясняющих в данном человеке, ускользнуло от вашего собеседника? Вот оттого-то мы так мало понимаем друг друга.

Он снова взглянул на неё, почувствовал, что она его внимательно слушает и даже повторяет про себя слова, которые он только что произнёс. И недоверчивость, которую он всегда испытывал по отношению к ней, вдруг уступила место какой-то радостной непринуждённости; ему захотелось ещё полнее овладеть её вниманием, таким для него непривычным, тронуть сердце девушки рассказом о некоторых подробностях брачной церемонии, которые были ещё так свежи в его памяти.

— На чём же я остановился? — спросил он рассеянно. — Как бы мне хотелось описать жизнь этой женщины, хоть знаю я о ней немного! Говорят, она была продавщицей в универсальном магазине. Упорно выбивалась на поверхность, — продолжал он, употребляя выражение, которое было записано в его блокноте. — Сестра Жюльена Сореля. Вы любите «Красное и чёрное»?

— Нет, не люблю.

— Да что вы? — удивился он. — Впрочем, я понимаю, что вы хотите сказать. — Подумав с минуту, он рассмеялся. — Но если мы станем раскрывать скобки, я никогда не кончу рассказ. Я не злоупотребляю вашим временем?

Не желая показывать, как она заинтересована, Женни рассеянно бросила:

— Нет, мы завтракаем только в половине первого, — из-за Даниэля.

— А разве Даниэль уже здесь?

Она попалась на лжи.

— Он сказал, что, может быть, приедет, — ответила она, покраснев. — А вы не заняты?

— Я не тороплюсь, отец в Париже. Давайте перейдём в тень… Мне бы хотелось рассказать вам о свадебном обеде после церемонии. Это ведь так, пустяки, а всё же было очень тягостно, поверьте мне. Вот послушайте. Прежде всего в качестве декорации замок, настоящий памятник старины, со сторожевою башней, реставрированной Гупийо. Гупийо — это её первый муж, личность своеобразная; в прошлом приказчик галантерейной лавки, оказался коммерческим гением, умер архимиллионером, одарив все наши провинциальные города «Универсальными магазинами двадцатого века». Вы, конечно, их видели. Поэтому, кстати сказать, вдова баснословно богата. До того дня я ей не был представлен. Как бы вам описать её? Худощавая, гибкая, очень элегантная женщина, но в лице мало привлекательного; профиль горделивый, кожа смуглая, чуть-чуть дряблая, и серые глаза, глаза мышиного цвета, какие-то мутные, будто стоячая вода. Представляете себе? Повадки у неё, как у балованного ребёнка, и вообще держит она себя не по возрасту: говорит громко, смеётся, и — как бы это вам объяснить? — время от времени её серые глаза начинают бегать под полуопущенными ресницами, и тогда вдруг всё это ребячество, которое она на себя напускает, начинает вам внушать тревожные мысли, и как-то невольно приходят на память слухи, которые распространились, когда она овдовела, будто бы она исподволь отравляла Гупийо.

— Она внушает мне страх, — проговорила Женни, уже не скрывая, как всё это ей интересно.

Жак это почувствовал и приободрился.

— Да, так оно и есть, — повторил он. — Она и в самом деле внушает какой-то страх. Вспоминаю, что у меня было именно такое ощущение, когда мы садились за стол; я смотрел на неё, она стояла перед столом, украшенным белыми цветами, и такое жестокое было у неё лицо…

— Она была в белом?

— Можно сказать, что да; платье на ней было не свадебное, а скорее для прогулки, какое-то слишком вычурное, ѝзжелта-белое, почти кремовое. Обед был сервирован на маленьких столиках. И она приглашала всех подряд за свой стол, не обращая внимания, есть ли место. Батенкур сидел около неё. Вид у него был неспокойный; он сказал ей: «Вот видите, вы всё перепутали», — и они обменялись таким взглядом… Странным взглядом! У меня создалось впечатление, что между ними уже ничего нет, ничего молодого, ничего живого — всё в прошлом.

«А может быть, — размышляла Женни, — может быть, он уж не такой развращённый, как мне казалось, и совсем не чёрствый, и совсем не…» И в тот же миг она поняла, что уже давно знает, какой Жак чуткий и добрый. От этой мысли она пришла в смятение и, следя за его рассказом, невольно отмечала именно то, что ещё больше подтверждало благоприятное впечатление, которое он сегодня произвёл на неё.

— Симону всё хотелось, чтобы я сел слева от него, — продолжал он. — Ведь я был единственным его приятелем на свадьбе. Даниэль обещал приехать, но обманул, и никто из Батенкуров не явился — даже двоюродный брат Симона, с которым они вместе воспитывались; Симон так на него рассчитывал, всё ждал, до последнего поезда. Жаль было беднягу. Натура у него впечатлительная, уязвимая, уверяю вас. Я знаю о нём много хорошего. Он всё оглядывался — вокруг были чужие. Вспомнил он о своих родителях и всё твердил мне: «Никогда я не думал, что они обойдутся со мной так сурово. Как же, значит, они на меня сердятся!» А за ужином он сказал: «От них ни единою слова, даже телеграммы не прислали! Я теперь для них не существую. Верно ведь, скажи?» Я не знал, что ему отвечать. И он поспешно добавил: «О, я не о себе забочусь, мне-то всё равно. Я забочусь об Анне». И как раз в это время Анна, наводившая на меня страх, распечатала телеграмму — её только что принесли. Батенкур побледнел как смерть, но оказалось, телеграмма пришла на её имя — поздравление от подруги. Тут он не выдержал: не обращая внимания на окружающих, которые не спускали с него глаз, не обращая внимания на Анну, её замкнутое лицо, её холодный взгляд, он расплакался. Она разозлилась. И он это прекрасно понял. Положил ладонь на её руку и вполголоса, как мальчишка, проговорил: «Прошу меня извинить». Слушать его было невыносимо. Она не шелохнулась. И тут, — а это было ещё тяжелее, чем его слёзы, — он стал оживлённо болтать, шутить, через силу, со слезами на глазах, ни на секунду не останавливаясь и то и дело утирая слёзы обшлагом рукава.

Жак с таким волнением рассказывал об этой сцене, что Женни негромко сказала:

— Как это ужасно…

Он переживал радость автора, — вероятно, впервые. И переживал остро. Но лицемерно скрыл её.

— Я вам ещё не надоел? — спросил он, словно не услышав её замечания. И тут же продолжал: — Но это ещё не всё. За десертом раздались крики с других столов: «Новобрачных!» Батенкур и его жена встали, улыбаясь, с бокалами шампанского обошли зал. Вот тут-то и произошла душераздирающая сцена. Обходя столы, они забыли о её дочке от первого мужа — девчурке лет восьми-девяти. Она бросилась за ними бежать. Они уже вернулись на свои места. Мать нехотя поцеловала девочку и поправила ей воротничок. А потом подтолкнула её к Батенкуру. Но у того после обхода столов, когда он не встретил ни одного дружеского взгляда, снова полились слёзы, и он ничего не видел; пришлось посадить девочку ему на колени. Что за фальшивая улыбка была у него, когда он наклонился к чужому ребёнку! Девочка подставила ему щёчку, у неё были такие грустные глаза, — нет, мне этого никогда не забыть. В конце концов он её поцеловал. А она всё не уходила, и он стал поглаживать её подбородок с каким-то тупым выражением лица, вот так, одним пальцем, понимаете? Уверяю вас, это производило такое жалкое впечатление… Словом, скверная история, вы не находите?..

Она обернулась к нему, её поразило то выражение, с которым он произнёс «скверная история». И заметила, что во взгляде Жака нет ничего тяжёлого, грубого, всего, что ей было так неприятно, и даже его ясные, живые, выразительные глаза были сейчас прозрачны, как вода. «Почему он не всегда такой?» — подумала она.

Жак улыбался. Невесёлые эти воспоминания были для него не так уж важны — ему доставляло удовольствие вникать в жизнь других людей, познавать их мысли и чувства. Женни это тоже доставляло удовольствие, и, пожалуй, для обоих оно сейчас возрастало от одного сознания, что они испытывают его не в одиночку.

Они дошли до конца аллеи; уже показалась опушка леса. Солнце раскинуло на траве перед ними сверкающий ковёр. Жак остановился.

— Моя болтовня вам наскучила, — сказал он.

Она промолчала.

А он всё не прощался и вдруг проговорил:

— Раз уж я дошёл до вашего дома, — мне хотелось бы повидаться с Даниэлем.

Как некстати он напомнил о том, что она солгала, и особенно рассердило её то, что он сразу поверил ей. Она не отвечала, и Жак понял только одно, — что он ей надоел и она не хочет, чтобы он провожал её дальше.

Он был уязвлён. Однако ему не хотелось расставаться с нею, не хотелось, чтобы у неё в душе остался дурной осадок, именно в это утро, когда ему показалось, будто между ними возникло то, о чём он смутно мечтал уже столько месяцев, а может быть, и лет!

Они продолжали молча идти по тропинке, заросшей акациями, ведущей к садовой калитке. Жак держался немного позади, и ему была видна изящная и какая-то печальная линия её щеки.

Чем дальше они шли, тем невозможнее было ему изменить решение и оставить её. Минуты бежали. Вот они остановились у калитки. Она её открыла. Он пошёл вслед за ней. Они пересекли сад.

На террасе никого не было; в гостиной — тоже.

— Мама! — окликнула Женни.

Никто не отвечал. Она подбежала к кухонному окну и, уже раз солгав, спросила:

— Господин Даниэль приехал?

— Нет, мадемуазель, но только что принесли телеграмму.

— Не беспокойте вашу матушку, — произнёс наконец Жак. — Я ухожу.

Женни держалась прямо, на лице её появилось строптивое выражение.

— До свидания, — пробормотал Жак. — Может быть, до завтра.

— До свидания, — отвечала она, не сделав и шага, чтобы проводить его.

И не успел Жак уйти, как она поспешила пройти в прихожую, рывком сунула ракетку в раму, швырнула вещи на сундук, резко взмахнула рукой, словно срывая своё дурное настроение.

«Ну нет, только не завтра! Уж конечно, не завтра!» — решила она.

Госпожа де Фонтанен хорошо слышала из своей спальни голос дочери, узнала и голос Жака… Но она была так возбуждена, что у неё не было сил притвориться спокойной. Телеграмма, полученная только что, была от её мужа. Жером находился в Амстердаме, остался без денег и, по его словам, не отходил от постели больной Ноэми. Г‑жа де Фонтанен тотчас же приняла решение: она сегодня же едет в Париж, возьмёт из банка всё, что осталось, и пошлёт по адресу, который сообщал Жером.

Она уже одевалась, когда дочь вошла в её спальню. Женни увидела взволнованное лицо матери, телеграмму, брошенную на стол, и сердце у неё упало.

— Что случилось? — заикаясь спросила она. И успела подумать: «Что-то произошло. А меня не было. Всё из-за Жака!»

— Ничего серьёзного, душечка, — вздохнула г‑жа де Фонтанен. — Твой отец… Твоему отцу понадобились деньги — только и всего. — И, стыдясь своей слабости, особенно стыдясь перед Женни за отца, она покраснела и закрыла лицо руками.

VII

Сквозь мутные стёкла вагонного окна было видно, как разгорается заря. Г‑жа де Фонтанен забилась в угол и невидящими глазами смотрела на пологие луга Голландии.

Вчера, вернувшись в Париж, она обнаружила вторую депешу от Жерома: «Врач утверждает Ноэми безнадёжна. Быть одному выше сил. Умоляю приехать. Если можно привезите деньги». Встретиться с Даниэлем до отхода вечернего поезда ей не удалось. Но она оставила ему записку — сообщила, что уезжает, и поручила позаботиться о Женни.

Поезд остановился. Прозвучал возглас:

— Гаарлем!

То была последняя станция перед Амстердамом. Погасили лампы. Солнце ещё не взошла, но уже окрасило всё небо перламутром, залило рассеянным радужным светом. Пассажиры вскакивали, суетились, складывали вещи. Г‑жа де Фонтанен сидела не двигаясь — ей не хотелось освобождаться от оцепенения, которое не позволяло ей до конца осознать свой поступок. Значит, Ноэми умрёт? Она попыталась заглянуть себе в душу. Что, ревнива? Да нет. Ревностью были внезапные вспышки, испепелявшие её в первые годы замужества, когда она вечно сомневалась, но не желала признавать то, что для всех других было очевидным, и боролась с невыносимыми неотступными наваждениями. Уже с давних пор страдала она не от ревности, а оттого, что с ней поступали несправедливо. А впрочем, страдала ли? Ей было ведомо столько других мук! Да и была ли она когда-нибудь и вправду ревнива? Всего тяжелее было узнавать задним числом, что её обманули; как правило, она испытывала к любовницам Жерома одно лишь сострадание — несколько высокомерное, порою чуть-чуть окрашенное симпатией, как к неблагоразумным сёстрам.

Пальцы её дрожали, когда она застёгивала ремни. Из вагона она вышла последней. Быстро, испуганно осмотрелась, но не увидела глаз, взгляд которых почувствовала бы сразу. Неужели он не получил телеграмму? А может быть, издали следит за ней глазами? При этой мысли она невольно вся напряглась. И пошла следом за вереницей приезжих.

Кто-то притронулся к её руке. Перед ней стоял Жером и несмело, но радостно смотрел на неё; шляпу он снял, склонился в полупоклоне; хоть он и осунулся и чуть-чуть ссутулился, во всём его облике, как всегда, была волнующая прелесть восточного принца. Поток пассажиров ринулся на них, и он не успел найти приветственных слов; зато он заботливо и торопливо завладел саквояжем Терезы. «Она не умерла», — мелькнуло в голове г‑жи де Фонтанен, и ей стало страшно, что придётся быть при её смертном часе.

Молча дошли они до привокзальной площади. Г‑н де Фонтанен знаком остановил свободный экипаж. И тут, когда она ступила на подножку, от волнения, напоминавшего ощущение счастья, у неё перехватило дыхание: она услышала голос Жерома! И пока он объяснял по-голландски кучеру, как надо ехать, она зажмурилась, на миг застыла на подножке, неподвижная, трепещущая, потом сразу открыла глаза и села в экипаж.

Он тотчас же обернулся к ней, устроившись рядом в открытой коляске. Как ей был знаком приглушённый блеск его золотисто-карих глаз; и в который раз её жёг их жаркий, сверкающий взгляд. Казалось, он вот-вот возьмёт Терезу за руку, притронется к плечу; и поза так противоречила изысканной учтивости его манер, что она была шокирована, будто он позволил себе вольность, но и была взволнована, будто получила доказательство любви, на которую уже не надеялась.

Она первая нарушила молчание:

— Как себя чувствует?.. — Она запнулась, не могла выговорить имени, и тотчас же добавила: — Мучается она?

— Нет, нет, — ответил он, — теперь не мучается.

Хоть она и старалась не смотреть на его лицо, но по тону поняла, что Ноэми гораздо лучше, и ей показалось, что ему несколько неловко, — позвал жену к изголовью больной любовницы. Ей стало до боли досадно. Она уже не могла постичь, что за наваждение заставило её так поспешно примчаться сюда. Что ей тут делать, раз Ноэми выздоравливает, раз всё пойдёт по-старому? Она решила без промедления вернуться домой.

Жером пробормотал:

— Благодарю вас, Тереза.

Голос его звучал нежно, почтительно, робко. Она заметила, что рука Жерома, лежавшая на колене, — рука, чуть похудевшая, удлинённая, покрытая прожилками, почти незаметно дрожит, и огромная камея подрагивает на безымянном пальце. Она удержалась и не подняла голову, а всё смотрела, не отводя взгляда, на руку без перчатки и уже не досадовала, что отправилась в такое путешествие. К чему уезжать? Она явилась по доброй воле, под натиском чувств, внушённых ей его мольбой; ничего плохого от этого не случится. И тотчас же, чтобы отогнать всякое желание уехать, она призвала на помощь свою веру и почувствовала, что снова укрепилась духом. Никогда ещё в часы сомнений божественная сила не покидала её надолго.

Экипаж катился по большому городу, полному воздуха, с обширными перспективами. Ещё не открылись ставни магазинов, но по тротуарам уже шли на работу люди. Кучер свернул на неширокую улицу, как бы составленную из отдельных кусков мостовой, соединённых горбатыми мостиками: улица перерезала ряд параллельных каналов, окаймлённых домами; плоские, высокие, узкие фасады, в большинстве своём красные, с белыми оконными рамами, — отражались в почти недвижимых водах меж ветвями ив, склонившихся вдоль набережных. Г‑жа де Фонтанен почувствовала, что она на чужбине.

— Как поживают дети? — осведомился Жером.

Она заметила, что он не сразу решился заговорить о них, что он взволнован и на этот раз даже не пытается скрыть свою растерянность.

— Превосходно.

— Как Даниэль?

— Он в Париже, работает. Приезжает на досуге в Мезон.

— А вы сейчас в Мезоне?

— Да.

Он умолк; вероятно, ему вспомнился парк, знакомый дом на опушке.

— А… Женни?

— Она здорова.

Он словно спрашивал её взглядом, умолял ответить, и она добавила:

— Она очень выросла; сильно изменилась.

Веки Жерома дрогнули. Он негромко сказал, пересиливая себя, и голос у него от этого стал какой-то чужой:

— Ну конечно же! Должно быть, сильно изменилась…

Тут он снова умолк, отвернулся и вдруг, проведя рукой по лбу, глухо воскликнул:

— Ах, всё это ужасно! — И без всякого перехода заявил: — Тереза, я сижу почти без денег.

— Я привезла, — живо отозвалась она.

Это был вопль отчаяния, и сначала она даже обрадовалась, что может утешить Жерома. Но тотчас же возникла оскорбительная мысль: Ноэми вовсе и не больна, ей нарочно всё это так преподнесли, заставили приехать только из-за денег! Поэтому она вздрогнула от негодования, когда Жером, подождав немного, не выдержал и спросил с униженным выражением:

— Сколько?

На миг ею овладело искушение приуменьшить цифру.

— Всё, что мне удалось собрать, — сказала она. — Три тысячи франков с небольшим.

Он пробормотал:

— Ах, благодарю… благодарю… Если б вы только знали, Тереза!.. Главное, отдать пятьсот флоринов врачу…

Экипаж въехал на каменный мост, перекинутый через канал, напоминавший многоводную реку, загромождённую судами; потом свернули в предместье, по узким улочкам выехали на пустынную площадь и остановились у входа в часовню.

Жером сошёл, уплатил кучеру, взял саквояж и, пропустив Терезу вперёд, стал как ни в чём не бывало подниматься по ступеням и толкнул створку двери. Что это — часовня, церковь, а может быть — синагога?

— Приношу свои извинения, — тихо сказал он, — не хотелось подъезжать на извозчике к дому. За иностранцами тут слежка; потом всё объясню. — И уже другим тоном, с учтивой улыбкой светского человека продолжал: — К тому же приятно немного прогуляться, не правда ли? Утро такое тёплое!.. Я пойду вперёд, покажу дорогу.

Она молча пошла вслед за ним. Экипажа на площади уже не было. Жером вёл её по сводчатому проходу, который уступами выходил на набережную канала; нижние этажи домов, стоявших на другом берегу, вереницей отражались в воде. Солнце играло на кирпичах, на блестящих стёклах окон, где пестрели настурции и герань. Набережная забита была людьми, ящиками, корзинами, — тут под открытым небом раскинулся рынок; из парусных лодок выгружали всякий хлам, подержанные вещи и цветы — к их аромату примешивался затхлый запах стоячей воды.

Жером обернулся.

— Не очень устали, друг мой?

Так же нараспев, по-прежнему, произнёс он «дру-уг». Она опустила голову и не ответила.

А он и не подозревал, какое причиняет ей волнение; он указал на противоположный берег, на островерхий дом, к которому вёл пешеходный мостик, и произнёс:

— Вот туда мы и идём. О да, более чем скромно… Простите, что принимаю вас в такой убогой обстановке.

И в самом деле, дом был с виду небогат, хотя свежеокрашен под красное дерево и обшит белыми досками, так что напоминал хорошо ухоженную яхту. На оранжевых шторах второго этажа — все они были опущены — Тереза прочла надпись, сделанную без всяких вычур.

«Pension Roosje Matilda» [47]

Значит, Жером живёт в меблированных комнатах, в чужом доме, и у неё не будет неприятного осадка при мысли, что они приняли её у себя. И она почувствовала облегчение.

Они уже шли по мостику. Штора на одном из окон первого этажа колыхнулась. Вот как, Ноэми подсматривает?.. Г‑жа де Фонтанен выпрямилась. И только тут заметила между двумя окнами первого этажа вывеску, аляповато разрисованный лист железа: аист возле гнёзда, из которого вот-вот выползет голый младенец.

Они вошли в коридор, затем поднялись по лестнице, благоухавшей воском для натирки полов. Жером остановился на площадке и позвонил два раза. За дверью поднялась суматоха, опустилось стекло в зарешеченном глазке, наконец дверь приотворилась ровно настолько, чтобы пропустить Жерома.

— С вашего позволения, я пойду предупрежу.

Госпожа де Фонтанен услышала, что идёт спор по-голландски. И почти тотчас же Жером распахнул входную дверь. Он был один. Они пошли по длинному извилистому коридору, натёртому до блеска; г‑жа де Фонтанен была угнетена и, боясь, что вот-вот окажется лицом к лицу с Ноэми, взывала к чувству собственного достоинства, пытаясь сохранить хладнокровие. Но в номере, куда они вошли, никто не жил; это была чистенькая и светлая комната с окнами на канал.

— Вот вы и у себя, друг мой, — сказал Жером.

Она удержалась от вопроса: «А где же Ноэми?»

Он отгадал её мысль и сказал:

— Я вас на минутку оставлю, пойду посмотрю, не нужен ли я. — Но ушёл не сразу, а сначала подошёл к жене и взял её за руку: — Ах, Тереза, позвольте сказать вам… Если б вы знали, как я исстрадался! Но вы здесь, вы здесь…

Он припал губами, щекой к руке г‑жи де Фонтанен. Она отстранилась; он не сделал попытки её удержать. Сказал, отступая:

— Сейчас вернусь за вами. Вы правда хотите… видеть её?

Да, конечно, она повидается с Ноэми, раз приехала сюда по собственной воле! Но после встречи, сразу же после встречи она уедет, во что бы то ни стало! Она кивнула в знак согласия, не стала слушать, как он бормочет благодарственные слова, и, наклонившись к саквояжу, притворялась, будто что-то ищет, пока Жером не ушёл из комнаты.

И тут, когда она осталась наедине с собой, рухнуло всё её мужество. Она сняла шляпу, посмотрела в зеркало на своё усталое лицо и провела рукой по лбу. Как могло случиться, что она очутилась здесь? Ей стало стыдно.

Но унывать было некогда — к ней постучались.

Не успела она ответить, как дверь отворилась, и на пороге показалась женщина в красном капоте, явно немолодая, несмотря на чёрные как смоль волосы и раскрашенное лицо. Она произнесла несколько слов с вопросительной интонацией на языке, непонятном для г‑жи де Фонтанен, досадливо махнула рукой и привела другую женщину, помоложе, тоже в капоте, только в лазоревом, — видно, она поджидала в коридоре и теперь приветствовала г‑жу де Фонтанен гортанным голосом:

— Dag[48], сударыня! Здравствуйте!

Посетительницы торопливо обменялись какими-то словами. Та, что была постарше, втолковывала младшей, о чём следовало сказать. Младшая на миг задумалась, с изяществом повернулась к г‑же де Фонтанен и повела речь, прерываемую паузами:

— Дама говорит — надо увезти больную даму. Платить счёт и менять на другой дом. Verstaat U?[49] Понятно, что говорю?

Госпожа де Фонтанен сделала уклончивый жест: всё это её не касалось. Тут пожилая дама снова вмешалась с озабоченным и решительным видом.

— Дама говорит, — снова начала та, что была помоложе, — даже не платить счёт, а прежде сменить, уехать, отвозить больную даму в другой место. Verstaat U? Так лучше из-за Politie[50].

Тут дверь стремительно распахнулась, и появился Жером. Он бросился к красному капоту и стал резко выговаривать ему по-голландски, выталкивая вон из комнаты. Голубой капот молчал, нагло разглядывая то Жерома, то г‑жу де Фонтанен. Между тем старуха уже дошла до предела и, взмахивая кулаком, бряцая браслетами, как цыганка, выкрикивала обрывки фраз, где всё время повторялись одни и те же слова:

— Morgen, morgen… Politie![51]

В конце концов Жерому удалось их выдворить и закрыть дверь на защёлку.

— Пожалуйста, простите, — сказал он, с раздосадованным видом оборачиваясь к жене.

И тут Тереза заметила, что он, должно быть, не Ноэми навещал, а приводил себя в порядок, — побрился, слегка напудрился, как-то помолодел. «А я-то, — подумала она, — как я-то выгляжу после ночи в вагоне?»

— Зря я не сказал вам, чтобы вы заперлись, — продолжал он, приближаясь. — Старуха, хозяйка, — славная женщина, но болтлива и бесцеремонна…

— Да что же ей от меня было нужно? — спросила рассеянно Тереза. Она узнала аромат лимонной цедры, который всегда носился вокруг Жерома после бритья. Прошло несколько секунд, а она всё стояла, полуоткрыв губы, с затуманенным взором.

— Я не понял её жаргона, — заметил он. — Должно быть, она приняла вас за другую.

— Женщина в голубом несколько раз повторяла, что надо заплатить по счёту и переехать.

Жером пожал плечами, и г‑жа де Фонтанен уловила как бы отголосок прежнего его смеха — немного искусственного, немного фатовского смеха, — узнала его манеру смеясь откидывать голову.

— Ха-ха-ха!.. До чего это глупо! — воскликнул он. — Старуха, может быть, боится, что я не уплачу! — Казалось, он считает совершенно нелепым само предположение, что ему может быть трудно уплатить долг. — Да и чем я виноват? — продолжал он, вдруг помрачнев. — Я так хлопотал. Ни в одну гостиницу нас не хотят пускать.

— Да, но она мне сказала — из-за полиции?

— Сказала — из-за полиции? — повторил он с изумлением.

— Вот именно.

Снова она заметила на лице Жерома то знакомое, мнимо наивное выражение, воспоминание о котором было связано с самыми тяжкими минутами её жизни, и сейчас это так угнетающе на неё подействовало, будто в воздухе вдруг распространилась зараза.

— Чепуха! Чего ради станут вести дознание? Из-за того, что на нижнем этаже лежит больная? Вздор! Главное — отдать пятьсот флоринов этому лекаришке.

Госпожа де Фонтанен плохо понимала, о чём идёт речь, и это было мучительно, так как ею владела постоянная потребность в ясности. А мучительнее всего было то, что Жером, как всегда, впутался в неприятную историю, замарал себя какими-то уловками, о которых она просто не знала, что и думать.

— Сколько же времени вы тут находитесь? — спросила она, решив хоть что-нибудь выведать.

— Две недели. Нет… поменьше: дней двенадцать, пожалуй, десять. Всё у меня в голове смешалось.

— Ну а… что за болезнь?.. — продолжала она и последнее слово произнесла таким подчёркнуто вопросительным тоном, что увильнуть он не мог.

— В том-то и дело, — отозвался он как будто без всяких увёрток. — С врачами-иностранцами так трудно столковаться! Это какая-то местная болезнь, знаете, одна из форм голландской лихорадки… Испарения каналов… — Он подумал и продолжал: — Здесь, в городе, распространена болотная лихорадка — полно всяких миазмов, — они ещё плохо изучены…

Она слушала его рассеянно. Против воли отмечала, что всякий раз, когда вопрос касался Ноэми, сама поза Жерома, и то, как он пожимает плечами, и безразличный тон, каким он упоминает о её болезни, словом, всё отнюдь не говорит о пылкой страсти. Однако она гнала от себя мысль об охлаждении.

Он не замечал испытующего взгляда, который она с него не сводила; подошёл к окну и, не поднимая штору, внимательно осмотрел набережную. А когда снова приблизился к жене, на его лице появилось то строгое, трезвое и правдивое выражение, которое она хорошо знала, которого так боялась. Он сказал без всякого перехода:

— Благодарю вас, вы так добры. Приехали, несмотря на всё то горе, которое я вам причинил… Тереза… Мой друг…

Она отпрянула, не глядя на него. Но она была так чутка к душевным переживаниям ближнего, а к переживаниям Жерома особенно, и в этот миг не могла отрицать, что он был по-настоящему взволнован, что его благодарность была искренней. И всё же она запретила себе отвечать, запретила себе говорить с ним.

— Проводите меня… туда, — попросила она.

Он не сразу согласился, но, поколебавшись, сказал:

— Пойдёмте.

Ужасное мгновение близилось.

«Держать себя в руках! — внушала себе г‑жа де Фонтанен, шагая вслед за Жеромом по длинному сумрачному коридору. — Может, она ещё в постели? Выздоравливает? Что я ей скажу?» И вдруг подумала, что у неё самой лицо помятое, усталое, и подосадовала: хоть бы шляпу надела.

Жером остановился перед закрытой дверью. Г‑жа де Фонтанен дрожащей рукой провела по своим седым волосам, подумала: «Уж она-то найдёт, что я постарела». Мужество её покидало.

Жером тихо отворил дверь. «Она лежит», — решила г‑жа де Фонтанен.

В комнате стоял полумрак, занавески из набивной ткани в синих разводах были опущены. Две чужие женщины поднялись при её появлении. Одна — низенькая, должно быть, служанка или же сиделка, в фартуке, что-то вязала; другая была рослая матрона лет пятидесяти, в чепце, какие носят итальянские поселянки; когда г‑жа де Фонтанен прошла на середину комнаты, она попятилась назад и, что-то шепнув на ухо Жерому, исчезла.

Тереза не заметила ни её ухода, ни того, какой беспорядок царит в комнате, ни таза, ни груды полотенец, запятнанных кровью и валявшихся на постели. Всё внимание она сосредоточила на больной, лежавшей плашмя, без подушек. А вдруг Ноэми сейчас обернётся к ней лицом? Очевидно, она спит, слышен лёгкий храп; и г‑жа де Фонтанен уже малодушно поглядывала на дверь, — зачем будить больную? — когда Жером знаком попросил её подойти к изножью кровати. Отказать она не решилась. И тут она разглядела, что глаза у Ноэми открыты, а прерывистый храп вырывается из отверстого рта. Она уже освоилась в темноте и теперь видела бескровное лицо и тусклые синеватые зрачки, напоминавшие зрачки забитого животного. Она вмиг поняла, что тут лежит обречённая на смерть, и так была потрясена, что обернулась и чуть было не позвала на помощь. Но рядом стоял Жером, и, хотя лицо его, когда он смотрел на умирающую, было искажено горем, Тереза поняла, что ничего нового открыть ему не может.

— В последний раз после кровотечения, — объяснил он негромким голосом, — а оно было четвёртое, она так и не пришла в сознание. Вчера вечером начала хрипеть.

Две слезинки медленно набухли на краях его век, между ресницами, и скатились по смуглым щекам.

Напрасно г‑жа де Фонтанен пыталась овладеть собой, она никак не могла осмыслить то, что предстало перед нею.

Значит, Ноэми скоро умрёт, наконец-то исчезнет из их жизни та самая Ноэми, которая ещё только что представлялась ей победительницей? Она не решалась отвести глаза от этого лица, оно уже стало неживым: взгляд, заострившийся нос и бледный рот, из которого вырывалось дыхание, как будто идущее откуда-то из самых недр её существа, — сиплое, неровное, возникающее снова и снова. Она всматривалась в эти черты и не могла преодолеть любопытства, усугублённого ужасом. Неужели это Ноэми, эта бесцветная, поблекшая плоть, истёкшая кровью, эта каштановая прядь, приставшая к иссохшему блестящему лбу? Всё было чуждо ей в этом лице без красок и без выражения. С каких же пор она не видела её? И тут Тереза вспомнила, как была у Ноэми пять-шесть лет тому назад, когда прибежала к ней и крикнула: «Отдай мне моего мужа!» Она будто услышала нарочитый хохот кузины, и вдруг, не в силах сдержать отвращения, она будто вновь увидела красивую самку, развалившуюся на диване, и пышные плечи, подрагивающие под кружевами. В тот самый день в прихожей Николь и…

— Ну, а Николь? — живо спросила она.

— Что Николь?

— Вы ей сообщили?

— Нет.

Да как же она сама не додумалась до этого перед отъездом из Парижа? Она увлекла Жерома в сторону и сказала:

— Сообщить надо, Жером. Это её мать.

И тут она поняла, как он слаб духом, прочла это в его умоляющем взгляде и сама стала колебаться. Как Николь войдёт в этот мерзкий дом, как вступит в эту комнату, как Николь и Жером встретятся у изголовья этой постели! И всё же она повторила, правда, не таким твёрдым голосом:

— Сообщить надо.

Она заметила, что на лице Жерома появился тот землистый оттенок, от которого ещё больше темнела его смуглая кожа каждый раз, как ему шли наперекор, увидела знакомый жестокий оскал, открывавший зубы между поджатыми губами.

— Жером, Николь надо приехать, — мягко повторила она.

Тонкие брови нахмурились, насупились. Он ещё противился. А немного погодя вскинул на неё недобрый взгляд: он сдавался.

— Дайте её адрес, — сказал он.

Он отправился на телеграф, а она возвратилась к Ноэми. Она не могла отойти от этой постели.

Она всё стояла, уронив руки, сплетя пальцы. Да как же так, откуда она взяла, что жизнь больной будто бы спасена? И почему ей всё кажется, будто Жером не так уж сильно страдает?.. Как сложится его жизнь? Вернётся домой? Ах, разумеется, приглашать его она не станет, но приютить не откажется…

Что-то похожее на радость, а вернее, отрадное чувство умиротворения, чувство, от которого ей сразу стало стыдно, помимо воли нарастало в её душе. Она попыталась его отогнать. Молиться. Молиться за душу, что возвращалась в лоно господне. И она подумала о том, что у непутёвой этой души груз добродетелей не тяжёл… Да, но разве в непреложном восхождении созданий божьих к совершенству, когда земная сущность их претерпевает ряд последовательных перевоплощений, каждое, даже самое малое, усилие перебороть себя — уже не заслуга того, кто сделал его? И разве страдание, ниспосланное свыше, не есть ещё одна ступень к совершенству?.. Тереза была уверена, что Ноэми приняла немало страданий. Она прожила суетную жизнь, но бедняжку, конечно, всё время тяготили горечь и тревога, безотчётно мучили все те поруганные ею чувства, которые втайне бунтуют, когда их оскверняешь. И эта мука, о достойная жалости душа, зачтётся тебе на том свете, для нового и лучшего перевоплощения, зачтётся тебе и любовь твоя, хоть и была она греховной и причинила столько зла! Зло это Тереза сейчас прощала ей без труда. И она подумала, что это — не столь уж великая заслуга. Призналась себе, что смерть Ноэми не кажется ей большим несчастьем. Ни для кого. Она тоже, как и Жером, постепенно свыкалась с мыслью об её уходе. Её чувства перестраивались с немилосердной быстротой. И часа не прошло, как она узнала — и вот уже только и делает, что смиряется…

Когда два дня спустя Николь сошла со скорого парижского поезда, прошло уже около полутора суток с тех пор, как умерла её мать, и погребение было назначено на следующее утро.

Все явно спешили разделаться со всем этим: содержательница меблированных комнат, Жером, а в особенности молодой врач, который загрёб пятьсот флоринов и выдал свидетельство о смерти после кратких переговоров в одной из комнат первого этажа, даже не поднявшись на второй этаж, где лежала умершая.

Как ни тяжко было Терезе, она выказала желание помочь обрядить покойную, — потом она сможет сказать Николь, что вместо неё выполнила богоугодное дело. Но в последнюю минуту её выдворили под каким-то нелепым предлогом из комнаты, и акушерка («Ведь она привычная», — заметил при этом Жером) всё сделала сама, в присутствии одной лишь сиделки.

Приезд Николь немного отвлёк её.

И как раз вовремя: встречи в коридоре — то с повивальной бабкой, то с содержательницей номеров, то с врачом, что ни час, становились для г‑жи де Фонтанен всё непереносимее: ведь с самого приезда бедная женщина задыхалась в этом доме. Николь — её открытое лицо, её здоровье, молодость наконец-то внесли в это злачное место свежую струю. Правда, вспышка её горя (а она потрясла Жерома, притаившегося в соседней комнате), казалось г‑же де Фонтанен, не соответствует тем чувствам, которые девушка могла на самом деле питать к матери, отрёкшейся от своего долга; и детское это отчаяние, неистовое, безрассудное, подтвердило её мнение о характере племянницы: характер благородный, но настоящей твёрдости в нём нет.

Николь задумала перевезти тело умершей во Францию; с Жеромом объясняться она не хотела, всё ещё считая, что он в ответе за беспутное поведение матери, поэтому тётя Тереза вызвалась поговорить с ним. Но он наотрез отказался, сославшись на чудовищную дороговизну такого рода перевозок, несчётное число формальностей, которым пришлось бы подчиниться, и, наконец, на то, что голландская полиция не преминет начать дознание, — что было уж совсем ни к чему, — ибо, как утверждал Жером, она всегда рада досадить иностранцам. Пришлось от этого отказаться.

Николь, измученная горем и усталостью, всё же вздумала пробыть всю ночь у гроба. И они втроём молча провели эту последнюю ночь в спальне Ноэми. Гроб, засыпанный цветами, стоял на двух стульях. Запах роз и жасмина так дурманил, что пришлось настежь растворить окно. Ночь была тёплая и очень светлая; луна сияла ослепительно. Слышно было, как мерно плещется вода, ударяясь о сваи. Невдалеке за домом ежечасно звонили куранты. Луч луны скользил по паркету, удлинялся, всё ближе и ближе подбираясь к белой полуосыпавшейся розе, которая упала к изножию гроба и, казалось, становится прозрачной, голубеет на глазах. Николь с неприязнью рассматривала вещи, раскиданные по комнате. Здесь, быть может, жила её мать; и, уж конечно, здесь приняла она смертную муку. Быть может, считая букетики на этих вот обоях, она предугадала неизбежность конца и во внезапном отчаянии взыскательно пересмотрела все безрассудные поступки, исковеркавшие её жизнь. А вспомнила ли она, хоть напоследок, о дочке?

Хоронили Ноэми ранним утром.

Ни содержательница номеров, ни акушерка не примкнули к погребальному шествию. Тётя Тереза шла между Николь и Жеромом; и ещё был старик пастор, которого г‑жа де Фонтанен попросила проводить покойницу и прочесть надгробные молитвы.

Госпожа де Фонтанен решила, что Николь не надо ещё раз заходить в ненавистное заведение на канале, что прямо с кладбища она увезёт девушку на вокзал; Жером должен был к ним присоединиться, захватив чемоданы. Впрочем, Николь не захотела взять ни единой вещи, решительно отказалась от безмолвных свидетелей жизни её матери на чужбине; и брошенные чемоданы Ноэми заметно упростили переговоры с содержательницей номеров при сведении последних счётов.

Когда Жером, расплатившись за всё, остался один в фиакре, по дороге на станцию, он вдруг поддался внезапному порыву и, так как до отхода поезда ещё оставалось много времени, велел кучеру повернуть назад, — пожелал в последний раз побывать на кладбище.

Он поплутал, отыскивая могилу. Приметив её издали по взрыхлённой земле, снял шляпу, подошёл ровным шагом. Тут отныне покоились шесть лет совместной жизни и разрывов, ревности и примирений, шесть лет воспоминаний и тайн, до той последней, самой трагической тайны, которая привела её сюда.

«Впрочем, всё это могло кончиться ещё хуже… — подумал он и установил: — Терзаюсь я мало», — а между тем сморщенный лоб и полные слёз глаза как будто говорили об ином. Что поделать, если радость, которую он испытал от встречи с женой, сильнее его горя? Да, кроме Терезы, он никого не любил! Постигнет ли она это когда-нибудь? Поймёт ли она когда-нибудь, она — холодная, замкнутая, — что только она одна, наперекор всему, заполняет собою всю жизнь этого искателя любовных приключений, который, однако, ни разу не испытал настоящей любви? Понять ли ей когда-нибудь, что рядом с всепоглощающей привязанностью, которую он испытывал к ней, любые увлечения так мимолётны? Но ведь у него именно сейчас было этому новое доказательство: Ноэми умерла, а он не потерян, не одинок. Пока Тереза жива, пусть она будет ещё отчужденнее, пусть воображает, будто порваны все связи, которые их соединяли, он одинок не будет. Он попробовал было хоть на миг представить себе, что это Тереза лежит там, под холмиком, усыпанным цветами… но сама мысль была нестерпима. Он ни разу не упрекнул себя за все те огорчения, которые причинил жене, ибо в эту торжественную минуту, перед этой могилой, он верил, будто ничего важного не утаивал от неё, будто нет на свете более сильной и верной любви, чем та, что он испытывает к ней; будто никогда ни на мгновение не был ей неверен. «Как-то она со мной поступит? — подумал он, впрочем, с доверием. — Пожалуй, предложит вернуться к ней, к детям…» Он всё так и стоял — согнувшись, с лицом, омоченным слезами, и сердцем, озарённым коварной надеждой.

«Всё было бы прекрасно, если б не существовала Николь».

И он увидел, будто наяву, безмолвную фигуру девушки, её ненавидящий взгляд. Он увидел, будто наяву, как она склонилась над могилой, и снова услышал сухие, надрывающие душу рыдания, рыдания, которых она не могла сдержать.

Ах, мысль о Николь была для него просто пыткой. Неужели из-за него девушка, подхлёстнутая возмущением, покинула материнский дом? Из недр памяти всплыли обрывки проповеди: «Горе тому, из-за кого свершается бесчинство…» Как же сделать, чтоб она простила? Как вновь завоевать её расположение? Несносно было для него сознание, что кто-то его не любит. И тут чудесная мысль пришла ему на ум: «А что, если я её удочерю?»

И всё сразу прояснилось. Он увидел Николь — вот они вместе в маленькой квартирке, в которой она навела уют ради него, предупреждает все его желания, помогает принимать гостей. А летом, пожалуй, можно было бы вместе и попутешествовать. И все бы восхищались тем, как он старается загладить свою вину. И его одобрила бы Тереза.

Он надел шляпу и, повернувшись к могиле спиной, торопливо зашагал к экипажу.

Состав был подан до его приезда на вокзал. Его спутницы уже заняли места в купе, и г‑жа де Фонтанен недоумевала, почему муж запаздывает. А вдруг у Жерома неприятности в пансионе? Всё было возможно. А вдруг Жером не сможет уехать? Неужели же взлелеянная ею мечта о том, что она увезёт его в Мезон, поможет ему возвратиться к семейному очагу, а быть может, и раскаяться, давняя эта мечта развеется, так и не осуществившись? Страхи её усилились, когда она увидела, как он спешит к ней, какое у него взволнованное лицо.

— Где Николь?

— Она там, в коридоре, — ответила она удивлённо.

Николь стояла у полуоткрытого окна; взгляд её безразлично скользил по блестящим рельсам. Была она печальна, но ещё больше утомлена; печальна и всё же счастлива, ибо вся нынешняя скорбь не могла ни на секунду затмить её счастья. Жива ли, мертва ли её мать, ведь всё равно жених ждёт её! И она снова и снова пыталась отогнать греховную мысль — что уход в небытие её матери был в какой-то мере для её жениха избавлением — устранилось единственное тёмное пятно, которое до сих пор омрачало их будущее.

К ней неслышно подошёл Жером:

— Николь! Умоляю! Во имя твоей матери, прости меня.

Она вздрогнула, обернулась. Он стоял перед ней, держа шляпу в руке, и смотрел на неё смиренно и ласково. Лицо скорбное, видно, его измучила совесть, и сейчас оно не вызывало в девушке отвращения, — она почувствовала жалость. Как будто только и ждала случая проявить доброту. Да, она прощала ему.

Она не ответила, но чистосердечно протянула ему свою маленькую руку, затянутую в чёрную перчатку, и он взял её, крепко пожал, не в силах преодолеть волнения, шепнул:

— Благодарю. — И удалился.

Прошло несколько минут. Николь не двинулась с места. Раздумывала о том, что, пожалуй, так лучше из-за тёти Терезы и что она расскажет жениху о трогательной этой сцене. Пассажиры шли и шли, задевали её вещами. Наконец поезд тронулся. Толчок вывел её из оцепенения. Она вернулась в купе. Чужие люди заняли свободные места. А в глубине дядя Жером удобно уселся против г‑жи де Фонтанен, просунув руку в подвесной ремень, повернув голову так, чтоб удобнее было любоваться пейзажем, и уписывал бутерброд с ветчиной.

VIII

Весь вечер Жак восстанавливал в памяти слово за словом разговор с Женни. Он и не пытался разобраться, отчего же так неотвязно преследует его это воспоминание, но отрешиться от него не мог; и ночью он не раз просыпался и возвращался мыслью к нему с неиссякаемой, нетускнеющей радостью. Поэтому велико было его разочарование, когда, придя на следующее утро на теннисную площадку, он не увидел девушку.

Его пригласили сразиться, и отказываться не захотелось; играл он скверно, то и дело поглядывал на дорожку у входа. Время шло. Женни всё не появлялась. Он улизнул, как только удалось. Он уже не надеялся на встречу, но ещё не отчаивался.

И вдруг увидел Даниэля, бросился к нему.

— А Женни? — спросил он, ничуть не удивляясь встрече.

— Сегодня утром она играть не будет. Ты что, уже уходишь? Я тебя провожу. Я в Мезоне со вчерашнего вечера… Да, так вот, — продолжал он, когда они вышли из клуба, — маме пришлось уехать, — она попросила меня переночевать здесь, чтобы Женни не оставалась ночью одна, ведь дом стоит так уединённо… Новая выходка моего папаши. Бедная мама ни в чём не может ему отказать.

Он задумался с озабоченным видом, но через миг, поразмыслив, уже улыбался: он не задерживался на том, что было ему тягостно.

— Ну а ты-то как? — спросил он, глядя на Жака ласково и сочувственно. — Знаешь, я много раздумывал о твоём «Негаданном признании». Право, мне это начинает нравиться. И чем больше думаю, тем больше нравится. Неожиданная психологическая глубина, грубоватая, да местами и темноватая. Но сама идея превосходна, и оба персонажа, во всяком случае, правдивы и свежи.

— Нет, Даниэль, — прервал его Жак с раздражением, которое не мог сдержать, — не суди обо мне по этой чепухе. Во-первых, слог мерзостный! Напыщенно, тяжеловесно, многословно! — Он с яростью подумал: «Атавизм…» — Да и содержание, — продолжал он, — ещё слишком условно, надуманно… Нутро человечье… Эх, да я-то хорошо вижу, что надо было сделать, но…

И, резко оборвав фразу, замолчал.

— А что ты пишешь сейчас? Начал что-нибудь новое?

— Да.

Жак почувствовал, что краснеет, неизвестно почему, и продолжал:

— А главное — я отдыхаю. Я и сам не подозревал, что так устал от целого года зубрёжки. И к тому же я только что поженил беднягу Батенкура. Предатель!

— Женни мне рассказала, — заметил Даниэль.

Жак снова покраснел. Сначала — мгновенное огорчение: значит, их вчерашняя беседа уже не была как бы тайной между ними; чуть погодя — живая радость: значит, она придавала разговору какую-то цену, значит, он так запомнился ей, что она в тот же вечер пересказала его брату.

— Давай спустимся к реке, по дороге поболтаем, — предложил он, беря Даниэля под руку.

— Не могу, старина. Возвращаюсь в Париж поездом час двадцать. Понимаешь, я готов быть сторожевым псом ночью, но днём…

Его улыбка ясно говорила о том, какого рода дела призывают его в Париж, она резнула Жака, и он отнял руку.

— А знаешь что? — продолжал Даниэль, чтобы рассеять набежавшую тучку. — Идём к нам, вместе позавтракаем. Доставь удовольствие Женни.

Жак потупился, чтобы скрыть смятение, вновь охватившее его. Он сделал вид, будто колеблется, но ведь отец ещё не вернулся, и можно не являться к трапезе. И его охватила такая радость, что он сам удивился. Он тотчас же обуздал её и ответил:

— Пожалуй. Успею сбегать предупредить домашних. Ступай вперёд. Я тебя быстро догоню.

Несколько минут спустя он увидел своего друга — тот ждал его, лёжа в траве у Замка.

— Хорошо-то как! — крикнул ему Даниэль, подставляя ноги под солнечные лучи. — А как чудесен парк нынче утром! Тебе повезло — живёшь в таком обрамлении!

— Живи и ты так — от тебя одного зависит, — возразил Жак.

Даниэль поднялся.

— Э, да я и сам знаю, — уступчиво ответил он с мечтательным и чуть озорным выражением лица. — Но я — не то что ты… Ну, дружище, — сказал он, приближаясь и меняя тон, — кажется, у меня завязывается чудесный роман!

— Зеленоглазая крошка?

— Зеленоглазая?

— Та, что была в баре Пакмель.

Даниэль остановился, посмотрел куда-то вдаль невидящим взглядом, и странная улыбка мелькнула на его губах.

— Ринетта? Да нет — новая встреча, ещё лучше! — Он замолчал, задумался. — Да, Ринетта — девица своенравная, — сказал он после паузы. — Вообрази, она меня бросила! Да, через несколько дней!

Он засмеялся, как человек, с которым ничего подобного в жизни ещё не случалось.

— Тебя, писателя, она, пожалуй, и увлекла бы. А меня утомляла. Никогда я ещё не встречал такой непонятной женщины. Я и по сей день спрашиваю себя — да любила ли она меня хоть десять минут кряду; но зато когда любила!.. Бесноватая!.. Должно быть, прошлое у неё довольно подозрительное и не даёт ей покоя. Знаешь, если б мне сказали, что в прошлом она участница какой-нибудь преступной шайки, я бы, право, ничуть не удивился.

— Ты с ней теперь совсем не встречаешься?

— Нет. Даже не знаю, что с ней сталось; она больше не появлялась у Пакмель… Порой я о ней скучаю, — добавил он, помолчав. — Да это я так только говорю, а в сущности, длиться всё это не могло, она бы скоро стала невыносимой. Ты даже не представляешь себе, до чего она назойлива! Непрерывно задавала вопросы. Вопросы о моей личной жизни. Ну да! О моей семье, о матери, сестре, и того лучше — об отце!

Несколько шагов он прошёл молча, потом продолжал:

— Но так или иначе, а у меня связано с ней одно великолепное воспоминание — о том вечере, когда я её отхватил у Людвигсона.

— Ну а он у тебя не отхватил… жалованье?

— Он-то? — Взгляд Даниэля блеснул, губы сложились в улыбку, обнажив оскал зубов: — Никогда ещё мне не представлялся такой случай оценить милейшего Людвигсона: так вот, он ни разу и вида не подал, что помнит об этом! Думай о нём, что тебе угодно, старина. А я утверждаю, что он умная голова!

Женни в то утро не выходила из дому; когда Даниэль позвал её на теннисную площадку, она наотрез отказалась, сославшись на то, что будто бы ей некогда. Делать ей ничего не хотелось, так и не удалось ничем занять время.

Но вот она из окна увидела, как молодые люди вдвоём идут по садовой дорожке, и сразу почувствовала досаду: Жак всё испортит, не удастся позавтракать наедине с братом, а она так этому радовалась. Впрочем, дурное настроение мигом улетучилось, как только в полуоткрытых дверях появилось весёлое лицо Даниэля.

— Угадай, кого я привёл в завтраку?

«Переодеться успею», — подумала она.

Жак прохаживался по саду — ещё никогда так, как в то утро, не наслаждался он очарованием здешних мест. Владение Фонтаненов раскинулось у самого выхода из парка, поодаль от роскошных вилл, и дышало уютом, будто уединённая ферма, приютившаяся на опушке леса. Разномастные постройки прилепились к основному зданию, — вероятно, прежде это был охотничий домик с высокими окнами, позже раз десять переделанный; деревянная крытая лестница, похожая на лестницу в овине, вела в одну из двух боковых пристроек — ту, что была повыше. Голуби — питомцы Женни, беспрестанно сновали, вспархивая, по покатым черепичным кровлям; на стенах от прежних времён сохранилась ярко-розовая штукатурка, которая впитывала в себя солнечный свет, как итальянская известковая краска. Могучие ели, росшие как придётся, окутывали дом тенью, и под ними было сухо, пахло смолой и не росла трава.

Завтрак прошёл оживлённо — тон задавал Даниэль. Он был весел в то утро, предвкушая радости, которые сулил ему день. Он похвалил голубое полотняное платье Женни и прикрепил к её корсажу белую розу, звал её «сестричка», хохотал по любому поводу и сам развлекался своим приподнятым настроением.

Ему захотелось, чтобы Жак и Женни проводили его на станцию и вместе с ним дождались поезда.

— А к обеду ты приедешь? — спросила она. И Жак не без грусти отметил в её тоне жёсткость, которая, разумеется, без умысла, иногда прорывалась, несмотря на всю её скромность и мягкость.

— Бог мой, вполне вероятно! — ответил Даниэль. — Иначе говоря, я сделаю невозможное, чтобы поспеть на семичасовой поезд. И уж во всяком случае, приеду засветло, — я ведь так обещал в письме к маме.

Последние слова он произнёс, как подобает послушному мальчику, и это так мило прозвучало, вылетев из мужских его губ, что Жак невольно рассмеялся, да и сама Женни, — она в это время наклонилась и прикрепляла поводок к ошейнику своей собачки, — вскинула голову, взглянула на брата и усмехнулась.

Поезд подходил к станции. Даниэль оставил их и побежал к первым вагонам, совсем пустым; издали они увидели, как он высунулся из двери вагона и с озорным видом машет им платком.

Они остались вдвоём, не успев к этому подготовиться, всё ещё под воздействием весёлого настроения Даниэля. Без всякого усилия сохранили они товарищеский тон, будто Даниэль всё ещё продолжал их связывать, и он и она почувствовали такое облегчение от нового их перемирия, что оба старались не нарушать согласия.

Женни, чуть огорчённая отъездом брата, рассуждала о постоянных его отлучках.

— Вам бы следовало поговорить с Даниэлем: зря он так проводит каникулы — разъезжает то туда, то сюда. Он и не догадывается, как огорчает маму тем, что в этом году так редко бывает дома. Ну конечно, вы будете его защищать, — добавила она, впрочем без всякой язвительности.

— Да нет же, и не собирался, — возразил он. — Или вы думаете, что я одобряю его образ жизни?

— Но ему-то вы хоть говорили об этом?

— Разумеется.

— А он вас не слушает?

— Слушает. Но дело обстоит гораздо сложнее: думаю, что он меня не понимает.

И она отважилась, обернувшись к нему:

— …что он больше вас не понимает?

— Пожалуй, да.

У них сразу же завязался серьёзный разговор. В их отношении к Даниэлю царило полное согласие, и со вчерашнего дня оно уже было для них не ново, но они ещё не соглашались открыто признать это.

Когда они подходили к парку, она предложила первая:

— А не пойти ли нам по дороге? Вы проводите меня до дому лесом. Ещё ведь рано, и такая стоит теплынь.

Великое счастье, которое он и не пытался утаить, захлестнуло его, но он не решался весь отдаться ему: страшно было упустить ту бесценную тему, что послужила поводом для их согласия, и он поспешил возобновить разговор:

— Даниэль так ненасытно хочет жить!

— Ах, как это верно! — подхватила она. — Хочет жить, ничем себя не ограничивая. Но жизнь без ограничений очень… опасна. И порочна, — добавила она, не глядя на него.

Он серьёзно повторил:

— Порочна. Я тоже так считаю, Женни.

Слово, которого всегда избегал, хотя нередко оно чуть не срывалось с его губ, он сейчас с готовностью перехватил из уст девушки. Любовные похождения Даниэля были порочны. Порочна и страсть Антуана. Порочны все плотские вожделения. Непорочно было лишь это чувство, не имеющее названия, которое с давнего времени пускало ростки в его душе, а со вчерашнего дня, что ни час, — всё больше распускалось!

Меж тем он продолжал с наигранным бесстрастием.

— Как я иногда сержусь на него за его отношение к жизни! Ведь — это своего рода…

— Извращённость, — подсказала она наивно. Часто, рассуждая сама с собой, она применяла это слово — для неё синоним всего того, что, как ей казалось, угрожает её нравственной чистоте.

— Скорее, своего рода цинизм, — уточнил он, тоже применяя слово, смысл которого переиначил, введя в свой обиходный язык. Но тут же ему пришло в голову, что он отчасти изменяет своим убеждениям, и, остановившись, он воскликнул: — Это не означает, что я с уважением отношусь к натурам, которые вечно ведут борьбу сами с собой; я предпочитаю… (Женни не сводила с него глаз, стараясь постичь его мысль и так, будто эта последняя его фраза была для неё особенно важна), предпочитаю те натуры, которые решили остаться самими собою. Однако следует…

В его уме возникло множество примеров, которые он не решался привести девушке. Он заколебался.

— Да, — произнесла она, — а я так боюсь, как бы Даниэль в конце концов совсем не утратил… не знаю, как выразиться… чувства греховности. Понимаете меня?

Он одобрительно кивнул головой и помимо воли, в свою очередь, всё смотрел и смотрел на неё, ибо сосредоточенное выражение её лица во многом дополняло её речи. «А ведь в каждом её слове — невольное признание!» — подумал он.

Она держала себя в руках, но то, как она сжала губы, как тяжело дышала, говорило о том, что сейчас она старается подавить страстный порыв чувств — один из тех, которые часто её терзали и которым она старалась не давать выхода.

«Отчего же всё-таки, — задавался вопросом Жак, — её лицо становится жёстким и замкнутым? Не из-за того ли, что линия бровей так тонка, так строга? А может, из-за того, что зрачки, расширяясь, зияют двумя чёрными отверстиями на голубовато-серой, светлой-светлой радужной оболочке глаз?»

И с этого мгновения Жак совсем забыл о Даниэле и стал думать только о Женни.

Уже несколько минут они шли молча. Сравнительно долгий промежуток времени показался им совсем коротким. Но вот им захотелось снова завязать беседу, и тут они заметили, что мысли их за это время успели унестись далеко, и, быть может, в разные стороны. Так что ни тот, ни другая просто не знали, как же прервать молчание.

К счастью, путь их лежал мимо какого-то гаража, шоссе было заставлено автомобилями — их ремонтировали, и трескотня моторов не способствовала беседе.

Старый пёс, жалкий и шелудивый, шлёпавший по лужам смазочного масла, вдруг начал увиваться за Блохой; Женни взяла собачку на руки. Только они миновали ворота мастерской, как услышали крики и обернулись: расхлябанный драндулет, дребезжащий изношенными металлическими частями, в котором сидел за шофёра слесарь-подмастерье, малый лет пятнадцати, выехал из гаража и вдруг так круто развернулся, что, несмотря на предостерегающий окрик мальчишки, старая чёрная собака не успела отскочить в надёжное место. На глазах Жака и Женни машина подмяла несчастного пса — сначала одним, потом вторым колесом проехала по его туловищу.

Женни в ужасе закричала:

— Он сейчас умрёт! Он сейчас умрёт!

— Да нет же, он двигается!

И в самом деле, пёс поднялся и заковылял прочь; обливаясь кровью, пронзительно визжа, он волочил по пыльной дороге свой раздавленный зад, виляя из стороны в сторону, падая и поднимаясь.

Женни с искажённым лицом всё твердила на той же ноте:

— Он сейчас умрёт! Сейчас умрёт!

Собака скрылась из глаз, вползла во двор какого-то дома. Взвизгивания раздавались всё реже и реже, а немного погодя затихли совсем. Рабочие из гаража, отвлечённые от дела этой сценой, пошли по кровавым следам. Кто-то, дойдя до дома, крикнул остальным:

— Тут он. Больше не шевелится.

Женни, словно почувствовав облегчение, спустила собачку на землю, и они пошли дальше, по дороге в лес. Волнение, пережитое ими вместе, сблизило их ещё больше.

— Никогда не забуду, — сказал Жак, — ваше лицо, ваш голос, когда вы кричали.

— Какая глупая нервозность. А что же я кричала?

— Вы кричали: «Он сейчас умрёт!» Заметьте, вы увидели, как собака, сбитая машиной, превратилась в кровавое месиво; вот что было жутко. А всё-таки самое страшное началось лишь после этого, другими словами, по-настоящему трагичен был тот момент, когда псу, только мгновение назад живому, не оставалось ничего другого, как лечь и умереть. Не правда ли? Потому что самое волнующее — этот переход, этот неуловимый миг, когда жизнь теряется в небытии. Ужасом наполняет нас именно мысль об этой минуте, каким-то священным ужасом, который готов пробудиться ежесекундно… Вы часто думаете о смерти?

— Да… То есть нет, не слишком часто… А вы?

— О, я-то почти беспрерывно. Чуть ли не все мои раздумья приводят меня к мысли о смерти. Впрочем, — продолжал он с каким-то растерянным выражением, — как бы часто ты ни возвращался к этой мысли, всё равно, она…

Он не договорил. Сейчас лицо у него было одухотворённое, мятежное, почти прекрасное, а выражение его говорило о жажде жизни и о страхе смерти.

Молча прошли они ещё несколько шагов, а немного погодя она несмело заговорила:

— Послушайте, уж сама не знаю, почему, никакой тут связи нет, я вспоминаю одну историю. Даниэль вам, может быть, рассказывал о моей первой встрече с морем?

— Не слышал. Расскажите же.

— О, это давнишняя история… Было мне тогда лет четырнадцать — пятнадцать. Дело было так: в конце каникул мы с мамой поехали в Трепор, к Даниэлю. Он написал, что сойти надо на какой-то станции, уже не помню какой, и приехал нас встречать на дрожках. А чтобы я не открывала для себя море понемножку, на поворотах дороги, он завязал мне глаза… Не правда ли, глупо?.. Где-то на пути он высадил меня из дрожек и повёл за руку. На каждом шагу я спотыкалась. Порывистый ветер стегал меня по лицу, я слышала посвисты, рёв, адский грохот. Умирала от страха, умоляла Даниэля отпустить меня. В конце концов, когда мы взобрались на высоченный прибрежный утёс, он молча встал за мной и снял повязку с моих глаз. И тут я увидела сразу всё море: море, бушующее среди отвесных скал, прямо у меня под ногами; и море вокруг, сплошное, необозримое море. Я задохнулась и упала без сознания. Даниэль подхватил меня. Очнулась я только через несколько минут. И всё рыдала, рыдала… Пришлось увезти меня, уложить в постель, я была в жару. Мама ужасно сердилась… Но знаете, я ничуть не жалею, что всё так получилось. Уверена, что теперь я хорошо знаю море.

Никогда ещё Жак не видел у неё такого лица — вся печаль с него слетела; никогда не видел такого открытого, даже чуть-чуть озорного взгляда. И вдруг этот огонь погас.

Мало-помалу Жак открывал незнакомую Женни. Эти смены настроений — то сдержанность, то внезапные вспышки — наводили на мысль о подспудном, но полноводном источнике, который только от поры до поры пробивает себе выход. Быть может, он, Жак, скоро разгадает тайну и той непостижимой печальной задумчивости, которая так одухотворяет её лицо и кажется отсветом внутренней жизни, придаёт такую цену её мимолётной улыбке. И вдруг при одной лишь мысли, что прогулке их скоро придёт конец, его охватила мучительная тоска.

— Вы не торопитесь, — вкрадчиво сказал он, когда они прошли под аркой старинных ворот{61}, ведущих из парка в лес. — Пойдёмте кругом. Бьюсь об заклад, этой дорожки вы не знаете.

Песчаная тропинка, по которой было мягко ступать, терялась в тёмной гуще кустарника; вначале она была широкая, её окаймляла высокая трава, а дальше становилась всё уже. Деревья на этом участке росли плохо, сквозь чахлую листву со всех сторон просвечивало небо.

Они все шли, и молчание ничуть их не тяготило.

«Что со мной? — допытывалась у себя самой Женни. — Он совсем не такой, как я думала. Нет! Он… Он… — Но ни один эпитет ей не нравился. — До чего мы похожи», — вдруг про себя отметила она убеждённо и радостно. И чуть погодя встревожилась: «О чём он думает?»

А он ни о чём не думал. Он весь отдавался блаженству — восхитительному, бездумному; он шёл рядом с ней, и ничего другого ему не было нужно.

— Я вас завёл в одно из самых неуютных мест в лесу, — наконец пробормотал он.

Она вздрогнула, услышав его голос, и оба подумали, что эти минуты молчания имели решающее значение для всего того неизъяснимого, чем полны были их мысли.

— Что верно, то верно, — отозвалась она.

— Тут и не трава вовсе, а один собачий зуб.

— А моя собака им лакомится.

Они говорили всё, что приходило в голову; слова вдруг приобрели для них совсем иной смысл.

«Мне нравится голубой цвет её платья, — подумал Жак. — Почему этот нежный, серовато-голубой тон так к ней идёт? Это именно её цвет».

И тут же, без всякого перехода, воскликнул:

— Знаете, я потому иногда становлюсь таким тупицей, что никак не могу отвлечься от того, что творится у меня внутри.

И Женни, воображая, что просто отвечает ему, заявила:

— Совсем как я. Я почти всё время мечтаю. Люблю помечтать. Вы тоже? Ведь я одна владею тем, о чём мечтаю, и мне приятно, что нет нужды поверять всё это другим. Вы понимаете меня?

— О да, отлично понимаю, — отвечал он.

Ветви шиповника, усыпанные цветами, а одна уже покрытая мелкими ягодами, перекинулись через тропинку. Жак готов был преподнести их Женни: «Вот листья, и цветы, и плод на ветке спелый…»{62} Он бы остановился, всё смотрел бы на неё… Но он не посмел. А когда они миновали куст, он подумал: «Как всё-таки сидит во мне эта книжность!» И спросил:

— Вы любите Верлена?

— Да, особенно «Мудрость»{63} — её прежде так любил Даниэль.

Он негромко прочёл:

О, женщин красота, их слабость, нежность рук,

Что делают добро иль зло приносят вдруг…

— А Малларме? — продолжал он, помолчав. — У меня есть сборник стихов современных поэтов, подобран неплохо. Хотите, принесу?

— Принесите.

— А Бодлера вы любите?

— Меньше. И Уитмена тоже. Впрочем, Бодлера я плохо знаю.

— А Уитмена вы читали?

— Даниэль мне читал его этой зимой. Я хорошо чувствую, почему он так любит Уитмена. Ну а я…

(И каждому пришло на память слово «порочный» — слово, которое они произносили совсем недавно. «Сколько у нас с ней схожего!» — подумал Жак.)

— Ну а вы, — подхватил он, — именно из-за этого и любите Уитмена меньше, чем он?

Она наклонила голову, радуясь, что он закончил её мысль.

Тропа снова расширилась и вывела их на прогалину, где манила к себе скамейка, стоявшая меж двух дубов, источенных гусеницами. Женни бросила в траву широкополую соломенную шляпу и села.

— Временами меня просто изумляет ваша близость с Даниэлем, — неожиданно сказала она, словно размышляя вслух.

— Почему же? — Он усмехнулся. — Потому что, по-вашему, я не такой, как он?

— Сегодня — совсем не такой.

Он растянулся неподалёку от неё, на откосе, сказал негромко:

— Моя дружба с Даниэлем… А он когда-нибудь говорил вам обо мне?

— Нет… То есть да. Немного.

Она вспыхнула, но он на неё не смотрел.

— Ну да, теперь это — ровная привязанность, какая-то умиротворённость, — продолжал он, пожёвывая травинку. — А ведь прежде было не так.

Он умолк и показал пальцем на улитку, прозрачную, как агат, — на неё упал блик солнца, и она, добравшись до конца былинки, вся в свету, нерешительно поводила двумя своими студенистыми рожками.

— Знаете, — продолжал он без всякого перехода, — в школьные годы, бывало, целые недели подряд я всё думал, что схожу с ума, — столько всего перемешалось в моей бедной голове. И вечно я был одинок!

— Но ведь вы жили вместе с братом?

— К счастью. И мне была предоставлена полная свобода. Тоже к счастью. Иначе я бы уж наверняка сошёл с ума… Или сбежал.

Она вспомнила о побеге в Марсель — впервые в жизни снисходительно.

— Я видел, что никто меня не понимает, — заявил он угрюмым тоном, — никто не понимает, даже брат, а подчас даже Даниэль.

«В точности как я», — думала она.

— В такие дни я просто не в состоянии был выполнять школьные задания. Я читал, читал запоем всё, что было в библиотеке Антуана, всё, что приносил мне Даниэль. Прочитал почти все современные французские, английские, русские романы. Если б вы только знали, какой я испытывал душевный подъём! После этих книг всё стало наводить на меня смертельную скуку: уроки, вздор, преподносимый в учебниках, прекраснодушная мораль порядочного общества! Не был я, право, создан для всего этого!

Он говорил о себе без всякого самомнения, но был полон самим собою, как всякое молодое и сильное существо, и ничто не могло быть для него отраднее, чем вот так анализировать себя под взглядом её внимательных глаз; и радость, которую он испытывал, заражала.

— В ту пору, — продолжал он, — я отправлял Даниэлю письма на тридцати страницах, кропал всю ночь напролёт! Письма, в которых я делился всем, что пережил за день, — чем восторгался, а главное, что ненавидел! Э, да теперь бы мне следовало над этим посмеяться… Но нет, — сказал он, сжимая лоб руками, — я так из-за этого настрадался, я ещё не могу простить!.. Я взял у Даниэля эти письма. Перечёл их. Каждое — будто исповедь сумасшедшего в минуту просветления. Они писались с промежутком в несколько дней, иногда — в несколько часов. И каждое было словно бурным отголоском очередного душевного кризиса, который чаще всего оказывался в противоречии с кризисом предыдущим. Кризисом в области религии, потому что я очертя голову бросался то в Евангелие, то в Ветхий завет, то в позитивизм Конта{64}. А какое письмо я состряпал, начитавшись Эмерсона{65}! Я переболел всеми болезнями отрочества: острым «виньитом», тяжёлым «бодлеритом». Но хронических недугов не знал! Утром, скажем, я был приверженцем классицизма, а вечером — ярым романтиком и тайком сжигал в лаборатории Антуана томик Малерба или томик Буало{66}. Сжигал в полном одиночестве и смеялся демоническим смехом! На другой день всё, что имело отношение к литературе, представлялось мне пустым, тошнотворным. Я вгрызался в учебник геометрии, начиная с азов; я твёрдо решал открыть новые законы, которым предстояло поколебать все научные данные, завоёванные ранее. А засим снова становился стихотворцем. Я посвящал Даниэлю оды, сочинял послания в две сотни стихотворных строк, написанных почти без помарок. Но самое невероятное вот что, — заметил Жак, вдруг успокаиваясь, — я написал совершенно всерьёз и притом по-английски, — да, да, целиком по-английски. — трактат на восьмидесяти страницах об «Эмансипации индивида в его взаимоотношениях с Обществом»: «The emancipation of the individual in relation to Society!» Он у меня сохранился. Постойте, это ещё не всё, — с предисловием, признаюсь, куцым, но зато… на новогреческом языке! — (Последняя деталь была вымыслом; ему просто запомнилось, что он хотел такое предисловие написать.) Он расхохотался. И продолжал, помолчав: — Нет, я не сумасшедший. — Снова ненадолго умолк и полусерьёзно, полушутливо, впрочем, ничуть не важничая, заявил: — И всё же я сильно отличался от других…

Женни поглаживала собачку и размышляла. Уже сколько раз ей казалось, что в нём есть что-то пугающее, чуть ли не опасное! Однако пришлось сознаться, что больше он её не отпугивал.

Жак растянулся на траве и смотрел вдаль. Был счастлив, что может говорить так непринуждённо.

— Славно здесь, под деревьями, правда? — спросил он лениво.

— Славно. А который час?

Часов у них не оказалось. Опушка парка была рядом, спешить было некуда; отсюда Женни были видны верхушки знакомых каштанов, а подальше, у дома лесничего, кедр, распластавший тёмные перистые ветки на лазури неба.

Она наклонилась к собачке, которая прижалась к её ногам, и проговорила, умышленно не глядя на Жака.

— Даниэль читал мне кое-что из ваших стихов.

А чуть погодя, поражённая его молчанием, она отважилась взглянуть на него: он покраснел до корней волос; яростно оглядывался. Она тоже покраснела и воскликнула:

— Ах, зачем я вам рассказала!

Жак уже укорял себя за вспышку и пытался овладеть собой, но невыносимо было думать, что кто-то — а тем более Женни! — станет судить о нём по его младенческому лепету; это особенно уязвляло его, ибо он отдавал себе отчёт в том, что ещё ничем не проявил себя в полную меру; от этого он терзался каждодневно, всю жизнь.

— Мои стихи чепуха! — резко бросил он. (Она не возражала, даже рукой не шевельнула, и он был ей за это благодарен.) — Надо быть очень уж низкого обо мне мнения, чтобы… И те, кто… О, да если б только, — под конец крикнул он, — догадывались, что я намерен создать!

И эта жгучая тема, близость Женни, безлюдье так его разволновали, что голос его сорвался и глаза защипало, казалось, он вот-вот зальётся слезами.

— Послушайте, — продолжал он, немного помолчав, — вот так же меня поздравляют с поступлением в Нормаль! Да если б они знали, что я сам об этом думаю! Ведь я стыжусь! Стыжусь! Стыжусь не только того, что принят, а стыжусь, что приемлю… суждение всех этих… Ах, если б вы только знали, что они собой представляют! Все скроены на один лад, воспитаны на одних и тех же книгах. Чтиво, вечное чтиво! И я — вынужден был выпрашивать… у них… Я гнул спину… Уф… Да я…

Слов не хватало. Он отлично чувствовал, что не приводит веских обоснований своей ненависти, но убедительные, непреложные аргументы слишком живо отзывались в сердце, слишком уж срослись с ним, и никак нельзя было сразу их вырвать оттуда, выставить напоказ.

— Ах, как я их всех презираю! — крикнул он. — А себя ещё больше за то, что я — среди них! И никогда, никогда я не смогу… не смогу всё это простить!

Она хранила самообладание именно оттого, что он был вне себя. Заметила, — впрочем, не вполне улавливая мысль Жака, — что он часто высказывает какое-то злобное чувство и не желает кому-то прощать. Должно быть, он действительно настрадался. И всё же — как в этом он отличался от неё! — все его слова проникнуты верой в будущее, в какое-то грядущее счастье, во всех его проклятьях чувствуется неисчерпаемая, одушевляющая сила надежды, уверенности в себе; очевидно, честолюбие у него было безмерное и отметало все сомнения. Женни никогда не задумывалась о том, какое будущее ждёт Жака. Но она ничуть не была удивлена, обнаружив, что цель он ставит перед собой высокую; даже в те времена, когда она считала Жака грубым, неотёсанным мальчишкой, она признавала его силу, а сегодня лихорадочные речи, огонь, который, как она чувствовала, пожирает сердце Жака, довели её до головокружения, — будто её, помимо воли, затягивает в тот же круговорот. И её захлестнуло такое тягостное чувство незащищённости, что она вдруг поднялась.

— Простите меня, — сдавленным голосом сказал Жак, — дело в том, что всё это… больно задевает меня за живое.

Они пошли по дорожке, которая, как дозорная тропа, следовала за всеми извивами широкого векового рва, и вышли к другим воротам, ведущим из леса в парк; были они заделаны решёткой из копьевидных прутьев, с засовом, скрипучим, как тюремный замок.

Солнце стояло высоко, было часа четыре, не больше. Ничто не принуждало их уже прекращать прогулку. Отчего же они повернули назад?

В парке им повстречались гуляющие, и если ещё вчера они шли бы по тем же аллеям, не помышляя ни о чём дурном, то сегодня оба вдруг смутились оттого, что были вместе, наедине.

— Ну что ж, — вдруг сказал Жак на перекрёстке двух аллей, — здесь я, пожалуй, и покину вас, хорошо?

Она ответила, не колеблясь:

— Конечно. Я почти дома.

Он стоял перед ней, почему-то робея, забыв снять шляпу. И от смятения на его лице снова появилось неприятное, хмурое выражение, которое появлялось так часто, но которого она ни разу не подметила во время всей их прогулки. Руку он ей не протянул. Насильно улыбнулся и, уже собираясь уходить, несмело посмотрел на неё и пробормотал:

— Отчего… я не всегда… так… держусь с вами?

Женни не подала вида, что услышала его, и побежала без оглядки, напрямик, по траве. Ведь это было почти слово в слово то самое, что она твердила себе со вчерашнего дня. Но вдруг души её коснулось подозрение, в котором она с трудом решилась признаться себе, — а что, если Жак хотел сказать: «Почему мне нельзя всегда быть рядом с вами, как сегодня?» От этого предположения её обдало жаром. Она побежала ещё быстрее, и, когда влетела к себе в спальню, щёки у неё пылали, ноги подкашивались и она запретила себе думать.

Остаток дня она провела в лихорадочной деятельности: сделала перестановку у себя в спальне, навела порядок в бельевом шкафу, на лестничной площадке, переменила цветы во всех вазах. То и дело она брала на руки собачку, обнимала её, осыпала ласками. Сверившись в последний раз со стенными часами, она поняла, что Даниэль к обеду не вернётся, и пришла в отчаяние: не могла она сесть за стол в одиночестве! Вместо обеда она съела тарелку земляники, сидя на террасе, и, чтобы не видеть, как томительно угасает день, убежала в гостиную, зажгла все лампы и взяла тетрадь Бетховена. Но тут же передумала, отложила Бетховена, схватила тетрадь «Этюдов» Шопена и бросилась к фортепиано.

День и в самом деле угасал с какой-то удивительной медлительностью; за деревьями уже взошла луна, и её свет незаметно пришёл на смену последним лучам заходящего солнца.

Жак без всякой цели сунул в карман томик стихов современных поэтов, обещанный Женни; чувствуя, что не в силах провести этот вечер в чуждой ему семейной обстановке, он вышел и решил побродить по парку. Мысль его перескакивала с предмета на предмет, он никак не мог сосредоточиться. Не прошло и получаса, как он уже шагал по дороге, окаймлённой акациями. И подумал: «Только бы калитка не была заперта».

Заперта она не была. Звякнул колокольчик, и он вздрогнул, почувствовав себя незваным гостем.

Из-под елей шёл аромат нагретой хвои, слегка отдавая запахом муравейника. Приглушённые звуки рояля чуть оживляли благоговейную тишину сада. Ну конечно, Женни и Даниэль музицируют. Окна гостиной выходили на противоположный фасад. А с этой стороны, там, где стоял Жак, дом спал, все окна были закрыты; только крышу заливал какой-то странный свет, и Жак с удивлением оглянулся: то в сиянии луны, уже всплывавшей из-за верхушек деревьев, осеребрилась жестяная кровля, заискрились стёкла слуховых окон. Он подходил к дому, и сердце его колотилось, — было неловко, что он находится здесь, не давая знать о своём присутствии, и он почувствовал облегчение, когда на него с тявканьем кинулась Блоха. Звуки фортепиано, должно быть, заглушали лай, — музыка не оборвалась. Жак наклонился, взял собачку на руки, как делала Женни, и прикоснулся губами к её шелковистому лбу. Затем он обогнул дом и очутился на террасе, у гостиной, в отворённом окне был виден свет. Он подходил всё ближе и ближе. Старался узнать, что же играет Женни: некоторое время мелодия звучала как-то неуверенно, неопределённо, не то плача, не то смеясь, но вдруг звуки стали нарастать, устремились ввысь, в те пределы, где нет ни радости, ни скорби.

Он дошёл до самого порога. Ему показалось, что в гостиной никого нет. Сперва он различил только лёгкое персидское покрывало, лежавшее на фортепиано, и безделушки на нём. И вдруг в проёме между двумя японскими фарфоровыми вазами, в отблесках световых колец, сиявших вокруг свечей, появилось лицо — парящая маска, сведённая гримасой, — какая-то новая Женни, преображённая душевным волнением. И так неприкрыто, так обнажённо было выражение этого лица, что Жак невольно отступил, будто застал девушку неодетой.

Всё прижимая собачку к плечу и дрожа, как вор, он подождал, стоя в стороне, в тени дома, пока не отзвучит вся пьеса, и, громко окликнув Блоху, прикинулся, будто только что вошёл в сад.

Женни вздрогнула, узнав его голос, и вскочила с места. Лицо всё ещё хранило следы волнения, пережитого в одиночестве, а испуганный взгляд отталкивал взгляд Жака, словно оберегая тайну. Жак спросил:

— Я вас испугал?

Она нахмурилась и не могла произнести ни слова. Он продолжал:

— Даниэль ещё не вернулся? — И, немного помолчав, добавил: — Вот вам томик избранных стихов, — я вам говорил о нём сегодня.

Неуклюжим жестом он вытащил книжку из кармана. Она взяла её, машинально перелистала.

Она не садилась, не предложила сесть и ему. Жак понял, что надо уходить. Вышел на террасу. Женни пошла вслед за ним.

— Не трудитесь, — невнятно пробормотал он.

Она провожала его, потому что не знала, как побыстрее от него отделаться, не решалась протянуть ему руку, всё покончить разом. Луна отцепилась от деревьев и светила так ярко, что он, обернувшись к Женни, видел, как трепещут её ресницы. И её голубое платье казалось призрачно-невесомым.

Они прошли через весь сад, не промолвив ни слова.

Жак отворил калитку и вышел на дорогу. Женни, не сознавая, что делает, тоже перешагнула через порог и остановилась посреди тропинки перед Жаком, окружённая сиянием. И тут на залитой лунным светом садовой стене он увидел тень девушки: её профиль, затылок, волосы, стянутые в узел, подбородок, даже склад губ — весь её силуэт, бархатно-чёрный, безукоризненно чёткий. Он указал на него пальцем. Вдруг у него мелькнула безумная мысль, и, не раздумывая, с той дерзостью, на которую способны одни только застенчивые люди, он припал к стене и поцеловал тень любимого лица.

Женни отпрянула, словно торопясь отнять у него своё изображение, и исчезла за калиткой. Сияющий квадрат сада погас: калитка захлопнулась. Жак услышал, как Женни бежит по дорожке, посыпанной мелкими камешками. И тогда он ринулся прочь и скрылся в темноте.

Он смеялся.

Женни всё бежала, бежала, словно её преследовали чёрно-белые призрачные тени, населявшие заворожённый сад. Она ворвалась в дом, взлетела наверх, в свою спальню, и бросилась на постель. Она была в холодном поту, её бил озноб. Сердце у неё ныло; она прижала к груди дрожавшие руки и с размаху уткнулась лбом в подушку. Вся её воля напряглась в одном усилии: ничего не вспоминать! Стыд терзал её, не давал выплакаться. И ею владело не изведанное ещё чувство: страх. Страх перед самой собою.

Залаяла Блоха, брошенная внизу. Возвращался Даниэль.

Женни слышала, как он, напевая, поднимается по лестнице, — вот он встал у двери. Постучать не решился — ни полоски света не пробивалось сквозь дверные пазы, и он вообразил, что сестра уже спит. Да, но почему же в гостиной горят все лампы?.. Женни не шелохнулась, — ей хотелось побыть одной, в темноте. Но, чуть заслышав, что брат уходит, она почувствовала такую нестерпимую тоску, что вскочила с постели, крикнула:

— Даниэль!

Он держал в руках лампу и в её свете увидел лицо, искажённое мукой, неподвижные глаза. Решил, что сестру встревожило его опоздание, и начал было извиняться, но она его перебила, сказала каким-то сиплым голосом:

— Да нет, я просто раздражена. Никак не могла отделаться от твоего приятеля: он за мной всё таскался и таскался, не отходил ни на шаг!

Она побледнела от ярости и чеканила каждый слог. И вдруг её лицо залилось краской, она разрыдалась и, обессилев, села на постель.

— Уверяю тебя, Даниэль… скажи ему… Прогони прочь… не могу я больше, уверяю тебя, не могу!

Он смотрел на неё, опешив, пытаясь отгадать, что же между ними произошло.

— Да, но… в чём же дело? — произнёс он невнятно. Он не решался выговорить то, что вдруг пришло ему на ум. Губа у него вздёрнулась, кривясь в смущённой улыбке. И он произнёс вкрадчиво: — А может быть, бедняга Жак… в тебя…

Тон был так многозначителен, что не стоило и договаривать. К его удивлению, сестра больше не дрожала — она опустила глаза, и вид у неё был безразличный. Самообладание к ней возвратилось. После долгого молчания, когда Даниэль уже не надеялся, что услышит ответ, она бросила:

— Может быть.

Голос её снова звучал, как обычно.

«Она его любит», — подумал Даниэль и так был ошеломлён своим неожиданным открытием, что лишился дара речи.

И тут взгляды их встретились, и для Женни стало ясно, о чём думает брат. Она взбунтовалась: её голубые глаза блеснули, на лице появилось вызывающее выражение, и ровным голосом, в упор глядя в глаза Даниэлю и покачивая своей упрямой головкой, она повторила три раза подряд:

— Никогда! Никогда! Никогда!

Но Даниэль всё смотрел на неё с каким-то сомнением и вместе с тем ласково, озабоченно, как старший, и она почувствовала себя оскорблённой, подошла к брату, откинула с его лба непокорную прядку и, похлопав его по щеке, сказала:

— А ты хоть обедал сегодня, глупыш?

IX

Антуан стоял в пижаме у камина и малайским кинжалом нарезал кекс.

Рашель зевнула.

— Режь потолще, котик, — сказала она ленивым голосом. Она лежала в постели нагая, заложив руки под голову.

Окно было отворено, но затянуто донизу полотняной шторой, и в комнате было полутемно и жарко, как в палатке, нагретой солнцем. Париж изнывал в пекле августовского воскресного дня. Ни звука не доносилось с улицы. И весь дом тоже притих, может быть, пустовал; только наверху кто-то вслух читал газету, — вероятно, Алина развлекала г‑жу Шаль и девочку — дело у неё шло на поправку, но ещё предстояло лежать несколько недель.

— Хочу есть, — заявила Рашель, открыв пунцовый кошачий рот.

— Вода ещё не закипела.

— Ну и пусть! Дай же.

Он положил изрядный кусок кекса на тарелку и поставил на край постели. Она медленно изогнула стан и, лёжа, приподнялась на локте, откинула голову и стала есть, двумя пальцами отщипывая куски и бросая их в рот.

— А ты, милый?

— Жду чая, — сказал он, опускаясь в глубокое кресло на подушки.

— Устал?

Он улыбнулся ей.

Постель была низкая, вся на виду. Розовые шёлковые занавески, откинутые в глубь алькова, ниспадали полукруглыми складками, и казалось, что нагое тело Рашели, горделиво красуясь, покоится в выемке прозрачной раковины, как некая аллегорическая фигура.

— Был бы я художником… — шепнул Антуан.

— Так и есть, ты устал, — заметила Рашель, и на её лице промелькнула усмешка. — Ты всегда превращаешься в художника, когда устаёшь.

Она откинула голову на пламенеющий ковёр своих волос, и лицо её скрылось в тени. Её тело, словно сотворённое из перламутра, лучилось. Правая слегка согнутая нога нежилась, утопая в пуховике, левую же она приподняла, подчеркнув крутой изгиб бедра и выставив колено, белое, как слоновая кость.

— Хочу есть, — жалобно протянула она.

Только он собрался взять пустую тарелку, как она обхватила его шею сильными своими руками и прильнула к его лицу.

— Ох, эта гадкая борода! Когда же мы от неё отделаемся! — взмолилась она, но его не оттолкнула.

Он встал, тревожно взглянул на себя в зеркало и принёс ей ещё кусок кекса.

— Очень мне это в тебе нравится, — заявил он, глядя, как она уписывает кекс.

— Мой аппетит?

— Здоровье. Тело с хорошим кровообращением. В тебе есть что-то тонизирующее!.. Да ведь и у меня костяк крепкий, — добавил он, снова поискав глазами зеркало и поглядев на себя: он расправил плечи, выпрямился, выпятив грудь и не замечая, как несоразмерно велика его голова для всей его щуплой фигуры; он постоянно воображал, будто весь его облик дышит той же силой, что и выработанное им выражение лица. И это ощущение своей силы, своей полноценности под воздействием всего, что пробудила в нём любовь, переросло за последние две недели в истинное самомнение. И, словно подводя итог, он сказал: — Послушай, сбиты мы с тобой здорово — целый век проживём.

— И вместе? — тихонько спросила она, ласково жмуря глаза.

И вдруг ей стало страшно от горькой мысли, что не сохранить ей навсегда этой своей влюблённости, которая делает её такой счастливой.

Она открыла глаза, пощупала свои ноги, провела руками по упругому телу и подтвердила:

— О, я-то наверняка доживу до глубокой старости, если не убьют. Отца не стало в семьдесят два года, а вынослив был, как пятидесятилетний. И умер не своей смертью — от солнечного удара. Ведь у нас в роду все умирают не своей смертью. Брат утонул. И я тоже умру не своей смертью — от револьверной пули. Такое у меня предчувствие.

— А твоя мать?

— Мать? Она жива. И при каждой нашей встрече я нахожу, что она всё молодеет. Впрочем, она ведёт такой образ жизни… — И добавила невозмутимо: — Её держат в Убежище святой Анны.

— В убежище для?..

— Как, разве я тебе не рассказывала? — Она улыбнулась, будто прося извинения, и с готовностью продолжала: — Она уже там безвылазно семнадцать лет. Я-то её еле помню. Сам понимаешь, мне только минуло девять! Весёлая она, ничего, видно, у неё не болит, всё поёт… У нас в роду все крепкие… Вода закипела.

Он бросился к спиртовке и, заварив чай, наклонился над туалетным столиком, прикрыл рукой бороду и всё пытался вообразить, какой же станет у него физиономия, если он обреет её? Нет, не стоит! Ему нравилась эта тёмная густая оторочка, закрывающая подбородок. Так гораздо значительнее становились и его светлый прямоугольно очерченный лоб, и изгиб бровей, и взгляд! К тому же он подсознательно, как постыдного признания, боялся выставлять напоказ свой рот.

Рашель села, выпила чаю, закурила и снова раскинулась на постели.

— Поди ко мне. Ты что там смотришь букой?

И вот он уже радостно прильнул к ней, заглянул ей в лицо. От её распущенных волос шёл аромат, которым благоухал тёплый воздух в алькове, аромат и возбуждающий и нежный, стойкий и чуточку приторный, аромат, которого он подчас жаждал, а подчас и опасался, потому что, когда ему случалось слишком долго дышать им, он пропитывался этим запахом до самого нутра.

— Что с тобой? — произнесла она.

— Просто рассматриваю тебя.

— Котик ты мой…

Но вот Антуан оторвал губы от её губ и снова наклонился над ней: любопытным взглядом впивался он в глаза Рашели.

— Да что ты так всматриваешься?

— Хочу рассмотреть твои глаза.

— А разве это так трудно?

— Трудно — мешают твои ресницы. Застилают их золотистой дымкой. Поэтому-то и лицо у тебя…

— Какое же?..

— Загадочное.

Пожав плечами, она заметила:

— Глаза у меня голубые.

— Ты уверена?

— Голубые с серебряным отливом.

— Ничего подобного, — возразил он, и снова его губы прильнули к губам Рашели, и сейчас же он шутливо отпрянул. — То серые, то бурые — вот какие у тебя глаза. Цвет у них мутный, неопределённый.

— Благодарю.

Она хохотала и вращала глазами — то в одну, то в другую сторону.

А он всё смотрел на неё и думал: «Всего лишь две недели… А мне кажется, будто мы вместе уже несколько месяцев. И всё же я не мог бы сказать, какого цвета у неё глаза. И о жизни её я ничего не знаю. Без меня прожито двадцать шесть лет в каком-то совсем чуждом мне мире. Прожито, а значит, наполнено событиями, испытаниями. И к тому же событиями таинственными, я только исподволь начинаю открывать их для себя…»

Он и себе самому не признавался, как радуют его все эти открытия. Ну а ей тем более и вида не показывал; впрочем, он никогда ничего у неё не выведывал. Она сама всё охотно выбалтывала. Он слушал, раздумывал, сопоставлял подробности, даты, старался постичь суть и, главное, изумлялся, беспрестанно изумлялся, хоть ничем этого не выдавал. Был замкнут? Да нет. Просто уже давно у него выработалась манера держаться с людьми так, будто он видит их насквозь! Он воспитал в себе привычку расспрашивать только больных — никого больше. Любопытство, удивление принадлежало к числу тех чувств, которые, как подсказывало ему самолюбие, лучше всего утаишь, прикидываясь всепонимающим и чутким.

— Сегодня ты на меня всё смотришь так, будто видишь впервые, — заметила она. — Перестань, слышишь?

Она сердилась. Закрыла глаза — спряталась от этого немого допроса. Он попробовал было поднять ей пальцами веки.

— Ну нет, довольно! Баста! Больше не позволю тебе выслеживать взглядом мой взгляд, — отрезала она и прикрыла глаза оголённой, согнутой в локте рукой.

— Вот оно что, хочешь утаить от меня что-то заветное, маленький мой сфинкс?

И он осыпал поцелуями от плеча до запястья дивную белоснежную руку.

«Скрытная ли она? — спросил он себя. — Да нет… Есть в ней какая-то сдержанность, но это не скрытность. Напротив, она любит порассказать о себе и даже день ото дня становится всё откровенней. Оттого что любит меня, — решил он. — Оттого что любит!»

Она обвила его шею руками, притянула к себе, прижалась лицом к его лицу и вдруг сказала без улыбки:

— А знаешь, ведь так оно и есть: человек и не представляет себе, что может выдать один лишь его взгляд!

Она умолкла. И он услышал тот негромкий гортанный смешок, который часто вырывался у неё, когда она вспоминала прошлое.

— Да вот, помнится мне, как по взгляду, самому обычному взгляду, я проникла в тайну человека, с которым жила долгие месяцы. Дело было в ресторане, за столиком. В Бордо. Сидели мы друг против друга. Болтали. И оба смотрели то на тарелку, то в лицо друг другу, то бегло оглядывали зал. И вдруг, — никогда мне этого не забыть, — я на какую-то долю секунды перехватила его взгляд, направленный куда-то за мою спину и выражавший такую… Это так меня поразило, что я вмиг невольно обернулась, хотела увидеть…

— И что же?

— А то, что я просто хотела тебе сказать: своих взглядов следует остерегаться, — отвечала она уже совсем иным тоном.

Антуан чуть не поддался искушению и не стал допытываться: «Что же за тайна?» Но не решился. Он до крайности боялся, что может показаться наивным, если начнёт задавать пустые вопросы; два-три раза он уже пытался завязать с ней откровенный разговор, но Рашель только смотрела на него — удивлялась, забавлялась, хохотала, и её насмешливая гримаска глубоко уязвляла его.

Вот почему он промолчал. Зато заговорила она:

— Вспомнишь прошлое, и тоска разбирает… Поцелуй меня. Ещё раз. Крепче.

Однако ж мысль о прошлом её не оставляла, потому что она добавила:

— Впрочем вот что: я сказала «его тайну», а надо бы сказать «одну из его тайн». Да, в душу этому простачку никогда не влезешь.

И то ли желая избавиться от воспоминаний, то ли — от безмолвных вопросов Антуана, она повернулась на бок, так медленно и плавно извиваясь всем телом, что казалось, будто оно у неё кольчатое.

— Ну и гибкая же ты, — заметил он, нежно гладя её, как ласкают чистокровную лошадь.

— Да неужели? А известно ли вам, что я десять лет училась в балетной школе при театре Оперы?

— Ты? В Париже?

— Именно так, сударь. Даже была примадонной, когда бросила сцену.

— И давно бросила?

— Уже шесть лет.

— А почему?

— Ноги подвели.

На миг её лицо затуманилось.

— Ну а потом мне чуть было не довелось стать наездницей, — продолжала она без передышки. — В одном цирке. Удивлён?

— Ничуть, — отвечал он спокойно. — А в каком же цирке?

— Да так, не во Франции. Попала в большую международную труппу, — в те времена Гирш таскал её на гастроли по всему свету. Знаешь, тот самый Гирш, мой знакомый, о котором я тебе уже рассказывала, сейчас он обретается в Египетском Судане. Хотелось ему поживиться на моих способностях, да я на это не пошла!

И, болтая, она развлечения ради сгибала в колене и выпрямляла то одну, то другую ногу — движения были быстры и отработанны, как у гимнаста.

— Он так решил, — продолжала она, — потому что ещё прежде, в Нейи, заставил меня немного научиться вольтижировке. Вот что я обожала! Лошади у нас были — прелесть! И уж своего мы, разумеется, не упускали, наскакались вволю.

— Значит, вы жили в Нейи?

— Я-то нет. Он там жил. Содержал в Нейи манеж. Лошади всегда были его страстью. И моей тоже. И твоей?

— Ездить верхом немного умею, — сказал он, приосаниваясь. — Только поездить всё случая не было. Да и времени.

— Ну, у меня-то случаев было хоть отбавляй! И сногсшибательных! Как-то из седла не вылезала три недели с лишком.

— Где же?

— В Марокко, в самой глуши.

— Ты бывала в Марокко?

— Дважды. Гирш поставлял подержанные винтовки южным племенам. Прямо военная экспедиция! Однажды на наш дуар{67} напали по-настоящему. Бой вели всю ночь и весь день… Впрочем, нет, ночь напролёт, в кромешной темноте — вот жутко-то было! — и всё следующее утро. Ночью они нападают редко. Они убили семнадцать наших носильщиков и ранили тридцать с гаком. Только начнут стрелять, я бросалась на землю между ящиками. Но и я получила на орехи…

— На орехи?

— Ну да, — засмеялась она. — Пустяки, ссадина.

И она показала на рубец, затянутый шелковистой кожей, под рёбрами, у изгиба талии.

— Почему же ты мне сказала, будто выпала из автомобиля? — строго спросил Антуан.

— Ну, это ведь было в нашу первую встречу, — отвечала она, передёрнув плечами. — Ты бы, пожалуй, подумал, что я перед тобой рисуюсь.

Воцарилось молчание.

«Так, значит, она может мне и солгать?» — подумал Антуан.

Взгляд Рашели стал задумчивым, но вот её глаза снова сверкнули, в них вспыхнуло пламя ненависти и почти сразу погасло.

— Тогда он воображал, что я вечно буду таскаться за ним куда угодно. И ошибся.

Антуан испытывал какое-то неосознанное чувство удовлетворения всякий раз, когда она с озлоблением заглядывала в своё прошлое. Искушало желание сказать: «Будь со мной. Всегда».

Он припал щекой к шраму и так застыл. Ухо, по профессиональной привычке, помимо его воли выслушивало грудную клетку и в гулкой глубине улавливало лёгкий шум кровообращения и далёкое, но чёткое постукивание сердца. Его ноздри затрепетали. От всего её разгорячённого тела, распростёртого на кровати, исходило то же благоухание, что от её волос, но не такое резкое и как бы состоящее из целой гаммы запахов: пьянящий, сладкий, чуть-чуть острый запах влажной кожи вызывал в памяти самые разнородные ароматы — то сливочного масла, то орехового листа, то липовой древесины, то жареного миндаля с ванилью; да, пожалуй, это был и не запах, а нечто душистое, пожалуй, даже осязаемое, ибо на губах оставался пряный налёт.

— Не заводи со мной больше разговоров о прошлом, — начала она. — И дай-ка папиросу… Да нет, вот те, новые, на столике… Их мастерит для меня одна подруга: берётся немного зелёного чая и смешивается с мерилендом{68}; пахнет костром, палёными листьями, бивуаком, разбитым на приволье, ну и ещё чем-то — осенью и охотой; знаешь, как пахнет порох, когда после выстрела в лесу дымок еле-еле рассеивается в тумане, затянувшем землю?

Он снова вытянулся рядом с нею, весь окутанный клубами табачного дыма. Его руки нежно прикасались к её животу, гладкому, почти фосфорически-белому, с чуть приметным розовым отливом, животу округлому, будто на диво выточенная чаша. В своих скитаниях по свету она, видимо, привыкла к восточным притираниям, и её кожа — кожа женщины — сохранила ту свежесть и нетронутую чистоту, которая свойственна телу ребёнка.

— «Umbrilicus sicut crater eburneus»[52], — тихонько произнёс он, по памяти, с грехом пополам декламируя строку из «Песни песней»{69}, которая приводила его в такое невероятное смятение, когда было ему лет шестнадцать. — «Venter tuus sicut… как там дальше?.. Sicut cupa!»[53]

— А что это значит? — осведомилась она, чуть приподнимаясь. — Подожди, дай-ка мне самой добраться до смысла. Что такое «Culpa»[54] я знаю, «mea culpa» — в переводе значит «проступок», «прегрешение». Ну и ну! «Твой живот — прегрешение»?

Он расхохотался. Теперь, когда они стали так близки, он уже, не таясь, веселился, когда ему бывало весело.

— Да нет же! «Cupa»… «Живот твой подобен чаше». — И, сделав эту поправку, он приник головой к животу Рашели. И продолжал цитировать с весьма приблизительной точностью: — «Quam pulchrae sunt mammae tuae, soror mea! Как прекрасны груди твои, о сестра моя!» «Sicut duo (что тут, уже не помню) gemelli, qui pascuntur in liliis! Они подобны двум козочкам, что пасутся среди лилий!»

Осторожным, нежным движением она приподнимала то одну, то другую грудь, смотрела на них с улыбкой умиления, словно то были два живых существа, маленьких и верных.

— Большая это редкость — розовые соски, розовые прерозовые, как бутоны на ветвях яблони, — заявила она самым серьёзным образом. — Ведь ты, врач, должно быть, это приметил?

Он отвечал:

— Ты права. Эпидерма без пигментарной грануляции. Белизна, белизна — и на ней розовые тени. — Он закрыл глаза и крепко к ней прижался. — Ах, какие у тебя плечи… — снова сказал он, словно в забытьи, — терпеть не могу узенькие, хилые девчоночьи плечики.

— Правда?

— Какие округлые формы… Какая упругая кожа на сгибах… Тело пышное, как мыльная пена… Ты вся мне нравишься. Полежи тихонько… Мне так хорошо.

И тут его вдруг резнуло неприятное воспоминание. «Тело пышное, как мыльная пена…» Дело было несколько дней спустя после того, как Дедетта попала в беду, когда он как-то вечером возвращался вместе с Даниэлем из Мезона. В купе, кроме них, никого не было, и Антуан, — а он думал только об одной Рашели, — довольный тем, что наконец-то может рассказать о своей любовной истории такому знатоку, как Даниэль, не утерпев, описал, пока они ехали, напряжённое ночное бдение у постели девочки, операцию «in extremis»[55], тягостное ожидание у изголовья больной и то, как он внезапно почувствовал страстное влечение к красивой рыжеволосой женщине, заснувшей бок о бок с ним на диване. Вспомнилось, что он так именно и выразился: «Округлые формы… тело пышное, как мыльная пена…» Правда, он не решился поведать обо всём до конца и закончил свою исповедь на том, как на заре спускался по лестнице от Шалей и заметил, что дверь в квартиру Рашели отворена, добавив, — даже не из скромности, а от нелепого желания показать молодому человеку, какая у него сила воли:

— А может быть, она ждала? Надо было мне, пожалуй, воспользоваться обстоятельствами… Но я взял себя в руки и прошёл мимо, сделав вид, будто ничего не заметил, — даю вам слово. А как бы поступили вы на моём месте?

И тут Даниэль, который до сих пор слушал молча, посмотрел на него в упор и съязвил:

— Поступил бы точно так же, как вы, лжец вы эдакий!

В ушах Антуана всё ещё звучали слова Даниэля, произнесённые насмешливым, недоверчивым, ехидным тоном; впрочем, в нём было даже что-то дружелюбное — ровно настолько, чтобы нельзя было дурно истолковать сказанное. И это воспоминание всякий раз уязвляло самолюбие Антуана. Лжец… И то правда: ему случалось лгать, или, точнее, случалось солгать.

«Округлые формы…» — раздумывала, в свою очередь, Рашель.

— Как бы мне не стать толстухой, — сказала она. — Знаешь ли, ведь еврейки… Впрочем, мать у меня не еврейка, я ведь идиш-полукровка. Ах, если б ты знал меня лет шестнадцать назад, когда я поступила в приготовительный класс! Была просто тощим рыжим мышонком…

И вдруг — он даже не успел её удержать — она соскочила с постели.

— Что это тебе пришло в голову?

— Одна мысль.

— Хоть бы предупредила.

— Как бы не так! — засмеялась она, отпрянув от его протянутой руки.

— Лулу… Ну ложись же спать, — шепнул он невнятно.

— Довольно нежиться. Надеваем попону, — сказала она, накидывая пеньюар.

Она подбежала к секретеру, открыла его, выдвинула ящик, набитый фотографиями, вернулась и, сев на краю кровати, поставила ящик на сомкнутые колени.

— Просто обожаю старые карточки. Вечерами частенько ложусь и целыми часами ворошу их, раздумываю… Да угомонись же ты… На вот, посмотри. Скучно тебе не будет?

Антуан, который свернулся было калачиком за её спиной, взглянул на неё с любопытством, вытянулся и лёг поудобнее, подперев голову рукой. Он видел в профиль её лицо, склонённое над фотографиями, сосредоточенное лицо, видел щёку, опущенные ресницы, золотисто-жёлтой полоской окаймлявшие узкую прорезь глаза. Он смотрел против света, и её наспех собранные волосы напоминали ему шлем из пушистой шёлковой пряжи почти оранжевого оттенка, а стоило ей качнуть головой, как на виске и затылке вспыхивали искры.

— Вот она, её-то я и искала. Видишь девчурку-танцовщицу? Это я. И досталось же мне, наверно, в тот денёк, — ведь я помяла воланы на пачке, вон как прижалась к стене. Глазам не веришь? Волосы распущены по плечам, локотки острые, грудь плоская, корсаж почти без выреза. Не очень-то весёлый у меня вид, правда? Гляди-ка, а вот тут я на третьем году обучения. Икры уже покруглей. Вот он — наш класс. Видишь, все у станка. Меня-то ты хоть нашёл? Да, это я. А вот и Луиза. Её имя тебе ничего не говорит? Ну так вот, это знаменитая Фити Белла, она моя однокашница, только тогда её звали покороче — просто Луизой. И даже Луизон. Мы с ней соперничали. И уж наверняка я была бы теперь знаменитостью, если б не мои флебиты… Погоди-ка, хочешь, покажу Гирша? Ага, любопытство разбирает! Вот и он. Как тебе он нравится? Конечно, ты не думал, что он уже в летах? Но он здорово держится для своих пятидесяти, будь уверен. Какой страхолюд! Погляди, что за шея, какой грузный затылок, — прямо ушёл в плечи; если ему надо голову повернуть, всем туловищем поворачивается. В первый раз увидишь, всё что угодно о нём подумаешь — то ли маклак, то ли дрессировщик лошадей. Верно ведь? Его дочка постоянно ему твердила: «Милорд, с виду ты работорговец». Веселит это его, бывало, и он смеётся своим гулким, утробным смехом. А всё же взгляни-ка на его лицо, на этот большой крючковатый нос, на линию рта. Он безобразен, зато не скажешь, что он — ничтожество. А глаза! Он был бы уж совсем звероподобен, если б не такие вот глаза, не знаю, как их определить. А какая осанка, как уверен в себе, готов на всё, беспощаден! Верно? Беспощадный и чувственный. Кто-кто, а уж он-то жизнь любит! И хоть я его ненавижу, но, право, так и хочется сказать, как иногда говорят о бульдогах: «Вся его красота в уродстве». Как ты считаешь, а?.. Смотри-ка, а вот папа! Папа среди своих мастериц. Таким я его и помню: жилет, серая бородка, ножницы на поясе. Возьмёт, бывало, две-три тряпицы, сколет булавками — и наряд готов. Это снято у него в мастерской. Видишь, там, в глубине, — задрапированные манекены, на стенах — макеты. А когда он стал костюмером Оперы, посторонних больше не обшивал. Можешь спросить — вся оперная труппа тебе и теперь скажет, как все относились к папаше Гепферту. Когда мою мамашу пришлось упрятать подальше, у бедного старикана, кроме меня, никого не осталось, и как же он надеялся, что я стану работать вместе с ним, что унаследую его дело. Оно приносило кучу денег. И вот тебе доказательство: я могу жить в праздности. Но сам понимаешь, что творится с девчушкой, которая вечно вертится в мастерской среди актрис! Об одном только я и мечтала: стать танцовщицей. Он мне не препятствовал. Сам поручил меня тётушке Штауб. И радовался моим успехам. Часто толковал о моём будущем. Бедный старик, видел бы он, какой бездарью я теперь стала! Ну и плакала же я, когда всё у меня рухнуло. Женщины, как правило, честолюбием не отличаются, плывут себе по течению. Но мы, все те, кто живёт сценой, упорно добиваемся цели — ведём борьбу, и скоро сама борьба нас захватывает, пожалуй, не меньше, чем успех. Какой ужас, когда приходится от всего отрешиться, жить по-обывательски, когда нет у тебя больше будущего!.. Смотри-ка, вот фото, сделанные в дни моих странствий. Тут всё в куче. Вот здесь мы завтракаем, — уж не помню названия местечка, где-то в Карпатах. Гирш отправился туда поохотиться. Смотри, он отпустил длинные висячие усы и смахивает на султана. Князь так и называл его — Махмудом. Видишь, чернявый такой, стоит сзади меня? Это и есть князь Пётр{70} — теперь он король Сербии. Он подарил мне двух борзых, вот они — растянулись на переднем плане: растянулись, как ты, точь-в-точь как ты… А вот этот малый, вон тот, что хохочет, правда, похож на меня? Да присмотрись же. Не похож, по-твоему? А между прочим, это мой брат! Да, он и есть. Он был брюнетом, в отца, а я блондинка — в мать… Конечно, я блондинка, золотисто-русая, и всё! Вот ещё глупости! Ну пусть, рыжая, будь по-твоему. Зато нрав у меня отцовский, а у брата было много общего с матерью. Смотри-ка, вот тут он вышел получше… Нет у меня ни одной фотографии матери — ровно ничего; папа всё уничтожил. О ней он никогда не заводил разговора. И меня никогда не возил в Убежище святой Анны{71}. А ведь сам навещал её дважды в неделю и за девять лет не пропустил ни единого раза. Потом уже мне сиделки рассказывали. Сядет, бывало, против моей матери и так просиживает целый час. А иногда и больше. И зря: ведь она всё равно его не узнавала, да и вообще никого. Он её прямо обожал. Был гораздо старше её. Так он и не оправился после всех потрясений. Никогда не забуду тот вечер, когда пришли за ним в мастерскую и сообщили, что мать арестована. Да, арестована в Луврском универсальном магазине. Она украла с витрины какие-то вязаные вещи. Подумать только, госпожа Гепферт, жена костюмера из Оперного театра! В сумочке у неё обнаружили мужские носки и детские штанишки! Выпустили её немедленно, сказали, что она — клептоманка. Ты-то, должно быть, хорошо знаешь, что это за штука. Оказалось — это первые признаки болезни… Что и говорить, брат во многом был на неё похож. Как-то он навлёк на себя ужасные неприятности, — что-то связанное с банковскими операциями. Гирш был причастен к этому делу. Да всё равно брат рано или поздно свихнулся бы, как и она, если б не погиб от несчастного случая. Нет, эту смотреть нельзя… Сказано — нельзя! Да нет же, говорю тебе, не я снята. Это… девочка, моя крестница. Её нет в живых… Вот тебе другой снимок… это… это у ворот Танжера… Да ты не обращай внимания, котик, право, всё прошло; я уже не плачу… Долина Бубаны: передовой отряд на дромадерах в Си-Геббасе. А это я около мечети в Сиди-Бель-Аббесс. А там, посмотри-ка, в глубине — Марракеш{72}… Постой-ка, а это — вблизи Миссум-Миссум или Донго, уж и сама не помню. А вот два вождя-дзема. Еле их сняла. Они — людоеды. Ну да, есть ещё такие… Ах, вот это — жуткий снимок! Ничего не замечаешь? Ну да, кучка камней. Теперь заметил? Знаешь, под ней — женщина. Насмерть побита камнями. Жуть! Вообрази, добропорядочная женщина, а муж взял да и бросил её, без всяких причин. Пропадал три года. Она решила, что он умер, и снова вышла замуж. А через два года после её замужества он и вернулся. Двоемужие у этих племён считается неслыханным грехом. Тут-то её и побили насмерть камнями… Гирш нарочно вытребовал меня из Мешеда{73}, хотел, чтобы я всё это увидела, но я убежала, забралась чёрт знает куда, чуть ли не за пять километров. Увидела, как женщину волокут по всей деревне в утро казни, и мне просто дурно стало. А он смотрел до конца, пожелал стоять в первом ряду… Знаешь, говорят, вырыли яму, глубокую-преглубокую. А потом приволокли женщину. И она легла туда, сама легла, не сказав ни слова. Поверишь ли? Не сказала ни слова, а толпа бесновалась, улюлюкала: я издали слышала, как требуют её смерти… Зачинщиком был их главный шаман. Сначала он произнёс смертный приговор. И тут же первым поднял огромный каменный обломок и изо всей силы бросил в яму. Гирш говорил, будто она и не крикнула. Но толпа словно с цепи сорвалась. Камни заранее были навалены в громадные кучи, и каждый хватал и бросал в яму целые глыбы. Гирш клялся мне, будто сам он камней не швырял. Яму завалили (видишь — даже верхом), утрамбовали ногами, причём громко вопили, а потом все разошлись. Вот тут-то Гирш и заставил меня вернуться — ему захотелось, чтобы я сфотографировала это, — аппарат принадлежал мне. Делать было нечего — я вернулась. Да, стоит мне вспомнить об этом, как, веришь ли, сердце кровью обливается. Ведь там, под камнями, лежала она. Вероятно, уже бездыханная… Э, нет, это не про тебя! Нет, и баста!

Антуан, глядя из-за плеча Рашели, успел заметить только чьи-то нагие переплетённые тела. Рашель стремительно закрыла ему глаза рукой; и тепло ладони, прикасавшейся к его векам, напомнило ему, как она, изнемогая от наслаждения, точно так же, пожалуй, только менее порывисто, прикрывала ему глаза в минуту близости, чтобы скрыть от любовника своё истомлённое лицо. Он стал в шутку бороться. Но она вскочила, прижимая к груди, обтянутой пеньюаром, связку фотографий.

Подбежала к секретеру, смеясь, положила пачку в ящик и повернула ключ…

— Прежде всего — это чужое, — заявила она. — Распоряжаться ими не имею права.

— А чьи же они?

— Гирша.

И она снова уселась рядом с Антуаном.

— Пожалуйста, будь умником. Обещаешь? Будем смотреть дальше. Тебе не надоело?.. Гляди-ка: вот ещё экспедиция… Экспедиция верхом на осликах, в леса Сен-Клу{74}. Видишь, в моду стали тогда входить рукава-кимоно. И костюмчик же у меня был — просто шик!..

X

«Лгу себе ежечасно, — размышляла г‑жа де Фонтанен, — но если б я смотрела правде в глаза, мне уже не на что было бы надеяться».

Она постояла у окна в гостиной и, не поднимая тюлевой занавески, проследила взглядом за Жеромом, Даниэлем и Женни, гулявшими по саду.

«Да, и правдолюбцы, оказывается, могут жить спокойно, хоть и погрязли во лжи», — подумала она. Но точно так же, как не могла она иногда противиться приступу смеха, так не могла противиться ощущению счастья, которое то и дело вздымалось из недр её души, словно волна морского прибоя, захлёстывая всё её существо.

Она отошла от окна и поспешила на террасу. Стоял тот предвечерний час, когда до боли в глазах стараешься рассмотреть очертания предметов; небо покрылось волнистыми разводами, и уже зажглись неяркие звёзды. Г‑жа де Фонтанен села, обвела взглядом знакомый пейзаж. Потом вздохнула. Она предугадывала, что Жером вряд ли будет жить вот так, рядом с ней, как живёт уже две недели; она хорошо знала, что вновь обретённое семейное счастье вот-вот развеется, как бывало уже много раз! Ведь даже в его отношении к ней, в его нежности и внимании, она с радостью и со страхом узнавала его, того самого Жерома, каким он был всегда. И это было доказательством, что он ничуть не переменился и что близок тот час, когда он её оставит, как оставлял всегда. Да, он уже не был тем постаревшим, надломленным Жеромом, каким был в те дни, когда она привезла его из Голландии и когда он цеплялся за неё, как утопающий за своего спасителя, искал в ней опору. Теперь, оставаясь с ней с глазу на глаз, он ещё держался как школьник, наказанный за шалости, и со смиренным и чинным видом вздыхал о своём горе, но уже достал из чемодана летние костюмы и вся его осанка стала моложавее, хоть сам он этого и не замечал. Да вот сегодня утром, когда она сказала ему до завтрака: «Сходите-ка в клуб за Женни, вам это будет прогулкой», — он, правда, прикинулся, будто ему это безразлично и он только уступает её просьбе, однако уговаривать его не пришлось. Он встал, а немного погодя уже быстрой походкой шёл по дорожке, подтянутый, в белых фланелевых брюках и светлом сюртуке; больше того, она заметила, как на ходу он сорвал веточку жасмина — украсить петлицу.

В тот миг, когда она вспомнила об этом, Даниэль увидел, что мать одна, и подошёл к ней. С того дня, как к ней вернулся муж, г‑жа де Фонтанен стала как-то чуждаться сына. И Даниэль это подметил: поэтому он и стал чаще ездить в Мезон и никогда ещё не оказывал ей столько внимания, словно хотел показать, что догадывается о многом и ничего не осуждает.

Он растянулся в раскладном кресле, обтянутом холстом, любимом своём низеньком кресле, улыбнулся матери и закурил. (Да у него совсем отцовские руки, жесты!)

— Ты вечером не уедешь, взрослый мой сын?

— Да нет, уеду, мамочка. На раннее утро назначена деловая встреча.

Он заговорил о своей работе, а это случалось не часто; Даниэль подготовлял к печати номер журнала «Эстетическое воспитание», посвящённый последним направлениям в европейской живописи, приурочивая его выход к открытию сезона, и был поглощён подбором огромного числа репродукций, иллюстрирующих статьи. Наступило молчание.

Тишина полнилась вечерними шорохами, и громче всего раздавался стрекот сверчков, который доносился откуда-то снизу, из рва, пересекавшего лес; порою тянуло дымком, и лёгкий ветерок прочёсывал сосны и с шелестом гнал по песку листья, покрытые прожилками, и лоскутья коры, опавшие с платанов. Летучая мышь, быстро и неслышно махая крыльями, коснулась волос г‑жи де Фонтанен, и та не удержалась, вскрикнула. Помолчав, она спросила:

— А воскресенье ты проведёшь здесь?

— Да, приеду завтра на два дня.

— А не пригласить ли тебе своего друга к завтраку?.. Мы с ним как раз встретились вчера в деревне.

И она добавила — то ли оттого, что и в самом деле так считала, то ли оттого, что приписывала Жаку те же душевные качества, которые, как ей казалось, она обнаружила в Антуане, а то ли и оттого, что ей хотелось доставить удовольствие Даниэлю:

— Вот у кого искренняя и благородная натура! Мы прошли вместе немалый путь.

Даниэль нахмурился. Ему вспомнился непонятный взрыв раздражения у Женни в тот вечер, после её прогулки вдвоём с Жаком.

«Всё в её маленьком внутреннем мире идёт вкривь и вкось, нет душевного равновесия, — печально размышлял он, — раздумье, одиночество, чтение — всё это сделало её слишком взрослой, а при этом такое неведение жизни! Как быть? Теперь она немного меня дичится. Была бы она поздоровее, а то нервишки у неё слабенькие, как у ребёнка! А романтические настроения! Воображает, что никому её не понять, вечно уклоняется от откровенного разговора! Замкнутость, самолюбие портят ей всю жизнь! А может быть, всё это — ещё отголоски переходного возраста?»

Он пересел в другое кресло, поближе к матери, и спросил для успокоения совести:

— Скажи, мама, ты ничего не заметила в поведении Жака? Как он держится с вами обеими, с Женни?

— С Женни? — переспросила г‑жа де Фонтанен. От этих двух слов, брошенных Даниэлем, тревога, притаившаяся в её душе, вдруг приняла вполне отчётливую форму. Тревога? Нет, пожалуй, определилось какое-то мимолётное впечатление, которое ей запомнилось из-за её способности всё воспринимать особенно чутко. И её сердце мучительно сжалось: душа её обратилась к всевышнему с пылкой мольбой: «Не оставь нас, господи!»

Вернулись с прогулки и остальные.

— Как вы легко одеты, мой друг, — воскликнул Жером. — Берегитесь: сегодня вечером прохладно, не то что все эти дни.

Он принёс из передней шарф, укутал ей плечи. И, заметив, как Женни волоком тащит по песчаной дорожке шезлонг, сплетённый из ивовых прутьев, — ей было предписано лежать после еды, и она оставила его под платанами, — ринулся ей на помощь и сам водворил его на место.

Нелегко было ему приручить эту дикую пташку. Детство Женни прошло в такой духовной близости с матерью, что все тягостные переживания г‑жи де Фонтанен косвенно отражались и на ней, и судила она об отце, не зная снисхождения. Но Жером, восхищённый тем, какое превращение произошло с Женни, сколько в ней появилось женственности, оказывал ей бесчисленные знаки внимания и пускал в ход всё своё обаяние с такой готовностью услужить и в то же время с такой сдержанностью, что девушка была тронута. Как раз сегодня ему удалось поговорить с дочерью, разговор был непринуждённый, дружеский, и Жером до сих пор пребывал в умилении.

— Нынче вечером розы как-то особенно душисты, — произнёс он, мерно покачиваясь в качалке. — А кусты «Славы Дижона», те, что рядом с голубятней, сплошь усыпаны цветами.

Даниэль поднялся.

— Мне пора, — сказал он и, подойдя к матери, поцеловал её в лоб.

Она сжала ладонями его щёки, пристально поглядела на него и шепнула:

— Взрослый мой сын!

— Давай я провожу тебя до станции, — предложил Жером. После утренней прогулки его так и подмывало хоть ненадолго сбежать из сада, где он провёл две недели в затворничестве. — А ты не пойдёшь, Женни?

— Я останусь с мамой.

— Угости-ка меня папиросой, — сказал Жером, подхватив под руку Даниэля (после своего возвращения он не покупал табак, не желая выходить из дому, — пришлось отказаться от курения).

Госпожа де Фонтанен проводила взглядом уходивших мужчин. Она услышала, как Жером спросил:

— Как по-твоему, раздобуду я восточный табак на вокзале?

Немного погодя они скрылись под сенью елей.

Жером шёл плечом к плечу с молодым красавцем, — вот какой у него сын! Сколько обаяния таилось для него в каждом молодом существе! Правда, обаяния, приправленного ядом сожаления. И это чувство мучило его каждодневно с той поры, как он приехал в Мезон: облик Женни то и дело пробуждал в нём тоску по невозвратной юности. Как он исстрадался ещё сегодня, на теннисной площадке! Ах, эти ясноглазые юноши и девушки, растрепавшиеся от беготни по корту, небрежно одетые, что не мешало им излучать всепобеждающее очарование молодости; эти гибкие тела, залитые солнцем, — даже запах пота у них какой-то свежий и здоровый! С какой убийственной ясностью за несколько минут, проведённых там, он постиг, как принижает человека возраст! И испытал стыдное, гадливое чувство оттого, что теперь каждый день вынужден бороться с самим собою, со своим увяданием, своей неопрятностью, запахом своего стареющего тела, бороться со всеми предвестниками того окончательного распада, который уже в нём начался! И, сравнивая свою отяжелевшую поступь, одышку, какую-то вымученную бодрость с гибкостью и стремительностью сына, он рывком выдернул руку из-под его руки и, не в силах утаить зависть, воскликнул:

— Эх, милый мой, мне бы твои двадцать лет!

Госпожа де Фонтанен не стала прекословить, когда Женни заявила, что хочет побыть с ней вдвоём.

— Знаешь, родная, у тебя утомлённый вид, — сказала она дочери, когда они остались наедине. — Ступай-ка лучше спать.

— Ну нет. Ночи и без того теперь такие длинные, — возразила Женни.

— Ты что же, плохо стала спать?

— Плоховато.

— Отчего же, родная?

Госпожа де Фонтанен с таким выражением произнесла эти слова, что они приобрели какое-то особенное значение. Женни удивлённо взглянула на мать и сразу поняла, что сказала она так неспроста — вызывает её на откровенный разговор. Она как-то безотчётно решила не поддаваться, и решила не из скрытности, а оттого что никогда не раскрывала душу, если ей казалось, что её к этому принуждают.

Госпожа де Фонтанен притворяться не умела; обернувшись к дочери, она внимательно и прямо смотрела на неё в пепельном свете сумерек, надеясь, что ласковый взгляд пересилит холодную замкнутость Женни, которая так отдаляла их друг от друга.

— Ну вот, мы с тобой и одни, — снова заговорила она, слегка подчёркивая смысл сказанного и словно испрашивая этим прощение у дочери за то, что возвращение отца нарушило их близость, — и мне хотелось бы кое о чём потолковать с тобой, родная… Речь идёт о Тибо-младшем, я с ним вчера встретилась…

Тут она остановилась: говорила она без околичностей, пока не приступила к главному, а сейчас и сама не знала, как быть дальше. Но она так тревожно склонилась над дочерью, что сама поза как бы договаривала недосказанное и явно вопрошала.

Женни молчала, и г‑жа де Фонтанен, медленно отстранясь от неё, выпрямилась, отвела от неё глаза и стала смотреть на сад, уже окутанный темнотой.

Так прошло минут пять.

Ветер свежел. Г‑же де Фонтанен показалось, что Женни вздрогнула.

— Тебя продует, пора возвращаться в комнаты.

Теперь её голос звучал, как обычно. Она всё обдумала: настаивать не стоит. И была довольна, что завела этот разговор, уверена, что Женни понимает её, и уповала на будущее.

Они встали, прошли в прихожую, так и не обменявшись ни словом, и почти в полной темноте поднялись по лестнице. Г‑жа де Фонтанен оказалась наверху первой и ждала на площадке у двери, ведущей в спальню Женни, — хотела поцеловать дочь на сон грядущий, как у них было заведено. Лица девушки она не различила, зато почувствовала, что та вся напряглась, словно восставая против поцелуя; мать прижала её лицо к своему — щекой к щеке; движение это говорило о нежном сочувствии, но Женни резко отвернулась — из духа противоречия. Г‑жа де Фонтанен смиренно отступила и пошла дальше — к себе в спальню. Но она заметила, что Женни так и не отворила дверь в свою комнату и не вошла туда, а идёт вслед за ней, и тут же услышала её голос, — девушка говорила громко, возбуждённо, не переводя дыхания.

— Держись с ним холоднее, мама, раз ты находишь, что он к нам зачастил, вот и всё!

— Кто зачастил? Жак? — воскликнула, оборачиваясь, г‑жа де Фонтанен. — Да ведь он не показывается у нас вот уже недели две, а то и больше!

(И в самом деле, узнав от Даниэля о приезде г‑на де Фонтанена и о том, как нарушен весь уклад жизни в семье, Жак, опасаясь быть навязчивым, решил у них не бывать.) Да и оттого, что Женни далеко не столь аккуратно стала ходить в клуб, оттого, что старательно избегала Жака и часто, подождав, пока его не пригласят играть, украдкой убегала, почти и не поговорив с ним, — они редко встречались за последние две недели.

Женни решительно вошла в спальню матери, прикрыла дверь, да так и осталась стоять молча, с независимым видом.

Госпоже де Фонтанен до боли стало жаль её, и она произнесла — лишь ради того, чтобы Женни легче было признаться:

— Уверяю тебя, родная, я так и не поняла толком, что ты хотела сказать.

— И зачем только Даниэль вздумал вводить в наш дом всех этих Тибо? — раздельно и запальчиво выговорила Женни. — Ведь ничего бы и не случилось, если б он не питал столь непостижимые дружеские чувства к этим субъектам!

— А что всё-таки случилось, родная? — спросила г‑жа де Фонтанен, и сердце у неё зачастило.

Женни вскипела:

— Да ничего не случилось. Просто я не так выразилась! Но вот если б Даниэль, ну и ты, мама, если б вы оба вечно не звали в гости братцев Тибо, я бы не… я бы…

И голос у неё пресёкся.

Госпожа де Фонтанен собралась с духом:

— Вот что, родная, объясни-ка мне всё как есть. Может быть, ты подметила, что со стороны… по отношению к тебе… проявляется какое-то… какое-то особое чувство?

Не успела она договорить, как Женни склонила голову, словно подтверждая её слова. И тотчас же представила себе сад, залитый лунным светом, калитку, свою тень на стене и то, как повёл себя Жак, как тяжко оскорбил её; но она решила ни за что не рассказывать об этом жутком мгновении, которое до сих пор неотступно, днём и ночью, напоминает ей о себе; ей казалось, что, храня его в своей душе, она вольна была относиться к выходке Жака, как ей самой вздумается, — то ли приходить от неё в ярость, то ли в смятение.

Госпожа де Фонтанен чувствовала, что решительный час пробил, и боялась только, как бы Женни снова не отгородилась от неё стеной молчания. Встревоженная мать дрожащей рукой опёрлась на стол, стоявший рядом, и всем телом подалась вперёд, к дочке, лицо которой смутно различала в сумеречном свете, лившемся из отворённого окна.

— Родная, — начала она, — всё это, право, не так важно, если только ты сама… если ты сама…

На этот раз Женни вместо ответа стала отрицательно качать головой — многократно и строптиво; мучительное беспокойство оставило г‑жу де Фонтанен, и она облегчённо вздохнула.

— Я всегда терпеть не могла этих противных Тибо, — вдруг крикнула Женни, и такого голоса мать ещё никогда у неё не слышала.

— Старший — болван, зазнайка, а тот, другой…

— Ну, это неправда, — прервала г‑жа де Фонтанен, и её лицо вспыхнуло под покровом темноты.

— …ну, а тот, другой, всегда дурно влиял на Даниэля! — продолжала Женни, снова ставя в вину Жаку то, что сама давным-давно отвергла. — Ах, мама, нечего их защищать! Ты не можешь чувствовать к ним расположения, — ведь эти субъекты тебе чужды! Уверяю тебя, мама, я не ошибаюсь, они люди не нашей породы! Ведь они… как бы сказать… Даже когда они прикидываются, будто согласны с нашими взглядами, на них нельзя положиться: всё у них не так и суть совсем иная! О, эти люди такие… — Женни замолчала, не решаясь договорить, и всё же договорила: — Отвратительные! Отвратительные! — И под напором своих смятенных мыслей она продолжала без всякого перехода: — Не хочу ничего скрывать от тебя, мама. И никогда не буду. Знаешь, девочкой я испытывала недоброе чувство… пожалуй, какую-то ревность к Жаку. Просто мучительно мне было видеть, до чего Даниэль привязался к этому мальчишке! И я всё думала: недостоин он брата! Себялюбивый, заносчивый! К тому же — нелюдим, задира, дурно воспитан! А о внешности и говорить нечего, что у него за рот, что за челюсть… Я старалась о нём не думать! Но ничего не получилось: вечно он отпускал на мой счёт язвительные замечания, а я их запоминала, злилась. Он всё время торчал у нас, будто задался целью меня донимать!.. Впрочем, это дело прошлое. Сама не знаю, почему я всё время вспоминаю… А потом я присмотрелась к нему поближе, лучше познакомилась. Особенно — за нынешний год. За этот месяц. И теперь я отношусь к нему по-иному. И пытаюсь быть справедливой. Отлично вижу то хорошее, что, вопреки всему, в нём есть. Я даже кое в чём признаюсь тебе, мама: не раз, да, да, не раз мне приходило в голову, что и меня… и меня тоже как-то влечёт к нему… Впрочем, нет, нет! Это неправда! Мне всё в нём противно. Или почти всё.

Госпожа де Фонтанен ответила уклончиво:

— О Жаке, право, не знаю, что и сказать. Тебе легче было составить о нём суждение. А вот что представляет собой Антуан — я знаю, и уверяю тебя…

— Да ведь я же не сказала, что собой представляет Жак, — с горячностью перебила её дочь. — Я никогда не отрицала, что он тоже высоко одарённый человек!

Тон у неё постепенно менялся. И теперь она говорила сдержанно:

— Начну с того, что все его высказывания свидетельствуют о незаурядном уме. Я это признаю. И больше того, в нём нет ничего испорченного, ему свойственны не только искренние побуждения, но и возвышенные чувства, внутреннее благородство. Видишь, мама, я и не собираюсь против него ополчаться! И ведь это ещё не всё, — продолжала она с какой-то торжественностью, взвешивая свои слова, а пока она говорила, г‑жа де Фонтанен, поражённая до глубины души, внимательно наблюдала за ней. — Я думаю, да, я думаю, что ему предназначено свершить нечто большое, быть может — великое! Ну вот, ты и сама видишь, я стараюсь рассуждать справедливо! Да я теперь просто убеждена, что внутренняя его сила и есть та сила, которую принято называть гениальностью, вот именно — гениальностью! — повторила она, чуть ли не вызывающим тоном, хотя мать судя по всему и не собиралась ей противоречить. И тут она вдруг выкрикнула исступлённо, с отчаянием: — И всё же это ровно ничего не значит! По характеру он — настоящий Тибо! Да, настоящий Тибо! А весь род Тибо я ненавижу!

Госпожа де Фонтанен с минуту не могла вымолвить ни слова, оцепенев от изумления. Но вот она вполголоса сказала:

— Да что с тобой… Женни!

И Женни по одному лишь выражению, с каким мать выговорила эти слова, сразу угадала то самое, что недавно так ясно прочла в глазах Даниэля. Словно испуганный ребёнок, метнулась она к г‑же де Фонтанен, зажала ладошкой ей рот:

— Да нет же, нет! Это неправда! Уверяю тебя — неправда!

А когда мать притянула её к себе, обняла, словно хотела уберечь от опасности, Женни вдруг почувствовала, что разжались тиски, сжимавшие её горло, дала наконец волю слезам и, рыдая, всё твердила совсем по-детски, как твердила, когда, бывало, девочкой поверяла матери свои печали:

— Мама… мама… мама…

Госпожа де Фонтанен прижала её к груди и, ласково укачивая, тихонько успокаивала:

— Родная… не бойся… не плачь… ну что ты выдумала, право!.. Да кто же тебя неволит… Какое счастье, что ты не… (Вспомнилась ей единственная её встреча с г‑ном Тибо на следующий день после побега мальчуганов; она представила себе толстяка, восседавшего в своём кабинете между двумя священниками; и она словно увидела, как он не даёт соизволения на любовь Жака; она словно увидела, как он подвергает неслыханным унижениям любовь Женни.) Ах, какое счастье, что всё это не так!.. И тебе укорять себя не в чём… Я сама поговорю с этим юнцом, пусть поймёт… Полно, не плачь, родная… Скоро обо всём забудешь… Покончили с этим, покончили… Ну не плачь…

Но Женни рыдала всё неудержимее, потому что каждое слово матери ещё сильнее терзало ей душу. И обе долго простояли так в темноте, крепко прижавшись друг к другу, — девушка, которая утаила своё горе от матери, обвившей её руками, мать, которая однообразно повторяла слова утешения, истерзавшись за дочь, расширив глаза от ужаса, ибо, благодаря своему дару предвидения, угадывала неминуемое — судьбу, ниспосланную Женни, и чувствовала, что ни предостережениями, ни лаской, ни мольбами ей не вызволить из беды свою девочку. «В непрерывном восхождении всех сущих на земле к всевышнему, — размышляла она в безысходной тоске, — каждому смертному двигаться вперёд должно в одиночку, перенося испытание за испытанием, а часто и совершая ошибку за ошибкой — должно идти тем путём, который испокон века ему предначертан…»

Но вот внизу хлопнули дверью, раздались шаги Жерома, идущего по кафельному полу прихожей, и обе вздрогнули. Женни разомкнула объятия и, не сказав ни слова, убежала, покачиваясь от тяжкого бремени — беды, которая на неё обрушилась, и зная, что уже никому на свете не облегчить её ноши.

XI

Огромная афиша перед входом в кинематограф притягивала зевак — завсегдатаев бульваров.

НЕВЕДОМАЯ АФРИКА.

ПУТЕШЕСТВИЕ В КРАЙ УОЛОФОВ,

СЕРЕРОВ, ФУЛБЕ, МУНДАНОВ И БАГИРМОВ.

— Начнётся только в половине девятого, — посетовала Рашель.

— Ну что я тебе говорил!

Антуан, который не без досады покинул уютный мирок розовой комнаты, взял ложу нижнего яруса за решётчатой рамой в глубине зала, чтобы создать хотя бы иллюзию уединения.

И пока он брал билеты, к нему подошла Рашель.

— А я уже сделала чудесное открытие, — сказала она, увлекая его к колоннам у входа, где вывешены были фотографии — кадры из фильмов. — Посмотри-ка!

Антуан прочёл надпись: «Девушка из племени мунданов веет просо на берегу Майо-Кабби». Нагое тело, вместо набедренной повязки — пояс, сплетённый из соломы. Красавица из племени мунданов стояла, всем телом налегая на правую ногу; лицо у неё было сосредоточенное, грудь напряглась от тяжёлой работы: правой рукой, пластично согнув её в локте и подняв выше головы, она держала объёмистый тыквенный кувшин с просом и, наклонив его, старалась, чтобы зерно текло тонкой струйкой в деревянную миску, которую она поддерживала левой рукой на уровне колена. Ничего показного в её позе не было: посадка головы, чуть откинутой назад, изящная округлость рук, застывших в ритмичном движении, прямизна стана, твёрдые очертания приподнятых юных грудей, изгиб талии, напрягшиеся мышцы бедра и линия другой ноги, вольно выставленной вперёд и касавшейся земли только носком, — словом, вся её поза, исполненная гармонии, была естественна, подчинена ритму работы и поражала красотой.

— Ну а теперь посмотри на них! — продолжала Рашель, показывая Антуану на чернокожих мальчишек, вдесятером тащивших на плечах пирогу с заострённым носом. — А вот этот малыш просто красавчик! Знаешь, он — уолоф, и на шее у него висит гри-гри{75}, и носит он голубой бубу и тарбу{76}.

В тот вечер она говорила как-то особенно возбуждённо, всё улыбалась сомкнутыми губами, — можно было подумать, что мускулы её лица сокращаются непроизвольно; она щурилась, взгляд у неё был какой-то неспокойный, бегающий, и Антуан впервые видел, как её глаза искрятся серебром.

— Пошли, — сказала она.

— Да ведь у нас ещё полчаса впереди!

— Ну и пусть, — возразила она с детским нетерпением. — Пошли.

В зале было пусто. В нише, предназначенной для оркестра, музыканты уже настраивали инструменты. Антуан поднял зарешеченную раму. Рашель так и осталась стоять рядом с ним. Сказала со смехом:

— Да завяжи ты галстук посвободнее. А то у тебя вечно такой вид, будто ты собрался вешаться и вдруг бросился бежать с верёвкой на шее!

Его покоробило, и он неприметно поморщился.

А она уже шептала:

— Ну до чего же я рада, что всё это увижу вместе с тобой!

Она сжала ладонями щёки Антуана, притянула его лицо к своим губам.

— И знаешь, безбородым ты так мне нравишься!

Она сбросила манто, сняла шляпу, перчатки. И они уселись.

Сквозь зарешеченную раму, за которой извне их никто не мог увидеть, они наблюдали за тем, как преображается зрительный зал, как за несколько минут в этом безгласном, пыльном, красно-буром вертепе, где смутно выступали очертания каких-то предметов, вдруг закипела многоликая толпа под невнятный гул, напоминавший птичий гомон, порою приглушённый трубными звуками хроматической гаммы. В то лето стояла небывалая жара, но сейчас, во второй половине сентября, множество парижан уже вернулось, и город стал не тот, каким был в пору отпусков, когда он так нравился Рашели, каждое лето открывавшей для себя какой-то новый Париж.

— Слушай… — произнесла она.

Оркестр только что начал играть отрывок из «Валькирии»{77} — весеннюю песнь.

Она припала головой к плечу Антуана, сидевшего с ней рядом, совсем близко, и он услышал, как она напевает с закрытым ртом, словно эхо, вторя пению скрипок.

— А ты Цукко слышал? Цукко, тенора, — спросила она с беспечным видом.

— Слышал. А почему ты спрашиваешь?

Рашель задумалась и не отвечала, только немного погодя, будто почувствовав угрызения совести, оттого что призналась не сразу, сказала вполголоса:

— Он был моим любовником.

Прошлое Рашели живо интересовало Антуана, но никакой ревности он не испытывал. Он отлично понимал, что она хотела сказать, когда заявляла: «Памяти у моего тела нет». Но вот Цукко… Ему вспомнился потешный человечек в белом атласном камзоле, взгромоздившийся на деревянное возвышение кубической формы в третьем акте «Мейстерзингеров»{78}, — толстый, приземистый, похожий на цыгана, хоть и был в белокуром парике; в довершение всего в любовных дуэтах он непрестанно прижимал руку к сердцу. Антуан даже был недоволен, что избранник Рашели до того неказист.

— А ты слышал, как он поёт вот это? — снова спросила она и пальцем начертила в воздухе арабеску музыкальной фразы. — Да неужели я тебе никогда не рассказывала о Цукко?

— Никогда.

Рашель сидела, прильнув головой к его груди, — стоило ему опустить глаза, и он видел её лицо. Брови слегка нахмурены, веки почти сомкнуты, уголки губ чуть-чуть опущены. Ничего похожего на то оживлённое выражение, какое обычно появлялось, когда она вспоминала прошлое. «Прекрасную можно было бы снять с неё маску скорби», — подумал он. И, заметив, что она всё молчит, и из желания лишний раз подтвердить, что его нисколько не смущает её прошлое, он стал допытываться:

— Ну, а как же твой Цукко?

Она вздрогнула. Сказала, томно улыбаясь:

— Что — Цукко? В сущности говоря, Цукко — ничтожество. Просто он был первым — в этом всё и дело.

— А я? — спросил он несколько принуждённо.

— Ты третий, — отвечала она без запинки.

«Цукко, Гирш и я… И больше никого?» — подумал Антуан.

Она продолжала, всё больше оживляясь:

— Хочешь, расскажу? Сам увидишь — не так-то всё просто. Папа недавно умер, брат служил в Гамбурге. А я жила Оперой, театр отнимал у меня весь день: но в те вечера, когда я не танцевала, мне было до того одиноко… Так бывает, когда тебе восемнадцать лет. А Цукко уже давно за мной увивался. Я-то находила его заурядным, самовлюблённым. — Она запнулась, но продолжала: — И глуповатым. Ей-богу, я и в те дни уже находила, что он несколько глуп… Но не знала, что он такая скотина! — как-то неожиданно добавила она. Она взглянула на зал, — там только что погасили свет. — Что будут показывать сначала?

— Кинохронику.

— Ну а потом?

— Какую-то постановочную картину, вероятно — дурацкую.

— А когда же Африку?

— Напоследок.

— Вот и хорошо! — заметила она, и снова по плечу Антуана разметались её душистые волосы. — Скажи, если начнут показывать что-нибудь путное. Тебе удобно, мой котик? А мне так уютно!

Он увидел её влажный полуоткрытый рот. Губы их слились в поцелуе.

— А как же Цукко?

Ответила она без улыбки — вопреки его ожиданиям.

— Теперь я всё недоумеваю — как могла я вытерпеть эту муку! Ну и обходился же он со мной! Возчик неотёсанный! Прежде он был погонщиком мулов в провинции Оран… Подружки жалели меня; никто не понимал, почему я с ним живу.

Сейчас-то я и сама не понимаю… Говорят, некоторым женщинам нравится, когда их бьют… — Помолчав, Рашель добавила: — Да нет, просто я боялась, что снова стану одинокой.

Антуану ещё не доводилось подмечать в голосе Рашели такие печальные нотки, какие звучали сейчас. Он крепко обвил её рукой, словно беря под защиту. Немного погодя объятие разомкнулось. Он задумался о том, что его легко разжалобить, что жалость — одно из проявлений чувства превосходства над другими, что в ней-то, быть может, и скрывается причина его привязанности к брату; до встречи с Рашелью он, случалось, задавался вопросом, уж не заменяет ли ему жалость всякую любовь?

— А потом? — снова заговорил он.

— Потом он меня бросил. Ясное дело, — произнесла она, не выказывая никакого огорчения.

И после паузы добавила приглушённым голосом, словно заклиная Антуана молча выслушать её признание:

— Я ждала ребёнка.

Антуан даже подскочил. Ждала ребёнка? Невероятно! Да как же он, врач, не заметил никаких следов…

Рассеянным и раздражённым взглядом смотрел он на экран, где разворачивались события, запечатлённые кинохроникой:

НА БОЛЬШИХ МАНЁВРАХ:

Господин Фальер{79} ведёт беседу с немецким военным атташе.

БУДУЩЕЕ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЙ СЛУЖБЫ.

Моноплан Латама{80} делает посадку — главнокомандующему доставлены ценнейшие сведения.

Президент республики изъявил желание, чтобы ему представили бесстрашного авиатора.

— Нет, он не только из-за этого меня бросил, — поправилась Рашель. — Вот если б я продолжала выплачивать его долги…

И вдруг Антуан вспомнил, что видел у неё фотографию младенца, вспомнил, как Рашель выхватила снимок у него из рук, как сказала: «Это… моя крестница. Её нет в живых».

Сейчас он был раздосадован, унижен в своём профессиональном самолюбии и даже не удивлялся, что Рашель разоткровенничалась.

— Так это правда? — пробормотал он. — У тебя был ребёнок? — И поспешил добавить, усмехаясь с проницательным видом: — Впрочем, я уже давно об этом догадывался.

— А ведь никто не замечает! Я так тщательно следила за собой — ради сценической карьеры.

— Я же врач! — заметил он, поведя плечами.

Она улыбнулась: проницательность Антуана льстила её тщеславию. После недолгого молчания она продолжала, не меняя позы, словно обессилев:

— Знаешь, стоит мне вспомнить те дни, и я вижу, что лучшая пора жизни прожита, так-то, котик мой! Гордая я тогда была! И когда пришлось взять отпуск в театре, — ведь я становилась всё грузнее, — подумай только, куда я отправилась: в Нормандию! В захолустную деревушку, где у меня была знакомая — пожилая женщина, прежде она служила в нашей семье, вырастила нас с братом. Как обо мне там заботились! Я бы охотно навсегда там осталась. Да и следовало бы. Но только, знаешь, что такое сцена, — раз попробуешь… Я думала, что поступаю разумно, отдала дочурку на попечение кормилицы, ничуть не тревожилась. А спустя восемь месяцев… Да я и сама разболелась… — добавила она со вздохом после недолгого молчания. — Роды мне повредили. Пришлось уйти из Оперы — всё потеряла сразу. И снова я стала такой одинокой.

Антуан наклонился. Нет, она не плакала: глаза у неё были широко открыты, устремлены на потолок ложи; но они медленно наполнялись слезами. Обнять её он не решился, он уважал её печаль. Он раздумывал обо всём, что сейчас услышал. С Рашелью у него всегда так получалось: каждый день он воображал, будто уже стоит на твёрдой почве и может, окинув взглядом всю жизнь своей возлюбленной, составить общее о ней суждение; но уже на следующий же день новое признание, воспоминание, даже пустячный намёк открывали перед ним такие дали, о которых он и не подозревал, и в них снова терялся его взгляд.

Она выпрямилась и подняла руки — поправить причёску, но вдруг замерла и, громко ахнув, указала рукой на экран. Вскинув глаза, ещё увлажнённые слезами, невольно захваченная зрелищем, она следила за тем, как некая юная всадница спасается бегством от преследователей: человек тридцать индейцев мчались вслед за ней, как свора гончих псов. Амазонка брала приступом утёс за утёсом, вот она показалась на гребне горы и, не раздумывая, слетела вниз по отвесному склону прямо в реку; тридцать всадников ринулись вдогонку и исчезли в пенистом водовороте; но она уже перемахнула на другой берег, пришпорила лошадь и помчалась дальше; напрасные усилия — похитители вскачь несутся вслед за ней и вот-вот настигнут.

Сейчас на девушку со всех сторон накинут лассо, вот они уже извиваются в воздухе над её головой, но тут она оказалась на железном мосту, под которым ураганом мчится скорый поезд; она мигом соскользнула с седла, перепрыгнула через перила и бросилась в пустоту.

У зрителей перехватило дыхание.

И в тот же миг девушка показалась снова — на крыше вагона, и поезд мчал её дальше на всех парах: она стояла подбоченясь, с разметавшимися волосами, с развевающейся на ветру юбкой, а индейцы безуспешно наводили на неё карабины.

— Здорово, верно? — воскликнула Рашель, дрожа от удовольствия. — Обожаю такие штуки!

Он снова привлёк её, посадил к себе на колени. Он баюкал её в своих объятиях, как ребёнка, — ему хотелось утешить её, заставить забыть обо всём, что было чуждо их любви. Но он молчал; он перебирал медово-жёлтые бусины её ожерелья, разделённые свинцово-серыми комочками амбры, — от прикосновения пальцев они чуть теплели и начинали пахнуть так сильно, что, случалось, спустя дня два ладони ещё хранили их стойкий аромат. Она позволила ему расстегнуть на ней кофточку, и он прильнул щекой к её груди. Вдруг она сказала:

— Войдите!

На пороге появилась молоденькая девушка — билетёрша; очевидно, она перепутала ложи и, тут же отступив, захлопнула дверь; однако успела окинуть любопытным взглядом полураздетую Рашель в тесных объятиях Антуана. Он хотел было отстраниться, но не успел.

Рашель хохотала:

— Вот глупыш! Может быть, она ожидала, что… А ведь недурна…

Слова Рашели, тон её так поразили Антуана, что ему захотелось заглянуть ей в лицо, но она прижалась лбом к его плечу, и он уловил лишь её смех — странный, почти беззвучный, гортанный смех, который всегда был ему неприятен. Загадочное прошлое Рашели, которое подчас всё ещё властвовало над ней, вызывало у Антуана такое ощущение, будто перед ним полуразверстая пропасть. Смешанное чувство неловкости и любопытства усложнялось ещё и тем, что втайне он испытывал унижение; ведь до сих пор он привык сам, пользуясь положением врача, озадачивать других скептическими усмешками и многозначительными недомолвками. Когда же в его жизнь вошла Рашель, роли переменились: для Антуана стало ясно, что он до крайности неискушён в любовных делах, и хоть и не признавался себе до конца, чувствовал он себя в этой области не очень-то уверенно. Как-то раз, чтобы отыграться, он даже попробовал сочинить какую-то неправдоподобную историю — припомнил случаи из больничной жизни и приплёл к ним россказни сестёр в дежурке, причём дал понять, будто сам ко всему этому причастен. Но Рашель, ласково посмеиваясь, сразу же его прервала:

— Перестань, перестань! Ну чего ты пыжишься? Ведь я люблю тебя таким, какой ты есть.

Он вспыхнул и был так уязвлён, что никогда уже не возвращался к этой теме.

Антракт кончился, а ни он, ни она так и не нарушили молчания.

Но вот объявили о начале кинокартины, снятой в Африке. Стало темно. Оркестр затянул негритянский напев.

Рашель отстранилась и пересела к самому барьеру ложи. Она негромко сказала:

— Только бы хорошо было снято.

Пейзажи сменялись пейзажами. Появилась тихая заводь под сенью исполинских деревьев, опутанных лианами, клонящими их к земле. На водной глади — гиппопотам, будто всплывшая туша утонувшего быка. Следующий кадр — на песке устроили возню чёрные обезьянки с полукружьями белых бород, совсем как у старых моряков. Затем на экране возникло селение: безлюдная площадь, вся в трещинах от зноя; горизонт, заслонённый хижинами и изгородями, потом показался двор, где «девицы» племени пель, с оголёнными торсами, мускулистыми ляжками, в набедренных повязках в обтяжку, растирали зерно в больших деревянных чашках среди ватаги чернокожих ребятишек, кувыркавшихся в пыли. Были тут и ещё женщины, — одни тащили объёмистые корзины, другие пряли, сидя по-портновски, скрестив ноги, — в левой руке они держали прялку, а правой вращали веретено, стоявшее в деревянном корыте и по форме напоминающее волчок, — на него и наматывалась нить.

Рашель сидела, заложив ногу на ногу, опираясь локтем о колено, уткнув подбородок в ладонь, вся устремившись вперёд и не сводя глаз с экрана, — до Антуана доносилось её дыхание. То и дело, не оборачиваясь, она негромко говорила ему:

— Котик… посмотри… да посмотри же…

Картина кончилась неистовой пляской под звуки там-тама в сумерках на площади, окаймлённой пальмами. Толпа из одних лишь чернокожих, лица которых застыли от напряжённого внимания, зато тела ходуном ходили от восторга, тесным кольцом окружила двух негров, почти совсем нагих, прекрасно сложённых, пьяных, взмокших от пота — они то ловили друг друга, то сшибались, то вступали в яростную схватку, то отскакивали в стороны, то тянулись и льнули друг к другу в каком-то исступлении, подчинённом чёткому ритму, и движения их были то воинственны, то сладострастны, ибо попеременно выражали боевой задор и плотское вожделение. Черноликие зрители затаили дыхание, притоптывали вне себя от восторга и всё ближе придвигались к танцорам, сужая круг и, все ускоряя темп, без передышки хлопали в ладоши и били в барабаны, заставляя одержимых плясунов двигаться всё быстрей, всё неистовей. Оркестр перед экраном замолк: теперь доносились мерные звуки из-за кулис — там хлопали в ладоши, и это придавало какую-то ошеломляющую жизненность всему, что изображалось на экране, какую-то неодолимую заразительность тому напряжённому до исступления сладострастию, которое искажало лица всех этих бесноватых.

Сеанс закончился.

Публика устремилась к выходу. Служительницы натянули чехлы на опустевшие кресла.

Рашель, молчаливая, подавленная, всё не вставала; но Антуан уже подавал ей манто, и она поднялась, подставила губы для поцелуя.

Они вышли последними, не проронив ни слова. Но у подъезда кинематографа, попав на вольный простор Бульваров, в толпе, хлынувшей сразу из разных увеселительных мест, они почувствовали всю прелесть этой ночи, светящейся огнями, в лучах которых кое-где уже кружились осенние листья, и когда Антуан, взяв её под руку, шепнул: «Вернёмся к тебе, правда?» — она воскликнула:

— О, не сейчас. Пойдём куда-нибудь. Так хочется пить.

И, увидев под колоннадой у фасада кадры, выставленные за стеклом, она свернула туда, чтобы ещё раз взглянуть на фотографию молодого негра.

— Ах, просто удивительно, как он похож на боя, который проделал с нами весь путь вниз по Казаманке{81}, — сказала она. — Он был уолоф — Мамаду Дьен.

— Тебе куда хочется пойти? — спросил он, не показывая вида, что разочарован.

— Куда-нибудь. Может быть, в «Британик»? Нет, знаешь, лучше к Пакмель. Пойдём пешком. Выпьем у Пакмель замороженного шартрёза и вернёмся домой.

И она прижалась к нему в самозабвении, словно обещая вознаградить за всё.

— Мне как-то не по себе становится, когда я вспоминаю маленького Мамаду, особенно сегодня после картины, — продолжала она. — Помнишь, я показывала тебе фотографию: Гирш сидит на корме китобойного судна? Ты ещё сказал, что он похож на будду в шлеме, какой носят в тропиках. Так вот, помнишь боя, на плечо которого он опирается? Мальчик кажется ещё чернее от белого бубу. Вот это был Мамаду.

— А может быть, это он и есть, — произнёс Антуан, просто чтобы поддержать разговор.

Она вздрогнула и ответила не сразу:

— Бедный малыш. Спустя несколько дней его у нас на глазах проглотил… Да, да, когда он купался или нет, не совсем так, всё случилось из-за Гирша… Гирш побился об заклад, что Мамаду не отважится переплыть рукав реки и достать хохлатую цаплю, которую я подстрелила. Как же я потом жалела, что попала в эту цаплю! Мальчику захотелось показать свою храбрость, он бросился в воду и поплыл, а мы смотрели, и вдруг!.. О, сцена была жуткая! И длилось это всего несколько секунд, вообрази только! Мы увидели, как он вдруг поднялся над водой, он был схвачен за ноги… А его крик!.. В таких случаях Гирш бывал неподражаем. Он тотчас же понял, что бой погибнет, что ему предстоят ужасные муки, он прицелился, и бах!.. голова у мальчугана лопнула, как тыква. Чёрт побери, ведь это было меньшее из двух зол, как ты думаешь? Но я чуть было не упала в обморок. — Она замолчала и прижалась к Антуану. — На другой день мне захотелось сфотографировать на память это место. Вода была такая гладкая, гладкая… Кто бы мог подумать…

Голос ей изменил. Она снова надолго замолчала. Потом проговорила:

— Ах, для Гирша человеческая жизнь ничего не стоит! А ведь он любил боя! И всё же рука у него не дрогнула. Такой уж это был человек… Даже после этого случая он продолжал стоять на своём и обещал отдать свой будильник тому, кто достанет для меня хохлатую цаплю. Я воспротивилась. Он заставил меня замолчать; и знаешь, пришлось повиноваться… И в конце концов хохлатку я получила: один из носильщиков, негр, оказался удачливее боя. — Она уже улыбалась: — Я до сих пор храню хохолок этой цапли. Нынешней зимой носила его на плюшевой шляпке тёмно-бежевого цвета, — прелесть как было мило.

Антуан молчал.

— Ах, как тебя обедняет то, что ты никогда не бывал в тех краях! — воскликнула она, внезапно отшатнувшись от него.

Но она тут же раскаялась и снова взяла его под руку.

— Не обращай внимания, котик; в такие вечера, как сегодня, мне бывает так плохо. По-моему, меня даже немного лихорадит… Видишь ли, во Франции просто задыхаешься, жить по-настоящему можно только там! Если бы ты только знал, как свободно чувствуют себя белые среди чернокожих! Здесь даже и не предполагают, какой безграничной свободой мы там пользуемся! Никаких правил, никаких ограничений! Там нечего бояться мнения окружающих! Понимаешь? Да вряд ли ты это поймёшь. Там ты вправе быть самим собой, всюду и всегда. Так же свободно себя чувствуешь перед всеми этими чёрными, как здесь перед своим псом. И в то же время ты живёшь в семье чудесных существ, — какой у них такт, сколько чуткости, ты и представления не имеешь! Вокруг тебя весёлые, молодые улыбающиеся лица, горящие глаза, угадывающие любое твоё желание… Вот как сейчас помню… Тебе не надоело, котик?.. Помню, как однажды в самой глуши на привале, под вечер, Гирш разговаривал с вождём какого-то племени близ источника, куда женщины приходят за водой, как раз в это время. И вдруг мы увидели двух девочек, которые вдвоём несли большой бурдюк из козьей кожи. «Это мои дочки», — объяснил каид{82}. И ничего больше. Старик понял. И в тот же вечер край палатки, где я была вместе с Гиршем, бесшумно приподнялся: это были те самые девочки, и они улыбались… Повторяю тебе: малейшее желание… — произнесла она, молча сделав несколько шагов. — А вот ещё кое-что вспомнилось. Знаешь, я как-то успокаиваюсь, когда кому-нибудь рассказываю обо всём этом!.. Так вот, мне вспомнилось… Дело было в Ломэ{83}, тоже в кинематографе. По вечерам там все ходят в кинематограф. Это просто терраса кафе — она ярко освещена, а кругом кусты в ящиках, но вот свет гаснет, начинается сеанс. Все потягивают прохладительные напитки. Представляешь себе картину? Европейцы-колонизаторы, одетые во всё белое, полуосвещены отражённым светом от экрана; а позади в неслыханной синеве ночи под яркими звёздами, — нигде в мире они так не сверкают, — стоят туземцы, юноши и девушки — такие красивые!.. лица еле видны в темноте, глаза горят, как у кошек!.. Тебе даже и знака подавать не надо. Твой взгляд останавливается на одном из этих гладких лиц, глаза на миг встречаются… и всё. Этого достаточно. Через несколько минут ты встаёшь, идёшь, даже не оборачиваясь, входишь в свой отель, где все двери нарочно не запираются… Я жила на втором этаже… Только успела я раздеться… кто-то царапается в ставню. Тушу свет, открываю — это он! Забрался по стене, словно ящерица, и, не произнеся ни слова, сбросил с себя бубу. Никогда мне этого не забыть. Губы у него были влажные, свежие, свежие…

«Чёрт возьми, — подумал Антуан. — Негр… и без предварительного медицинского осмотра…»

— А какая у них кожа! — продолжала Рашель. — Тонкая, как кожица плода! Все вы тут никакого понятия не имеете, что это такое! Атласная кожа, сухая и гладкая, будто её только что натёрли тальком; глянцевитая кожа — ни изъяна, ни шероховатости, ни влажности, и такая жаркая, но от внутреннего жара, понимаешь? Так сквозь шёлковый рукав чувствуешь жар больного лихорадкой. Как будто тёплое тело птицы под перьями!.. И когда смотришь на их кожу, там, на ярком африканском солнце, когда свет скользит по плечу или по бедру, то кажется, что на этом золотистом шёлку появляется какое-то голубое сияние, — не могу я тебе толком объяснить, ну словно какой-то неосязаемый стальной налёт, какой-то немеркнущий лунный отсвет… А какой у них взгляд! Ты, конечно, уже заметил, как ласковы их глаза? Белки какие-то конфетные, а зрачки так и шныряют… И потом… Не знаю, как выразиться… Там любовь совсем не то что у вас. Там это молчаливый акт, но акт священный и естественный. Именно естественный. И к нему не примешивается ничего рассудочного, ровно ничего и никогда. А охота за наслаждением, которая здесь ведётся всегда так или иначе тайком, там узаконена, как сама жизнь, и так же, как жизнь, любовь там естественна и священна. Ты понимаешь меня, котик? Гирш всегда говорил: «В Европе вы получаете то, что заслужили. А этот край существует для нас — людей свободных». Ах, как он любит чернокожих! — И она расхохоталась. — Знаешь, как я это заметила в первый раз? Я тебе, кажется, уже рассказывала. Было это в ресторане в Бордо. Он сидел против меня. Мы болтали. Вдруг взгляд его нацелился на что-то позади меня, глаза его вмиг блеснули… так ярко блеснули, что я быстро обернулась, — что же я увидела? Около серванта появился негритёнок лет пятнадцати, прекрасный, как принц: он нёс вазу с апельсинами. — И она добавила приглушённым тоном: — Вполне вероятно, что именно в этот день меня и обуяло желание побывать там самой…

Некоторое время они шли молча.

— Моя мечта, — проговорила она вдруг, — в старости сделаться содержательницей дома свиданий… Да, да… Не возмущайся, такие дома бывают разного сорта; мне бы, разумеется, хотелось содержать приличный дом. Не хочу стариться среди стариков… Пусть вокруг меня живут существа молодые, с прекрасными молодыми телами, свободные, чувственные… Тебе это непонятно, котик?

Они подошли к бару Пакмель, и Антуан не ответил. Да он и не знал, что сказать. Странный был у Рашели житейский опыт, и это беспрестанно поражало его. Он чувствовал, как непохож он на неё, как привязан корнями к Франции, привязан своим буржуазным происхождением, работой, честолюбивыми замыслами, всем своим хорошо подготовленным будущим! Он отлично знал, какие цепи приковывают его, но ни на минуту не хотел их порвать; а ко всему, что любила Рашель и что было ему так чуждо в ней, он испытывал ту настороженную злобу, какую испытывает домашнее животное к дикому зверю, что бродит вокруг и угрожает безопасности жилья.

Только багряные полосы света на занавесях говорили, что за стеной заснувшего фасада, в баре, царит оживление. Вертящаяся дверь заскрипела, повернулась, впуская свежую струю воздуха в бар, где было жарко, пыльно и витали алкогольные пары.

Народу там было полно. Танцевали.

Рашель усмотрела невдалеке от гардероба свободный столик и, не успев сбросить с плеч манто, уже заказала зелёный шартрёз с толчёным льдом. И как только его принесли, зажала в губах две маленькие соломинки и словно замерла, положив локти на стол, опустив глаза.

— Взгрустнулось? — шепнул Антуан.

Не переставая тянуть шартрёз, она на миг подняла глаза и улыбнулась ему — как могла веселее. Недалеко от них японец с детским личиком и ржавыми зубами, улыбаясь, с учтивым невниманием ощупывал могучие мускулы брюнетки, сидевшей возле него и бесстыдно вытянувшей руки на скатерти.

— Закажи-ка мне ещё шартрёза, такого же, хорошо? — проговорила Рашель, показывая на пустую рюмку.

Антуан почувствовал, как кто-то легко прикоснулся к его плечу.

— А я не сразу вас узнал, — произнёс дружеский голос. — Значит, вы сбрили бороду?

Перед ними стоял Даниэль. Резкий свет люстры освещал его стройную, гибкую фигуру, безукоризненный овал его лица; в руках без перчаток он держал рекламку, сложенную веером, сжимая и разжимая её, как пружину; он дерзко улыбался, вызывая в памяти образ молодого Давида, испытывающего свою пращу{84}.

Антуан, представляя его Рашели, вспомнил, как Даниэль бросил ему однажды: «Я поступил бы так же, как вы, лжец вы эдакий!» — но на этот раз воспоминание показалось ему не таким уж неприятным, и он был доволен, заметив, каким взглядом молодой человек, поцеловав руку Рашели и выпрямляясь, окинул поднятое к нему лицо, руки и шею, белизну которой оттенял бледно-розовый шёлк корсажа.

Даниэль перевёл глаза на Антуана, потом понимающе улыбнулся молодой женщине, как бы одобряя её вкус.

— Да, в самом деле, так гораздо лучше, — заметил он.

— Так гораздо лучше, пока я жив, — согласился Антуан тоном студента-медика — заправского шутника. — Но если бы вам, как мне, пришлось иметь дело с трупами! Ведь дня через два…

Рашель стукнула рукой по столу, заставив его замолчать. Она часто забывала, что Антуан — врач. Она обернулась к нему и, пристально посмотрев на него, прошептала:

— Мой тубиб{85}!

Неужели это самое лицо, такое теперь знакомое, возникло перед ней в ночь операции при резком свете лампы? Неужели — это та же героическая маска, грозно-прекрасная и такая недоступная? Как хорошо она узнала теперь, особенно когда борода была сбрита, все выпуклости, неровности, крохотные родинки на этом лице! Бритва обнаружила лёгкую впалость щёк, можно сказать, некоторую вялость ткани, — и мягкий их контур немного сглаживал угловатые линии нижней челюсти. Как хорошо ей была знакома, даже вслепую, когда по ночам она сжимала в ладонях его квадратную челюсть, линия этого усечённого подбородка, внизу такого плоского, что однажды она с удивлением воскликнула: «А челюсть у тебя, совсем как у змеи!» Но больше всего её удивляла, когда не стало бороды, длинная и извилистая, выразительная и в то же время как бы застывшая линия тонкого рта, углы которого почти никогда не приподнимались и редко опускались; они завершались властными складками, говорившими о силе воли — почти нечеловеческой воли, какую видишь на лицах античных статуй. «Неужели у него такая сильная воля?» — вопрошала она себя. Она опустила голову, глаза её лукаво скользнули за ресницами, и по этой золотистой бахроме словно пробежала искорка.

Антуан позволял рассматривать себя с блаженной улыбкой человека, который знает, что его любят. С той поры, как он сбрил бороду, у него появилось немного иное представление о самом себе; он стал придавать не такое большое значение своему властному взгляду. Он открыл в себе новые возможности, которые ему самому нравились. К тому же за последние несколько недель он чувствовал, что стал преображаться. Преображаться до такой степени, что все события его минувшей жизни — до появления Рашели — совсем потускнели. Ведь всё это происходило до того. Что означало «до того»? Он не пытался уточнять. До преображения. Он изменился и духовно стал как будто более гибок; возмужал и в то же время словно бы помолодел. Он любил повторять про себя, что сделался более сильным. И, пожалуй, именно так и было; духовная его сила стала, быть может, менее рассудочна, чем раньше, но зато стала и более могучей, более искренней в своих проявлениях. Он замечал это и по своей работе; их союз вначале мог, казалось, вызвать перебои в ней, но работа вдруг снова закипела, стала ещё напряжённее, заполнила его жизнь, как многоводная река.

— Не стоит заниматься так долго моей особой, — сказал Антуан, предлагая стул Даниэлю. — Мы только что пришли из кинематографа: смотрели африканский фильм.

— Вам не доводилось выезжать из Европы? — спросила Рашель.

Даниэль был удивлён звучностью её голоса.

— Нет, сударыня, никогда.

— Ну, тогда, — продолжала она и принялась за шартрёз, со вкусом опуская в бокал две свежие соломинки, — вам нужно посмотреть этот фильм. Кадры есть превосходные, например, шествие носильщиков на закате солнца… Не правда ли, Антуан? А игры детишек на песке, пока женщины разгружают пироги…

— Пойду непременно, — откликнулся Даниэль, глядя на неё. После короткой паузы он добавил: — А вы знаете Аниту?

Она покачала головой.

— Это цветная американка, постоянно бывает в баре. Да вот она, в белом, позади Марии-Жозефы, вон той высокой особы, увешанной жемчугами.

Рашель привстала и увидела за парами танцующих смугло-жёлтый профиль, затенённый полями огромной шляпы.

— Это не чернокожая, — произнесла она разочарованно, — она креолка.

На лице Даниэля промелькнула едва заметная усмешка.

— Простите, ошибка, сударыня, — сказал он. Затем, обернувшись к Антуану, спросил: — Вы часто здесь бываете?

Антуан готов был ответить утвердительно, но помешало присутствие Рашели.

— Почти никогда, — сказал он.

Рашель следила глазами за Анитой, которая пошла танцевать с Марией-Жозефой. На гибком теле американки в обтяжку сидело белое атласное платье, блестящее, как птичье оперение, и отливавшее перламутром при каждом движении её длинных ног.

— Поедете завтра в Мезон? — спросил Антуан.

— Я только что оттуда, — отвечал Даниэль. Он хотел было что-то сказать Антуану, но поднялся, увидев молодую женщину испанского типа, одетую в тюлевое платье лимонного цвета.

— Прошу извинить меня, — пробормотал он, удаляясь. Он подхватил молодую женщину под руку и в плавном танце увёл её в дальний угол, где находились музыканты.

Анита остановилась. Рашель видела, как она со спокойной лебединой грацией, рассекая поток танцующих, проплыла к столику, за которым сидели они с Антуаном. Креолка задела стул молодого человека и приблизилась к диванчику, на котором сидела Рашель, вынула что-то из сумочки, зажала в руке, затем, очевидно считая, что находится в достаточно уединённом месте (а возможно, не обращая внимания на взгляды посторонних), вытянула ногу, поставила её на диванчик, проворно отогнула подол платья и сделала себе укол в бедро. Рашель заметила кусочек светло-коричневой кожи, мелькнувшей между двумя полосками шелковистой белизны, и невольно зажмурилась; Анита опустила юбку, выпрямилась пластичным движением, причём на её смуглой щеке сверкнула жемчужная серьга, продетая в мочку уха, и неторопливой поступью вернулась к подруге.

Рашель снова положила локти на стол и, полузакрыв глаза, стала тянуть ледяной ликёр. Ласковые звуки скрипок, протяжное навязчивое пение смычков истомили её, довели до изнеможения.

Антуан посмотрел на неё, шепнул:

— Лулу…

Она подняла глаза, допила бокал до последней зелёной льдинки и, не сводя с него взгляда — какого-то нового для него, насмешливого, почти наглого, вдруг спросила:

— А ты никогда… не встречался с чернокожей женщиной?

— Нет, — ответил Антуан, храбро качнув головой.

Она умолкла. Какая-то непонятная усмешка медленно тронула её губы.

— Ну, теперь пойдём, — сказала она резко.

Она уже закуталась в манто из тёмного шёлка, словно в маскарадное домино во время ночного праздника. И когда Антуан вслед за ней вошёл во вращающиеся двери, он снова услышал, как сквозь сжатые зубы у Рашели вырвался короткий, почти беззвучный смех, который так его отпугивал.

XII

Когда Жером ещё жил в Париже на улице Обсерватории, он распорядился, чтобы консьерж брал всю его корреспонденцию, а сам он время от времени за ней заходил. Потом перестал показываться, даже не оставил своего адреса, так что за два последних года скопилось огромное количество всякой печатной дребедени. И как только консьерж узнал, что г‑н де Фонтанен прибыл в Мезон-Лаффит, он передал всё Даниэлю, попросив вручить корреспонденцию в собственные руки адресата.

В груде бумаг, к своему великому удивлению, Жером нашёл два старых письма.

Одно из них, отправленное восемь месяцев назад, извещало, что на его имя открыт текущий счёт на сумму в шесть тысяч и несколько сот франков, оставшихся после ликвидации какого-то его не вполне удачного предприятия, — он давно махнул рукой на эти деньги.

Лицо его просияло. То, что на его текущем счёту появились деньги, рассеивало неприятное чувство, которое тяготило его с той поры, как он водворился в Мезон-Лаффите; неприятное чувство было вызвано не только пребыванием в семье, где он уже был лишним, но также и денежными затруднениями, ранившими его гордость.

(Уже пять лет, как супруги поделили своё имущество. Г‑жа де Фонтанен, отказавшись от развода, отстранила мужа от всех дел, связанных со скромным наследством, которое оставил ей отец-пастор. Наследство это, уже довольно сильно порастраченное, всё же позволяло ей существовать более или менее безбедно, не отказываться от своей квартиры и не экономить средства для воспитания детей. А Жером, не успевший пустить на ветер её родовое имение, продолжал заниматься делами: даже в Бельгии и Голландии, куда его таскала за собой Ноэми, он играл на бирже, занимался спекуляциями, финансировал всякие новые изобретения и, несмотря на всё своё легкомыслие, обладал даже некоторым чутьём и нюхом в рискованных предприятиях, затевая довольно успешные дела. Год на год не приходился, но всё же он почти всегда жил припеваючи; ему случалось даже, для успокоения совести, переводить на текущий счёт жены по нескольку тысяч франков, чтобы принять некоторое участие в расходах на содержание Женни и Даниэля. Однако за последние месяцы жизни за границей его положение сильно пошатнулось, и он не мог пользоваться капиталом, который вложил в дела, даже помышлять не мог о том, чтобы вернуть Терезе деньги, которые она привезла ему в Амстердам, и принуждён был жить на её содержании. Это его очень мучило; особенно тяжела была мысль, что жена может подумать, будто нужда заставила его вернуться к семье.)

Поэтому некоторая сумма денег, неожиданно появившаяся у него, вернула Жерому долю самоуважения. Ведь какое-то время он будет располагать свободой.

Ему не терпелось поделиться новостью с женой, и он уже направился к двери, на ходу распечатывая второй конверт, надписанный ученическим почерком, который ничего ему не говорил, как вдруг остановился, до того был ошеломлён:

Сударь!

Сообщаю вам, что со мной произошло событие, лично мне не доставившее горя, а даже, напротив, очень большую радость, потому как я долго мучилась от своего одиночества, но из-за этого меня прогнали с места, и я совсем теперь отчаялась, но ведь вы меня не бросите без средств к жизни в такое время, а ведь другого места мне теперь не найти, ведь становится мне всё труднее, а на руках у меня осталось всего тридцать франков да тридцать су и за душой нет у меня ни гроша — нечем содержать ребёночка, которого я хотела бы выкормить сама, как это и полагается.

А также я вас ни в чём не упрекаю и надеюсь, что письмо моё вас не рассердит и вы придёте мне на помощь завтра или послезавтра — самое позднее в четверг, а то я и сама не знаю, что со мною будет.

Любящая и верная Вам

В. Ле Га.

Сначала он ничего не понял. Ле Га? Кто это? И вдруг вспомнил: «Да это Викторина… Крикри!»

Он вернулся, сел, вертя письмо в руках. «Завтра или послезавтра». Он разобрал дату на штемпеле и высчитал: письмо ждало его два с лишним года. Бедняжка Крикри! Что же с ней сталось? Что подумала она о его молчании? Что с ребёнком? Он задавал себе все эти вопросы без особого волнения, а выражение сострадания, безотчётно появившееся на его лице, было всего лишь данью условностям. Однако в его памяти всё явственнее вырисовывалось, смущая его душу, маленькое, застенчивое, пугливое существо, невинные глаза, детский ротик…

Крикри… Да, как он с ней познакомился? Ах да, у Ноэми — она вывезла девочку из Бретани. Ну, а потом? Он смутно припомнил гостиницу где-то на окраине города, куда он поселил её недели на две. А почему он её бросил?.. Он ясно вспомнил их встречу года два спустя, во время отъезда Ноэми, и ясно представил себе мансарду, где она жила, — служила где-то горничной, вспомнил, как он поднимался к ней под вечер, затем меблированные комнаты на улице Ришелье, куда он водворил её, — страсть его продолжалась месяца два-три, пожалуй, даже больше?

Он перечитал записку, проверил дату. Знакомый пыл обуял его, затуманил глаза. Он встал, выпил стакан воды, опустил письмо в карман и, держа в руках извещение из банка, отправился к жене.

Часом позже он сел в поезд и поехал в Париж.

В десять часов утра он вышел из вокзала Сен-Лазар, окунулся в ласковые лучи сентябрьского солнца, испытывая какое-то радостное головокружение. Он направился к банку, потоптался у окошечка, потом расписался в получении денег и, положив банкноты в бумажник, вскочил в ждавшее такси с таким чувством, будто на этот раз он навсегда выбрался из мрака, в котором пребывал последние недели, воскрес к жизни.

Колеся по Парижу от консьержа к консьержу, он, даже не успев позавтракать, предпринял ряд сложных и вначале бесплодных попыток, которые около двух часов пополудни, привели его к некой Барбен, именовавшейся также мадам Жюжю. Дома он её не застал. Но горничная, молоденькая и болтливая, заявила, что она хорошо знает мадемуазель Ле Га, а иначе говоря — мадемуазель Ринетту.

— Но только в гостинице, где она снимает комнату, мадемуазель бывает не иначе как по средам, в свободный день, — пояснила она.

Жером покраснел, но зато всё для него сразу прояснилось.

— Ясно, мне это известно, — произнёс он с усмешкой человека осведомлённого. — Вот поэтому-то мне и нужен её второй адрес.

Они посмотрели друг на друга, как два товарища. «А ведь она недурна», — мелькнуло в голове у Жерома. Но тут же он решил думать только о Крикри.

— Это на Стокгольмской улице, — улыбаясь, сказала девушка.

Жером отправился туда. Выйдя из такси, он быстро нашёл нужный ему дом. И какая-то неотвязная мягкая грусть, — он ещё не признался себе в ней, но ему уже приходилось с нею бороться, — вытеснила все другие чувства, волновавшие его с самого утра.

Когда он вошёл и яркий дневной свет сменился искусственным сумраком, стало ещё тоскливее. Его провели в «японскую» комнату, в которой от Японии был только дешёвый веер, приколотый на стене над изголовьем кровати; он стоял, держа шляпу в руке, в какой-то развязной позе и со всех сторон видел своё отражение в безжалостных зеркалах; тогда он присел на краешек дивана. Наконец дверь с шумом распахнулась, появилась девушка в сиренево-розовой тунике и сразу остановилась как вкопанная.

— Ой… — воскликнула она.

И он подумал, что девушка ошиблась комнатой. Но она невнятно выговорила, отступая к двери, которую машинально захлопнула, войдя в комнату:

— Это вы?

Он всё ещё не узнавал её.

— Ты ли это, Крикри?

Не сводя глаз с Жерома, словно ожидая, что он вот-вот выхватит из кармана оружие, Ринетта протянула руку к кровати, сорвала покрывало и завернулась в него.

— В чём дело? Кто вас послал ко мне? — спросила она.

Напрасно он искал на красивом, немного одутловатом лице этой накрашенной, коротко остриженной девушки детские черты Крикри; даже свежий крестьянский голос стал уже совсем иным.

— Что вам от меня надо? — повторила она.

— Захотелось повидаться с тобой, Крикри.

Он говорил мягко. Она неправильно поняла его и с минуту колебалась; потом отвела от него взгляд и, очевидно, примирилась с обстоятельствами.

— Дело ваше, — ответила она.

И, не снимая покрывала, в которое завернулась, но слегка приоткрыв грудь и руки, она подошла к дивану и села.

— Кто послал вас? — снова спросила она, опустив голову.

Он не понял вопроса. Стоя перед ней в замешательстве, он объяснил, что после долгого пребывания за границей вернулся во Францию и вот нашёл её письмо.

— Моё письмо? — переспросила она, подняв ресницы.

Он узнал блеск её серо-зелёных глаз, по-прежнему таких ясных. Протянул ей конверт, она взяла его, как-то оторопев, и стала рассматривать.

— Правильно! — проговорила она, бросив на Жерома недобрый взгляд. Подержав письмо в руке, она покачала головой и продолжала: — Ловко! Даже не ответили мне.

— Да ведь я только сегодня утром распечатал твоё письмо, Крикри!

— Всё равно, могли бы мне ответить, — стояла она на своём, упрямо тряся головой.

Он терпеливо повторил.

— Да нет же, я ведь сразу к тебе приехал. — И, не дожидаясь ответа, спросил: — Скажи, а что с ребёнком?

Она сжала губы, проглотила слюну, хотела что-то сказать, но промолчала, и глаза её наполнились слезами.

— Умер он, — наконец произнесла она. — Родился раньше времени.

У Жерома вырвался вздох, очень похожий на вздох облегчения. Слов он не находил и стоял под неумолимым взглядом Ринетты, пристыженный, уязвлённый.

— И подумать, что это вы во всём виноваты — заметила она, и голос её был не таким жёстким, как взгляд, — ведь вы хорошо знали, что шлюхой я не была. Два раза поверила всем вашим посулам. Два раза всё бросала ради вас… Как же я ревела, когда вы ушли во второй раз!

Она всё смотрела на него снизу вверх, подняв плечи, чуть перекосив губы; глаза её блестели сквозь слёзы и, казалось, стали ещё зеленее. А он, и возбуждённый и подавленный, не зная, как вести себя, принуждённо улыбался. (Как похожа была эта немного кривая улыбка на улыбку Даниэля!)

Она осушила глаза, потом неожиданно спокойным голосом спросила:

— А как госпожа себя чувствует?

Жером понял, что она говорит о Ноэми. По дороге сюда он решил умолчать о смерти госпожи Пти-Дютрёй, чтобы не растревожить Крикри, не пробудить в ней угрызения совести, которые могли бы помешать осуществлению того замысла, который уже почти созрел в его уме. Поэтому без всякого замешательства он сказал то, что придумал заранее:

— Госпожа? Она выступает на сцене за границей. — Однако с трудом сдержал волнение и добавил: — По-моему, она чувствует себя хорошо.

— Выступает на сцене? — почтительно переспросила Ринетта. Она замолчала, обернулась к нему, словно выжидая чего-то. Приоткрыв ещё больше грудь и плечи, она улыбнулась.

— Но ведь вы-то не за тем только сюда явились, — проговорила она.

Жером понимал, что стоит ему сделать знак, и Ринетта согласится на всё. Но, увы! В нём не осталось и следа от того наваждения, из-за которого он с утра гнался, как охотничья собака, по следу этой добычи, объехал весь Париж, квартал за кварталом.

— Только из-за письма, — возразил он.

Ринетта удивилась и, как бы задетая за живое, произнесла:

— Знаете ли, здесь мы не имеем права принимать гостей… Просто гостей…

Жером поспешил направить разговор по другому руслу.

— Зачем ты остриглась?

— Здесь так требуют.

Он улыбнулся для приличия и не знал, что ещё сказать. Однако уходить ему не хотелось. Чувство недовольства собой тяготило его, не давало уйти отсюда, словно ему нужно было выполнить ещё нечто важное. Но что? Бедная Крикри… Зло причинено, уже ничем его не исправить… Неужели ничего нельзя сделать?

Ринетта, смущённая молчанием Жерома, исподтишка разглядывала его, скорее с любопытством, чем с обидой. Зачем он опять явился? А может быть, он всё ещё немного её любит? Это предположение взбудоражило её.

И вдруг её пронзила мысль, что она могла бы иметь от него ещё одного ребёнка. Все её несбывшиеся мечты мгновенно ожили. Сын от Жерома, маленький брат Даниэля, её ребёнок, — он будет принадлежать ей одной… Она готова была упасть на пол, обнять колени Жерома и, подняв лицо к нему, шёпотом заклинать: «Я хочу иметь от тебя ребёнка!» Но ведь ради прихоти она поставила бы под удар всё своё будущее, на которое положила столько труда. Внутренне она затрепетала, и её взор на миг погрузился в несбыточную мечту и сразу потух. «Нет, нет», — сказала она про себя.

— А как поживает Даниэль? — вдруг спросила она.

— Кто? Даниэль, мой сын? Разве ты его знаешь? — смущённо спросил он.

Ринетта почему-то надеялась, что Даниэль имеет какое-то отношение к приходу Жерома. Она тут же пожалела, что произнесла его имя, и решила больше ничего не говорить. Пусть отец и сын никогда не узнают, какой любовью, какой путаной любовью… И она уклончиво ответила:

— Знаю ли я его? Да его весь Париж знает. И я с ним встречалась.

Жером ещё сильнее заволновался. Однако что-то помешало ему спросить: «Здесь?»

— Где же? — выговорил он.

— Да повсюду. Во всех ночных кабачках.

— Так я и думал. Я уже говорил ему, как отношусь к его образу жизни!

Она поспешила добавить:

— О, это было давно… Право, не знаю, бывает ли он ещё там. Может быть, остепенился, как и я…

Жером взглянул на неё, но ничего не сказал. С искренним огорчением размышлял он о том, как развращена молодёжь, о падении нравов, об этом злачном месте и об этом вот существе, погрязшем в пороке… «Как нелепо устроена жизнь!» — подумал он и вдруг почувствовал какую-то подавленность, угнетение и раскаяние.

Ринетта же, снова увлечённая грёзами о будущем, устроить которое она так теперь старалась, уже мечтала вслух, пощёлкивая круглой подвязкой.

— Да, теперь-то я уже почти выкарабкалась. Оттого-то больше на вас и не сержусь… Если я и впредь буду рассудительна да старательна, то года через три — прощай Париж! Ваш мерзкий, нищий Париж!

— Почему же через три года?

— А вот почему, считайте-ка: ещё и месяца нет, как я сюда определилась, а у меня уже пятьдесят — шестьдесят франков в день чистоганом. Четыреста франков в неделю. Значит, за три года, а может, и поскорее я прикоплю тридцать тысяч франков. И в тот же день — конец Крикри, Ринетте и всему прочему! Хватает Викторина свою кубышку, все свои манатки — и скок на поезд в Ланьон! Прощайте, друзья-приятели!

Она хохотала.

«Нет, всё же я не так плох, как мои поступки, — думал Жером с какой-то мрачной убеждённостью. — Право, нет, всё гораздо сложнее. Я стою большего, чем моя жизнь. Но ведь если б не я, эта девчушка… Если б не я…» Из глубин его памяти снова выплыли пророческие слова: «Горе человеку, из-за которого свершается бесчинство…»

— А родители твои живы? — спросил он.

Одна мысль, пока ещё смутная, от которой он даже старался отделаться, медленно зарождалась в его уме.

— В прошлом году, в день святого Йова, умер отец.

Она запнулась, хотела было перекреститься, но раздумала.

— Из всей родни у меня осталась только тётка, живёт в собственном домике на площади за церковью. В Перро-Гиреке не бывали? У старушки, значит, одна я наследница. Добра-то у неё никакого нет, зато есть дом. А живёт она на ренту в тысячу франков в год. Она долго была в служанках у одних дворян. К тому же сдаёт напрокат стулья в церкви, а это тоже доход… И вот, — продолжала Ринетта, и лицо её просветлело, — на тридцать тысяч капитальца, как говорит мадам Жюжю, я могу иметь такую же ренту или около того. Да постараюсь вдобавок и подработать. Будем с ней жить вдвоём. Мы и прежде ладили. А ведь там, — заключила он с глубоким вздохом, пошевеливая ногой и глядя на носок своей атласной туфельки, — там ведь никто обо мне ничего даже и не слышал. Со всем покончу, всё и забудется…

Жером встал. Замысел его ширился, захватывал его. Он прошёлся взад и вперёд по комнате. Проявить великодушие… Искупить…

Он остановился перед Ринеттой:

— Как видно, вы очень любите свою Бретань?

Её до того удивило обращение на «вы», что она даже не сразу ответила.

— Ещё бы! — вымолвила она наконец.

— Ну, раз так, вы туда возвратитесь… Да… Слушайте же.

Он снова начал шагать по комнате. Им овладело нетерпение балованного ребёнка… «Если не сделать этого сейчас же, — подумал он, — то я ни за что не ручаюсь…»

— Так выслушайте же меня, — повторил он прерывистым голосом. — Вы туда возвращаетесь. — Глядя ей прямо в глаза, он изрёк: — Сегодня же вечером!

Она рассмеялась:

— Я-то?

— Да, вы.

— Сегодня вечером?

— Да.

— В Перро?

— В Перро.

Она больше не смеялась, смотрела на него исподлобья с недобрым выражением. Зачем он сейчас-то над ней насмехается, зачем же он над всем этим шутит?

— Если б вы, как ваша тётка, имели тысячу франков в год… — начал Жером. Он улыбнулся. Улыбка не была злой.

«С чего это он заговорил о тысяче франков?» Она не спеша всё подсчитала, разделила на двенадцать.

Он продолжал уже без улыбки.

— Как фамилия нотариуса в ваших краях?

— Нотариуса? Какого? Господина Беника?

Жером приосанился:

— Так вот, Крикри, даю тебе честное слово, что ежегодно первого сентября господин Беник будет вручать тебе тысячу франков — от меня. А за этот год вот, получай, — добавил он, открывая бумажник. — Здесь тысяча франков с гаком для вашего устройства в тамошних краях. Берите.

Она сидела, расширив глаза, кусая губы, не говоря ни слова. Деньги были тут, перед ней, — только руку протяни… В ней ещё сохранился такой запас наивности, что она была лишь озабочена, но недоверия не испытывала. Вот она наконец взяла банкноты, которые настойчиво протягивал Жером, сложила их в тугой свёрточек, запрятала в чулок и взглянула на Жерома, не зная, что сказать. Ей даже и в голову не пришло поцеловать его. Она совсем забыла, кто она и чем они были друг для друга: снова он стал для неё «господином Жеромом», другом г‑жи Пти-Дютрёй, и она снова робела перед ним, как и в первые дни знакомства.

— Ставлю одно условие: отправитесь вы сегодня же вечером, — присовокупил он.

Она пришла в смятение:

— Вечером? Сегодня? Ну нет, сударь. Это невозможно.

Он скорее бы отказался от своего доброго поступка, но исполнение его не отложил бы ни на день.

— Да, нынче же вечерам, малышка, и при мне.

Она сразу поняла, что он не уступит, и вдруг рассердилась. Вечером? Вот бессмыслица! Главное — это самый разгар работы. А все её вещи в гостинице? А подруга, которая пополам с ней снимает комнату? А мадам Жюжю? Да и бельё у прачки. Главное, отсюда её не выпустят так просто… Она металась, словно птица, попавшая в сети.

— Я схожу за мадам Розой, — выкрикнула она со слезами на глазах, выложив все доводы. — Сами увидите, это просто невозможно. Главное, я не желаю.

— Ступай, ступай скорее.

Жером приготовился к бурному отпору и собирался заговорить в повышенном тоне. Его очень удивила благосклонная улыбка мадам Розы.

— Ну конечно, — сказала она в ответ, тотчас заподозрив полицейскую ловушку, — все наши дамы совершенно свободны, мы их никогда не задерживаем.

Она обернулась к Ринетте и, похлопывая пухлыми ладонями, сказала тоном, не терпящим возражения: — Деточка, идите скорее одеваться, вы же видите, господин ждёт.

Ошеломлённая Ринетта ломала руки и смотрела то на Жерома, то на хозяйку. Крупные слёзы размывали краску на её лице — множество противоречивых мыслей перепутались в её мозгу. Она была беспомощна, разъярена, растерянна. Она ненавидела Жерома. Она боялась уйти из комнаты, пока не даст ему понять, чтобы он ни словом не обмолвился о двух банкнотах, которые она спрятала в чулок. Мадам Роза до того рассвирепела, что схватила Ринетту за руку, подтолкнула её к двери.

«Извольте повиноваться, мадемуазель». («И чтобы ноги твоей здесь не было, полицейская сучка!» — процедила она сквозь зубы.)

Через полчаса такси домчало Жерома и Ринетту в меблированные комнаты, где она жила.

Ринетта больше не плакала. Она уже стала свыкаться с мыслью о своём нежданном-негаданном отъезде, да и ничего другого ей не оставалось делать. И всё же время от времени повторяла, словно припев: «Через три года — дело другое. А вот сейчас… Ну нет…» Жером молча похлопывал её по руке. Он твердил еле слышно:

— Сегодня вечером, именно сегодня вечером.

Он чувствовал, что в силах преодолеть любое сопротивление, но отлично знал, что силам его скоро наступит предел; нельзя было терять времени.

Он распорядился, чтобы принесли счёт за месяц и расписание поездов. Поезд отходил в девятнадцать пятнадцать.

Ринетта попросила его помочь ей, и они вытащили из-под вешалки старый деревянный сундучок, покрашенный в чёрный цвет, — там хранился свёрток с какими-то вещами.

— А это платье, которое я носила в горничных, — сказала она.

И тут Жерому вспомнился гардероб Ноэми, который Николь оставила хозяйке номеров в Амстердаме. Он сел, посадил Ринетту к себе на колени и не спеша, но с жаром, от которого дрожал его голос в конце каждой фразы, принялся убеждать её, что ей надо бросить все наряды — наряды продажной женщины, что она должна от всего отречься, вся, до конца, возвратиться к простой и чистой — к прежней своей жизни.

Слушала она чинно. Его слова находили отклик в каких-то забытых уголках её души. «Да и верно, — думала она наперекор себе. — Куда у нас в этих тряпках пойдёшь? К большой обедне? За кого бы они меня приняли?» Но как бросить или отдать кому-нибудь кружевное бельё, кричащие платья, на которые ушло столько сбережений? Впрочем, она должна была двести франков подруге, с которой жила вместе; как только речь зашла об отъезде, этот долг стал немало тревожить Ринетту, а вот теперь, оставляя всё это тряпьё подруге, она покроет долг и даже не притронется к банкнотам Жерома. Всё улаживалось. А при мысли, что сейчас она оденется в старенькое платьице из чёрной саржи, Ринетта захлопала в ладоши, как будто собираясь идти на маскарад; в нетерпении она мигом соскочила на пол и разразилась каким-то нервическим смехом, дрожа, как от рыданий. Жером отвернулся, чтобы она переоделась без стеснения. Подошёл к окошку, погрузился в созерцание стен, окружавших дворик.

«Да, я всё же лучше, чем обо мне думают», — рассуждал он. Доброе дело искупало в его глазах вину, за которую, откровенно говоря, он никогда себя и не корил. Однако для полного душевного умиротворения ему ещё чего-то недоставало. Не оборачиваясь, он крикнул:

— Ринетта, скажите, что вы больше на меня не сердитесь!

— Да нет же.

— Тогда скажите мне это. Скажите: «Я вас прощаю».

Она колебалась.

— Будьте же добры, — умолял он, глядя по-прежнему в окошко. — Ну произнесите эти три слова!

Она покорилась:

— Ну ясно, что… что я вас… прощаю, сударь.

— Благодарю.

Слёзы подступили к его глазам. Ему казалось, будто он вновь вступает в согласие с окружающим миром, вновь обретает душевный покой, которого лишён был долгие годы. На окне нижнего этажа заливалась канарейка. «Я человек добрый, — мысленно повторил Жером. — Судят обо мне неверно. Не понимают меня. Я стою больше, чем моя жизнь…» Сердце его переполнилось какой-то беспредметной нежностью, состраданием.

— Бедняжка Крикри, — сказал он негромко.

Он оглянулся, Ринетта застёгивала чёрный шерстяной корсаж. Она зачесала волосы назад, её чисто вымытое лицо опять стало таким свежим, — перед ним опять была застенчивая и упрямая служаночка, которую Ноэми вывезла из Бертани шесть лет тому назад.

Жером не выдержал, подошёл к ней, обнял за талию. «Я человек добрый, я лучше, чем обо мне думают», — всё повторял он про себя, словно припев. А его пальцы уже машинально расстёгивали её юбку, пока губы прикасались к её лбу отеческим поцелуем.

Ринетта вздрогнула, — испугалась почти так же, как тогда, давным-давно. А он всё крепче и крепче прижимал её к себе.

— У вас те же духи, верно? Пахнут лимонадом…

Она улыбнулась, подставила ему губы для поцелуя и закрыла глаза.

Как ещё она могла доказать ему свою благодарность? Как ещё Жером мог в минуту мистического восторга выразить до конца то возвышенное сострадание, которое переполняло его душу?

Когда они приехали на Монпарнасский вокзал, поезд уже подали. И только тут, увидев на вагоне дощечку с надписью «Ланьон», Ринетта ясно поняла, что всё это происходит с ней наяву. Да, тут нет никакого «подвоха». Ведь так близко осуществление мечты, которую она вынашивала в душе многие годы! Почему же ей до того тоскливо?

Жером занял ей место, и они стали прохаживаться мимо её купе. Больше они не разговаривали. Ринетта думала о чём-то, о ком-то… Но не решалась прервать молчание. Жерома тоже, казалось, мучала какая-то тайная тревога, — он не раз оборачивался к ней, будто собираясь что-то сказать, но сразу умолкал. И вот наконец, даже не глядя на неё, он признался:

— Я сказал тебе неправду, Крикри. Госпожа Пти-Дютрёй умерла.

Она не стала выпытывать подробности, заплакала, и её молчаливое горе было приятно Жерому. «Какие же мы оба хорошие», — подумал он с умилением.

Они не обменялись ни словом до самого отъезда. Если бы Ринетта посмела, она бы в два счёта отдала деньги Жерому, вернулась к мадам Розе, упросила бы взять её обратно. А Жером, которому надоело ждать, уже не испытывал никакой радости от того, что затеял всю эту душеспасительную канитель.

Когда поезд наконец тронулся, Ринетта набралась смелости, выглянула из окна и крикнула:

— Сделайте милость, сударь, передайте поклон Даниэлю!

Поезд грохотал, и Жером ничего не расслышал. Она поняла, что он не разобрал её слов, губы её задрожали, а рука, прижатая к груди, судорожно дёрнулась.

А он улыбался, радуясь, что она уезжает, и изящно помахивал ей шляпой.

Им уже завладел новый замысел, и он был вне себя от нетерпения: с первым поездом он вернётся в Мезон, падёт к ногам жены, сознаётся во всём — почти во всём. «К тому же, — подумал он, зажигая папиросу и быстрым шагом выходя из вокзала, — пусть Тереза знает об этой ежегодной ренте: она так аккуратна, что никогда не пропустит срок».

XIII

Несколько раз в неделю Антуан заходил за Рашелью, и они вместе отправлялись обедать.

В тот вечер, перед самым выходом, она подошла к зеркалу, стала вынимать пудреницу из сумочки и уронила какую-то бумажку, сложенную вдвое, которую Антуан и поднял.

— А, благодарю.

В её голосе ему почудилось какое-то замешательство; Рашель тут же отгадала его мысль.

— Ну, вот, — начала она, стараясь всё обратить в шутку. — Что ты выдумал? На, читай. Это расписание поездов.

Бумажку он не взял, и она снова спрятала её в сумочку. Но немного погодя он спросил:

— Отправляешься в путешествие? — На этот раз ему бросилось в глаза, что ресницы у неё дрогнули, улыбка стала явно натянутой. — Рашель!

Она уже не улыбалась. «Нет, я не хочу… — подумал Антуан, и его внезапно охватила тоска. — Нет, я не перенёс бы даже недолгой разлуки». Он подошёл к ней, тронул её плечо; она разрыдалась, припала к его груди.

— Да что с тобой?.. Что? — тихо допытывался он.

Она поспешила ответить, роняя отрывистые фразы:

— Ничего. Ровно ничего. Просто настроение плохое. Да ты сейчас сам увидишь, пустяки это: всё из-за могилы девочки, знаешь, там, в Ге-ла-Розьер. Просто я давно уже туда не ездила, а съездить надо, понимаешь? Ах, как я тебя напугала! Прости меня. — Но вдруг, сжав его в объятиях, она жалобно спросила: — Скажи, котик, ты и вправду так ко мне привязался? Значит, тебе было бы очень тяжело, если бы я когда-нибудь?..

— Молчи, — шепнул он, испуганный тем, что впервые осознал, какое место заняла Рашель в его жизни. И робко спросил: — А на сколько дней ты… уедешь?

Она освободилась из его объятий и с искусственным смехом подбежала к зеркалу обмыть глаза.

— До чего же глупо так плакать, — проговорила она. — Постой-ка, всё произошло тогда тоже вечером, в это же время, как раз перед обедом. Я была дома, у меня собрались друзья, — ты их не знаешь. Вдруг раздаётся звонок — телеграмма: «Девочка больна, состояние очень тяжёлое, приезжайте». Я всё поняла. Бросилась на вокзал в чём была — в кружевной шляпе с блёстками и открытых туфельках; вскочила в первый же поезд. Ехала всю ночь одна, в оцепенении. Как я не сошла с ума? — Она обернулась к нему: — Потерпи немного, пусть пообсохнут — так будет лучше. — Её лицо вдруг оживилось: — Знаешь, как было бы мило, если б ты поехал со мной! Послушай, можно обернуться за два дня — субботу и воскресенье. Переночуем в Руане или в Кодбеке; а на следующий день отправимся на кладбище, в Ге-ла-Розьер. Вот было бы здорово, проехались бы, да ещё вдвоём! Верно ведь?

Они отправились в путь в последнюю субботу сентября, в погожий послеобеденный час; ехали в полупустом поезде, одни в купе.

Антуан радовался двум дням отдыха, да ещё вдвоём с Рашелью. Нервное напряжение у него прошло, помолодевшие глаза смеялись, он был оживлён, как мальчишка, подшучивал над Рашелью — над тем, что у неё столько свёртков, завалила почти всю сетку, — и отказался сесть рядом, а устроился напротив, чтобы вдоволь на неё насмотреться.

— Да угомонись ты, пожалуйста, — проговорила она, когда он снова вскочил, чтобы опустить занавески на окне. — Я ведь не растаю.

— Конечно. Зато я слепну, когда тебя освещает солнце!

И правда: когда яркий свет падал на её лицо и зажигал волосы, долго смотреть на неё было невозможно — слепило глаза.

— Мы ведь ещё ни разу не путешествовали вдвоём, — заметил он. — Ты об этом подумала?

Она даже не улыбнулась, сжала губы с каким-то непокорным, своевольным выражением. Он наклонился:

— Что с тобой?

— Ничего… Поездка…

Он умолк, думая о том, как эгоистично ведёт себя, совсем забыл о цели путешествия. Но она вдруг сказала:

— Меня всегда волнует отъезд. Пейзажи, мелькающие мимо… А впереди — неизвестное.

На миг её взгляд задержался на линии горизонта, убегающей назад.

— Покаталась я в жизни на всех этих поездах да пароходах!

Её лицо омрачилось.

Антуан перебрался к ней, растянулся на диване и положил голову ей на колени.

— Umbilicus sicut crater eburneus[56],— прошептал он. Потом, немного помолчав и ясно чувствуя, что мысли Рашели витают где-то далеко, он спросил: — О чём задумалась?

— Да ни о чём. — И она постаралась прикинуться весёлой. — О твоём каком-то учительском галстуке! — воскликнула она, и её палец скользнул под полоску материи. — Ну, скажи, пожалуйста, неужели, даже собираясь в дорогу, ты не можешь повязать его повольнее, чуть посвободнее? — Она потянулась и, снова улыбнувшись, добавила: — Нам повезло, мы с тобой одни… Ну, говори же… Расскажи что-нибудь.

Он рассмеялся.

— Но ведь всегда рассказываешь ты, а что у меня? Больные, экзамены… О чём же рассказывать? Всегда я жил, как крот в своей норе. А ты меня вытащила из тёмной ямы и показала вселенную.

Никогда ещё он не делал ей такого признания. Она наклонилась, обхватила обеими руками его голову, лежавшую на её коленях, и долго смотрела на любимое лицо.

— Правда? Истинная правда?

— Знаешь что, — продолжал он, не меняя позы, — на будущий год мы с тобой не будем торчать всё лето в Париже.

— Ну что ж!

— В этом году я не брал отпуска; постараюсь получить две недели.

— Хорошо.

— А может быть, даже и три.

— Хорошо.

— Поедем куда-нибудь вместе, всё равно куда… Верно?

— Хорошо.

— Если хочешь — в горы. В Вогезы. Или в Швейцарию. А может быть, и ещё дальше?

Рашель сидела, задумавшись.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— Да всё об этом. Хорошо, поедем в Швейцарию.

— Или же на итальянские озёра.

— Ну нет!

— Почему? Тебе не нравятся итальянские озёра?

— Не нравятся.

Он всё ещё лежал — его убаюкивала лёгкая тряска вагона, и он согласился:

— Ну что ж, поедем в другое место… Куда захочешь. — Но после паузы он переспросил сонным голосом: — А почему тебе не нравятся итальянские озёра?

Она поглаживала кончиками пальцев лоб Антуана, его ресницы, поглаживала виски, чуть впалые, как и щёки, и не отвечала. Он закрыл глаза, и в его дремлющем мозгу засела упорная мысль:

— Значит, не хочешь говорить, почему ты против итальянских озёр?

Она сделала чуть приметную недовольную гримаску:

— Да ведь там умер Арон. Ну да, мой брат, ты же знаешь? В Паланце.

Он подосадовал на свою настойчивость и всё же осведомился:

— А разве он там жил?

— Да нет же; он там путешествовал. Совершал свадебное путешествие.

Она нахмурилась и немного погодя, как бы отгадав мысли Антуана, прошептала:

— Чего только мне уже не привелось в жизни увидеть…

— Ты что, в ссоре со своей невесткой? — спросил он. — Ты никогда о ней не говорила.

Поезд шёл медленно. Она поднялась, выглянула в окно. Но, очевидно, услышав вопрос Антуана, обернулась, спросила:

— Что? С какой невесткой? С Кларой?

— С женой твоего брата: ты же сказала, что он умер во время свадебного путешествия.

— Она умерла вместе с ним. Я же тебе рассказывала об этом… Нет? — Она не отрываясь смотрела в окно. — Оба утонули в озере. Так никто и не узнал, как всё это произошло. — Она поколебалась: — Никто, кроме, пожалуй, Гирша…

— Гирша? — воскликнул он, приподнимаясь на локте. — Значит, он был там вместе с ними? Но… тогда и ты тоже?

— Ах, не будем говорить об этом сегодня, — умоляюще сказала она и снова села. — Передай-ка мне сумочку. Ты не голоден?

Она развернула плитку шоколада, сжала её зубами и протянула Антуану — он, улыбаясь, подхватил игру.

— Так всего вкуснее, — сказала она, и в её глазах мелькнуло что-то сластолюбивое. Неожиданно она произнесла резким тоном:

— Клара была дочерью Гирша. Теперь-то понимаешь? Через дочь я и познакомилась с отцом. Неужели я тебе никогда не рассказывала об этом?

Он отрицательно покачал головой, но больше ни о чём не выведывал, стараясь сопоставить новые для него подробности с теми, о которых слышал раньше. К тому же Рашель, как всегда, когда он прекращал расспросы, начала обо всём рассказывать по собственному почину:

— Ты не видел фотографии Клары? Я разыщу и покажу тебе. Она была моей подругой. Мы познакомились ещё в младшем классе. Но она пробыла в Опере всего лишь год. Здоровье у неё было слабое. А может быть, Гирш предпочитал держать её при себе, что вполне возможно… Мы с ней подружились. По воскресеньям я отправлялась к ней, в манеж Нейи. Тогда-то я и начала учиться верховой езде, в одно время с ней. А позже, по заведённой привычке, мы вместе катались верхом — все трое.

— Кто же это — все трое?

— Ну да — Клара, Гирш и я. А начиная с пасхи я стала заезжать за ними три раза в неделю к шести утра. В восемь мне уже следовало быть в Опере. В эту пору весь Лес принадлежал нам одним; было чудесно.

Она ненадолго замолчала. Он смотрел на неё, облокотясь на полку, и совсем притих.

— Она была сумасбродка, — продолжала Рашель, отдаваясь воспоминаниям. — Очень смелая, очень добрая; обаятельная; обаятельная и немного озорная, а иногда взгляд у неё становился жуткий — совсем отцовский. В те времена она была моей лучшей подругой, а мой брат уже несколько лет был в неё влюблён: он и работал, поставив перед собой цель в один прекрасный день жениться на ней. Но Клара не желала. Гирш, разумеется, тем более. И вдруг она сразу перерешила, причём я сначала не могла понять почему. Впрочем, и во время помолвки я ещё ни о чём не подозревала. А потом уже было слишком поздно — вступиться я не могла. — Она помолчала. — Ну а потом, недели три спустя, я получила телеграмму от Гирша, который звал меня в Паленцу. Я понятия не имела, что он поехал к ним, но когда выяснилось, что он там, я мигом почуяла трагическую развязку. Да тут и тайны никакой нет. Ведь на шее у Клары виднелись кровоподтёки. Он наверняка задушил её.

— Кто это — он?

— Арон. Её муж. В тот вечер он нанял лодку, собрался покататься по озеру — один. Гирш ему не препятствовал: это ему было на руку; основания у него, верно, были: он знал, что Арон думает покончить с собой. Да и Клара тоже подозревала это; Гирш за ней не уследил, и она, улучив минуту, вскочила в лодку, которая уже отчаливала от берега. По крайней мере, я до всего этого мало-помалу сама дошла, потому что Гирш… — Она вздрогнула: — Гирш непроницаем, — отчеканила она.

Она снова замолчала, и Антуан спросил.

— Но зачем же было кончать самоубийством?

— Арон вечно говорил об этом. Такой у него был конёк с детства. Поэтому-то я и не решилась что-нибудь ему сказать, и из-за моего попустительства он женился. Ах, как я корю себя за это, — добавила она с глубокой скорбью. — Быть может, если б я тогда сказала… — И, глядя на Антуана так, будто он мог оправдать её перед её же совестью, продолжала: — Ведь я открыла их тайну. Но сообщать о ней Арону не стоило. Правда? Ведь он столько раз грозился покончить с собой, если Клара не выйдет за него замуж. Он бы так и сделал, скажи я ему обо всём, что случайно обнаружила… А как по-твоему?

Антуан не знал, что отвечать, но повторил:

— Случайно?

— Ну да, совершенно случайно; как-то утром я пришла за Кларой и Гиршем, чтобы вместе отправиться в Лес. Поднялась прямо в спальню Клары; подхожу ближе и слышу шум, словно кто-то борется; бросаюсь туда… дверь была полуотворена: Клара без блузки, с голыми руками, запуталась в юбке для верховой езды; и в тот миг, когда я распахнула створку двери, она схватила хлыст, лежавший на стуле — бац! и со всего размаха хлестнула Гирша по лицу.

— Отца?

— Да, мой милый. И, признаюсь, потом я часто об этом вспоминала, — воскликнула она со злорадным смехом. — Часто представляла себе его лицо, его бледную физиономию. И шрам, который становился всё темнее. Ведь он тоже любил колотить, и колотил пребольно. Ну, а на этот раз — ха-ха-ха! — его самого отстегали хлыстом.

— Но… из-за чего?

— По правде говоря, я толком ничего и не узнала, что произошло в то утро… Должно быть, Клара перестала повиноваться после помолвки. Мне в голову сразу пришла эта мысль. Припомнила кое-какие обстоятельства, которые и прежде меня удивляли, и вмиг догадалась, прозрела… Гирш вышел из комнаты с надменным видом, не сказав мне ни слова, — ясно, был уверен, что я-то не проговорюсь. Как видишь, он был прав. Я пристала к Кларе с расспросами. Она во всём призналась. Но она поклялась, и, конечно была вполне искренна, — поклялась, что с этим покончено навеки, сказала, что выходит замуж именно ради избавления от всего этого. Избавления от Гирша? Или ради избавления от… своей страсти? Вот этот вопрос мне бы и следовало задать самой себе в тот день. Следовало бы понять, хотя бы по тону, которым она говорила о нём, что ничего не кончено. — И после паузы она добавила глухим голосом: — Раз женщина говорит о мужчине с такой вот ненавистью, значит, она всё ещё к нему неравнодушна.

Она снова на минуту задумалась, понурив голову, опустив глаза. Потом продолжала:

— Позже я убедилась, что это так и есть, потому что сама Клара в разгар своего свадебного путешествия… — понимаешь? — вдруг вызвала Гирша в Италию… Никаких подробностей больше я не знаю. Но Арон, наверное, их застиг, иначе он не стал бы топиться… А вот намерения Клары для меня так и остались неясными. Зачем она бросилась в лодку к мужу? Чтобы помешать ему покончить с собой? Или же умереть вместе с ним? Предположить можно и то и другое… Каково им было с глазу на глаз, в лодке, тёмной ночью, посреди озера? Несчётное число раз задавалась я вопросом — что же между ними произошло? Может быть, она бесстыдно призналась ему во всём? Она была способна на это… А может быть, Арон решил уничтожить её и принять смерть, чтобы положить всему конец?.. На другой день нашли пустую лодку, а ещё спустя несколько дней сразу два трупа. Но, по-моему, всего загадочнее то, что Гирш вызвал меня телеграммой ещё до того, как начали их искать, вечером, когда они уплыли, до закрытия почты.

Она помолчала, о чём-то раздумывая, потом продолжала:

— Да ты, вероятно, читал об этой истории в тогдашних газетах, только внимания не обратил. Итальянская полиция произвела расследование, в дело вмешалась и французская полиция: в Париже произвели обыск в квартире Арона и у меня, но разгадки так и не нашли. Я-то осведомлена лучше их!

— А твоего Гирша так никогда и не трогали?

Она выпрямилась и живо ответила, чеканя слова:

— Нет. Моего Гирша так никогда и не трогали.

В её голосе, во взгляде, которым она окинула Антуана, почувствовался вызов, но он не придал этому значения, ибо часто, когда она рассказывала о своём прошлом, в тоне её появлялось что-то задорное, как будто ей доставляло удовольствие изумлять того, кто произвёл на неё неизгладимое впечатление в вечер их первой встречи.

— Гирша так никогда и не трогали, — повторила она уже другим тоном, с недоброй усмешкой. — Но он был осмотрителен и в тот год предпочёл во Францию не возвращаться.

— Неужели ты думаешь, что она, его дочь, во время свадебного путешествия…

— Ну, будет! — воскликнула она и бросилась к нему в страстном порыве, — так всегда бывало, когда разговор между ними заходил о Гирше; и она властно закрыла ему рот поцелуем.

— Ах, ты не такой, как все другие, — шепнула она, ластясь к нему. — Ты добрый, благородный! Такой правдивый! Ах, до чего же я люблю тебя, котик!

Антуан не мог избавиться от впечатления, которое произвёл на него рассказ Рашели, и, казалось, хотел кое о чём её расспросить, но она повторила:

— Будет, будет… Всё это так тяжело… Обними меня покрепче, приголубь… Баюкай меня, баюкай… Котик, дай мне забыться…

Он крепко обнял её. И вдруг из глубины его подсознания вырвалась, словно какая-то ещё неведомая ему инстинктивная потребность, жажда приключений: бежать от размеренного существования, сызнова начать всё, ринуться навстречу опасностям, на вольные, безрассудные поступки бросить ту силу, которую он с гордостью подчинил другим целям — работе.

— А если нам куда-нибудь уехать вот так, вдвоём? Послушай-ка! Давай вместе перестроим нашу жизнь в далёких, далёких краях… Ты даже не знаешь, на что я был бы способен.

— Ты-то? — воскликнула она и расхохоталась.

Она подставила ему губы для поцелуя. И он, отрезвлённый, делая вид, будто просто хотел пошутить, уже улыбался.

— Ах, как я люблю тебя, — сказала она и, прильнув к нему, всё смотрела на него с тоской, о которой он вспомнил позже.

Руан был знаком Антуану. Его родня со стороны отца была нормандского происхождения; ещё и сейчас г‑н Тибо насчитывал в Руане несколько родственников, и довольно близких. К тому же восемь лет тому назад Антуан отбывал там воинскую повинность.

И Рашели пришлось отправиться с ним перед обедом в заречную часть, в предместье, забитое солдатами, пройти вдоль бесконечно длинной казарменной стены.

— Лазарет, — весело воскликнул Антуан, показывая Рашели на освещённое здание. — Видишь вон там второе окно? Палата. Там я торчал целыми днями, ничего не делая, даже не имея возможности читать, надзирая за двумя-тремя лоботрясами, увильнувшими от работы, или несколькими ухажёрами, покалеченными в драке. — Он беззлобно смеялся и закончил так: — Зато теперь я счастлив, вот что!

Она промолчала и пошла вперёд; он не заметил, что она чуть не расплакалась.

В кинематографе шла картина «Неведомая Африка»; Антуан показал Рашели на афишу, она кивнула головой и потянула его в гостиницу, где они остановились.

За обедом ему так и не удалось развеять её дурное настроение, и, раздумывая о причине их путешествия, он немного упрекал себя за то, что ему так весело.

Не успели они войти в номер, как она бросилась ему на шею, сказала:

— Не сердись на меня!

— Да за что же сердиться?

— За то, что я отравляю тебе всю поездку.

Он хотел было разубедить её. Но она снова обняла его, повторяя, будто это важно было для неё самой:

— Ах, как я люблю тебя!

Они отправились в Кодбек на следующий день спозаранок.

Стало ещё жарче и душнее; над рекой, разлившейся здесь очень широко, висело сверкающее марево. Антуан перетащил свёртки на постоялый двор, где сдавались напрокат экипажи. Коляска, которую они заказали, задолго до назначенного срока остановилась перед окном, возле которого они завтракали. Рашель поторопилась покончить с десертом. Она сама сложила свёртки в откидной верх экипажа, подробно растолковала кучеру, по какой дороге хочет ехать, и весело вскочила в старую коляску.

И чем ближе становилась тягостная цель путешествия, тем всё заметнее к Рашели возвращалось её обычное оживление. Она приходила в восторг от дороги: узнавала подъёмы, спуски, холмы, увенчанные крестами, деревенские площади. И всё её удивляло. Можно было подумать, будто она никогда не покидала столичного пригорода.

— Да нет, ты только посмотри! Какие куры! А какая старая развалина жарится на солнце! А какие ворота на околице — с каменной глыбой для противовеса. До чего же они тут отстали от века! Видишь, ведь я предупреждала тебя — настоящее захолустье!

Завидев в долине кровли, разбросанные вокруг церковки в деревне Ге-ла-Розьер, она поднялась во весь рост, и радость осветила её лицо, словно она обрела родной край.

— Кладбище слева, вдали от селения. Вон за теми тополями. Подожди, сейчас увидишь… По деревне езжайте рысью, — велела она кучеру, когда они поравнялись с первыми строениями.

В глубине дворов, заросших травой, прятались белые домишки в тёмных разводах, под соломенными кровлями, светлыми пятнами мелькая между стволами яблонь; ставни были закрыты. Проехали мимо зданьица, крытого шифером и стоявшего между двумя тисовыми деревьями.

— Мэрия, — восторженно воскликнула Рашель. — Ничего не изменилось. Тут составлялись все акты… А вон там, видишь, позади и жила кормилица. Славные люди. Они отсюда уехали, а не то бы я зашла к ним, обняла бы старушку… Знаешь, я как-то здесь погостила; когда приехала, меня устроили тут у одних людей, — у них нашлась для меня койка. Вместе с ними я столовалась, хохотала над их говором. Они смотрели на меня как на диковинного зверя. Кумушки таскались ко мне, когда я ещё была в постели, — поглазеть на мои пижамы. Просто невероятно, до чего здесь народ отсталый! Но люди все славные. Все они тут так душевно ко мне отнеслись, когда малютка умерла. Потом я им послала всякую всячину: засахаренные фрукты, ленты на чепцы, спиртные напитки для кюре. — Она снова встала. — Кладбище там, за холмом. Вглядись-ка получше, тогда увидишь могилы в ложбине. Ну-ка, приложи руку: угадай, отчего у меня так сердце колотится! Я всегда боюсь, что не найду бедненькую малютку. И всё оттого, что мы не пожелали оплатить место навечно; в здешних краях, — все тут нам об этом толковали, — это не принято. И всё же я наперекор себе всякий раз, как приеду, думаю: а вдруг они её вышвырнули? Ведь были бы вправе, сам понимаешь!.. Остановитесь вот тут, у дорожки, старина; пешком дойдём до входа… Пошли, пошли живее.

Она выпрыгнула из экипажа и побежала к решётчатой калитке, распахнула её, исчезла за пролётом стены и чуть погодя снова появилась, крикнув Антуану:

— Она здесь, по-прежнему!

Солнечные лучи били ей прямо в лицо, и выражало оно одну лишь радость. Она вновь скрылась из вида.

Антуан нашёл её. Она стояла с независимым видом, подбоченясь, перед клочком земли, покрытым бурьяном и вклинившимся в угол между двумя стенами: обломки ограды торчали из зарослей крапивы.

— Она по-прежнему здесь, но в каком всё виде! Ох, бедненькая моя девочка! Нечего сказать, хорошо они содержат твою могилку. А ведь я им посылаю двадцать франков в год, чтобы о ней пеклись. — Затем, обернувшись к Антуану, сказала как-то неуверенно, словно просила извинить её за причуду: — Сними, пожалуйста, шляпу, котик.

Антуан покраснел и сбросил шляпу.

— Бедненькая моя доченька, — вдруг сказала Рашель. Она опёрлась на плечо Антуана, глаза её наполнились слезами. — И подумать только, что я не была с ней в её смертный час, — шепнула она. — Приехала слишком поздно. Ангелок, просто ангелок; личико бледное… — И, вытерев глаза, она неожиданно улыбнулась: — В странную я тебя вовлекла прогулку, верно? Дело давнее, а всё же за сердце берет, ничего не поделаешь… К счастью, работа тут найдётся, а работа мешает думать… Пойдём же.

Пришлось вернуться к экипажу и, отказавшись от помощи кучера, перетащить на кладбище свёртки, которые Рашель, встав на колени в траву, пожелала распаковать сама. Она не спеша разложила всё на соседней плите — лопату, садовый нож, деревянный молоток, объёмистую картонную коробку, в которой был венок, унизанный белым и голубым бисером.

— Теперь понимаю, почему так тяжело было, — с усмешкой заметил Антуан.

Она живо вскочила:

— Помоги-ка мне, полно ворчать. Сними пиджак… Ну-ка возьми нож. Надо срезать, вырвать сорняк — он всё заглушает. Видишь, под ним показались кирпичи, которыми обнесена могилка. Невелик был у бедняжки гробик и не тяжёл!.. Дай-ка сюда: это всё, что осталось от венка! Надпись поистерлась: «Нашей дорогой дочке». Его принёс Цукко. Тогда я уже с год, как от него ушла, но всё же уведомила его, понимаешь? Впрочем, он поступил надлежащим образом — явился, был в траурном костюме. Ей-богу, я ему обрадовалась — хоть не одна была на похоронах… Глупо мы устроены… Постой: вот это крест. Подними-ка, мы его сейчас поставим покрепче.

Раздвигая траву, Антуан вдруг почувствовал волнение: сначала он не заметил всей надписи: Роксана-Рашель Гепферт. Первое слово стёрлось, и он прочёл только имя своей подруги. И он погрузился в раздумье.

— Ты что же! — воскликнула Рашель. — За работу! Начнём отсюда.

И Антуан рьяно взялся за работу: он ничего не делал наполовину. Засучив рукава, он орудовал ножом и лопатой и вскоре взмок от пота, как чернорабочий.

— Передай-ка мне венки, — попросила она, — я их тем временем протру… Эге, да одного недостаёт. Вот так штука! Самого красивого — от Гирша. Из фарфоровых цветочков. Нет, право, это уже слишком.

Антуан, забавляясь, следил за ней глазами: без шляпы, волосы, сверкающие на солнце, растрёпаны, губы кривятся раздражённо и насмешливо, юбка поддёрнута, рукава закатаны по локоть, и она снуёт туда и сюда по участку, обнесённому оградой, осматривая каждую могилу, и в ярости ворчит:

— Попомню я вам это, чёрт бы вас взял, жадюги!

Вернулась она обескураженная:

— Я так им дорожила! Они, вероятно, понаделали из них брелоки. Знаешь, народ тут такой отсталый… Впрочем, — продолжала она, успокоившись как по мановению волшебной палочки, — я там обнаружила жёлтый песок, он нам всё скрасит.

Понемногу место, где была погребена девочка, становилось иным: крест подняли, вбили в землю ударами деревянного молотка, и он теперь возвышался над прямоугольником, обложенным кирпичами, где не виднелось ни былинки, а узкая, посыпанная песком дорожка, что вилась вокруг, довершала всё, создавая впечатление, будто могилку усердно содержат в порядке.

Они не заметили, как небосклон заволокло тучами, и первые капли дождя застигли их врасплох. Над долиной собралась гроза. Под свинцовым небом камни, казалось, стали ещё белее, а трава ещё зеленее.

— Поспешим, — крикнула Рашель. Она оглядела могилу с материнской улыбкой, прошептала: — Мы неплохо поработали, совсем как палисадник около дачи.

Антуан приметил ветку, свисавшую с розового куста, растущего в углу, между стенами, а на ней цвели, покачиваясь на ветру, две розы с шафраново-жёлтой сердцевиной. И ему захотелось сорвать их, оставить на прощанье маленькой Роксане. Но его остановило чувство такта: он предпочёл, чтобы такой романтический жест сделала сама мать, и, сорвав цветы, протянул их Рашели.

Она их взяла и торопливо приколола к корсажу.

— Благодарю, — произнесла она. — Но пора удирать, а то шляпка у меня испортится. — И она побежала к экипажу, не оглядываясь, обеими руками придерживая юбку, которую уже хлестал дождь.

Кучер тем временем успел выпрячь лошадь и укрылся вместе с ней между кустами живой изгороди. Антуан и Рашель нашли прибежище в самом экипаже под поднятым верхом и натянули на колени тяжёлый фартук, от которого разило заплесневелой кожей. Она смеялась — её забавляло, что так неожиданно налетела гроза, радовало, что долг выполнен.

Ливень был мимолётным. Дождь затихал; тучи мчались на восток, и вскоре в небе, очистившемся от испарений, вновь проглянуло заходящее солнце, сиявшее ослепительно. Кучер стал запрягать. Ватага мальчишек гнала мимо них стадо мокрых гусей. Младший, малыш лет девяти-десяти, взобрался на подножку и звонко крикнул:

— Что, хорошая штука любовь, господа? — и убежал, стуча деревянными башмаками.

Рашель расхохоталась.

— И это отсталый народ? — заметил Антуан. — Молодое поколение подаёт надежды.

Но вот экипаж запрягли, можно было трогаться. Однако к поезду в Кодбеке они уже опаздывали, пришлось держать путь прямо на ближайшую станцию железнодорожной магистрали: Антуану не хотелось, чтобы его заменяли в больнице в понедельник утром, поэтому в Париж ему надо было вернуться ночью.

Сделали остановку в Сент-Уан-ла-Ну, чтобы пообедать. В харчевне было полно охотников пображничать в воскресный вечер. Поэтому еду им подали в комнате позади зала.

Обедали молча. Рашель больше не шутила. Сидела, задумавшись; вспоминала, как её привезли сюда в день похорон в этот же час, точно в таком же экипаже, быть может, в том же самом, только была она тогда со своим певцом. Особенно ей запомнилась ссора, вспыхнувшая почти сразу между ними, запомнилось и то, как Цукко бросился на неё, ударил по щеке, вон там, перед хлебным ларём, и как она снова отдалась ему в тот же вечер в одной из комнат этого постоялого двора, и как потом целых четыре месяца она снова терпела все его сумасбродные, грубые выходки… Впрочем, она не питала к нему злобы, и даже сегодня вечером к воспоминанию о нём, о пощёчине примешивалось что-то чувственное. И однако она остерегалась — не рассказывала Антуану об этой истории. Никогда она откровенно не признавалась ему, что тенор избивал её.

А потом из глубины сознания внезапно возникла другая навязчивая мысль, и Рашель поняла, что, спасаясь от этого наваждения, она нарочно так долго цеплялась за свои воспоминания.

Она поднялась.

— Давай пойдём до станции пешком! — предложила она. — Поезд будет только в одиннадцать часов. Кучер отвезёт вещи.

— Восемь километров в темноте, по грязи?

— Подумаешь!

— Право, ты сошла с ума!

— Ах, я бы добрела туда, выбившись из сил, — сказала она жалобно, — и мне стало бы легче.

Но больше она не настаивала и пошла вместе с ним к экипажу.

Уже совсем стемнело, и стало прохладно.

Сев в карету, Рашель прикоснулась кончиком зонта к спине кучера и сказала:

— Поезжайте потихоньку, шагом, время у нас есть. — Она прильнула к Антуану, шепча: — Тут так уютно, так хорошо…

А немного погодя Антуан погладил её по щеке и почувствовал, что вся она мокра от слёз.

— Я просто измучилась, — объяснила Рашель, отворачивая лицо. И, прижимаясь к нему ещё теснее, тихо сказала: — О, держи меня крепче, котик, не отпускай.

Они сидели молча, прильнув друг к другу. Деревья, дома, озарённые светом фонарей, вдруг появлялись, как призраки, и тотчас исчезали в ночной тьме. Над ними раскинулось необъятное небо. Голова Рашели склонилась к плечу Антуана и покачивалась, когда экипаж встряхивало на ухабах. Время от времени Рашель выпрямлялась, крепко обнимала его и, вздыхая, говорила:

— Как я люблю тебя!

На перроне железнодорожной станции только они и ждали прихода парижского поезда. Они нашли себе убежище под каким-то навесом. Рашель, всё такая же неразговорчивая, держала Антуана за руку.

В потёмках пробегали железнодорожные служащие, помахивая фонарями, бросавшими отблески на влажную платформу.

— Поезд прямого сообщения! Отойдите от края!

Прогромыхал скорый — чёрный состав, словно просверлённый огнями, промчался ураганом, вздымая всё, что могло взлететь, всё унося с собой, даже воздух, нужный для дыхания. И сразу же снова водворилась тишина. Но вдруг где-то над ними раздалось тонкое гнусавое дребезжание электрического звонка, возвещавшего о прибытии экспресса. Состав стоял полминуты. Они едва успели взобраться в вагон и, не выбирая места, устроились в купе, где уже спали три пассажира; лампа была завешана синей тканью. Рашель сняла шляпу и тяжело опустилась на единственное свободное место; Антуан сел возле, но она не прислонилась к нему, а упёрлась лбом в чёрное оконное стекло.

В полутёмном вагоне её волосы, — днём, при ярком свете, они бывали оранжевого, чуть ли не розоватого оттенка, — утратили свой редкостный цвет; казалось, они превратились в какую-то расплавленную массу или, пожалуй, в шёлковую пряжу с металлическим блеском или в стеклярус, а сверкающая белизна её Щёки придавала всему её облику что-то бесплотное. Она бессильно опустила руку на вагонную полку; Антуан сжал её пальцы, и ему показалось, что Рашель дрожит. Он негромко спросил, что с ней. Вместо ответа она лихорадочно пожала ему руку и совсем спрятала от него лицо. Он не понимал, что с ней творится, вспомнил, как сегодня днём она держалась на кладбище. Быть может, её подавленное состояние сейчас, вечером, и есть следствие сегодняшнего её паломничества, хотя в общем она всё время была чуть ли не в весёлом настроении. Он терялся в догадках.

Когда они приехали и их спутники засуетились, сняли с лампы чехол, он заметил, что она упорно не поднимает головы.

Он шёл за ней в толпе, не задавая вопросов.

Но как только они сели в такси, он, не выпуская её рук, спросил:

— Что происходит?

— Ничего.

— Что происходит, Рашель?

— Оставь меня… Видишь сам, всё прошло.

— Нет, я тебя не оставлю. Ведь имею же я право… Что происходит?

Она подняла лицо, подурневшее от слёз, посмотрела на него взглядом, полным отчаяния, и отчётливо произнесла:

— Не могу тебе об этом сказать. — Но выдержка ей изменила и, уже не владея собой, она бросилась к нему на грудь: — Ах, нет, котик, никогда, никогда у меня не хватит на это сил.

И он сразу понял, что счастье его кончилось, что Рашель его бросит, оставит одного, и что ничего, да, ничего нельзя сделать. Он понял всё это ещё раньше и без её слов, сам не зная почему, даже не успев ощутить мучительную тоску, как будто всегда к этому готовился.

Они поднялись по лестнице в квартиру Рашели на Алжирской улице, так больше и не обменявшись ни словом.

Он ненадолго остался в одиночестве в розовой комнате. Стоял ошеломлённый, смотрел на постель, видневшуюся в глубине алькова, на туалетный столик, на весь этот уголок, ставший для него домом. Вот она вернулась, уже сняв пальто. Он видел, как она входит, закрывает дверь, приближается к нему, прикрыв глаза золотистыми ресницами, сжав губы, храня тайну.

И он упал духом; шагнув к ней, спросил невнятно:

— Скажи, ведь это неправда?.. Ты не покинешь меня?

Она села, усталым прерывистым голосом попросила его успокоиться, сказала, что ей предстоит долгое путешествие — деловое путешествие в Бельгийское Конго. Затем она пустилась в длинное объяснение. Гирш поместил все её деньги — наследство от отца — в какое-то маслобойное предприятие, которое до сих пор работало превосходно, приносило хороший доход. Но один из директоров (а их было двое) умер, и она только что узнала, что другой, ставший теперь во главе предприятия, вступил в соглашение с крупными брюссельскими коммерсантами, основавшими в Киншасе, а это в тех же местах, конкурирующий маслобойный завод, и они всеми силами стараются разорить предприятие Рашели. (Ему казалось, что, рассказывая обо всём этом, она обрела уверенность в себе.) Всё осложнялось политическими делами. Всех этих Мюллеров поддерживает бельгийское правительство. Живя здесь, вдали от всего, Рашель не может ни на кого положиться. А ведь дело касается её единственного достояния, её материального благополучия, всего её будущего. Она поразмыслила, поискала кое-какие окольные пути. Гирш живёт в Египте и порвал всякие связи с Конго. Осталось одно-единственное решение: поехать самой и там на месте или перестроить маслобойный завод, или продать его за подходящую сумму этим самым Мюллерам.

Её спокойствие подкупило Антуана — он смотрел на неё, побледнев, нахмурив брови, но слушал, не перебивая.

— Всё это можно уладить быстро?.. — наконец отважился он спросить.

— Как сказать!

— Ну за какое время, за месяц?.. Больше? За два?.. — Его голос дрогнул: — За три месяца?

— Да, пожалуй.

— А может быть, меньше?..

— Ну, нет. Ведь за месяц только доберёшься туда.

— А если нам найти кого-нибудь, послать вместо тебя? Найти верного человека?..

Она пожала плечами.

— Верного человека, говоришь? Послать на месяц без всякого контроля? К конкурентам, которые готовы подкупить любого, сделать своим сообщником!

Это было так разумно, что он не стал настаивать. В действительности же он с первой минуты только об одном и хотел спросить: «Когда?» Со всеми другими вопросами можно было подождать. Он нерешительно потянулся к ней и произнёс каким-то смиренным голосом, который так не соответствовал выражению его нахмуренного лица — лица человека действия:

— Лулу… ведь ты не уедешь так, сразу?.. Скажи… Говори же…

— Конечно, не сразу… Но скоро, — созналась она.

Он весь напрягся.

— Когда?

— Когда всё будет готово, ещё сама не знаю.

Они замолчали, и сила воли чуть не изменила обоим. Антуан видел по измученному лицу Рашели, что она совсем изнемогает, самообладание покидало и его. Он подошёл к ней и снова умоляюще спросил:

— Ведь это неправда, скажи?.. Ведь ты… не уедешь?

Она прижала его к груди, обняла, повлекла, ступая неверными шагами, к алькову, и оба как подкошенные упали на постель.

— Молчи. Больше ни о чём не спрашивай, — прошептала она. — Ни слова, больше ни единого слова об этом, не то я сейчас же уеду, даже не предупредив тебя!

И он замолчал, смирился, побеждённый; он зарылся лицом в её разметавшиеся волосы — теперь плакал он.

XIV

Рашель проявила упорство. Весь месяц она уклонялась от вопросов. Встречаясь с Антуаном, подмечая его тревожный взгляд, она отворачивалась. Весь этот месяц был нестерпимо тягостен. Жизнь продолжалась, но каждый поступок, каждая мысль болью отзывались в их исстрадавшихся сердцах.

Сразу после объяснения Антуан призвал на помощь свою деятельную волю, но призвал напрасно и сам был поражён тем, как мучительны его переживания, и ему было стыдно, что он почти не властен над своей тоской. Его охватило тягостное сомнение: да за что это?.. И он тотчас же остерёгся: лишь бы никто не заметил. К счастью, против воли подчиняясь своему деятельному образу жизни, он, каждое утро идя по больничному двору, словно обретал какой-то талисман и снова мог весь день выполнять свой врачебный долг; когда он был с больными, он думал только о них. Но как только он вспоминал обо всём, — скажем, между двумя визитами или за обеденным столом дома (г‑н Тибо вернулся из Мезон-Лаффита, и начиная с октября семейная жизнь вошла в колею), — безысходная тоска, которая всё время подстерегала его, сразу же охватывала его, и он становился рассеянным, чуть что — выходил из себя, как будто вся та внутренняя сила, которой он так гордился, выливалась теперь в одну лишь способность раздражаться.

Он проводил возле Рашели все вечера и ночи. Без радости. Их речи, их молчание были отравлены, объятия быстро изнуряли, не утоляя той почти враждебной страсти, которую они испытывали друг к другу.

Как-то в начале ноября Антуан пришёл в дом на Алжирской улице и увидел, что дверь отворена; а в прихожей бросились в глаза оголённые стены, пол без ковра… Он вбежал в квартиру; пустые гулкие комнаты, розовая спальня, альков, ставший ненужной нишей в стене…

Из кухни раздался шорох, и он, не помня себя, бросился туда. Консьержка, стоя на коленях, копошилась в куче тряпья. Антуан выхватил у неё из рук письмо, предназначавшееся ему. С первых строк кровь вновь прилила к его сердцу: нет, Рашель ещё не уехала из Парижа, ждёт его в гостинице по соседству и только завтра вечером отправляется поездом в Гавр. Он вмиг построил ряд комбинаций — решил пойти на обман, только бы уехать проводить Рашель до парохода.

Весь следующий день он провёл в хлопотах, однако неудача следовала за неудачей. И только в шесть часов вечера, когда в отделении всё было предусмотрено, налажено, ему наконец удалось уехать.

Они встретились на вокзале. Рашель, бледная, постаревшая, в незнакомом ему английском костюме, сдавала в багаж целую гору новых чемоданов.

На следующее утро, уже в Гаврской гостинице, когда он принимал горячую ванну, пытаясь успокоить нервное перевозбуждение, ему на память пришла одна деталь, поразившая его сейчас как громом: вещи Рашели были помечены инициалами Р. Г.

Он выскочил из ванны, распахнул дверь в комнату:

— Ты… ты возвращаешься к Гиршу!

К его глубокому изумлению, Рашель ласково улыбнулась.

— Да, — шепнула она так тихо, что ему почудилось, будто он услышал один лишь вздох; зато он увидел, как она опустила ресницы в знак признания и дважды кивнула головой.

Он упал в кресло, стоявшее рядом. Прошло несколько минут. Ни слова упрёка не сорвалось с его губ. В тот час он смирился не от горя, не от ревности, а оттого, что чувствовал своё бессилие, их обоюдную невменяемость и просто — бремя жизни.

Дрожа, он вдруг заметил, что совсем наг и что тело у него влажное.

— Ты простудишься, — произнесла она. Они всё ещё не находили нужных слов.

Антуан вытерся, не отдавая себе ясного отчёта в том, что он делает, и начал одеваться. Она так и стояла у радиатора, зажав в пальцах подушечку для полирования ногтей. Оба терзались, но, несмотря на всё, и тот и другая испытывали почти одинаковое облегчение. Сколько раз за последний месяц у Антуана появлялось такое чувство, будто он знает не всё. Теперь, по крайней мере, перед ним возникла истина во всей своей полноте. А к Рашели, освободившейся от навязчивых путаных измышлений, возвращалось чувство собственного достоинства, и на душе у неё становилось светлее.

Наконец она прервала молчание:

— Пожалуй, напрасно я тебе лгала, — произнесла она, и лицо её, светившееся любовью, выразило жалость, но отнюдь не раскаяние. — Ведь о ревности существуют готовые представления — такие нелепые, такие ошибочные… Во всяком случае, поверь мне, лгала я, желая тебе добра, щадя тебя, а сама от этого была ещё несчастнее. Как же я теперь рада, что не оставляю тебя в неведении.

Он ничего не ответил, но перестал одеваться и опять сел.

— Да, — продолжала она, — Гирш меня снова зовёт, и я еду.

Она замолчала. Потом, видя, что он и не собирается говорить, она под натиском всех тех чувств, которые ей так долго приходилось сдерживать, продолжала:

— Как ты добр, что молчишь, котик, благодарю тебя. Я знаю всё, что можно по этому поводу сказать. Вот уже два месяца я борюсь с собой. Поступок мой сумасброден, но, знаешь, ничто не удержит меня… Ты, верно, думаешь, что меня манит Африка? Видишь ли, так оно, конечно, и есть: до того манит, что в иные дни мне, право, чуть дурно не становилось — от неодолимого влечения! Однако дело не только в этом… Быть может, ты решишь, что мною руководят корыстные побуждения. Что ж, и это верно. Гирш на мне женится; ведь он богат, очень богат, ну а в моём возрасте, что ни говори, замужество кое-что да значит: скверно, когда за всю жизнь так никуда и не прибьёшься… Но суть ещё не в этом. Ведь я и в самом деле выше всех расчётов — насколько может быть еврейка или полуеврейка. И вот тебе доказательство: ты тоже богат или будешь богат, а вот, скажем, сделаешь ты мне завтра предложение, а я всё равно не изменю решения уехать. Мучаю я тебя, котик, но всё же выслушай меня, будь стойким, а мне так будет хорошо, когда ты обо всём узнаешь, да и лучше, чтобы ты был обо всём осведомлён… Я подумывала о самоубийстве. Морфий, — и всё готово; я даже раздобыла нужную дозу, — всё готово без проволочек, без мучения; вчера перед отъездом из Парижа я его выбросила. Видишь ли, я хочу жить; всерьёз я никогда не хотела умереть. Ты как будто не ревновал меня к нему, когда я о нём рассказывала. И ты был прав. Тебе ли к нему ревновать! Вот он мог бы ревновать к тебе, и ты это хорошо знаешь! Я люблю тебя, котик, люблю тебя так, как никогда и никого не любила, а его я ненавижу. К чему скрывать? Я ненавижу его. Ведь это не человек, это… нет у меня слов! Я его ненавижу и боюсь. Как он меня бил! И он будет меня бить. Может быть, и убьёт… Ведь он так ревнив! Как-то на Берегу Слоновой Кости он уже заплатил кому-то из носильщиков и велел задушить меня. И знаешь почему? Да потому, что ему показалось, будто его бой ночью пробрался ко мне в хижину. Он на всё способен!..

— Да, он способен на всё, — продолжала она мрачно, — но противиться ему невозможно… Слушай же, до сих пор мне недоставало мужества рассказать тебе об этой истории. Знаешь, что случилось в Паланце, куда я приехала по его вызову после всей этой трагедии? Так вот, там всё и началось! А ведь я тогда обо всём догадалась; до смерти боялась его: однажды даже не решилась выпить напиток, который он сам приготовил для меня, — уж очень странная была у него усмешка, когда он мне его принёс. И вот, несмотря на всё, несмотря на всё… Понимаешь? Ах, нет, ты и представить себе не можешь, до чего же он обаятелен!

Антуан снова вздрогнул. Рашель накинула ему на плечи пеньюар и продолжала бесстрастным голосом:

— О, ему не надо было угрожать мне, брать меня силой. А просто надо было выждать. И он это хорошо знал: силу своей власти он знает. Я сама постучалась к нему в дверь. Но он открыл её только на второй вечер… И я всё бросила, уехала с ним, — во Францию я так и не вернулась; я сопровождала его, как собака, как тень его. За два, да нет, почти за три года я много всего переиспытала — треволнения, опасности, побои, оскорбления, тюремное заключение — много всего. Три года я жила в вечной тревоге за будущее. Иногда приходилось прятаться целыми неделями — не осмеливались выходить из дома… В Салониках{86} всё получило громкую огласку: турецкая полиция гналась за нами по пятам; пять раз меняли фамилию, пока не добрались до границы! Вечные неприятности из-за безнравственных поступков. В лондонском предместье он умудрился купить целую семью: солдатскую девку, двух её сестёр, мальчишку-брата… Гирш называл эту ораву своим mixed grill… Как-то полиция оцепила дом, где мы жили, и нас зацапали. Что я могла сказать? Просидели три месяца в предварилке. Но он вывернулся, и нас освободили… Ах, если бы всё тебе рассказать! Чего я только не видела, чего не испытала!..

Ты, верно, думаешь: «Теперь-то я понимаю, отчего она его бросила». Так вот неправда это: не бросала я его! Я солгала тебе. Никогда не могла бы я этого сделать. Прогнал меня он!.. И при этом хохотал! Сказал мне: «Убирайся, а стоит мне захотеть, и ты вернёшься». Я плюнула ему в лицо… Ну, хочешь знать всю правду? С той поры я только о нём и думала! И ждала, ждала. И вот наконец-то он зовёт меня… Теперь ты понимаешь, почему я еду?

Она подошла, опустилась на колени перед Антуаном, припала лбом к его ногам и заплакала.

Он смотрел на её затылок, вздрагивавший от рыданий. Оба они дрожали.

Она шепнула, закрыв глаза:

— Как я люблю тебя, котик!

Весь день они, по молчаливому уговору, больше ни о чём не говорили. К чему всё это? Не раз за трапезой, когда им приходилось сидеть друг против друга, взгляды их, затуманенные думами, терзавшими обоих, невольно встречались, но тут же решительно расходились. К чему всё это?

Рашели нужно было сделать кое-какие пустячные покупки, но она потратила на них много времени, прикидываясь, будто всё это её занимает. Шквальный ветер, налетевший из морских просторов, низвергал потоки дождя, врывался в улицы, со свистом проносился мимо домов. Антуан до самого обеда покорно ходил за ней из магазина в магазин. Ей даже не пришлось заранее заказывать билет на пароход, потому что ей предстояло путешествие на «Романии» — товаро-пассажирском судне, которое шло из Остенде, прибывало в Гавр около пяти часов утра и спустя час, не задерживаясь на стоянке, отправлялось дальше. Гирш ждал её в Касабланке. В рассказе о Бельгийском Конго не было ни единого слова правды.

Они нарочно затянули обед, потому что обоих охватывало малодушие при мысли о той минуте, когда они окажутся с глазу на глаз в спальне перед последней ночью вдвоём. Ресторан, в который они забрели — огромный зал, людный, светлый и шумный, — служил и кабачком, и дансингом, и биллиардной; там можно было провести вечер в сигарном дыму, под стук шаров, под томные звуки вальсов. Часов в десять туда ворвалась ватага бродячих музыкантов-итальянцев — было их человек двенадцать, все в красных блузах, белых брюках, в неаполитанских рыбачьих колпаках, с которых свисали помпоны, приплясывая на их плечах; все они были с музыкальными инструментами — у кого скрипка, у кого гитара, тамбурин, кастаньеты; играя на них, они громко пели и вертелись как угорелые. Антуан и Рашель смотрели на них с признательностью, радуясь, что можно хоть ненадолго сосредоточить на этих паяцах свою мысль, истомлённую душевными страданиями; зато когда шальные парни, собрав с посетителей деньги, спели прощальные куплеты, им показалось, что мука их стала ещё нестерпимее. Они встали и, до дрожи иззябнув под ливнем, вернулись в гостиницу.

Наступила полночь. Разбудить Рашель должны были в три часа.

Всю короткую ночь, когда шквальные порывы ноябрьского ветра, не переставая, обрушивали потоки дождя на оцинкованный навес над балконом, они провели без слов, без желания, прильнув друг к другу, как дети, поглощённые горем.

Только раз Антуан спросил:

— Тебе холодно?

Рашель дрожала.

— Нет, — ответила она, прижимаясь к нему всем телом, будто он ещё мог защитить её, спасти от неё самой. — Мне страшно.

Он ничего не сказал; он уже почти изнемогал оттого, что не понимал её.

В дверь постучали, и она мигом вскочила с постели, ускользнув от прощального объятия. И за это он был ей благодарен. Они держались стойко, и воля одного была опорой для другого.

Оделись они молча, делая вид, что спокойны, оказывая друг другу всякие мелкие услуги, до конца следуя всем навыкам совместной жизни. Он помог ей закрыть чемодан, до того набитый, что пришлось стать на него коленями, налечь всем телом, а она, стоя на корточках на ковре, заперла чемодан ключом. Наконец, когда всё было готово и уже нечего было сказать о вещах обыденных, когда она сложила одеяла и уже нечего стало делать, когда, надев дорожную шляпку, приколола вуаль, натянула перчатки и расправила чехол на своём саквояже, — всё же до отъезда осталось ещё несколько минут, — она присела у двери на низкое кресло и вдруг почувствовала такой озноб, что стиснула челюсти, только бы не стучать зубами, опустила голову, обхватила колени руками. А он, уже не зная, что сказать, как поступить, не решаясь подойти к ней, тоже сел, свесив руки, на самый большой чемодан. Несколько минут прошло в гнетущем предотъездном молчании. В этот страшный час обострилась их душевная боль, и они не выдержали бы, если б не знали наверняка, что сейчас всему придёт конец. Рашели вспомнился один славянский обычай: когда кто-нибудь из любимых людей отправляется в дальнюю дорогу, все садятся вокруг путника в сосредоточенном молчании. Она чуть было вслух не сказала о том, что пришло ей в голову, но побоялась, что голос ей изменит.

Когда за дверью раздались шаги коридорных, явившихся за вещами, она вдруг подняла голову, повернулась к нему всем телом; её взгляд выразил такое безысходное отчаяние, столько ужаса и нежности, что он протянул к ней руки:

— Лулу!

Но дверь распахнулась. В комнату вторглись чужие.

Рашель встала. Вот чего она ждала, — решила попрощаться с ним при посторонних. Шагнув вперёд, она очутилась рядом с Антуаном. Он даже не обнял её, — ведь он не смог бы разжать объятия, он не дал бы ей уйти. В последний раз губы его прикоснулись к горячему дрожащему рту. Он угадал, что она шепчет:

— Прощай, котик!

И тотчас же она резко оторвалась от него, вышла, не оглядываясь, в широко распахнутую дверь, исчезла в тёмном коридоре, а он всё продолжал стоять, ломая себе руки и не чувствуя ничего, кроме какой-то оторопи.

Она взяла с него слово, что он не поедет провожать её на пароход. Но было условлено, что он пойдёт на конец северного мола, к подножью маяка, откуда видно будет, как «Романия» выйдет из гавани. Как только послышался шум отъезжающего экипажа, он позвонил, велел сдать свои вещи в камеру хранения, — возвращаться сюда, в эту комнату, ему не хотелось. И тотчас же он бросился на улицу, в ночную тьму.

Город, казалось, вымер и словно исходил дождём под пеленой густого тумана. Он всё ещё был накрыт тяжёлыми мрачными тучами; облака громоздились и на горизонте, а между двумя этими глыбами — остатками грозы, которые стремились воссоединиться, — словно плавилась бледная полоска чистого неба.

Антуан шёл наугад, не зная дороги. Вот он встал под фонарём и, преодолевая ураганный ветер, развернул план города. И снова, затерявшись в тумане, но твёрдо держа направление туда, откуда доносился шум волн и отдалённые звуки морской сирены, он пошёл против ветра, от которого полы пальто жались к его ногам, миновал пустыри, скользкие от грязи, выбрался на набережную и зашагал по ухабистой мостовой.

Мол, сужаясь, вдавался далеко в море. Справа мерно и могуче гудел безбрежный океан, а слева вода, заточённая внутри гавани, плескалась с глухим шумом; и неизвестно откуда всё яснее и яснее доносилось сиплое завывание сигнального рожка, предупреждавшее о тумане и заполнявшее пространство до самого неба: «у-у-у!»

Антуан шёл минут десять, не встретив ни души, и вдруг различил над собой свет маяка, до этого скрытый от него туманом. Он уже подходил к самому концу дамбы.

У ступенек, ведущих на площадку маяка, Антуан остановился, стараясь определить направление. Он был совсем один, оглушённый слитным гулом ветра и океана. Прямо перед ним чуть виднелось молочно-белое сияние, означавшее, что там был восток и что, разумеется, для кого-то уже всходило зимнее солнце. Лестница, вырубленная в граните у его ног, спускалась в незримую водную бездну: даже наклонившись, он не мог разглядеть волны, бьющие о мол, зато слышал, как внизу, где-то совсем близко, раздаётся их мерное дыхание — то долгий вздох, то глухое рыдание.

Время шло, но он не отдавал себе в этом отчёта. Мало-помалу сквозь густую мглу, со всех сторон отделявшую его от всего живого, стал пробиваться свет поярче. И он увидел мерцание огня на южном моле и уже не отводил глаз от серебристой полосы, отделявшей его маяк от другого, ибо там, между огнями двух маяков и должна была появиться она.

Вдруг слева, гораздо дальше той точки, к которой обращены были его глаза, возник какой-то силуэт, возник в самом средоточии светозарного ореола, знаменующего рассвет, — тонкая высокая тень, которая приобретала очертания, увеличивалась на глазах в молочно-белом тумане, превращаясь в корабль, огромный бесцветный корабль, осиянный огнями и волочивший за собой тёмный шлейф дыма, расстилавшийся по воде.

«Романия» поворачивалась другим бортом, чтобы выйти на фарватер.

Лицо Антуана исхлестал дождь, а он, вцепившись в железные поручни, машинально пересчитывал палубы, мачты, трубы… Рашель! Она была там, их разделяло всего несколько сот метров, и, верно, склонилась она, как он, — склонилась к нему и, не видя его, всё же не сводила с него глаз, незрячих от слёз; и вымученная любовь, по милости которой они снова почувствовали такое влечение друг к другу, уже не в силах была ниспослать им великое утешение: помочь увидеть друг друга в последний раз.

И только яркий луч маяка, светившийся над головой Антуана, порой ласково прикасался к безликой громаде, которая уже снова терялась в тумане, унося с собой, будто тайну, память о том, как в последний раз, быть может, слились в неясной мгле их взоры.

Долго простоял там Антуан без единой слезы, с помутившимся рассудком, не думая возвращаться в город. Он привык к сирене и даже не слышал её назойливого призыва.

Но вот он взглянул на часы и направился в город. Он продрог. Ускорив шаг, он ступал, ничего не замечая, прямо по лужам. На верфях внешней гавани вспыхнули сиреневые фонари; в сыром воздухе глухо стучали деревянные молотки, вдали, за берегом, залитым морским прибоем, высился призрачный город. По каменистой дороге тянулись вереницы гружёных двуколок, непрерывно раздавались выкрики возчиков, щёлканье бичей, и этот шум после долгого безмолвия принёс Антуану какое-то облегчение; он остановился и стал прислушиваться к скрежету железных ободьев, к шуму колёс, врезающихся в гальку.

И вдруг он вспомнил, что его поезд уходит только в десять часов. А ведь раньше он и не подумал, что придётся ждать целых три часа: не предусмотрел, что будет делать после отъезда Рашели. Как же быть? Мысль об убийственной пустоте этих никчёмных часов до того обострила его тоску, что он не выдержал и, прислонившись спиной к какому-то забору, разрыдался.

Потом он снова зашагал, сам не зная куда.

На улицах становилось всё оживлённее. Водоразборную колонку окружила ватага растрёпанных ребят — они ссорились из-за воды. Подводы запрудили улицы и с шумом двигались к докам. Антуан шёл долго, так и не зная, куда он идёт. Когда совсем рассвело, он очутился на площади, заставленной цветочными ларьками, — там стояла и гостиница, где они останавливались, именно там ещё только вчера перед обедом он хотел было купить для Рашели целую охапку хризантем, но раздумал, — по молчаливому согласию, вплоть до самого расставания, они избегали всего, и слова и движения, что могло сломить их волю и дать выход скорби, которую они с таким трудом сдерживали.

Тут он вспомнил, что ещё нужно получить в конторе гостиницы квитанцию на хранение багажа, и ему захотелось ещё раз взглянуть на их спальню, на их постель… Однако номер уже был занят: его только что сдали двум туристкам.

В отчаянии он спустился на площадь, покружил около какого-то сквера, узнал улицу, по которой вчера они проходили вдвоём, и пошёл по дороге, ведущей к кабачку, где они слушали неаполитанцев. И ему захотелось зайти туда.

Он поискал столик, за которым они обедали, официанта, который им подавал. Но всё то, что он видел вчера, сегодня стало неузнаваемым. Беспощадный свет, проникавший через застеклённую крышу, превращал ночное увеселительное заведение в обширный сарай, грязный и холодный; стулья громоздились на столах; эстрада, — на ней валялись опрокинутые пюпитры, виолончель в чёрном чехле, виднелся рояль, покрытый клеёнкой, смахивавшей на затасканную шкуру толстокожего животного, — словно плавала в океане пыли, как плот, заваленный трупами.

— С вашего разрешения, сударь!

Подошёл официант и стал подметать под столом. Антуан сел, положив ноги на скамью, и начал следить взглядом за взмахами щётки: вот пробка, две спички, апельсиновая, да нет, мандариновая корка… В зал ворвался сквозной ветер и разметал мусор. Официант стал кашлять. Антуан опомнился: не пропустил ли он поезд? Он встал, поискал глазами стенные часы: увы, пробыл он здесь всего лишь семь минут.

Остаться? Нет. И он вышел; вообразив, что в вагоне ему станет легче, он под воздействием этой навязчивой мысли вскочил в фиакр и приехал на вокзал с таким чувством, будто обрёл убежище.

Но когда он сдал чемодан в багаж, оказалось, что ждать придётся ещё больше часа!

И снова он стал ходить. Метался по платформам, словно бежал от погони. «Ну что тебе от меня нужно?» — подумал он, смерив взглядом машиниста, наблюдавшего за ним сверху, из паровоза, стоявшего на путях. А когда обернулся, то увидел, что с него не спускают глаз носильщики, собравшиеся в кучку.

Тогда он весь подтянулся, повернул назад, толкнул дверь в зал ожидания, вошёл туда и упал в кресло. Он был один в неуютном тёмном зале. Через стеклянную дверь было видно, как старуха, сидевшая к нему спиной на корточках, убаюкивает ребёнка, покачивая седеющей головой в такт песенке, которую она напевала ещё почти молодым, но глуховатым голосом, старинной песенке, сладкой до приторности, — бывало, Мадемуазель в прежние времена часто певала её для Жизель:

За-а устрицами, ма-ма,

Я больше, право, не пой-ду…

Его глаза наполнились слезами. Только бы ничего не слышать, только бы ничего не видеть!

Он закрыл лицо руками. И тотчас же перед ним возник образ Рашели: запах амбры остался на его пальцах, оттого что ночью он перебирал бусины на её ожерелье! И он словно почувствовал, как к его груди прижалось её округлое плечо, ощутил на губах прикосновение её тёплых губ. И ощутил так живо, что весь замер, откинув голову, опустив руки, впившись пальцами в подлокотники и с силой вдавив затылок в мягкую спинку кресла. На память пришла фраза Рашели: «Я подумывала о самоубийстве…» Да, да, покончить с собой. Самоубийство — единственный выход, спасенье от тоски… Самоубийство не преднамеренное, почти безотчётное, совершенное просто ради того, чтобы любой ценою покончить с нестерпимой мукой, которая словно берёт его в тиски, покончить, пока она не достигнет предела.

Вдруг он подскочил, сразу встал на ноги: какой-то человек незаметно подошёл к нему и коснулся его руки. Рефлекторным движением Антуан чуть было не отшвырнул его, чуть было не свалил ударом кулака.

— Да вы что? — удивился тот.

То был старик контролёр, проверявший билеты.

— А… парижский поезд? — заикаясь, пробормотал Антуан.

— Третья платформа!

Антуан посмотрел на него невидящими глазами и пошёл к перрону нетвёрдым шагом.

— Спешить некуда, восточный не сформирован, — крикнул контролёр, и, приметив, что Антуан от слабости еле держится на ногах и, выходя, даже ударился о косяк двери, старик пожал плечами и проворчал:

— А ведь на вид здоровяк!..

День врача

Перевод Н. Рыковой

I

Половина первого. Университетская улица.

Антуан выскочил из такси и нырнул в подворотню. «Понедельник, — подумал он, — у меня сегодня приём».

— Здравствуйте, сударь!

Он обернулся: два мальчугана, — казалось, они укрылись здесь в углу от ветра. Старший снял фуражку, поднял голову, круглую и подвижную, как у воробья, и смело посмотрел на Антуана. Антуан остановился.

— Я вот о чём: не пропишете ли какое-нибудь лекарство… ему, он болен.

«Он» всё ещё стоял поодаль. Антуан подошёл к нему.

— Что с тобой, малыш?

Порыв сквозного ветра, приподняв пелерину, открыл руку мальчика: она была перевязана.

— Пустяки, — уверенным тоном продолжал старший. — Не скажешь даже, что он получил увечье на работе, хотя этот паршивый прыщик вскочил у него в типографии. Руку дёргает до самого плеча.

Антуан очень спешил.

— Температура повышена?

— Как вы сказали?

— Жар есть?

— Да, похоже на то, — ответил старший, кивнув головой и озабоченно вглядываясь в лицо Антуана.

— Скажи своим родителям, чтобы привели его к двум часам на приём в амбулаторию при «Милосердии», — знаешь, большая больница налево?

На лице мальчика появилась лёгкая гримаса, выдавшая его разочарование, но тотчас же исчезла. На губах заиграла заискивающая полуулыбка.

— Я думал, вы согласитесь… — Но он тотчас же спохватился и закончил тоном человека, привыкшего мириться с неизбежным: — Ничего, как-нибудь устроимся. Благодарю вас. Пойдём, Лулу.

Он улыбнулся безо всякой задней мысли, приветливо помахал фуражкой и двинулся к выходу.

Антуан был заинтересован. Одно мгновение он колебался.

— Вы меня здесь ждали?

— Да, сударь.

— Кто вас… — Антуан открыл дверь, которая вела на лестницу. — Заходите сюда, не стойте на сквозняке. Кто вас сюда направил?

— Никто. — Рожица мальчугана прояснилась. — Я ведь вас хорошо знаю. Я служу в нотариальной конторе. Знаете, в глубине двора.

Антуан стоял около больного и машинально взял его за руку. Прикосновение к влажной ладони, к горячей руке всегда вызывало в нём невольное волнение.

— Где живут твои родители, малыш?

Младший перевёл на старшего усталый взгляд:

— Робер!

— У нас нет родителей. — И после короткой паузы прибавил: — Мы живём на улице Вернейль.

— Ни отца, ни матери?

— Нет.

— А дед или бабушка?

— Никого нет.

Выражение лица у мальчика было совершенно серьёзное, взгляд вполне искренний; никакого желания разжалобить или хотя бы заинтересовать, ни малейшего оттенка грусти. Зато удивление Антуана могло показаться ребяческим.

— Сколько тебе лет?

— Пятнадцать.

— А ему?

— Тринадцать с половиной.

«Чёрт бы их побрал! — подумал Антуан. — Уже без четверти час! Позвонить Филипу. Позавтракать. Зайти к отцу. И успеть вернуться в предместье Сент-Оноре до приёма… Выбрали как раз подходящий денёк!»

— Ну хорошо! — сказал он внезапно. — Пойдём, я посмотрю.

И чтобы не отвечать на радостный, но ничуть не удивлённый взгляд Робера, прошёл вперёд, вынул ключ, открыл дверь своей квартиры в нижнем этаже и провёл мальчиков через переднюю в кабинет.

В дверях кухни показался Леон.

— Леон, подождите подавать… А ты сними-ка всё это, да поживее. Брат поможет тебе. Осторожнее… Так, подойди поближе.

Из-под белья, довольно чистого, показалась худенькая рука. Над самой кистью ясно выделялась поверхностная опухоль, под которой, по-видимому, уже скопился гной. Антуан, не думая больше о времени, положил палец на самый нарыв; затем двумя пальцами другой руки слегка надавил на край опухоли. Так: он ясно почувствовал, как под его указательным пальцем переместился гной.

— А здесь тебе больно?

Он ощупывает распухшую до локтя руку, затем плечо до воспалённых лимфатических узлов под мышкой.

— Немножко, — шепчет малыш, который выпрямился и замер, не спуская глаз со старшего брата.

— Наверное, больно, — замечает Антуан ворчливым тоном. — Но ты, я вижу, молодец.

Взор его впивается в затуманенный взор мальчика, — и этот контакт даёт искру доверия, тонкий язычок пламени, который сперва точно колеблется, но затем сразу устремляется к Антуану. Только тогда он улыбается. Мальчик тотчас же опускает голову, но Антуан ласково треплет его по щеке и осторожно приподнимает ещё слегка сопротивляющийся подбородок.

— Знаешь что? Мы сделаем небольшой разрез, и через полчаса тебе станет гораздо легче… Согласен?.. Иди за мной.

Малыш, уже покорённый, набравшись мужества, делает несколько шагов; но едва Антуан перестаёт смотреть на него, как решимость его слабеет; он оборачивается к брату, словно призывая на помощь:

— Робер!.. Ты тоже иди.

В соседней комнате — облицованные фаянсовой плиткой стены, автоклав, эмалированный стол под лампой с рефлектором, — можно было в случае надобности производить небольшие операции. Леон окрестил её «лабораторией»; раньше тут была ванная. Прежнее помещение, которое Антуан занимал вместе с братом в отцовском доме, оказалось недостаточным, даже после того как Антуан остался в нём один. Благодаря счастливой случайности ему не так давно удалось снять квартиру из четырёх комнат, тоже в нижнем этаже, смежную с его жильём, но в соседнем доме. Он перенёс туда свой рабочий кабинет, спальню и оборудовал эту «лабораторию». Прежний его кабинет стал приёмной для больных. Дверь, пробитая в общей стене, к которой с двух сторон прилегали прихожие, соединила обе квартиры в одну.

Через несколько минут опухоль была вскрыта.

— Потерпи ещё немножко… Вот так… Ещё минуту… Готово! — сказал наконец Антуан, отступая на шаг.

Но малыш, внезапно побледнев, в полуобморочном состоянии упал на вытянутые руки брата.

— Леон! — весело крикнул Антуан. — Дайте-ка этим молодцам каплю коньяку! — Он опустил два куска сахару в рюмку. — Погрызи. И ты тоже. — Он склонился к оперированному. — Не крепко?

— Вкусно.

— Дай руку. Да не бойся, я же сказал, что всё кончено. Промыть и перевязать — это совсем не больно.

Телефонный звонок. Голос Леона в передней.

— Нет, сударыня, доктор занят… В другой раз, сегодня у доктора приёмный день. Нет, до обеда невозможно. Хорошо, сударыня, к вашим услугам.

— Тампон, на всякий случай, — пробормотал Антуан, склонившись над нарывом. — Отлично. И бинт потуже, это не помешает… Теперь слушай ты, старший: отведи брата домой, и пусть его уложат в постель, чтобы он не шевелил рукой. С кем вы живёте? Кто-нибудь ведь присматривает за малышом?

— Я сам.

Взгляд у него был прямой, пылающий отвагой, лицо дышало достоинством. Улыбаться было нечего. Антуан взглянул на часы и ещё раз запрятал поглубже своё любопытство.

— Улица Вернейль, дом номер?..

— Тридцать семь-бис.

— Робер… а дальше?

— Робер Боннар.

Антуан записал адрес, затем поднял глаза. Мальчуганы стояли, пристально глядя на него ясным взором. Никаких признаков благодарности, но зато выражение полного доверия, абсолютной уверенности, что теперь всё благополучно.

— Ну, ребята, идите, я тороплюсь… Между шестью и восемью я заеду на улицу Вернейль переменить тампон. Поняли?

— Да, сударь, — сказал старший, считая это, по-видимому, вполне естественным. — На самом верхнем этаже, номер три, прямо против лестницы.

Как только мальчики ушли, Антуан позвал Леона:

— Ну, теперь можно подавать завтрак!

Затем подошёл к телефону.

— Алло! Елисейские, ноль один — тридцать два.

В передней на столе рядом с аппаратом лежала книга записей, раскрытая на соответствующей странице. Не отходя от трубки, Антуан наклонился и прочёл:

— «1913. Понедельник, 13 октября. 14 ч. 30. Г‑жа де Батенкур». Опоздаю, — подождёт. «15 ч. 30. Рюмель», — так… «Лоутен», — хорошо… «Г‑жа Эрнст», — не знаю, кто такая… «Вьянцопи… де Фейель…» Так…

— Алло… Ноль один — тридцать два? Профессор Филип вернулся? У телефона доктор Тибо… (Пауза.) Алло!.. Здравствуйте, Патрон… Я мешаю вам завтракать… Это насчёт консультации. Срочно. Очень… Ребёнок Эке… Да, Эке, хирурга… Очень серьёзно. Увы, никакой надежды, запущенное воспаление уха, разные осложнения, я вам объясню, это ужасно… Да нет же, Патрон, он во что бы то ни стало просил именно вас. Нельзя же отказать в этом Эке… Разумеется, как можно скорее, сейчас же… Я тоже, из-за сегодняшнего приёма, — ведь сегодня понедельник… Итак, решено; я заеду за вами без четверти два… Благодарю вас, Патрон.

Он повесил трубку, ещё раз пробежал глазами листок с записью и испустил положенный вздох усталости, которому явно противоречило удовлетворённое выражение лица.

Подошёл Леон. На его гладкой физиономии играла глуповатая улыбка.

— А знаете, сударь, кошка-то окотилась.

— Да ну?

Антуан весело прошёл на кухню. Кошка лежала на боку в корзинке, наполненной тряпьём, где копошились маленькие клубочки лоснящейся шерсти, и лизала и перелизывала их шершавым языком.

— Сколько их?

— Семь. Моя невестка просила оставить ей одного.

Леон приходился братом привратнику. Он служил у Антуана уже больше двух лет и исполнял свои обязанности с ритуальным рвением. Это был молчаливый парень неопределённого возраста, с каким-то сероватым лицом; светлые редкие и пушистые волосы причудливо венчали его удлинённый череп; чересчур длинный свисающий нос и чаще всего полузакрытые веки придавали ему какой-то дурашливый вид, который ещё резче подчёркивался улыбкой. Но эта простоватость была лишь удобной, если не нарочитой маской, за которой скрывался ясный ум, полный здравого скептицизма и даже своеобразного юмора.

— А остальные? — спросил Антуан. — Вы их утопите?

— А как же иначе? — невозмутимо ответил Леон. — Разве вам желательно их оставить?

Антуан улыбнулся, повернулся на каблуках и быстрыми шагами направился в бывшую комнату Жака, служившую ему теперь столовой.

Всё уже было на столе: яичница, телятина со шпинатом, фрукты. Антуан терпеть не мог ждать, пока подадут следующее блюдо. Яичница вкусно пахла горячим маслом и сковородкой. Короткая передышка на четверть часа, разделяющая утро, проведённое в больнице, и день, посвящённый визитам.

— Сверху ничего не передавали?

— Нет, сударь.

— Госпожа Франклен не звонила?

— Звонила, сударь. Она записалась на пятницу.

Телефонный звонок. Голос Леона:

— Нет, сударыня, в семнадцать тридцать уже занято… В восемнадцать тоже… К вашим услугам.

— Кто это?

— Госпожа Стокней. — Он позволил себе слегка пожать плечами. — Для мальчика одной своей подруги. Она напишет.

— Какая это госпожа Эрнст записалась на семнадцать часов? — И, не ожидая ответа, Антуан продолжал: — Передайте госпоже де Батенкур мои извинения: я опоздаю, по крайней мере, минут на двадцать… Дайте-ка мне газеты. Спасибо. — Он взглянул на часы. — Там, наверху, наверно, уже встали из-за стола… Позвоните, пожалуйста. Попросите мадемуазель Жизель и перенесите сюда аппарат. И кофе тоже поскорее.

Он схватил трубку, лицо его разгладилось, глаза улыбались, глядя куда-то вдаль, и всё его существо, словно взлетев, устремилось на другой конец провода.

— Алло… Да, это я. О, я почти кончил! — Он засмеялся. — Нет, виноград чудесный, подарок одного клиента… А наверху? — Он прислушался, его лицо постепенно омрачилось. — Вот как! До или после укола?.. Надо во что бы то ни стало уверить его, что это вполне нормальное явление… — Пауза. Лоб его снова разгладился. — Скажи, Жиз, ты одна у аппарата? Слушай, мне надо с тобой сегодня повидаться и поговорить. Серьёзно… Здесь, разумеется. Безразлично когда, начиная с половины четвёртого. Хочешь? Леон тебя впустит… Итак, решено? Отлично… Выпью кофе и сейчас же поднимусь к вам.

II

У Антуана был ключ от квартиры отца — без звонка дошёл он до бельевой.

— Господин Тибо в кабинете, — ответила на его вопрос Адриенна.

На цыпочках он прошёл по коридору, пропахшему аптекой, в умывальную комнату г‑на Тибо. «Какое гнетущее чувство охватывает меня, едва я вхожу в эту комнату… — подумал он. — А ещё врач!.. Но здесь совсем другое дело…»

Взгляд его сразу устремился на листок с кривой температуры, пришпиленный к стене. Умывальная комната походила на аптечную лабораторию: на этажерке, на столе расставлены были склянки, фарфоровые посудины, лежали свёртки ваты. «Посмотрим эту банку. Так я и думал, почки работают неважно; впрочем, анализ покажет, в чём дело. А как обстоит с морфием? — Он открыл коробку с капсулами, на которых сам же заблаговременно тайком замазал этикетки, чтобы у больного не явилось никаких подозрений. — Три сантиграмма за сутки… Уже! Ну, куда же сестра задевала?.. А, вот мензурка».

Лёгкими, почти радостными движениями принялся он за анализ. Он уже подогревал зонд на спиртовой лампочке, когда дверь скрипнула, и от этого звука он внезапно с сильно бьющимся сердцем повернул голову. Но то была не Жиз. Семеня ногами, приближалась к нему Мадемуазель, сгорбленная, как старый дровосек, скрюченная теперь так сильно, что, даже вывернув шею, она с трудом могла поднять на уровень рук Антуана глаза, ещё совсем живые под дымчатыми стёклами узких очков. При малейшем волнении у неё непроизвольно начинала трястись голова. Её маленький лоб цвета слоновой кости желтел между белыми, гладко зачёсанными прядями волос.

— Ах, это ты, Антуан, — вздохнула она. И затем, безо всяких предисловий, продолжала дребезжащим голосом: — Знаешь, со вчерашнего дня это стало просто невыносимо! Сестра Селина испортила мне две чашки бульона и больше литра молока без всякого толку! Она чистит ему бананы по двенадцати су, а он к ним даже не притрагивается… А то, что остаётся, нельзя употреблять из-за микробов! О, я ничего не имею ни против неё, ни против других, она просто святая… Но поговори с ней, Антуан, запрети ей продолжать в том же духе! Зачем принуждать больного? Надо подождать, пока он сам попросит! Вечно она ему что-нибудь предлагает! Сегодня утром, например, мороженое! Антуан! Предлагать ему мороженое! Чтоб у него сразу же сердце замёрзло! Точно у Клотильды есть время бегать за мороженщиками! Когда нужно кормить такую ораву!

Антуан, терпеливо слушая, заканчивал анализ и отвечал на её речи неопределённым ворчанием. «Целых двадцать пять лет она, не возражая ни словом, выдерживала потоки отцовского красноречия, — думал он, — теперь навёрстывает упущенное».

— Знаешь ли ты, сколько ртов мне приходится кормить? — продолжала старая дева. — Сколько ртов, считая, кроме всех прочих, ещё сестру и Жиз? Трое на кухне, трое в столовой и твой отец! Сосчитай-ка! Мне как-никак стукнуло семьдесят восемь, и в моём состоянии…

Тут она мгновенно отшатнулась, так как Антуан встал из-за стола и направился к умывальнику. Она по-прежнему ужасно боялась болезней, заразы; в течение целого года она вынуждена была жить подле тяжело больного человека, сталкиваться с сиделками, докторами, вдыхать запах лекарств; это действовало на неё как яд и ещё усугубляло постепенное угасание её сил, начавшееся года три тому назад. Она до известной степени сознавала свою дряхлость.

— С тех пор как господь отнял у меня моего Жака, — жаловалась она, — я не то что гроша, а и полгроша не стою.

Видя, что Антуан намыливает руки, не двигаясь с места, она робко сделала два шага к умывальнику:

— Поговори с сестрой, Антуан, поговори с ней! Тебя она послушается!

Он бросил в ответ примирительное «ладно», затем, не обращая больше на неё внимания, вышел из комнаты. Она видела его удаляющиеся ноги и ласково следила за ними глазами: Антуан был её «утешением на этой земле», потому что почти не отвечал на её слова и никогда ей не противоречил.

Он снова вышел в коридор, чтобы войти в кабинет из прихожей, как будто только что явился.

Господин Тибо был один, с сестрой милосердия. «Значит, Жиз у себя в комнате? — подумал Антуан. — Тогда она должна была услышать, как я пришёл… Она избегает меня…»

— Здравствуй, Отец, — сказал он непринуждённым тоном, к которому теперь всегда прибегал в разговоре с больным. — Здравствуйте, сестрица!

Господин Тибо приподнял веки.

— А, это ты?..

Он сидел в большом мягком кресле, придвинутом к столу. Голова его, казалось, стала слишком тяжела для плеч, подбородок вдавливался в салфетку, которую сестра повязала ему вокруг шеи, и рядом с его грузным, как бы осевшим телом казались невероятно длинными два чёрных костыля, прислонённые с обеих сторон к высокой спинке кресла. Верхние стёкла, расписанные в псевдоренессансном стиле, бросали радужные блики на колышущийся головной убор сестры Селины и пятна винного цвета на скатерть, покрывавшую стол, на котором дымилась тарелка молочного супа с саго.

— Ну, — сказала сестра.

Она набрала ложку супа, обтёрла её о край тарелки и затем с деланно весёлым «гоп-ла!», словно давая соску грудному младенцу, просунула ложку между мягкими губами больного и влила содержимое ему в рот, прежде чем он успел отвернуться. Обе руки старика, лежавшие на коленях, раздражённо задвигались. Его самолюбие страдало, когда другие видели, что он не может есть самостоятельно. Он сделал усилие, чтобы схватить ложку, которую держала сестра, но пальцы, давно уже онемевшие, а теперь ещё отёкшие от водянки, отказывались служить ему. Ложка выскользнула и упала на ковёр. Резким движением от оттолкнул тарелку, стол, сестру.

— Я не голоден, нечего меня насильно кормить! — закричал он, обернувшись к сыну и как бы ища у него защиты. И, ободрённый молчанием Антуана, бросил в сторону монахини сердитый взгляд: — Уберите всё это!

Сестра, не возразив ни слова, отошла на шаг и скрылась из поля зрения старика.

Больной кашлянул. (Его речь ежеминутно прерывалась сухим, непроизвольным, без малейшего удушья, покашливанием, от которого у него сжимались кулаки и морщились сомкнутые веки.)

— Знаешь, — бросил г‑н Тибо таким тоном, точно хотел причинить неприятность врагу, — вчера вечером и сегодня утром меня тошнило!

Антуан почувствовал, что отец искоса посматривает на него. Он принял самый непринуждённый вид.

— Вот как?

— По-твоему, это естественно?

— По правде сказать, я этого ждал, — осторожно улыбаясь, начал Антуан. (Он играл свою роль без особых усилий. Ни к одному из своих больных он не чувствовал такой терпеливой жалости: он приходил сюда каждый день, нередко дважды — утром и вечером, и всякий раз, словно накладывая на рану новую повязку, без устали выдумывал притворные, но логичные доводы и повторял тем же уверенным тоном одни и те же ободряющие слова.) — Что делать, Отец, твой желудок уже не молод! Вот уж по меньшей мере восемь месяцев, как его пичкают микстурами да порошками. Надо радоваться, что он ещё раньше не подал признаков усталости.

Господин Тибо замолк. Он размышлял. Его подбодрила эта новая мысль, ему стало легче от возможности свалить вину на что-нибудь, на кого-нибудь другого.

— Да, — сказал он, бесшумно хлопнув в ладоши, — эти ослы своими зельями мне… Ай, нога!.. Они мне… Они мне… совершенно загубили желудок!.. Ай!

Боль была такая внезапная и такая острая, что черты его лица мгновенно исказились, туловище склонилось на сторону; опершись на руки сестры и Антуана и вытянув ногу, он с трудом нашёл такое положение, что утихла боль, которая, будто калёным железом, жгла его тело.

— Ты мне говорил… что сыворотка Теривье… поможет от ишиаса, — прохрипел он. — Ну, что ты скажешь теперь: по-твоему, мне лучше?

— Конечно, — холодно отчеканил Антуан.

Господин Тибо остолбенело уставился на Антуана.

— Вы же сами говорили, что со вторника боли гораздо слабее, — прокричала сестра, у которой создалась привычка возвышать голос, чтобы её слышали.

И, пользуясь удобным случаем, она сунула больному в рот ложку супа.

— Со вторника? — пробормотал старик, искренне стараясь припомнить; затем замолчал.

У Антуана сжалось сердце. Он всматривался в худосочное лицо отца, отражавшее усилие его мысли; мускулы челюстей раздвинулись, брови приподнялись, ресницы шевелились. Бедный старик жаждал верить в своё выздоровление; в сущности говоря, он до сих пор никогда в нём не сомневался. С минуту он по рассеянности ещё позволял кормить себя молочным супом; затем это ему надоело, и он так нетерпеливо оттолкнул сестру, что та уступила и согласилась наконец развязать салфетку.

— Они мне за… загубили желудок, — повторил он, пока монахиня вытирала ему подбородок.

Но как только она, забрав поднос, вышла из комнаты, г‑н Тибо, точно ожидавший, когда наконец его оставят наедине с сыном, склонился, опёрся на локоть, доверительно улыбнулся и сделал Антуану знак сесть поближе.

— Очень она славная, эта сестра Селина, — начал он проникновенным тоном, — поистине святая, понимаешь, Антуан? Никогда мы не сумеем её достаточно… достаточно отблагодарить. Но разве по отношению к её монастырю… Я знаю, что настоятельница мне очень многим обязана. Но в этом-то всё дело! Я очень щепетилен. Злоупотреблять так долго её самоотвержением, когда столько гораздо более серьёзных больных ждут, быть может, и страдают! Разве ты с этим не согласен!

Предчувствуя, что Антуан станет возражать, он остановил его движением руки, несмотря на кашель, прерывавший его речь, выпятил подбородок с таким видом, точно заранее скромно соглашался с доводами сына, и продолжал:

— Конечно, я не говорю, что нужно сделать это сегодня или завтра. Но… не кажется ли тебе, что… скоро… когда мне будет действительно лучше… эту славную девушку надо будет отпустить? Ты не представляешь себе, мой дорогой, как это мучительно, когда около тебя вечно кто-то есть! Как только будет возможно, отпустим её, хорошо?

Антуан утвердительно кивал головой, не находя в себе мужества ответить. Вот во что превратилась эта неумолимая властность, с которой ему приходилось постоянно сталкиваться в дни юности! В былое время этот деспот без всяких объяснений удалил бы докучную сиделку; теперь же, ослабевший, обезоруженный… В такие минуты физическое разрушение чувствовалось ещё яснее, чем когда Антуан осматривал старика, пальцами ощущая одряхление его органов.

— Ты уже уходишь? — вздохнул г‑н Тибо, видя, что Антуан встаёт. В этом упрёке были сожаление, мольба, почти нежность. Антуан был растроган.

— Приходится, — сказал он с улыбкой. — У меня весь день занят больными. Постараюсь вечером зайти.

Он подошёл, чтобы поцеловать отца: привычка, недавно усвоенная. Но старик отвернулся.

— Ну, ступай, дорогой… Ступай!

Антуан молча вышел.

В передней, забавно примостившись на стуле, как птица на жёрдочке, его подстерегала Мадемуазель.

— Мне нужно поговорить с тобой, Антуан… относительно сестры…

Но у него уже не было сил для разговоров. Он схватил пальто, шляпу и захлопнул за собой входную дверь.

На площадке его охватило минутное отчаяние; и усилие, потребовавшееся для того, чтобы надеть пальто, напомнило ему движение, которым он, в бытность солдатом, взваливал себе на плечи ранец, чтобы продолжать путь…

Уличная жизнь — экипажи, прохожие, боровшиеся с осенним ветром, — возвратила ему бодрость.

Он стал искать такси.

III

«Без двадцати, — заметил Антуан, взглянув на часы, когда автомобиль проезжал мимо церкви св. Магдалины. — Успею, но времени в обрез… А Патрон так точен. Он, наверное, уже одевается».

Действительно, доктор Филип ждал его на пороге кабинета.

— Добрый день, Тибо, — буркнул он. Его голос, голос полишинеля, всегда казался подчёркнуто насмешливым. — Ровно без четверти… Едем…

— Едем, Патрон, — весело подхватил Антуан.

Ему всегда доставляло удовольствие работать под руководством Филипа. В течение двух лет он был его ассистентом, жил в ежедневной непосредственной близости к учителю. Затем ему пришлось переменить службу. Но их отношения не прерывались, и в дальнейшем никто уже не мог заменить ему «Патрона». Про Антуана говорили: «Тибо, ученик Филипа». И он действительно был его учеником, заместителем, духовным сыном. Но часто ему приходилось становиться и его противником: юность восставала против зрелости, дерзость, жажда риска — против осторожности. Связь, возникшая между ними, благодаря семи годам дружбы и профессионального общения сделалась неразрывною. Как только Антуан соприкасался с Филипом, самая личность его видоизменялась, словно уменьшаясь в объёме: за минуту перед тем он был существом цельным и независимым, а теперь снова автоматически попадал под опеку, но при этом не испытывал ни малейшего неудовольствия. Привязанность его к Патрону ещё увеличивалась, так как удовлетворялось и его личное самолюбие: научный авторитет профессора был настолько неоспорим, а его требовательность к людям настолько общеизвестна, что привязанность учителя к Антуану имела свою цену. Когда учитель и ученик бывали вместе, они всегда чувствовали себя превосходно; им казалось очевидным, что средний человек вообще малосознателен и бездарен, но что им обоим посчастливилось стать исключением из общего правила. Манера, с которой Патрон, не отличавшийся экспансивностью, обращался к Антуану, его доверие, непринуждённость, полуулыбки и подмигивания, которыми он подчёркивал некоторые остроты, даже его лексикон, малопонятный для непосвящённых, — всё это как будто свидетельствовало о том, что Антуан был единственный человек, с которым Филип мог свободно беседовать, единственный, с чьей стороны он мог рассчитывать на полное понимание. Размолвки происходили у них редко, и вызывались они всегда причинами одного и того же порядка. Антуану случалось упрекать Филипа в том, что иногда он сам себя обманывает, считая основательным суждением внезапную догадку, подсказанную ему скептицизмом. Или иной раз, после того как они, обменявшись мнениями, приходили к полному согласию, Филип внезапно шёл на попятный и, высмеивая свои собственные слова, заявлял: «Если взглянуть с другой точки зрения, всё, что мы сейчас говорили, — чушь». А за этим следовало: «Ни на чём не стоит останавливаться, все утверждения никуда не годятся». Тогда Антуан вставал на дыбы. Такое отношение к делу было для него просто невыносимо: он страдал от него, как от физического недуга. В такие дни он вежливо прощался с Патроном и поспешно возвращался к своим делам, чтобы вновь обрести утраченное равновесие в своей благодетельной активности.

На лестнице они встретили Теривье, он шёл посоветоваться с Патроном по неотложному делу. Теривье был старше Антуана; в своё время он тоже побывал в ассистентах у Филипа, но теперь посвятил себя общей терапии. Он лечил г‑на Тибо.

Патрон задержался. Он стоял неподвижно, слегка наклонившись вперёд и опустив руки, одежда болталась на его тощем теле, весь он походил на длинного паяца, которого забыли дёрнуть за ниточку, и являл комический контраст со своим собеседником, приземистым, толстеньким, подвижным и улыбчивым. Окно лестничной клетки отлично освещало обоих, и Антуан, стоя позади, забавлялся, с интересом наблюдая за Патроном, ибо ему иногда нравилось внезапно по-новому взглянуть на хорошо знакомых людей. Филип уставился на Теривье пристальным, пронизывающим, всегда дерзким взглядом своих светлых глаз, защищённых нависшими бровями, которые остались чёрными, хотя у него уже поседела борода, ужасная козлиная бородка, словно фальшивая, реденькой бахромой свисавшая с подбородка. Впрочем, всё в нём, казалось, создано было для того, чтобы раздражать, вызывать антипатию: и неряшливость одежды, и грубость в обращении, и все внешние черты — слишком длинный и красный нос, свистящее дыхание, постоянная усмешка, и дряблый, вечно влажный рот, и надтреснутый гнусавый голос, доходивший временами до фальцета, когда Филип отпускал какую-нибудь едкую шутку или уничтожающее словцо; тогда под густыми зарослями бровей обезьяньи зрачки начинали поблёскивать огоньком, свидетельствовавшим о его способности наслаждаться своим остроумием и без участия слушателей.

Однако, как ни малоблагоприятно было первое впечатление, оно отталкивало от Филипа только новичков и людей посредственных. Действительно, Антуан замечал, что ни к одному из практикующих врачей больные не относились с таким доверием, ни одного профессора так не ценили коллеги, ни к одному из них так жадно не стремилась попасть в ученики и не питала такого уважения не допускающая никаких компромиссов больничная молодёжь. Самые жёлчные выходки его метили в недостатки жизни, в глупость человеческую и уязвляли только дураков. Достаточно было видеть его при исполнении профессиональных обязанностей, чтобы почувствовать не только блеск его ума, лишённого мелочности и, в сущности, отнюдь не высокомерного, но и душевную чувствительность, которую мучительно оскорбляло зрелище всех гнусностей повседневности. Тогда становилось понятно, что резкость его нападок была лишь мужественной реакцией против меланхолии, изнанкой жалости, свободной от иллюзий, и что это едкое остроумие, из-за которого к нему так враждебно относились глупцы, было, при ближайшем рассмотрении, только разменной монетой его философии.

Антуан рассеянно прислушивался к разговору врачей. Речь шла о больном, который лечился у Теривье и которого накануне осмотрел Патрон. Случай был, видимо, довольно тяжёлый. Теривье отстаивал свою точку зрения.

— Нет, — заявил Филип. — Один кубический сантиметр — это всё, молодой человек, на что бы я решился. Даже меньше: полсантиметра. И в два приёма, с вашего разрешения. — И так как собеседник горячился, явно восставая против этого осторожного совета, Филип флегматично положил ему руку на плечо и прогнусавил: — Видите ли, Теривье, когда больной доходит до такого состояния, у его изголовья борются только две силы: его организм и болезнь. Приходит врач и рассыпает удары вслепую. Орёл или решка. Если под ударом оказывается болезнь — орёл, если же организм — то решка, и тогда больной становится moriturus[57]. Такова эта игра, милейший. А в моём возрасте люди становятся осторожнее и стараются бить не слишком сильно.

Несколько секунд он стоял неподвижно, глотая слюну с каким-то влажным звуком. Его помаргивающие глаза словно впивались во взгляд Теривье. Затем он убрал руку, лукаво взглянул на Антуана и стал спускаться с лестницы.

Антуан и Теривье пропустили его вперёд и пошли рядом.

— Как твой отец? — спросил Теривье.

— Со вчерашнего дня появилась тошнота.

— А…

Теривье нахмурился и сделал гримасу; затем, немного помолчав, спросил:

— Ты давно не осматривал ему ноги?

— Давно.

— Третьего дня я заметил, что они опухли немного больше.

— Белок?

— Скорее опасность флебита. Я зайду сегодня вечером между четырьмя и пятью. Ты будешь?

Лимузин Филипа ждал у подъезда. Теривье распрощался и удалился подпрыгивающей походкой.

«Теперь я столько трачу на такси, — подумал Антуан, — что был бы прямой расчёт завести собственную машину».

— Куда мы едем, Тибо?

— В предместье Сент-Оноре.

Зябкий Филип забился в самую глубину автомобиля, и не успел шофёр отъехать, как он сказал:

— Расскажите-ка мне поскорее, голубчик, в чём дело. Случай действительно безнадёжный?

— Безнадёжный, Патрон. Двухлетняя девочка, несчастный недоносок: заячья губа с врождённым раздвоением нёба. Эке сам сделал ей операцию весной. Кроме того, порок сердца. Понимаете? В довершение всего внезапное острое воспаление среднего уха. Это случилось в деревне. Надо вам сказать, что это их единственный ребёнок…

Филип, рассеянно смотревший на проносящуюся мимо перспективу улиц, сочувственно проворчал что-то в ответ.

— …Но его жена в положении, на седьмом месяце. Беременность тяжёлая. Мне кажется, она очень неосторожна. Словом, чтобы не случилось чего-нибудь, как в прошлый раз, Эке увёз жену из Парижа и поселил в Мезон-Лаффите, в доме, который предоставила им тётка госпожи Эке, — я знаю этих людей, они были друзьями моего брата. Там-то и началось воспаление уха.

— Когда именно?

— Неизвестно. Кормилица ничего не сказала, должно быть, не заметила. Мать не встаёт с постели, сначала ничего не поняла. Затем решила, что просто режутся зубы. Наконец в субботу вечером…

— Третьего дня?

— Третьего дня Эке, приехав в Мезон, чтобы, по обыкновению, провести там воскресенье, сразу же заметил, что девочка в опасности. Он вызвал санитарную карету и в тот же вечер перевёз жену и ребёнка в Париж. Ну вот. Сразу же по приезде он позвонил мне по телефону. В воскресенье рано утром я осмотрел девочку и по собственной инициативе вызвал ушника Ланнето. Мы обнаружили всяческие осложнения: воспаление сосцевидных отростков, конечно, гнойное заражение боковой пазухи и так далее. Со вчерашнего дня мы перепробовали всё, что только можно. И увы, всё тщетно! Положение с каждым часом ухудшается. Сегодня утром обнаружились признаки менингита…

— Хирургическое вмешательство?

— По-видимому, невозможно. Пешо, которого Эке позвал вчера вечером, заявил категорически: состояние сердца не позволяет делать операцию. И ничем, кроме льда, нельзя облегчить её ужасные страдания.

Филип, продолжавший смотреть в пространство, снова что-то проворчал.

— Вот как обстоит дело, — продолжал озабоченно Антуан. — Теперь ваша очередь, Патрон. — После короткой паузы он добавил: — Но должен признаться, у меня одна надежда, — что мы приедем слишком поздно и что всё уже кончилось.

— Эке не строит иллюзий?

— О нет!

Филип помолчал, затем положил руку на колено Антуана.

— Не высказывайтесь так решительно, Тибо. Как врач, несчастный Эке знает, должно быть, что надежды нет. Но как отец… Видите ли, чем серьёзнее положение, тем охотнее играешь сам с собой в прятки. — На лице его появилась грустно-ироническая улыбка, и он прогнусавил: — К счастью, не правда ли?.. К счастью…

IV

Эке жили на четвёртом этаже.

При звуке остановившегося лифта дверь на лестницу отворилась: их ждали. Полный мужчина в белом халате, с чёрной бородой, подчёркивавшей его семитический тип, пожал руку Антуану, который представил его Филипу:

— Исаак Штудлер.

Это был студент-медик, забросивший медицину, однако его можно было встретить во всех медицинских кругах. К Эке, своему университетскому товарищу, он был привязан как пёс. Любил его слепо, не рассуждая. Узнав по телефону о внезапном возвращении приятеля, он тотчас же прибежал, бросив всё, чтобы ухаживать за больным ребёнком.

Квартира с раскрытыми настежь дверями сохраняла тот вид, в какой её привели, убирая на лето, перед отъездом, и являла мрачное зрелище: занавески были сняты, и поэтому ставней не открывали; всюду горело электричество, и под резким светом ламп, подвешенных к самому потолку, мебель, составленная на середину комнат и покрытая белыми чехлами, напоминала скопище детских катафалков. На полу в гостиной, где Штудлер оставил обоих врачей, когда пошёл за Эке, вокруг открытого полупустого сундука разбросаны были самые разнообразные предметы.

Внезапно дверь распахнулась, и полуодетая молодая женщина, с лицом, истомлённым тревогой, с беспорядочно рассыпавшимися прекрасными белокурыми волосами, бросилась к ним так поспешно, как только могла из-за своей отяжелевшей походки. Одной рукой она поддерживала живот, а другой, чтобы не споткнуться и не упасть, приподнимала полы своего капота. Она задыхалась, и это мешало ей говорить; губы дрожали. Она кинулась прямо к Филипу, и в её больших заплаканных глазах, устремлённых прямо на него, была немая мольба, такая душераздирающая, что ему даже в голову не пришло поздороваться: он машинально протянул к ней руки, как бы для того, чтобы поддержать, успокоить её.

В этот момент из передней ворвался Эке.

— Николь!

Голос его дрожал от гнева. Бледный, с искажённым лицом, он кинулся к молодой женщине, схватил её и поднял на руки с неожиданной силой. Она только рыдала, не сопротивляясь.

— Отворите мне дверь, — бросил он Антуану, который подбежал, чтобы помочь ему.

Антуан последовал за ними, поддерживая голову Николь. С её уст слетел какой-то жалобный шёпот. Он разобрал отдельные слова:

— Ты мне никогда не простишь… Это я, я одна виновата… Из-за меня она родилась калекой… Ты так долго сердился на меня за это!.. И теперь это опять моя же вина… Если бы я сразу сообразила и принялась за ней ухаживать…

Они вошли в комнату, где Антуан увидел большую неубранную кровать. Должно быть, молодая женщина, настороженно поджидавшая врачей, соскочила с постели, несмотря на все запреты.

Теперь она схватила руку Антуана и с отчаянием вцепилась в неё:

— Прошу вас… Феликс ни за что не простит мне… Он не в силах будет простить, если… Испробуйте все средства! Спасите её, я вас умоляю!..

Муж осторожно уложил её и прикрыл одеялом. Она выпустила руку Антуана и замолкла.

Эке склонился над ней. Антуан поймал их встретившиеся взгляды: изнемогающий, потерянный у женщины, суровый у мужчины.

— Я запрещаю тебе вставать, слышишь?

Она закрыла глаза. Тогда он склонился ещё ниже, коснулся губами её волос и запечатлел на одном из сомкнутых век поцелуй, который словно скреплял некий договор и был похож на заранее дарованное прощение.

Затем он увёл Антуана из комнаты.

Когда они снова встретились с Патроном в детской, куда его провёл Штудлер, Филип уже снял пиджак и надел белый передник. Совершенно спокойный, с каменным лицом, как будто на свете не было никого, кроме него и этого ребёнка, он тщательно и методически осматривал его, хотя и понял с первого же взгляда, что всякое лечение бесполезно.

Эке молча, с лихорадочно трясущимися руками вглядывался в лицо профессора.

Осмотр длился минут десять.

Покончив с этим, Филип поднял голову и отыскал глазами Эке. Тот стал неузнаваем: мрачное лицо, застывший взгляд под покрасневшими, набухшими веками, точно иссохшими от ветра и песка. В его невозмутимости было что-то трагическое. Окинув его быстрым взглядом, Филип понял, что притворяться не к чему, и тотчас отказался от новых предписаний, которые намеревался было сделать из жалости к отцу. Он отвязал передник, быстро вымыл руки, надел пиджак, поданный сиделкой, и вышел из комнаты, не взглянув на кроватку. За ним последовал Эке, потом Антуан.

В передней трое мужчин переглянулись.

— Благодарю всё-таки, что пришли, — отчётливо произнёс Эке.

Филип неопределённо пожал плечами, и губы его издали какое-то хлюпанье, Эке смотрел на него сквозь стёкла пенсне. Взгляд его стал сперва строгим, затем презрительным, почти ненавидящим. Потом этот злой огонёк погас. Он пробормотал извиняющимся тоном:

— Знаете, всегда ведь надеешься на невозможное.

Филип сделал было какое-то движение, потом словно раздумал и неторопливо снял с вешалки шляпу. Но вместо того чтобы выйти, он приблизился к Эке и, после краткого колебания, неуклюжим жестом положил ему руку на плечо. Снова наступило молчание. Затем, точно опомнившись, Филип отступил на шаг, слегка кашлянул и наконец решился уйти.

Антуан подошёл к Эке.

— Сегодня у меня приёмный день. Я приеду вечером, часам к девяти.

Эке стоял неподвижно, с бессмысленным выражением смотря на открытую дверь, через которую, вместе с Филипом, ушла его последняя надежда; он только качнул головой, чтобы показать, что слышал Антуана.

Филип в сопровождении Антуана быстро спускался по лестнице, не произнося ни слова. На второй площадке он остановился, полуобернулся, проглотил слюну с обычным хлюпающими звуком и сказал ещё более гнусавым, чем обычно, голосом:

— Мне следовало всё-таки дать какое-нибудь предписание, не правда ли? Ut aliquid fieri uideatur[58]. Но… у меня духу не хватило.

Он помолчал, спустился ещё на несколько ступенек и пробормотал, на этот раз даже не обернувшись:

— Я не такой оптимист, как вы. Это может протянуться ещё день или два.

Дойдя до нижней площадки, где было довольно темно, они встретили двух дам, которые только что вошли в дом.

— Ах, господин Тибо!

Антуан узнал г‑жу де Фонтанен.

— Ну что? — спросила она деланно бодрым тоном, стараясь не выдать своего беспокойства. — Мы как раз идём узнать, как обстоит дело.

Вместо ответа Антуан медленно покачал головой.

— Нет, нет! Разве можно говорить с уверенностью? — вскричала г‑жа де Фонтанен с упрёком, словно жест Антуана вынуждал её заклясть как можно скорее злую судьбу. — Не надо терять надежду, доктор, не надо терять надежду! Это невозможно, это было бы слишком ужасно! Правда, Женни?

Только тогда Антуан заметил девушку, стоявшую несколько поодаль. Он поспешил извиниться за невнимание. Она, казалось, была в смущении, в нерешительности, но всё же протянула ему руку. Антуан заметил растерянное выражение её лица и нервное подёргивание век, но, зная, как сильно любила Женни свою кузину Николь, он этому не удивился.

«Как странно она изменилась», — подумал он всё же, догоняя Патрона. В его воспоминании, где-то далеко, возник силуэт молоденькой девушки в светлом платье летним вечером в саду. Эта встреча пробудила в нём какое-то мучительное чувство. «Бедный Жак, наверно, не узнал бы её теперь», — подумал он.

Филип угрюмо забился в угол автомобиля.

— Я еду в Школу, — сказал он, — и по дороге завезу вас домой.

Пока они ехали, он не произнёс и двух слов. Но когда Антуан стал прощаться с ним на углу Университетской улицы, он наконец стряхнул с себя оцепенение:

— Да, кстати, Тибо… Вы ведь отчасти специалист по детям, отсталым в смысле развития речи… На днях я к вам направил одну даму, госпожу Эрнст…

— Сегодня она должна быть у меня.

— Она приведёт к вам своего мальчика; ему лет пять или шесть, но говорит он как годовалый. Некоторых звуков, по-видимому, даже вовсе не произносит. Но если ему сказать, чтоб он прочитал молитву, он опускается на колени и читает «Отче наш» с начала до конца, почти безукоризненно артикулируя каждое слово. В остальном он, кажется, довольно смышлён. Я думаю, этот случай вас заинтересует…

V

Леон появился в передней, едва заслышав, как в замке повернулся хозяйский ключ.

— Мадемуазель де Батенкур уже дожидается… — На лице его появилась привычная мина, выражающая сомнение, и он добавил: — Кажется, она с гувернанткой.

«Она вовсе не Батенкур, — поправил мысленно Антуан, — ведь её отец Гупийо: „Универсальные магазины двадцатого века“…»

Он прошёл к себе в спальню, чтобы переменить воротничок и пиджак. Он придавал некоторое значение внешности и всегда одевался с изысканной простотой. Затем направился в кабинет, убедился, окинув его беглым взглядом, что всё в порядке, и, полный готовности начать свою послеполуденную работу, быстро приподнял портьеру и открыл дверь в приёмную.

Навстречу ему поднялась стройная молодая женщина. Он узнал англичанку, которая ещё весной приходила с г‑жой де Батенкур и её дочерью. (В его памяти при этом невольно всплыла одна мелкая чёрточка, поразившая его: когда визит уже заканчивался и он, сидя за письменным столом, писал рецепт, он случайно поднял глаза на г‑жу де Батенкур и на мисс, одетых в лёгкие платья и стоявших очень близко друг к другу в амбразуре окна; он не мог забыть огонька, замеченного им в глазах прекрасной Анны, когда ласкающим движением пальцев, не затянутых в перчатку, она поправила прядь волос на гладком виске учительницы.)

Англичанка непринуждённо кивнула головой и пропустила девочку вперёд. Антуан, посторонившись, чтобы дать им дорогу, был на мгновение окутан свежим ароматом, исходившим от этих двух тел, юных и холёных. Обе были стройные блондинки с прелестным цветом лица.

У Гюгеты пальто было перекинуто через руку; хотя ей не исполнилось ещё четырнадцати лет, она была так высока ростом, что короткое детское платьице без рукавов, которое выставляло напоказ роскошно позолоченное летним солнцем девичье тело, казалось на ней странным. Белокурые волосы тёплого оттенка завивались в зыбкие локоны и почти весело обрамляли лицо, которому нерешительная улыбка и несколько медлительный взгляд широко расставленных глаз придавали скорее грустное выражение.

Англичанка обернулась к Антуану. Румянец на её щеках запылал ярче, когда она принялась объяснять на французском языке, мелодичном, как птичья трель, что г‑жа де Батенкур завтракает в гостях и велела прислать за ней машину, она скоро прибудет.

Антуан подошёл к Гюгете, слегка хлопнул её по плечу и повернул лицом к свету.

— Ну-с, как наше здоровье? — спросил он рассеянно.

Девочка качнула головой и улыбнулась словно нехотя.

Антуан быстро осмотрел окраску губ, дёсен, слизистой оболочки век, но, в сущности, он думал при этом совсем о другом. Только сейчас, в приёмной, он заметил, что девочка (в которой должно было быть столько естественной грации) как-то неуклюже поднялась с кресла, а когда направилась к нему, её движения казались чуть-чуть скованными. Затем, когда он хлопнул её по плечу, от его внимательного взгляда не ускользнули её неуловимая гримаска и лёгкое движение назад.

Девочку он видел всего лишь второй раз: он не был постоянным врачом этой семьи. Надо полагать, что настояния мужа, Симона де Батенкур, когда-то дружившего с Жаком, побудили прекрасную г‑жу де Батенкур вторгнуться весной к Антуану, чтобы посоветоваться с ним насчёт физического развития дочери, которую, как она выражалась, изнурял слишком быстрый рост. Тогда Антуан не обнаружил никаких болезненных явлений. Но так как общее состояние показалось ему подозрительным, он прописал строгий режим и взял с матери обещание, что девочку будут приводить к нему каждый месяц. С тех пор он не видал её больше ни разу.

— Ну что же, — сказал он, — снимайте-ка с себя всё это…

— Мисс Мэри, — позвала Гюгета.

Антуан, сидя за письменным столом, с нарочито спокойным видом просматривал июньские записи. Он не отметил ещё ни одного симптома, на который стоило бы обратить особое внимание, но у него уже возникло подозрение. Однако, хотя такие беглые впечатления часто давали ему возможность обнаружить ещё ничем не проявившуюся болезнь, он никогда не позволял себе слишком быстро им доверяться. Развернув рентгеновский снимок, сделанный ещё весною, он неторопливо рассматривал его. Затем встал. Тем временем гувернантка раздевала Гюгету, полусидевшую в ленивой позе на ручке кресла посреди комнаты. Когда, желая помочь мисс, она пыталась развязать какой-нибудь шнурок или расстегнуть крючок, это выходило у неё так неловко, что англичанка отводила её руку; дошло даже до того, что, потеряв терпение, она сухо ударила её по пальцам. Эта грубость, а также печать замкнутости на ангельском личике Мэри навели Антуана на мысль, что эта красивая девушка не любит ребёнка. К тому же и у Гюгеты был такой вид, точно она побаивается гувернантки.

Он подошёл ближе.

— Благодарю вас, — сказал он, — этого достаточно.

Девочка подняла на него чудесные голубые глаза, ясные, лучистые. Сама не зная почему, она почувствовала расположение к этому доктору. (Вообще, несмотря на властное и сухое выражение лица, Антуан редко производил на больных впечатление сурового человека; даже самые молодые, наименее проницательные, никогда на этот счёт не ошибались: эта складка на его лбу, этот сосредоточенный, настойчивый взгляд, эта крепкая, всегда сжатая челюсть представлялись им всегда только ободряющими признаками прозорливости и силы. «Больные, — с демонической усмешкой говаривал Патрон, — в сущности, хотят лишь одного: чтобы их принимали всерьёз…»)

Антуан начал с лёгкого выстукивания и выслушивания. В лёгких ничего не обнаружилось. Он продолжал свой осмотр методически, как Филип. С сердцем тоже всё обстояло благополучно. «Поттова болезнь, — подсказывал ему тайный голос, — Поттова болезнь?..»

— Нагнитесь, — внезапно сказал он. — Или нет, лучше поднимите что-нибудь… например, вашу туфлю.

Она согнула колени, чтобы не сгибать спины. Плохой признак. Он ещё надеялся, что ошибся; ему не терпелось узнать наверное.

— Станьте прямо, — продолжал он. — Скрестите руки. Так. Теперь нагнитесь… Сгибайтесь… Ещё…

Она выпрямилась. Её губы с очаровательной медлительностью разомкнулись, приоткрывшись в ласковой улыбке.

— Мне больно, — прошептала она, словно извиняясь.

— Хорошо, — сказал Антуан.

Одно мгновение он смотрел на неё невидящими глазами. Затем взглянул по-настоящему и улыбнулся. Стоя таким образом, раздетая, с туфлей в одной руке, устремив на Антуана удивлённо-ласковый взгляд своих огромных глаз, она была забавна и соблазнительна. Уже устав стоять, она опёрлась о спинку стула. Рядом с гладкой атласной белизной торса плечи, руки и округлые бёдра цвета спелого абрикоса казались почти тёмными; этот загар наводил на мысль о тёплой горячей коже.

— Ложитесь сюда, — велел он ей, разостлав на кушетке простыню. Он больше не улыбался, снова отдавшись своим тревожным мыслям. — Растянитесь на животе. Во всю длину.

Решительный момент наступил. Антуан стал на колени, прочно уселся на пятки и вытянул руки вперёд, чтобы свободнее действовать пальцами. Секунды две он не двигался, как бы сосредоточиваясь. Озабоченный взор его рассеянно пробежал от лопаток до затенённого выгиба поясницы вдоль вытянувшейся перед ним жёсткой и мускулистой спины. Затем, положив руку на тёплую, слегка вздрогнувшую шею, он надавил двумя испытующими пальцами на позвоночник и, стараясь, чтобы давление всё время было равномерно, пересчитывая один за другим отдельные позвонки, стал медленно перебирать косточки этих чёток.

Внезапно её тело судорожно вздрогнуло; Антуан едва успел отдёрнуть руку. Смеющийся, полузаглушенный подушками голос безо всякой робости бросил ему:

— Вы же мне делаете больно, доктор!

— Да неужели? Где же? — Чтобы сбить её с толку, он стал ощупывать другие места. — Тут?

— Нет.

— Тут?

— Нет.

Тогда, желая окончательно убедиться в том, что никаких сомнений не остаётся, он наконец спросил её:

— Тут?

И придавил указательным пальцем больное место позвоночника.

У девочки вырвался лёгкий крик, сейчас же перешедший в принуждённый смех.

Наступила пауза.

— Повернитесь, — сказал Антуан, и голос его зазвучал неожиданно ласково.

Он ощупал шею, грудь, подмышки. Гюгета, стиснув зубы, не жаловалась. Но когда он надавил на нервные узлы паха, у неё вырвался лёгкий стон.

Антуан поднялся с колен; вид у него был совершенно бесстрастный. Но глаза старались не встретиться со взглядом девочки.

— Ну, я оставляю вас в покое, — сказал он, словно в шутку сердясь на неё. — Ужасная недотрога!

Кто-то постучал в дверь. И она тут же открылась.

— Это я, доктор, — произнёс тёплый голос, и в комнату вошла прекрасная Анна. — Простите, пожалуйста. Я самым позорным образом опоздала… Но вы живёте в совершенно невозможном квартале. — Она засмеялась. — Надеюсь, вы меня не дожидались? — прибавила она, ища глазами дочь. — Ты смотри не простудись! — заметила она без малейшей нежности в голосе. — Мэри, дорогая, будьте так добры, накиньте ей что-нибудь на плечи.

В её голосе, низком контральто, глубокие и нежные интонации безо всякого перехода чередовались с другими, более жёсткими.

Она подошла к Антуану. В гибкости её фигуры было что-то вызывающее. Но за всей этой живостью неизменно чувствовалась некоторая сухость, свидетельствовавшая о сильном упрямстве, сглаженном и смягчённом долгой привычкой прельщать именно кротостью. Её окутывал аромат мускуса, казалось, слишком тяжёлый, чтобы распространяться в воздухе. Непринуждённым жестом она протянула руку в светлой перчатке, на которой позвякивали тонкие браслеты.

— Здравствуйте!

Её серые глаза заглядывали глубоко в глаза Антуана. Он увидел её полуоткрытый рот. Кожа на висках под тёмными завитками волос была покрыта еле заметными морщинками, отчего ткани около век казались чуть-чуть дряблыми. Он отвёл глаза.

— Довольны ли вы, доктор? — спросила она. — Долго ещё продлится ваш осмотр?

— Гм… на этот раз я его уже кончил, — промолвил Антуан с застывшей улыбкой на губах; и, обернувшись к англичанке, добавил: — Вы можете одеть мадемуазель.

— Сознайтесь, что я привела её к вам в прекрасном состоянии! — вскричала г‑жа де Батенкур, усаживаясь по своей привычке спиной к свету. — Говорила она вам, что мы провели…

Антуан подошёл к умывальнику и, повернув из вежливости голову в сторону г‑жи де Батенкур, принялся намыливать руки.

— …что мы провели ради неё два месяца в Остенде? Впрочем, это и без того видно: и загорела же она! А видели бы вы её шесть недель тому назад! Не правда ли, Мэри?

Антуан размышлял. На этот раз ясно обозначился туберкулёз: он затронул самый фундамент здания, — основательно подточил позвоночник. Конечно, легко было сказать: «Беда поправимая…» Но на самом деле он этого не думал. Несмотря на то, что внешне всё было как будто благополучно, общее состояние внушало опасения. Все железы распухли. Гюгета была дочерью старого Гупийо, и дурная наследственность могла иметь в будущем серьёзные последствия.

— Говорила она вам, что получила третий приз за загар на конкурсе в «Палас» и награду на конкурсе в казино?

Она слегка шепелявила, чуть-чуть, ровно настолько, чтобы это придавало её опасному очарованию успокоительный оттенок наивности. Глаза серо-зелёного цвета, странного у брюнетки, на мгновение вспыхивали безо всякой причины, слишком ярким блеском. Ещё в первую их встречу Антуан вызвал в ней чувство глухой досады. Анна де Батенкур любила возбуждать влечение в мужчинах и даже в женщинах. Впрочем, с годами ей всё реже удавалось извлекать из этого что-либо реальное: но чем платоничнее было получаемое ею удовольствие, тем ревностнее старалась она создать вокруг себя такую чувственную атмосферу. Поведение Антуана крайне раздражало её потому, что, хотя в его внимательном и весёлом взгляде, обращённом на неё, сквозило некоторое желание, видно было также, что желание это ему ничего не стоит подавить и оно ничуть не нарушает ясности его суждений.

Она прервала свою речь, промолвив с горловым смешком:

— Извините меня, я просто задыхаюсь в этом манто. — И, продолжая сидеть, не спуская глаз с молодого человека, она плавным движением, от которого зазвенела у неё на шее золотая цепочка от часов, сбросила с себя пышный мех, покрывший стул, на котором она сидела. Её грудь облегчённо затрепетала; вырез корсажа открыл гибкую шею, ещё молодую и, если можно так выразиться, непокорную: на ней горделиво сидела маленькая головка с орлиным профилем, которую шляпа прикрывала, как шлем.

Антуан между тем, слегка согнувшись, медленно вытирал руки и, рассеянный, озабоченный, заранее представлял себе воспаление костной ткани, размягчение, затем быстрое разрушение подточенного позвоночника. Необходимо было как можно скорее попытаться сделать единственное, что ещё оставалось: заключить больную в гипсовый корсет на долгие месяцы, может быть, на годы…

— Этим летом в Остенде было очень весело, доктор, — продолжала г‑жа де Батенкур, несколько повышая голос, чтобы Антуан её услышал. — Съехалась масса народу. Даже слишком много. Прямо ярмарка.

Она засмеялась. Затем, видя, что врач не обращает на неё внимания, стала постепенно понижать голос и перевела ласковый взгляд на мисс Мэри, которая одевала Гюгету. Но она не умела долго выдерживать роль зрительницы: её всегда тянуло вмешаться в дело. Она поспешно встала, поправила складку на воротничке, беглым движением руки привела в порядок корсаж и, как-то непринуждённо склонившись к самому лицу англичанки, сказала ей вполголоса:

— Знаете, Мэри, мне больше нравится шемизетка, которую сделали у Хедсона; нужно будеть дать её Сюзи как модель… Да держись же ты прямо! — вскричала она с раздражением. — Постоять не можешь! Ну, как тут проверишь, хорошо ли сидит на тебе платье? — И гибким движением она повернулась к Антуану.

— Вы не представляете себе, доктор, как ленива эта дылда! Я всегда была подвижна, как ртуть; просто не выношу этого.

Глаза Антуана встретились с чуть-чуть вопросительным взглядом Гюгеты и, как он ни старался сдержаться, загорелись понимающим, сообщническим огоньком, заставившим девочку улыбнуться.

«Так, — отметил он про себя. — Сегодня понедельник. Нужно, чтобы в пятницу или в субботу она была уже в гипсе. Потом будет видно. Потом?..» Некоторое время он размышлял. Ему ясно представилась терраса одного из санаториев в Берке{87} и среди прочих «гробов», выстроенных в ряд под ласковым солёным ветром, тележка подлиннее других и в ней, на матрасе без подушки, — запрокинутое лицо больной и эти же прекрасные глаза, синие, живые, устремлённые на дюны, замыкающие горизонт.

— В Остенде, — объясняла г‑жа де Батенкур, всё ещё сердясь на лень своей дочери, — были устроены уроки танцев по утрам в казино. Я хотела, чтобы она ходила туда. Так вот, после каждого танца эта девица в изнеможении валилась на диванчик, хныкала, старалась обратить на себя всеобщее внимание. Все её страшно жалели… — Она пожала плечами. — А я терпеть не могу этих нежностей! — горячо вырвалось у неё.

И взгляд, устремлённый на Антуана, был так неумолим, что ему внезапно вспомнились ходившие в своё время слухи, будто старый Гупийо, который под конец жизни сделался ревнив, умер от яда. Она прибавила негодующим тоном:

— Это становилось так смешно, что я вынуждена была уступить.

Антуан окинул её недоброжелательным взглядом. Внезапно он принял твёрдое решение. С этой женщиной он не станет вести серьёзного разговора: пусть она себе спокойно уходит, а он спешно вызовет её мужа. Гюгета не дочь Батенкура, но Антуан помнил, что Жак всегда говорил о Симоне: «В башке у него пусто, а сердце золотое».

— Ваш муж в Париже? — спросил он.

Госпожа де Батенкур решила, что он наконец соглашается придать разговору более светский характер. Мог бы поторопиться! Она хотела попросить его кое о чём, и для этого ей нужно было завоевать его расположение. Она засмеялась и призвала англичанку в свидетельницы.

— Вы слышите, Мэри? Нет, мы осуждены оставаться в Турени до февраля, из-за охотничьего сезона! Мне удалось вырваться сюда на этой неделе, в перерыве между двумя партиями гостей, но в субботу у меня опять полон дом.

Антуан ничего не ответил, и это молчание рассердило её окончательно. Приходилось отказаться от мысли приручить этого дикаря. Она находила, что он просто смешон с этим своим отсутствующим видом и к тому же дурно воспитан.

Она прошла через всю комнату за своим манто.

«Отлично, — подумал Антуан, — сейчас я пошлю телеграмму Батенкуру; адрес у меня есть. Он может быть в Париже завтра, самое позднее — послезавтра. В четверг — рентген. И для полной уверенности консультация с Патроном. В субботу мы заключим её в гипс».

Гюгета, сидя в кресле, надевала перчатки с видом примерной девочки. Г‑жа де Батенкур, утопая в мехах, поправляла перед зеркалом свою шляпу из перьев золотистого фазана, напоминавшую шлем валькирии. Довольно кислым тоном она спросила:

— Ну что же, доктор? Никаких предписаний? Что вы велите ей делать? Нельзя ли ей будет иногда ездить на охоту с мисс в английском шарабане?

VI

Проводив г‑жу де Батенкур, Антуан вернулся в кабинет и открыл дверь в приёмную.

Вошёл Рюмель походкой человека, который не может терять даром ни минуты.

— Я заставил вас ждать, — сказал, извиняясь, Антуан.

Тот ответил жестом вежливого протеста и протянул руку как хороший знакомый. Он как бы говорил: «Здесь я всего-навсего пациент». На нём был чёрный сюртук с шёлковыми отворотами, в руке он держал цилиндр. Его представительная осанка вполне гармонировала с этим официальным облачением.

— Ого! — весело заметил Антуан. — У вас такой вид, словно вы приехали прямо от президента республики.

Рюмель засмеялся довольным смехом.

— Не совсем, мой друг. Я из сербского посольства: был завтрак в честь миссии Даниловского, которая на этой неделе остановилась проездом в Париже. А сейчас — новая обуза: министр посылает меня встречать королеву Елизавету{88}, которой, к сожалению, вздумалось объявить, что в пять часов она посетит выставку хризантем. Впрочем, я с ней знаком. Она очень простая и милая. Обожает цветы и терпеть не может никаких церемоний. Я могу ограничиться несколькими приветственными словами без всякой официальности.

Он улыбнулся с каким-то отсутствующим видом, и Антуану пришло в голову, что он обдумывает своё приветственное слово, которое должно быть и почтительным, и галантным, и остроумным.

Рюмелю было уже за сорок. Львиная голова с густой белокурой гривой, откинутой назад и обрамляющей полноватое лицо, похожее на лицо древнего римлянина; воинственные, лихо закрученные усы; голубые глаза, живые и пронзительные. «Не носи этот хищник усов, — думал иногда Антуан, — у него был бы бараний профиль».

— Ах, этот завтрак, мой друг! — Он сделал паузу, полузакрыл глаза и слегка покачал головой. — Двадцать или двадцать пять человек за столом, всё сановники, важные особы, и что же? В лучшем случае найдётся двое-трое умных людей. Просто ужасно!.. Но всё-таки я, кажется, обделал одно дельце. Министр ничего не знает. Боюсь, как бы он мне его не испортил: он совсем как собака, вцепившаяся в кость…

Сочный голос и тонкая улыбка, как бы продолжающая каждое произнесённое слово, придавали его речи известную остроту, всегда, впрочем, одинаковую.

— Вы разрешите? — прервал его Антуан, подходя к письменному столу. — Мне нужно только послать одну срочную телеграмму. — Я вас слушаю. Как вы себя чувствуете после этой сербской трапезы?

Рюмель не ответил на вопрос, словно не расслышал его. Он продолжал непринуждённо болтать. «Стоит ему начать говорить, — подумал Антуан, — как он сразу же теряет вид занятого человека…» И пока он набрасывал телеграмму Батенкуру, до его рассеянного слуха долетали обрывки фраз:

— …с тех пор как Германия начала шевелиться… Сейчас они собираются открыть в Лейпциге памятник{89} событиям тысяча восемьсот тринадцатого года. Тут уж не обойдётся без шума. Они пользуются любым предлогом… Всё к тому идёт, друг мой, и очень быстро! Подождите годика два-три… Всё к тому идёт!..

— К чему? — спросил Антуан, поднимая голову. — К войне?

Он весело поглядел на Рюмеля.

— Разумеется, к войне, — ответил тот серьёзно. — Прямо к ней и идём.

Рюмель страдал безобидной манией: он давно уже предсказывал, что в скором времени разразится европейская война. Иногда можно было подумать, что он рассчитывает на это. Так, например, сейчас он даже добавил:

— Вот тогда и надо будет оказаться на высоте.

Двусмысленная фраза, которая могла означать: идти сражаться, но которую Антуан без колебания перевёл: добраться до власти.

Подойдя к письменному столу, Рюмель наклонился к Антуану и машинально понизил голос:

— Вы следите за тем, что происходит в Австрии?

— Гм… Да… как и всякий неосведомлённый человек.

— Тисса уже метит на место Берхтольда{90}. А Тиссу я хорошо разглядел в тысяча девятьсот десятом году: это самый отчаянный малый. Что он, впрочем, и доказал, будучи председателем венгерского парламента. Читали вы речь, в которой он открыто угрожал России?

Антуан кончил писать и встал.

— Нет, — сказал он. — Но с тех пор, как я достиг возраста, когда начинают читать газеты, Австрия всегда выступала в роли забияки… Однако до настоящего времени никаких серьёзных последствий это не имело.

— Потому что её сдерживала Германия. Но с месяц тому назад позиция Германии изменилась, и теперь поведение Австрии начинает внушать серьёзные опасения. Публика об этом и не подозревает.

— Объясните же мне, в чём дело, — сказал, невольно заинтересовавшись, Антуан.

Рюмель взглянул на часы и выпрямился.

— Для вас не будет новостью, что, несмотря на кажущийся союз, несмотря на речи обоих императоров, отношения между Германией и Австрией уже лет шесть или семь…

— Так что же? Разве эти несогласия не являются для нас гарантией мира?

— Неоценимой. Это была даже единственная гарантия.

— Была?

Рюмель с очень серьёзным видом утвердительно кивнул головой.

— Теперь, друг мой, всё это быстро меняется. — Он посмотрел на Антуана, как бы спрашивая себя, насколько далеко можно зайти, разговаривая с ним, и затем процедил сквозь зубы: — И, может быть, по нашей собственной вине.

— По нашей собственной вине?

— Ну да, боже ты мой! Это сложная история. Что вы скажете, если я вам сообщу, что самые осведомлённые люди в Европе считают, будто мы втайне лелеем воинственные намерения?

— Мы? Какая чепуха!

— Французы не путешествуют. Французы, мой дорогой, даже не представляют себе, какое впечатление производит их вызывающая политика, если смотреть со стороны… Так или иначе, но постепенное сближение Англии, Франции и России, их новые военные соглашения, вся дипломатическая игра последних двух лет, — всё это, основательно или нет, начинает беспокоить Берлин. Перед лицом того, что она совершенно искренне называет «угрозами» со стороны Тройственного согласия, Германия внезапно обнаружила, что легко может оказаться в полном одиночестве. Ей хорошо известно, что Италия сейчас только теоретически входит в Тройственный союз. На стороне Германии теперь одна лишь Австрия, и потому в эти последние дни она решила скрепить с нею узы дружбы. Даже ценой значительных уступок, даже ценой изменения внешнеполитического курса. Вы понимаете, в чём тут дело? Отсюда только один шаг до резкого поворота, до признания балканской политики Австрии правильной, быть может, даже до поддержки её, и говорят, что этот шаг уже сделан. И это тем более важно, что Австрия, почувствовав, откуда ветер дует, сейчас же воспользовалась этим, как вы сами видели, чтобы повысить голос. И вот Германия сознательно одобряет дерзкое поведение Австрии, и не сегодня-завтра эта дерзость может дойти бог знает до чего. И вся Европа окажется автоматически втянутой в балканскую распрю!.. Понимаете вы теперь, что при некоторой осведомлённости в делах можно стать пессимистом или, по крайней мере, почувствовать известное беспокойство?

Антуан скептически отмалчивался. Он по опыту знал, что специалисты по внешней политике всегда предрекают неизбежные конфликты. Он позвонил Леону и стоял у дверей, ожидая, когда придёт слуга, чтобы перейти наконец к вещам посерьёзнее, и весьма неблагосклонно поглядывал на Рюмеля, который, увлёкшись своей темой и позабыв о времени, расхаживал взад и вперёд перед камином.

Отец Рюмеля, бывший сенатор, некогда был приятелем г‑на Тибо (он умер как раз вовремя, чтобы не видеть, как сын поднимается по лестнице республиканских почестей). Антуану и прежде нередко приходилось встречаться с Рюмелем, но зачастил он к Антуану, по правде сказать, только в последнюю неделю. И с каждой встречей довольно суровое мнение о нём Антуана становилось всё определённее. Антуан заметил, что сквозь эту неослабную словоохотливость, сквозь скороспелую любезность «влиятельного лица», сквозь интерес к важным проблемам то и дело проскальзывает что-то обывательское, с наивной откровенностью обнаруживая самое обыкновенное честолюбие; честолюбие было, по-видимому, единственным сильным чувством, на какое вообще был способен Рюмель; Антуан считал даже, что оно несколько не соответствует его действительным возможностям, по мнению Антуана, ограниченным. Впрочем, недостаток образования, робость без скромности, отсутствие твёрдости в характере — всё это было ловко скрыто под внешним лоском будущего «великого человека».

Тем временем Леон пришёл за телеграммой. «Ну, хватит на сегодня политики», — сказал про себя Антуан, оборачиваясь к продолжавшему разглагольствовать Рюмелю.

— Так что же? Всё по-прежнему?

Лицо Рюмеля внезапно омрачилось.

Как-то вечером около девяти часов, в начале прошлой недели, Рюмель, бледный, как смерть, появился в кабинете Антуана. Заразившись дня за два перед тем известного рода болезнью, о которой он не решился довести до сведения своего постоянного врача, а тем более кого-либо постороннего («Понимаете, мой друг, ведь я женат, — говорил он, — я до некоторой степени лицо официальное, и моя частная и общественная жизнь так легко может стать жертвой чьей-либо нескромности или шантажа…») — он вспомнил, что молодой Тибо тоже врач, и явился к Антуану, умоляя взяться за лечение его болезни. После тщетных попыток направить его к специалисту Антуан, всегда готовый пустить в ход своё искусство и заинтересовавшийся этим политическим деятелем, наконец согласился.

— Никакого улучшения? Неужели?

Рюмель уныло покачал головой, не ответив ни слова. Этот болтун не мог заставить себя говорить о своей болезни, признаться, что иногда он испытывает адские мучения и что сегодня ещё, после дипломатического завтрака, ему пришлось прервать важный деловой разговор и поспешно выйти из курительной комнаты, настолько мучительны были приступы боли.

Антуан подумал немного.

— Ну что ж, — сказал он решительным тоном, — придётся испробовать ляпис…

Он открыл дверь в «лабораторию» и ввёл туда Рюмеля, который окончательно смолк; затем, повернувшись к нему спиной, он приготовил раствор и наполнил шприц кокаином. Когда он вернулся к своей жертве, та уже успела снять с себя парадный сюртук. Без воротничка, без брюк, Рюмель превратился в жалкого, униженного, замученного болью и тревогой пациента, который неловко освобождался от покрытого пятнами белья.

Но он ещё не окончательно пал духом. Когда Антуан приблизился к нему, он приподнял голову и попытался улыбнуться хоть сколько-нибудь непринуждённо, несмотря на то, что невыносимо страдал. Страдал он и от морального одиночества. Ведь обрушившаяся на него неприятность усугублялась в довершение всего невозможностью окончательно сбросить маску, признаться кому-нибудь, каким глубоким унижением не только для его плоти, но и для его гордости был этот дурацкий случай. Увы, кому мог он довериться? У него не было друга. Вот уже десять лет, как политика обрекла его на жизнь за глухой стеной одиночества в кругу державшихся по-товарищески, но лицемерных и недоверчивых сослуживцев. Кругом не было никого, с кем бы он мог завязать настоящую дружбу. Впрочем, нет, был такой человек — его жена; в сущности, она была его единственным другом, единственным существом, которое знало и любило его таким, каков он был на деле, единственной, кому он мог бы довериться с чувством облегчения, — но увы! Именно от неё ему приходилось тщательнее всего скрывать случившуюся с ним беду.

Ощущение физической боли положило конец его размышлениям. Ляпис начал действовать. Рюмелю удалось подавить первые стоны. Но вскоре, несмотря на применение болеутоляющего средства, он уже оказался не в состоянии сдерживаться, как ни стискивал зубы, как ни сжимал кулаки. Глубокое прижигание исторгло у него вопли, подобные воплям роженицы. В голубых глазах заблестели крупные слёзы.

Антуану стало его жаль.

— Ну, будьте молодцом, мужайтесь! Я кончил. Это больно, но необходимо. Сейчас всё пройдёт. Лежите спокойно. Я введу ещё немного кокаину.

Рюмель не слушал его. Распластанный на столе, под неумолимым рефлектором, он судорожно дёргал ногами, словно препарированная лягушка.

Наконец Антуану удалось смягчить боль.

— Сейчас четверть пятого, — сказал он, — в котором часу вам надо уходить?

— То… только в пять, — пролепетал несчастный. — Мой автомобиль… ждёт у подъезда.

Антуан улыбнулся дружеской, ободряющей улыбкой, но под ней таилась другая улыбка: ему невольно представился хорошо выдрессированный шофёр с трехцветной кокардой, который ожидает, невозмутимо сидя у руля, господина чиновника особых поручений при министре; ему представился красный ковёр, который сейчас, наверно, раскатывают под полотняной крышей выставочного павильона: по этому ковру через какой-нибудь час этот самый Рюмель, дрыгающий сейчас ногами, как сосунок, которого перепелёнывают, красавчик Рюмель, затянутый в сюртук и с неопределённой улыбкой под своими кошачьими усами, пройдёт размеренным шагом навстречу маленькой королеве Елизавете.

Но Антуан отвлёкся лишь на минуту. Скоро перед глазами врача остался только больной; даже меньше того — просто случай из практики, и даже ещё меньше — результат химической реакции: действие прижигающего средства на слизистую оболочку, действие, которое он, Антуан, сознательно вызвал, за которое отвечал и о последствиях которого сейчас раздумывал.

К действительности вернул его Леон, осторожно постучавший три раза в дверь. «Пришла Жиз», — подумал Антуан, бросая инструменты на подставку автоклава. Но как ни спешил он теперь расстаться с Рюмелем, привычка не шутить с профессиональными обязанностями заставила его терпеливо ждать, пока у несчастного утихнет боль.

— Отдыхайте здесь, сколько хотите, — сказал он, выходя, — эта комната мне не понадобится. Когда будет без десяти пять, я вам сообщу.

VII

Леон сказал Жиз:

— Будьте добры, мадемуазель, обождите здесь…

«Здесь» — это была прежняя комната Жака, уже охваченная надвигающимися сумерками, наполненная мраком и тишиной, точно склеп. У Жиз, когда она переступила порог, забилось сердце, и усилие, которое ей пришлось сделать, чтобы победить своё волнение, приняло, как всегда, форму молитвы, короткого призыва к тому, кто никогда не оставляет без помощи. Затем она машинально опустилась на раскладной диван, на тот самый диван, сидя на котором она столько раз, и в детстве и в отрочестве, болтала с Жаком. Сейчас до неё доносились (из приёмной или с улицы?) шумные всхлипыванья ребёнка. Сама Жиз с трудом удерживалась от слёз: в последнее время они начинали душить её из-за всякого пустяка. К счастью, в настоящую минуту она совершенно одна. Нужно посоветоваться с доктором. Только не с Антуаном. Она чувствовала себя неважно, похудела. От бессонницы, наверное. Это ведь ненормально в девятнадцать лет… С минуту она размышляла о том, какой странной цепью протянулись эти девятнадцать лет: нескончаемое детство в обществе двух стариков, — а потом это великое горе, постигшее её в шестнадцать лет и усугублённое такими тягостными тайнами!

Леон вошёл, чтобы зажечь свет, и Жиз не решилась сказать ему, что ей приятнее окутывающая её полумгла. В комнате, которая теперь осветилась, она узнавала каждый предмет меблировки, каждую безделушку. Чувствовалось, что Антуан, из уважения к памяти брата, сознательно ничего не тронул; но с тех пор как эта комната стала его столовой, все предметы переместились, переменили своё назначение, всё приняло совсем другой вид: посреди комнаты стоял раздвинутый обеденный стол; на письменном столе, уже не выполнявшем своего прямого назначения, между хлебницей и компотницей красовался чайный сервиз. Даже книжный шкаф… Прежде эти зелёные занавески за стёклами не задёргивались. Одна из занавесок была слегка отодвинута, и Жиз, наклонившись, увидела блеск посуды; Леон, очевидно, сложил все книги на верхние полки… Бедный Жак! Что бы он сказал, если бы увидел свой книжный шкаф превращённым в буфет!

Жак… Жиз ни за что не хотела думать о нём как о мёртвом. Она не только не изумилась бы, если бы он вдруг появился в дверях, но даже, напротив, чуть ли не каждое мгновение ждала, что он вот-вот предстанет перед ней; и это суеверное ожидание, длившееся уже три года, повергало её в какое-то полу-бредовое состояние, восторженное и вместе с тем подавленное.

Здесь же, среди этих знакомых предметов, воспоминания обступили её со всех сторон. Она не смела подняться; она едва дышала, боясь поколебать воздух, нарушить торжественность этого безмолвия. На камине стоит фотография Антуана. Взор Жиз останавливается на ней. Она вспоминает день, когда Антуан подарил эту карточку Жаку; точно такую же получила и Мадемуазель; она там, наверху. Это Антуан, каким он был прежде, тот Антуан, которого она любила как старшего брата, который так поддерживал её все эти годы, когда она столько пережила. С тех пор как Жак исчез, она так часто спускалась к Антуану поговорить о нём! Сколько раз уже она едва не выдала ему свою тайну! А теперь всё изменилось. Почему? Что между ними произошло? Ей трудно установить что-либо определённое. Вспоминается лишь короткая сцена, которая разыгралась в июне, накануне её отъезда в Лондон. Антуан, казалось, потерял голову, узнав о неизбежности разлуки, тайной причины которой он не мог разгадать. Что же именно он ей сказал? Она как будто поняла, что он любит её уже не только как старший брат, что он думает о ней «по-другому». Возможно ли это? Может быть, она всё это сама выдумала? Но нет, даже в письмах, которые он писал ей, двусмысленных, слишком нежных и полных недомолвок, она не могла обнаружить тихой привязанности прежних лет. И вот, вернувшись во Францию, она стала инстинктивно избегать его и за эти две недели ни разу не поговорила с ним наедине. Чего он хочет от неё сегодня?

Она вздрагивает. Вот и Антуан: это его быстрые, мерные шаги. Он входит и, улыбаясь, останавливается. Лицо немного усталое, но лоб ясен, глаза счастливые, оживлённые. Жиз, совсем было обессилевшая, приходит в себя; достаточно Антуану показаться, и кругом словно растекается часть его жизненной энергии.

— Здравствуй, Негритяночка! — говорит он с улыбкой. (Это очень давнее прозвище; его придумал в один прекрасный день, будучи в хорошем настроении, г‑н Тибо ещё в те времена, когда мадемуазель де Вез, вынужденная принять на себя заботы об осиротевшей племяннице, взяла Жиз к себе и ввела в буржуазный дом Тибо эту дочь мадагаскарской мулатки, во всём походившую на маленькую дикарку.)

Чтобы сказать что-нибудь, Жиз спрашивает:

— У тебя сегодня много больных?

— Уж такое ремесло! — весело отвечает он. — Хочешь, пройдём в кабинет? Или лучше остаться здесь? — И, не ожидая ответа, он усаживается рядом с ней. — Ну, как ты живёшь? Мы теперь совсем перестали видеться… У тебя красивая шаль… Дай мне руку… — И он без стеснения берёт руку Жиз, которая не противится этому, кладёт её на свой сжатый кулак, приподнимает. — Она уже не пухленькая, как раньше, твоя ручка…

Жиз для приличия улыбается, и Антуан замечает, что на её смуглых щеках появляются две ямочки. Она не убирает руки, но Антуан чувствует её напряжённость, готовность ускользнуть. Он уже собирается прошептать: «Ты стала такая нехорошая с тех пор, как вернулась», — но спохватывается, хмурит брови и замолкает.

— Твой отец снова лёг в постель, из-за ноги, — говорит она уклончиво.

Антуан не отвечает. Ему уже давно не случалось, как сейчас, сидеть вдвоём с Жиз. Он продолжает смотреть на маленькую тёмную руку; прослеживает узор жилок до тонкой и мускулистой ладони; один за другим осматривает все её пальцы; старается рассмеяться.

— Можно подумать, красивые светлые сигары…

Но в то же время, словно сквозь тёплую дымку, он ласкает взором изгиб этого стройного, перегнувшегося пополам тела, от мягкой округлости плеч до колена, выступающего из-под шёлковой шали. Какое очарование таится для него в этой томности, такой естественной, — и в этой близости! Внезапный буйный порыв охватывает его… жар крови… поток, готовый прорвать плотину… Сможет ли он совладать с желанием обнять её за талию, привлечь к себе это юное и гибкое тело? Он довольствуется тем, что склоняет голову, прикасается щекой к маленькой ручке и шепчет:

— Какая у тебя нежная кожа… Негритяночка…

И взгляд его, взгляд пьяного попрошайки, тяжело поднимается к лицу Жиз, которая инстинктивно отворачивает голову и высвобождает руку. Она решительно спрашивает:

— Что ты хотел мне сказать?

— Я должен сообщить тебе ужасную вещь, бедная моя детка…

Ужасную? Мучительное подозрение, как молния, пронзает мозг Жиз. Что? Значит, на этот раз все её надежды рухнули? Взглядом, полным отчаяния, она в несколько секунд осматривает всю эту комнату, с тоскою задерживается на каждом предмете, напоминающем ей о любимом.

Но Антуан уже заканчивает начатую фразу:

— Знаешь, Отец очень болен…

Сперва у неё такой вид, точно она не расслышала. Ей нужно опомниться… Потом она повторяет:

— Очень болен?

И, произнося эти слова, соображает, что знала это раньше, чем кто-либо мог ей сообщить. Она поднимает брови, глаза её полны немного деланного беспокойства.

— Настолько, что?..

Антуан утвердительно кивает головой и затем говорит тоном человека, который давно уже знает правду:

— Операция, которую произвели этой зимой — удаление правой почки, — дала только один результат: теперь уже не приходится строить иллюзий насчёт того, какого рода эта опухоль. Другая почка почти сразу же после операции подверглась поражению. Но болезнь приняла несколько иную форму, распространилась на весь организм, — к счастью, если можно так сказать… Это помогает нам обманывать больного. Он ничего не подозревает, он не знает, что дни его сочтены.

После короткого молчания Жиз задаёт вопрос:

— Сколько ещё, по-твоему?..

Он смотрит на неё. Он доволен. Из неё вышла бы отличная жена врача. Она умеет владеть собой, что бы ни случилось; она не пролила ни слезинки. Несколько месяцев, проведённые за границей, сделали её взрослым человеком. И его охватывает досада на себя: почему это он всегда склонен считать её ребёнком?

Он тем же тоном отвечает:

— Два-три месяца, самое большее. — Затем быстро добавляет: — Может быть, гораздо меньше.

Несмотря на то, что Жиз не отличается способностью схватывать на лету, она угадала, что в этих последних словах скрывается что-то, касающееся её лично, и она испытывает некоторое облегчение оттого, что Антуан наконец снимает маску.

— Скажи мне, Жиз, оставишь ты меня одного теперь, когда тебе всё известно? Неужели ты всё-таки вернёшься туда?

Не отвечая, она тихо смотрит прямо перед собой блестящими, неподвижными глазами. На её круглом лице не дрогнула ни одна чёрточка, но между бровей образуется и исчезает, снова появляется и опять стирается маленькая морщинка — единственный знак происходящей в ней внутренней борьбы. Первым чувством, овладевшим ею, была нежность: этот призыв взволновал её. Она никогда не думала, что может явиться поддержкой для кого-либо, тем более для Антуана, который сам был всегда опорой семьи.

Но нет! Она чует западню, она хорошо понимает, почему он стремится удержать её в Париже. И всё её существо восстаёт против этого. Пребывание в Англии — единственная для неё возможность выполнить своё великое намерение, единственный смысл её существования! О, если бы она могла всё объяснить Антуану! Увы, это значило бы открыть тайну своего сердца, и открыть её именно тому сердцу, которое наименее подготовлено выслушать такую исповедь… Впоследствии, может быть… Письмом… Но не сейчас.

Её взгляд по-прежнему устремлён вдаль с выражением упорства, которое, как представляется Антуану, уже само по себе не предвещает ничего хорошего. И всё же он настаивает:

— Почему ты мне не отвечаешь?

Она вздрагивает, сохраняя упрямое выражение лица.

— Да нет же, Антуан, ты не прав! Теперь я больше чем когда-либо должна постараться скорее получить этот английский диплом. Мне придётся начать заботиться о себе гораздо раньше, чем я предполагала…

Антуан прерывает её сердитым движением.

Он удивлён, он подметил в выражении её сомкнутых губ, в её взгляде какую-то безысходную грусть и в то же время странный блеск, какое-то возбуждение, похожее на безумную надежду. В её чувствах для него нет места. Внезапная досада овладевает им, и он решительно поднимает голову. Досада, отчаяние? Отчаяние побеждает: горло его сжимается, на глазах слёзы. И на этот раз он даже не пытается удержать их или скрыть: может быть, они даже помогут ему одолеть её непонятное упорство…

Жиз действительно очень взволнована. Она никогда не видела Антуана плачущим, даже не представляла себе, что он может плакать. Она старается не смотреть на него. Ведь она чувствует к нему нежную и глубокую привязанность, всегда, всегда думает о нём с каким-то внутренним порывом, энтузиазмом. В течение трёх лет он был единственной её поддержкой, сильным, испытанным товарищем, чья близость стала единственным утешением её жизни. Зачем же теперь вместо восхищения и доверия он требует от неё чего-то другого? Почему она не может больше выказывать ему сестринские чувства?

А в передней раздаётся звонок. Антуан машинально прислушивается. Кто-то стукнул дверью; затем снова тишина.

Неподвижно, молча сидят они друг подле друга, и их мысли, такие несходные, всё мчатся и мчатся вперёд…

Наконец телефонный звонок. В передней раздаются шаги. Леон приоткрывает дверь.

— Это от господина Тибо, барышня. Пришёл доктор Теривье.

Жиз сразу же поднимается с места.

Антуан усталым голосом подзывает Леона:

— Сколько человек в приёмной?

— Четверо.

Антуан, в свою очередь, поднимается. Жизнь вступает в свои права. «А Рюмель-то ждёт, что я приду без десяти пять…» — вспоминает он.

Не приближаясь к нему, Жиз говорит:

— Мне нужно торопиться, Антуан… Прощай.

Он как-то странно улыбается и пожимает плечами:

— Ну что ж, иди… Негритяночка!

И его собственная интонация напоминает ему прощальные слова отца: «Ну иди, дорогой!» Неприятное сопоставление…

И он добавляет совсем другим тоном:

— Не передашь ли ты Теривье, что в данную минуту я не могу отлучиться? Если он хочет поговорить со мной, пусть зайдёт сюда, когда будет спускаться вниз. Хорошо?

Она кивает головой и открывает дверь; затем, словно приняв внезапное решение, оборачивается к Антуану… Но нет… Что она может ему сказать? Раз ей нельзя поведать ему всё, то для чего же?.. И, плотнее закутавшись в шаль, она исчезает, не поднимая глаз.

— Лифт спускается, — говорит Леон. — Не угодно ли барышне подождать?

Она отрицательно качает головой и начинает подниматься по лестнице. Медленно, так как настроение у неё подавленное. Вся её энергия теперь сосредоточена на одной, одной только мысли: «Лондон! Да, уехать как можно скорее, не дожидаясь конца отпуска! Ах, если бы Антуан знал, что значит для неё это пребывание за Ла-Маншем!»

Два года тому назад, в одно сентябрьское утро (через десять месяцев после исчезновения Жака) мезон-лаффитский почтальон, которого Жиз случайно встретила в саду, передал ей корзину с этикеткой одного из лондонских цветочных магазинов, адресованную на её имя. В изумлении, предчувствуя что-то важное, она, никем не замеченная, прошла к себе в комнату, развязала шнурок, сорвала крышку и чуть не упала в обморок, увидев простой букет роз на ложе из влажного мха. Жак! Их розы! Пурпурные розы, маленькие пурпурные розы с чёрной сердцевиной, совсем такие же, как те! Сентябрь, как раз годовщина! Смысл этой анонимной посылки был для неё так же ясен, как смысл шифрованной телеграммы, к которой она имела бы ключ. Жак не умер! Г‑н Тибо ошибается. Жак живёт в Англии! Жак любит её… Она уже было метнулась к двери, чтобы широко раскрыть её и крикнуть во весь голос: «Жак жив!» — но, к счастью, вовремя удержалась. Как могла бы она объяснить, что эти маленькие пурпурные розы сказали ей так много? Ведь её засыпали бы вопросами. Всё что угодно, только не выдать тайну! Она закрыла дверь, моля бога дать ей силы молчать, — по крайней мере, до вечера: она знала, что Антуан должен приехать в Мезон к обеду. Вечером она отвела его в сторону и рассказала ему о таинственной посылке: о цветах, которые пришли из Лондона, где она никого не знала… Жак?.. Следовало во что бы то ни стало направить поиски по этому новому пути. Антуан, заинтересованный, но полный скептицизма, — ибо все попытки, сделанные им в течение года, ни к чему не привели, — тем не менее сообщил в Лондон, чтобы предприняты были все необходимые шаги. Цветочница дала очень точное перечисление примет покупателя, сделавшего заказ, но приметы эти ни в какой мере не совпадали с приметами Жака. След этот был оставлен.

Всеми, кроме Жиз. Ибо она одна сохранила полную уверенность. Она ни о чём больше не говорила: она молчала, проявив такое самообладание, какого вряд ли можно было ожидать от неё в семнадцать лет, но приняла непоколебимое решение самой отправиться в Англию и во что бы то ни стало найти там след Жака. Проект этот казался почти невыполнимым. В продолжение двух лет с изворотливым и скрытным упорством, унаследованным от нетронутых цивилизацией предков, она мало-помалу подготовила возможность своего отъезда и до тонкости разработала его план. Ценой каких усилий! Теперь ей вспоминался каждый этап. Сколько терпения и ловкости пришлось ей употребить, чтобы в упрямую голову тётки проник десяток новый идей. Прежде всего нужно было заставить её признать, что девушка, не имеющая средств, даже если она из хорошей семьи, должна как-нибудь зарабатывать себе на жизнь; затем доказать ей, что призвание племянницы, так же как и её собственное, — воспитывать детей; убедить, наконец, что конкуренция создаёт в настоящее время большие трудности и что учительнице совершенно необходимо бегло говорить по-английски. Потом нужно было устроить так, чтобы у Мадемуазель завязалось знакомство с одной учительницей из Мезон-Лаффита, которая только что закончила образование в своеобразном английском учебном заведении, которое содержали неподалёку от Лондона католические монахини. По счастью, г‑н Тибо, которого тоже пришлось расшевелить, получил об этом институте самые благоприятные сведения. Наконец, после тысячи отсрочек, прошлой весной мадемуазель де Вез согласилась на разлуку с племянницей. Жиз провела лето в Англии. Но эти четыре месяца не дали результатов, на которые она надеялась: она стала жертвой недобросовестных сыщиков и только нажила неприятности. Теперь же, продав кое-какие драгоценности и накопив некоторую сумму денег, она собиралась действовать разумно, связаться с нужными людьми. Ей удалось наконец вступить в переговоры с солидным сыскным агентством и — самое главное — заинтересовать своим романтическим предприятием дочь лондонского Comissioner of Metropolitan Police[59], у которого ей предстояло завтракать, как только она вернётся в Лондон; хозяин дома мог оказать ей неоценимую поддержку. Как же можно было не надеяться?..

Жиз поднялась наверх, в квартиру г‑на Тибо. Ей пришлось позвонить: тётка никогда не доверяла ей ключа от квартиры.

«Да, как же можно не надеяться?» — сказала она самой себе. И внезапно уверенность в том, что она разыщет Жака, до такой степени овладела ею, что она преисполнилась душевной бодрости. Антуан сказал, что г‑н Тибо сможет протянуть месяца три. «Три месяца? — подумала она. — Я разыщу его раньше!»

Тем временем там, внизу, в комнате Жака, взгляд Антуана, стоявшего перед дверью, которую, уходя, закрыла за собой Жиз, словно расплющивался об эту плотную, непроницаемую деревянную перегородку.

Он чувствовал, что дошёл до предела. До сих пор его воле, — которая обычно крепла тем больше, чем большие трудности вставали перед ней, и выходила из борьбы победительницей, — никогда не приходилось бесплодно рваться к неосуществимому. Но теперь что-то как будто отрывалось от него. Он был не из тех людей, которые упорствуют, не питая надежды на успех.

Он нерешительно сделал два шага, заметил в зеркале своё отражение, приблизился, облокотился на каминную доску и, напрягая черты лица, несколько секунд созерцал свой облик, глядя прямо себе в глаза. «А что, если бы она вдруг сказала: „Да, женись на мне“?..» Он вздрогнул: запоздалый страх. «Как глупо играть такими вещами!» — пробормотал он, повернувшись на каблуках, и вдруг вспомнил: «Чёрт возьми, пять часов… А королева Елизавета!»

Он быстрыми шагами направился в лабораторию. Но Леон со своим неизменно тусклым взглядом и блуждающей, слегка насмешливой улыбкой остановил его:

— Господин Рюмель ушёл. Он записался на послезавтра, в тот же час.

— Отлично, — с облегчением произнёс Антуан.

И этого маленького удовлетворения оказалось в данную минуту достаточно, чтобы почти развеять его тревогу.

Он прошёл к себе в кабинет, пересёк его по диагонали и, приподняв портьеру привычным жестом, который всегда доставлял ему известное удовольствие, открыл дверь в приёмную.

— Смотри-ка, — сказал он мимоходом, слегка ущипнув за щёку бледного мальчугана, который подошёл к нему, порядком робея. — Ты один — как большой? Ну, как поживают папа и мама?

Он завладел ребёнком, привлёк его к окну, сел на табурет спиной к свету и осторожным, но властным движением откинул назад послушную головку, чтобы посмотреть его горло.

— Отлично, — пробормотал он, — вот теперь это и вправду можно назвать миндалинами…

Он сразу же обрёл тот живой и звонкий, немного резкий голос, который действовал на больных, как тонирующее средство.

Теперь он сидел, внимательно склонившись над своим юным пациентом; но внезапно его охватил прилив оскорблённой гордости, и он не мог удержаться от мысли: «Всё равно, если захочу, её всегда можно будет вызвать телеграммой…»

VIII

Провожая мальчугана, он очень удивился, увидев, что в передней на скамейке сидит мисс Мэри, англичанка с нежным румянцем…

Когда он подошёл к ней, она встала и встретила его долгой, молчаливой, чарующей улыбкой; а затем с решительным видом протянула ему голубоватый конверт.

Всё её поведение, столь не похожее на сдержанность, которую она проявляла два часа тому назад, загадочный и вместе с тем решительный взгляд невольно подсказывали Антуану мысль, что всё это неспроста.

Пока он стоял, заинтересованный, в передней и разрывал конверт, украшенный гербом, англичанка сама направилась к нему в кабинет, дверь которого оставалась открытой.

Разворачивая письмо, он последовал за ней.

Дорогой доктор!

У меня к вам две небольшие просьбы, и, чтобы они не были дурно приняты, я поручаю передать их вам самому привлекательному посланцу, какого только смогла отыскать.

Во-первых, по своей глупости, только после того, как мы ушли от вас, моя легкомысленная Мэри призналась мне, что уже несколько дней чувствует себя скверно и что по ночам кашель не даёт ей спать. Не будете ли вы так любезны внимательно осмотреть её и что-нибудь прописать?

Во-вторых, у нас в имении есть человек, бывший егерь, которого ужасно мучит суставной ревматизм. В такое время года это просто пытка. Симон сжалился над несчастным и делает ему впрыскивания для успокоения боли. В нашей домашней аптечке всегда был морфий, но после недавних приступов его запас совершенно иссяк, и Симон велел мне привезти ещё, а без рецепта это невозможно. Я совсем забыла сказать вам об этом, когда была у вас. Было бы очень мило с вашей стороны, если бы вы передали моей очаровательной посланнице рецепт, если возможно, с правом повторить, так чтобы я могла сразу получить пять-шесть дюжин капсул по кубическому сантиметру.

Заранее благодарю вас за исполнение второй просьбы. Что же касается первой, дорогой доктор, то не знаю, кто из нас кого должен благодарить. У вас, наверное, достаточно пациенток, осматривать которых значительно менее приятно…

Искренне расположенная к вам

Анна-Мария де Батенкур

P. S. Вы, может быть, удивитесь, почему Симон не обратился к местному врачу? Это ограниченный и тупой человек, который всегда голосует против нас и не может нам простить, что в замке у него нет клиентов. Иначе я не стала бы вас беспокоить.

А.

Антуан дочитал письмо, но ещё не поднимал головы. Первым его душевным движением был гнев: за кого его принимают? Но затем он нашёл всю эту историю довольно пикантной и весьма забавной.

Антуан по собственному опыту знал игру двух зеркал, висевших в его кабинете. Он стоял, облокотившись на камин, и в этом положении ему легко было увидеть англичанку, не шевельнув головой и лишь переводя зрачки под опущенными веками. Что он и проделал. Мисс Мэри сидела несколько позади и снимала перчатки; она расстегнула манто, освободила верхнюю половину тела и с деланной рассеянностью смотрела на кончик своего ботинка, игравший бахромой ковра. Она казалась в одно и то же время смущённой и бесстрашной. Думая, что со своего места он не может видеть, она внезапно подняла длинные ресницы и метнула в него короткую синюю молнию взгляда.

Эта неосторожность окончательно устранила последние сомнения Антуана, и он обернулся.

На его лице заиграла улыбка. Всё ещё держа голову опущенной, он в последний раз пробежал глазами искусительное письмо и медленно сложил его. Затем, не переставая улыбаться, выпрямился, и взгляд его встретился со взглядом Мэри. Эту встречу взглядов оба ощутили как толчок. Одну секунду англичанка находилась в нерешительности. Он не произнёс ни слова; полузакрыв глаза, он только несколько раз неторопливым движением справа налево и слева направо отрицательно покачал головой. При этом он не переставал улыбаться, и лицо его было так выразительно, что Мэри не могла обмануться. Нельзя было сказать более дерзким образом: «Нет, мадемуазель, не старайтесь: этот номер не пройдёт… Не воображайте, что я возмущён: мне просто забавно, я ещё и не то видывал… Но, к моему великому сожалению, должен вам сказать, что даже за такую цену меня купить нельзя…»

Она поднялась со стула, не проронив ни звука, с заалевшим лицом. И споткнулась о ковёр, пока отступала к передней. Он следовал за нею, как будто не было ничего естественнее этого поспешного бегства; ему всё ещё было очень весело. Она убегала, опустив глаза, не произнося ни слова, и пыталась на ходу застегнуть воротник манто дрожащей рукой без перчатки, которая казалась бескровной рядом с пылающими щеками.

В передней ему пришлось подойти к ней совсем близко, чтобы открыть входную дверь. Она как-то неопределённо кивнула головой. Он собирался ответить на её прощальное приветствие, но в этот момент она сделала резкое движение: прежде чем он успел сообразить, в чём дело, она с ловкостью карманного воришки выхватила у него письмо, которое он всё ещё держал между пальцами, и выскочила за дверь.

Не без досады он должен был сознаться, что у неё не оказалось недостатка в ловкости и в хладнокровии.

Возвращаясь обратно в кабинет, он думал о том, какой вид у них будет — у англичанки, у прекрасной Анны и у него самого, когда в скором времени они опять встретятся все вместе. При этой мысли он снова улыбнулся. На полу лежала перчатка; он поднял её, вдохнул её запах и только после этого весело бросил в мусорную корзину.

Ах, эти англичанки!.. Гюгета… Какова будет жизнь маленькой калеки между этими двумя женщинами?

Сумрак сгустился.

Вошёл Леон, чтобы закрыть ставни.

— Госпожа Эрнст пришла? — спросил Антуан, заглянув в листок.

— О, уже давно, сударь… Целая семья: мать, мальчик и старый папа.

— Хорошо, — бодро сказал Антуан, приподнимая портьеру.

IX

Действительно, к нему приблизился невысокий человек лет шестидесяти.

— Прошу вас, доктор, сначала примите меня: мне нужно сказать вам несколько слов.

Речь была тяжеловесная и несколько тягучая; манера держаться — скромная и полная достоинства.

Антуан плотно закрыл дверь и указал на стул.

— Моя фамилия — Эрнст… Доктор Филип, наверное, говорил вам… Благодарю вас… — пробормотал он, садясь.

Выражение лица было симпатичное. Глаза очень впалые, взгляд выразительный и грустный, но горячий, блестящий и молодой. Лицо, наоборот, казалось совсем старческим: усталое, измождённое, мясистое и вместе с тем высохшее, все в мелких провалах и бугорках, без единого ровного места; казалось, кто-то измял, точно глину, истыкал пальцами лоб, щёки, подбородок. Короткие и жёсткие тёмно-серые усы словно рассекли пополам лицо. Редкие бесцветные волосы черепа напоминали траву, какая растёт на дюнах.

Заметил ли он, что Антуан исподтишка рассматривал его?

— У нас такой вид, точно мы дед и бабка нашего мальчика, — грустно заметил он. — Мы очень поздно поженились. Я доцент университета и преподаю немецкий язык в лицее Карла Великого.

«Эрнст, — повторил про себя Антуан, — и этот акцент… Наверное, эльзасец».

— Не желая злоупотреблять вашим временем, доктор, я всё же полагаю, что, раз вы соглашаетесь заняться малышом, мне нужно кое-что сообщить вам совершенно конфиденциально… — Он поднял глаза, омрачённые какой-то тенью, и пояснил: — Я хочу сообщить вещи, неизвестные моей жене.

Антуан в знак согласия наклонил голову.

— Итак, — начал его собеседник, как бы призывая на помощь всё своё мужество. (Видно было, что он заранее обдумал то, что намеревался рассказать; он заговорил, устремив глаза куда-то вдаль, неторопливо, размеренно, как человек, привыкший много говорить.)

У Антуана создалось впечатление, что Эрнст предпочёл бы, чтобы на него не смотрели.

— В тысяча восемьсот девяносто шестом году, доктор, мне исполнился сорок один год, и я был преподавателем в Версале. — Внезапно его голос стал неуверенным. — Я был женихом, — сказал он как-то протяжно; эти три слова вышли у него удивительно звонкими, словно ноты арпеджио. — Он продолжал более твёрдым голосом: — При этом я был ярым сторонником капитана Дрейфуса. Вы слишком молоды, доктор, и не переживали в своё время этой драмы совести… (Он произнёс «трам-мы», с какой-то хриплой и несколько торжественной интонацией.) Но вы хорошо знаете, что в те времена трудно было состоять на государственной службе и быть в то же время воинствующим дрейфусаром. — Тут он прибавил: — Я принадлежал к тем, кто не боялся скомпрометировать себя. — Тон его был сдержанный, без всякой бравады, но достаточно твёрдый, чтобы Антуан мог догадаться, как велики были пятнадцать лет назад неосторожность, энергия и вера этого спокойного старика с выпуклым лбом, упрямым подбородком и глазами, до сих пор ещё полными тёмного блеска.

— Всё это, — продолжал г‑н Эрнст, — я говорю вам для того, чтобы вы поняли, почему в начале девяносто шестого — девяносто седьмого учебного года я оказался в изгнании преподавателем Алжирского лицея. Что же касается моей женитьбы, — прошептал он мягко, — то у брата моей невесты, её единственного близкого родственника, морского офицера, — правда, торгового флота, но это всё равно, — убеждения были противоположные, и наша помолвка расстроилась.

Видно было, что он старается беспристрастно излагать факты. Голос его зазвучал глуше:

— Через четыре месяца после приезда в Африку я заметил, что… я болен. — Тут его голос опять дрогнул, но он быстро овладел собой. — Не надо бояться слов: у меня оказался сифилис.

«Вот оно что, — подумал Антуан. — Малыш… понимаю…»

— Я сейчас же обратился к нескольким профессорам Алжирского медицинского факультета и по их совету доверил своё лечение лучшему из тамошних специалистов. — Он поколебался, прежде чем назвать имя. — Некий доктор Лор; с его работами вы, может быть, знакомы? — спросил он, не глядя на Антуана. — Болезнь была захвачена в самом начале, при появлении первых признаков. Я человек, способный точно выполнять все врачебные предписания. Даже самые суровые. Я делал всё, что требовалось. Когда меня снова вызвали в Париж — через четыре года, после того как дело Дрейфуса заглохло, — доктор Лор категорически заявил мне, что уже в течение целого года считает меня совершенно здоровым. Я поверил ему. И действительно, впоследствии не наблюдалось ничего особенного, ни малейшей угрозы рецидива.

Он спокойно повернул голову, стараясь уловить взгляд Антуана. Тот знаком показал, что продолжает внимательно слушать.

Впрочем, он не только слушал, он ещё и наблюдал своего собеседника. По внешнему виду, по манерам, он угадывал честный трудовой путь скромного преподавателя немецкого языка. Ему приходилось уже сталкиваться с подобными людьми. Было ясно видно, что этот был выше своего ремесла. Чувствовалось также, что он давно уже привык к той благородной сдержанности, к которой вынуждает избранные натуры стеснённое материальное положение, жизнь, полная неблагодарного, плохо вознаграждаемого труда, но принятая от всего сердца, верного и твёрдого. Тон, которым он сообщил о разрыве своей помолвки, ясно говорил о том, какую роль в его одинокой жизни сыграла эта неудачная любовь; к тому же во взоре его порой светилось сдержанное пламя, в котором можно было прочесть волнующее доказательство того, что этот седеющий magister [60] способен на такую же свежесть чувств, как любой юноша.

— Через шесть лет после моего возвращения во Францию, — продолжал он, — невеста моя потеряла своего брата. — Он стал искать слова и под конец просто прошептал: — Мы снова встретились…

На этот раз волнение заставило его замолчать.

Антуан, опустив голову и не решаясь вмешаться, ждал продолжения. Он был поражён, услышав, как поднялся внезапно голос этого человека, зазвучав тоской и беспокойством:

— Не знаю, доктор, что вы скажете о моём поступке… Эта болезнь и лечение были уже историей десятилетней давности, — я уж и забыл о них… Мне перевалило за пятьдесят… — Он вздохнул. — Всю жизнь я страдал от одиночества… Я говорю бессвязно, доктор…

Антуан поднял глаза. Он понял всё, прежде чем увидел лицо собеседника. Быть человеком науки и иметь сыном умственного калеку — уже это одно представлялось страшным испытанием. Но и оно было пустяком рядом с пыткой отца, который сознаёт себя единственным виновником беды и, терзаемый укорами совести, бессильный чем-либо помочь, вынужден быть свидетелем несчастья, которое сам же вызвал.

Эрнст разбитым голосом продолжал объяснять:

— У меня всё же были сомнения. Я думал посоветоваться с врачом. Я почти так и поступил. То есть нет: не будем бояться истины. Я убедил себя, что в этом нет необходимости, повторял себе всё, что мне говорил Лор. Я всячески старался отвертеться от этого. Однажды, в гостях у приятеля, я повстречался с одним врачом и, наведя разговор на эту тему, заставил его ещё раз подтвердить мне, что бывают случаи полного излечения. Большего мне и не требовалось, чтобы отбросить всякие опасения… — Он снова запнулся. — К тому же я говорил себе: женщина в таком возрасте может уже не опасаться, что у неё… что у неё… будет ребёнок…

Рыдание сдавило ему горло. Не опуская головы, он сидел неподвижно, со сжатыми кулаками, и мускулы его шеи так напряглись, что Антуану было видно, как они двигались. Остановившийся взгляд блестел от слёз, которые не скатывались по лицу. Он сделал усилие, чтобы заговорить, и прерывающимся, душераздирающим голосом пробормотал:

— Мне жаль… этого малыша… доктор!

У Антуана сжалось сердце. К счастью, сильное волнение почти всегда переходило у него в какое-то опьяняющее возбуждение, выражавшееся в безотлагательной, необузданной потребности принять какое-либо решение и действовать.

Он ни секунды не колебался.

— Но… в чём же дело? — спросил он с хорошо разыгранным удивлением.

Он поднимал и хмурил брови, притворяясь, что очень рассеянно следил за рассказом и не совсем хорошо понимал, что именно хотел сказать его собеседник.

— Что же общего между этой… неприятностью, которая с вами когда-то случилась и от которой вы со-вер-шен-но излечились, и… недостатком, быть может, вполне излечимым, вашего ребёнка?

Эрнст смотрел на него, совершенно ошеломлённый.

Лицо Антуана озарилось широкой улыбкой.

— Послушайте, если я верно вас понял, сомнения эти делают вам честь. Но так как я врач, то разрешите мне говорить без лишних церемоний: с точки зрения науки они… просто абсурдны!

Учитель встал, точно хотел приблизиться к Антуану, и стоял теперь не шевелясь, с напряжённым взглядом. Он был одним из тех людей с богатой и глубокой внутренней жизнью, которые, когда в них западает какая-нибудь мучительная мысль, не могут отвести ей определённого места, а отдают своё сердце целиком. За те долгие годы, что его грудь терзали чудовищные угрызения совести, в которых он не осмеливался признаться подруге, разделявшей его пытку, — это была первая минута облегчения, первая надежда на лучшее.

Антуан угадывал всё это. Но, опасаясь более обстоятельных расспросов, которые принудили бы его к более подробной и трудной лжи, он решительно переменил разговор. Казалось, он считал совершенно бесполезным задерживаться на этих унизительных предположениях.

— Мальчик родился до срока? — спросил он неожиданно.

Собеседник его заморгал глазами:

— Мальчик?.. До срока?.. Нет…

— Роды были трудные?

— Очень трудные.

— Щипцы?

— Да.

— А! — заметил Антуан таким тоном, точно он напал на важный след. — Это обстоятельство может многое объяснить… — Затем, чтобы окончательно пресечь разговор на эту тему, он прибавил: — Ну, покажите-ка мне вашего малыша.

Он встал и направился в приёмную. Но Эрнст быстрыми шагами устремился к нему, загородил дорогу и положил руку на его рукав.

— Доктор, это правда? Правда? Вы мне это говорите не для того, чтобы… Ах, доктор, дайте мне честное слово… Честное слово, доктор…

Антуан обернулся. Он увидел на его лице выражение мольбы, в котором к безумному желанию поверить уже примешивалась безграничная благодарность. Всё существо Антуана охватила особенная радость, радость действия и удачи, радость, овладевающая всяким, кто совершает доброе дело. Он ещё посмотрит, что можно будет сделать для мальчика. Но по отношению к отцу — никаких колебаний: во что бы то ни стало надо освободить несчастного от столь бесплодного отчаяния!

Поэтому он глубоко заглянул в глаза Эрнста и промолвил тихо и очень серьёзно:

— Честное слово.

И после краткого молчания отворил дверь.

В приёмной сидела пожилая дама в чёрном, тщетно старавшаяся удержать на коленях темнокудрого шалуна, на котором в первую минуту сосредоточилось всё внимание Антуана. Услышав звук отворявшейся двери, ребёнок перестал играть и уставился на незнакомца чёрными глазами, большими и умными; потом он улыбнулся; потом, смущённый собственной улыбкой, отвернулся с немного испуганным видом.

Антуан перевёл взгляд на мать. Столько печали и кротости было в её поблекшем лице, что оно казалось красивым, и он тотчас же подумал, наивно растроганный: «Ну что ж!.. Надо только взяться за дело… А хорошие результаты всегда возможны!»

— Пройдите, пожалуйста, в кабинет, сударыня!

Он сочувственно улыбался. Ему хотелось ещё на пороге подать этой бедной женщине милостыню — подбодрить её. Он слышал за собой тяжёлое дыхание учителя и, терпеливо придерживая поднятую портьеру, смотрел, как приближаются к нему мать с ребёнком. Душа его сияла. «Какое чудесное ремесло, чёрт возьми, какое чудесное ремесло!» — повторял он себе.

X

До самого вечера одни клиенты сменялись другими, а Антуан не замечал ни времени, ни усталости, и каждый раз, когда он открывал дверь в приёмную, энергия и бодрость возвращались к нему безо всяких усилий с его стороны. Проводив последнюю клиентку, красивую молодую женщину, державшую на руках цветущего младенца, которому, как опасался Антуан, угрожала почти полная слепота, он был совершенно ошеломлён, когда заметил, что уже восемь часов. «Сейчас уже слишком поздно идти к этому мальчугану с нарывом, — подумал он. — Заеду на улицу Вернейль по дороге к Эке…»

Он вернулся в кабинет, открыл окно, чтобы проветрить комнату, и подошёл к низенькому столику, где грудою лежали книги, — надо было выбрать что-нибудь для чтения во время обеда. «Кстати, — подумал он, — я ведь хотел просмотреть кое-что относящееся к случаю с маленьким Эрнстом». Он быстро перелистал номера «Нейрологического журнала» за прошлые годы, разыскивая знаменитую дискуссию 1908 года об афазии{91}. «Этот малыш — совершенно типичный случай, — подумал он. — Надо будет поговорить о нём с Трейяром».

Он весело улыбнулся, подумав о Трейяре и его легендарных странностях. Ему вспомнился год, проведённый им в качестве ассистента в клинике этого невропатолога. «Как это я, чёрт возьми, занялся такими вещами? — спрашивал он самого себя. — Надо полагать, что эти вопросы меня давно уже интересуют… Кто знает, не лучше ли мне было посвятить себя изучению нервных и душевных болезней? Эта область так мало исследована». И внезапно перед ним встал образ Рашели. Чем вызвана была такая странная ассоциация? Рашель, не обладавшая никаким медицинским и вообще научным образованием, проявляла, правда, определённый вкус к психологическим проблемам; она, несомненно, и способствовала тому, что в нём развился такой живой интерес к людям. Впрочем, — сколько раз уже подмечал он это? — непродолжительное общение с Рашелью вообще изменило его в очень и очень многих отношениях.

Его взгляд слегка затуманился, чуть-чуть погрустнел. Он продолжал стоять, устало опустив плечи, раскачивая в руке медицинский журнал, зажатый большим и указательным пальцами. Рашель… Он ощущал внезапную боль каждый раз, как вызывал в памяти образ этой странной женщины, которая прошла через его жизнь. Ни разу не получил он от неё известий и в глубине души даже не удивлялся этому: у него и мысли не было, что Рашель может быть ещё жива и существовать где-нибудь на белом свете. Погубил ли её тропический климат, лихорадки?.. Пала ли она жертвой мухи цеце?.. Погибла ли от несчастного случая или, может быть, была задушена?.. Во всяком случае, она умерла; сомнений быть не может.

Он выпрямился, сунул журнал под мышку и, выйдя в переднюю, крикнул Леону, чтобы тот подавал обед. Внезапно ему вспомнилось одно шутливое замечание Филипа. Когда однажды, после длительного отсутствия Патрона, Антуан докладывал ему о вновь поступивших больных, Филип с не слишком довольным видом положил руку ему на рукав:

— Милый мой, вы начинаете меня беспокоить: вы всё больше интересуетесь психологией больных и всё меньше их болезнями!

Суп дымился на столе. Садясь, Антуан заметил, что утомился. «Какое всё же прекрасное ремесло», — подумал он.

Снова вспомнился ему разговор с Жиз, но он поспешно раскрыл журнал, стараясь отогнать это воспоминание. Тщетно! Сама атмосфера этой комнаты, словно ещё насыщенная присутствием Жиз, становилась для него мучительной, властно напоминая о девушке. Он вспомнил, как одолевала его, точно наваждение, мысль о ней последние несколько месяцев. И как он мог в течение целого лета лелеять подобный совершенно беспочвенный замысел? Эта разбитая мечта казалась обломками какой-то театральной декорации, которая рухнула, не оставив после себя ничего, кроме невесомой пыли. Он совсем не страдал. Он не страдал. Только самолюбие его было задето. И всё это представлялось ему мелким, ребяческим, недостойным его.

К счастью, робкий звонок, раздавшийся в передней, отвлёк его от этих размышлений. Он тотчас же положил салфетку и прислушался, сжимая в кулак руку, лежавшую на скатерти, готовый немедленно встать и достойным образом встретить любую неожиданность.

Сначала до него донеслись переговоры со слугой, женский шёпот; наконец дверь отворилась, и Леон, к удивлению Антуана, без всяких церемоний ввёл двух посетительниц. То были служанки г‑на Тибо. Сначала Антуан не узнал их в полумгле, затем, решив, что они явились за ним, вскочил так порывисто, что его стул опрокинулся.

— Нет, нет, — воскликнули обе женщины, смущённые до последней степени, — простите, пожалуйста, господин Антуан! А мы-то думали, что выйдет меньше беспокойства, если придём в такое время!

«Я подумал, что отец умер», — очень просто сказал себе Антуан; и ему тотчас же стало понятно, насколько он уже подготовлен к такому концу. Ему тотчас же пришла на ум мысль о внезапной смерти от закупорки вены. И теперь, думая о длительной пытке, от которой этот удар избавил бы больного, он не мог не ощутить некоторого разочарования.

— Садитесь, — сказал он. — А я буду жевать, потому что сегодня вечером мне ещё предстоит несколько визитов.

Обе женщины, однако, продолжали стоять.

Их мать, старая Жанна, лет двадцать пять служила кухаркой у г‑на Тибо, но, в сущности, уже ничего не делала, так как была слишком стара, страдала расширением вен и сама признавалась, что теперь она только «старый треснувший горшок». Дочери придвигали к плите её кресло, и она проводила так целые дни, сидя по привычке с кочергой в руке и создавая себе иллюзию некоторой ответственности: она ведь была осведомлена обо всём, что делалось на кухне, сбивала иногда майонез и с утра до вечера засыпала дочерей советами, хотя им обеим было уже за тридцать. Старшая, Клотильда, грубоватая, преданная, но не слишком услужливая, болтливая, но работящая, сохранила в обращении ту же деревенскую простоту и тот же сочный язык, что и её мать, так как долгое время служила на ферме у себя на родине; она теперь исполняла обязанности кухарки. Другая, Адриенна, более обтёсанная, чем её старшая сестра, воспитывалась в монастыре и всегда служила по домам в городе; она любила тонкое бельё, романсы, букетики цветов у себя на рабочем столике и торжественную службу в церкви св. Фомы Аквинского.

Первой, как всегда, заговорила Клотильда:

— Мы пришли из-за матери, господин Антуан. Ей, бедняге, уже дня три-четыре вроде бы совсем плохо. На животе у неё, вот тут, справа, какая-то опухоль. Ночью ей всё не спится, а как она утром пойдёт по своей нужде, так, слышно, хнычет там, точно дитя малое! Но она крепится, маменька-то, и ничего говорить не хочет! Надо, чтобы господин Антуан пришёл, будто невзначай, — верно говорю, Адриенна? — а потом вдруг сам бы заметил, что у неё гуля под фартуком.

— Это не трудно, — сказал Антуан, вынимая записную книжку, — завтра я под каким-нибудь предлогом зайду на кухню.

Пока Клотильда объясняла, Адриенна меняла Антуану тарелки, придвигала ему хлебницу, словом, по привычке старалась всячески услужить.

Она не проронила ещё ни слова. Но теперь обратилась к нему неуверенным тоном:

— А скажите, господин Антуан, это… это… очень опасно?

«Опухоль, которая так быстро увеличивается… — подумал Антуан. — Рискнуть на операцию в таком возрасте!» С беспощадной точностью представил он себе, что могло произойти в дальнейшем: чудовищное разрастание опухоли, повреждения, которые она причинит, постепенное удушение прочих органов… Ещё хуже: ужасное медленное разложение — участь стольких больных, превращающихся в полутрупы…

Подняв брови и недовольно выпятив губу, он малодушно старался укрыться от этого боязливого взгляда, которому не сумел бы солгать. Он оттолкнул тарелку и неопределённо повёл рукой. К счастью, толстая Клотильда, которая не могла выносить молчания, не нарушая его, уже ответила вместо Антуана:

— Да разве можно что-нибудь сказать заранее? Господину Антуану надо сперва поглядеть. Я только одно знаю: мужа моего покойного мать померла от простуды, а у неё перед тем пятнадцать лет живот был весь раздут!

XI

Через четверть часа Антуан подходил к дому номер тридцать семь-бис на улице Вернейль.

Старые строения окружали тёмный дворик. Квартира номер три оказалась на седьмом этаже у входа в коридор, где воняло газом.

Робер открыл ему дверь, держа в руках лампу.

— Как твой брат?

— Выздоровел!

Лампа освещала взгляд мальчика, прямой, весёлый, немного жёсткий, не по годам зрелый взгляд, и всё его лицо, напряжённое от рано развившейся энергии.

Антуан улыбнулся.

— А ну, посмотрим!

И, взяв у него лампу, приподнял её, чтобы оглядеться.

Посреди комнаты стоял круглый стол, покрытый клеёнкой. Робер, по-видимому, писал: большая конторская книга лежала между откупоренной бутылкой чернил и стопкой тарелок, на которой красовались ломоть хлеба и два яблока, образуя скромный натюрморт. Комната была чисто прибрана и казалась почти комфортабельной. В ней было тепло. На маленькой плитке перед камином мурлыкал чайник.

Антуан подошёл к высокой кровати красного дерева, стоявшей в глубине комнаты.

— Ты спал?

— Нет.

Больной, который, видимо, только что проснулся, привскочил, опираясь на здоровый локоть, и таращил глаза, улыбаясь без малейшей робости.

Пульс был нормальный. Антуан положил на ночной столик захваченную им с собой коробку с марлей и начал развязывать бинты.

— Что это у тебя кипит на печке?

— Вода. — Робер засмеялся. — Мы собирались заварить липовый цвет, который дала мне привратница. — Тут он лукаво подмигнул. — Хотите? С сахаром? О, попробуйте! Скажите «да»!

— Нет, нет, благодарю, — весело сказал Антуан. — Но мне нужна кипячёная вода, чтобы промыть рану. Налей-ка в чистую тарелку. Отлично. Теперь мы подождём, пока она остынет.

Он сел и посмотрел на мальчиков, которые улыбались ему, как старому другу. Он подумал: «На вид честные ребята. Но кто может поручиться?»

Он повернулся к старшему:

— А как это случилось, что вы, в таком ещё возрасте, юные, живёте тут совсем одни?

Ответом был неопределённый жест, движение бровей, как бы говорившее: «Ничего не поделаешь!»

— Где ваши родители?

— О, родители… — заметил Робер таким тоном, точно это была давнишняя история. — Мы прежде жили с тёткой. — Он задумался и указал пальцем на большую кровать. — А потом она померла ночью, десятого августа, вот уже больше года. Было здорово трудно, правда, Лулу? К счастью, мы в дружбе с консьержкой; она ничего не сказала хозяину, мы и остались.

— А квартирная плата?

— Вносится.

— Кем?

— Да нами.

— А деньги откуда?

— Зарабатываем, как же иначе. То есть я зарабатываю. А что касается его, так тут-то и загвоздка. Ему нужно подыскать что-нибудь другое. Он служит у Бро, знаете, на улице Гренель? Мальчиком на посылках. Сорок франков в месяц на своём питании. Это ведь не деньги, правда? Подумайте, одних подмёток сколько износишь!

Он замолчал и с любопытством наклонился, так как Антуан только что снял компресс. Гноя в нарыве скопилось очень немного; опухоль на руке спала, и, в общем, рана имела вполне приличный вид.

— А ты? — спросил Антуан, смачивая новый компресс.

— Я?

— Да, ты; много зарабатываешь?

— О, я… — протянул Робер и вдруг живо отчеканил, как будто весело хлопнул по ветру флаг: — Я свожу концы с концами!

Антуан удивлённо поднял глаза. На этот раз они встретились с острыми, несколько смущающими глазами мальчика, и в выражении его лица Антуан уловил страстность и волю.

Мальчуган готов был рассказывать. Зарабатывать на жизнь — это была главная, единственно стоящая тема, это было то, к чему без устали стремились все его мысли с тех пор, как он начал мыслить.

Он заговорил очень быстро, торопясь рассказать всё решительно, сообщить все свои тайны.

— Когда тётка померла, я как конторский мальчик зарабатывал только шестьдесят франков в месяц. Но сейчас я работаю и в суде; это выходит — сто двадцать твёрдого оклада. А кроме того, господин Лами, старший клерк, разрешил мне заменить полотёра, работавшего раньше у нас в конторе по утрам, до прихода служащих. Это был старикан, который натирал пол только после дождливых дней, да и то лишь в тех местах, где было видно, возле окон. От замены они ничего не проиграли, могу вас уверить! Это даёт мне ещё восемьдесят пять франков. А кататься по комнате, точно на коньках, даже очень весело!.. — Он присвистнул. — У меня и кое-что другое есть в запасе.

Он с минуту поколебался и подождал, пока Антуан снова повернёт к нему голову; окинув его быстрым взглядом, Робер, казалось, окончательно определил, что это за человек. Хотя, по-видимому, и успокоенный, он всё же решил, что осторожнее будет начать с небольшого предисловия.

— Я вам это рассказываю потому, что знаю, кому можно говорить, а кому нет. Только не подавайте виду, что вам известно. Хорошо? — Затем, возвысив голос и понемногу опьяняясь собственной исповедью, он начал: — Знаете вы госпожу Жоллен, консьержку из номера три-бис, что против вашего дома? Ну так вот, — только никому не говорите, — она делает для своих клиентов папиросы… Может, даже вам как-нибудь понадобится?.. Нет?.. А они у неё хорошие, мягкие, не слишком набитые. И недорого. Да я вам непременно дам попробовать… Во всяком случае, говорят, дело это строго-настрого запрещено. Так вот, ей нужно кого-нибудь, кто бы носил товар и получал деньги, не попадаясь. Я это и делаю как ни в чём не бывало, от шести до восьми, после службы. А она зато кормит меня завтраками каждый день, кроме воскресенья. И еда у неё настоящая, ничего не скажешь. Вот вам и экономия! Не считая того, что почти всегда, уплачивая по счёту, клиенты — а они все богатеи — дают мне на чай, кто десять су, кто двадцать, как случится… Ну, теперь сами понимаете, что мы кое-как справляемся…

Наступило молчание. По интонации мальчугана легко было догадаться, что глаза у него слегка блестят от гордости. Но Антуан нарочно не поднимал головы.

Робер уже не мог удержаться и весело продолжал:

— Вечером, когда возвращается Луи, совсем разбитый, мы устраиваем ужин: суп, или яйца, или сыр, на скорую руку; это самое лучшее… Правда, Лулу? И даже, знаете, я иногда забавы ради вывожу заглавия для кассира. Обожаю красивые заглавные буквы, хорошо написанные, круглые: это можно даже даром делать. В конторе они…

— Передай-ка мне несколько английских булавок, — прервал его Антуан.

Он делал вид, что слушает совершенно равнодушно, опасаясь, чтобы мальчуган не слишком увлёкся, забавляя его своей болтовнёй, но про себя тем не менее думал: «Эти ребята заслуживают того, чтобы не терять их из виду…»

Антуан кончил бинтовать. Рука мальчика снова легла на перевязь. Антуан посмотрел на часы.

— Я зайду ещё раз завтра, в полдень. А потом ты уж сам будешь ко мне ходить. Думаю, что в пятницу или в субботу ты сможешь опять работать…

— Бла… годарю вас, сударь! — вырвалось наконец у больного.

Его ломающийся голос, казалось, не слушался его и так странно прозвучал среди царившего в комнате молчания, что Робер расхохотался. И в этом чересчур раскатистом смехе внезапно сказалось постоянное внутреннее напряжение, в котором пребывал слишком нервный для своих лет подросток.

Антуан достал из кошелька двадцать франков.

— Вот вам, ребята, маленькое пособие на эту неделю!

Но Робер отскочил назад и, нахмурив брови, поднял голову.

— Да что вы! Ни за что на свете! Ведь я же вам сказал — у нас есть всё, что надо! — И, желая окончательно убедить Антуана, который торопился уходить и настаивал, он решился доверить ему свою самую великую тайну. — Знаете, сколько мы уже вдвоём отложили? Целый капиталец! Угадайте!.. Тысячу семьсот! Да, да! Правда, Лулу? — И добавил, вдруг понизив голос, точно злодей из мелодрамы: — Не считая, что эта сумма ещё увеличится, если моя комбинация не лопнет…

У него так заблестели глаза, что заинтригованный Антуан ещё на минуту задержался на пороге.

— Новый трюк… С одним маклером по продаже вин, оливок и масла, — это брат Бассу, клерка из нашей конторы. Комбинация вот какая: возвращаясь из суда, после работы, — это ведь никого не касается, правда? — я захожу в рестораны, бакалейные и винные магазины и предлагаю товар. Надо набить руку, ну, да это придёт… А всё-таки за семь дней я столько уже пристроил! И Бассу говорит, что если я окажусь смышлёным…

Спускаясь с седьмого этажа, Антуан смеялся про себя. Его сердце было завоёвано. Для этих мальчишек он сделал бы всё что угодно. «Ничего, — думал он, — нужно будет только последить, чтобы они не стали чересчур смышлёными…»

XII

Шёл дождь, Антуан взял такси. По мере того, как он приближался к предместью Сент-Оноре, его хорошее настроение исчезало и на лбу появлялись морщины.

— Ах, если бы всё уже было кончено, — повторял он про себя, в третий раз поднимаясь по лестнице в квартиру Эке.

Одно мгновение он надеялся, что его пожелание исполнилось: горничная, отворившая ему дверь, как-то странно поглядела на него и живо приблизилась, чтобы сказать ему что-то. Но оказалось всего-навсего, что ей дано было секретное поручение: г‑жа Эке умоляла доктора зайти в её комнату, переговорить с ней, прежде чем он пройдёт к ребёнку. Уклониться было невозможно. Комната была освещена, дверь открыта. Входя, он увидел голову Николь, откинутую на подушку. Он подошёл ближе. Она не шевельнулась. Она дремала. Разбудить её было бы бесчеловечно. Она покоилась, помолодевшая, умиротворённая; и в этом сне растворились её горе и усталость. Антуан глядел на неё, не смея шелохнуться, задерживая дыхание, и его пугало, что на этом лице, с которого только что стёрлись черты горя, можно было уже прочесть такое ощущение блаженства, такую жажду забвения, счастья. Перламутровый оттенок сомкнутых век, двойная золотистая бахрома ресниц, и это бессильное оцепенение, эта томность… Каким волнующим казалось её прекрасное открытое лицо! Какое влекущее очарование было в этих устах, изогнутых наподобие лука, в этих полуоткрытых, почти безжизненных устах, не выражавших уже ничего, кроме чувства облегчения и надежды! «Почему, — спрашивал себя Антуан, — почему лицо уснувшей юной женщины кажется таким чарующим? И что таится в последних глубинах нечистой мужской жалости, которая так легко вспыхивает?»

Он повернулся на цыпочках, бесшумно вышел из комнаты и направился по коридору к детской, откуда сквозь стены доносился уже хриплый непрерывный крик. И Антуану пришлось собрать всю свою волю, чтобы найти ручку двери, переступить порог и снова войти в соприкосновение со злыми силами, царившими в этой комнате.

Эке сидел, положив ладони рук на край колыбели, поставленной посреди комнаты, и раскачивал её с серьёзным видом; по другую сторону колыбели ожидала своей очереди ночная сиделка, засунув руки под передник и склонясь под своей накидкой в позе, выражавшей бесконечное профессиональное терпение; а Исаак Штудлер, по-прежнему в белом халате, стоял, прислонившись к камину, скрестив на груди руки и поглаживая чёрную бороду.

При виде доктора, вошедшего в комнату, сиделка поднялась с места. Но Эке, не спускавший глаз с ребёнка, казалось, ничего не замечал. Антуан подошёл к колыбели. Только тогда Эке повернулся к нему и вздохнул. Антуан на лету схватил пылающую ручонку, беспокойно метавшуюся на одеяле, и тотчас же тельце ребёнка скорчилось, как червяк, старающийся спрятаться в песок. Личико было красное, покрытое жилками, точно мрамор, и почти такое же тёмное, как резиновый мешок со льдом, положенный на ухо; мелкие локоны, белокурые, как у Николь, влажные от пота или от компрессов, прилипли ко лбу и щекам: один глаз был полузакрыт, и под опухшим веком затуманенный зрачок отливал каким-то металлическим блеском, как зрачок мёртвого зверька. От движения колыбели головка чуть-чуть покачивалась то вправо, то влево, и это придавало известный ритм стонам, вырывавшимся из маленького охрипшего горла.

Предупредительная сиделка отправилась было за стетоскопом, но Антуан сделал знак, чтобы она понапрасну не беспокоилась.

— Эта мысль пришла в голову Николь, — заметил вдруг Эке почти громко, каким-то странным голосом. И, так как удивлённый Антуан, по-видимому, не понимал, в чём дело, он неторопливо объяснил: — Видите, колыбелька?.. Это пришло в голову Николь…

На его губах блуждала неопределённая улыбка: он находился в состоянии полного душевного расстройства, и эти мелкие детали представлялись ему особенно значительными.

Почти тотчас же он добавил:

— Да… её разыскали на седьмом этаже… Её колыбельку!.. На чердаке, там столько пыли… Только это покачивание и успокаивает её хоть немного, видите?

Антуан с волнением наблюдал за ним. В эти мгновения он понял, что всё его сочувствие, как бы велико оно ни было, никогда не сможет сравниться с таким горем. Он положил руку на рукав Эке.

— Вы совсем замучились, дружище. Вам бы следовало пойти прилечь. К чему так изнурять себя?..

Штудлер поддержал его.

— Ты не спишь уже третью ночь!

— Будьте же благоразумны, — продолжал Антуан, наклоняясь над ним. — Вам понадобятся все ваши силы… очень скоро.

Он ощущал почти физическое желание оторвать несчастного от этой колыбели, как можно скорее утолить все его напрасные страдания в сонном забытьи.

Эке не отвечал. Он продолжал укачивать ребёнка. Но видно было, что плечи его ещё больше согнулись, как будто это «очень скоро», произнесённое Антуаном, было поистине непосильной тяжестью. Затем сам, без новых уговоров, он встал, жестом попросил сиделку заменить его у колыбели и, не вытирая щёк, по которым струились слёзы, повернул голову, как бы ища чего-то. Наконец он подошёл к Антуану и с усилием взглянул ему в лицо. Антуан был поражён тем, как изменилось выражение его глаз: близорукий взгляд, острый и решительный, словно притупился; он перемещался медленно, а задерживаясь на чём-либо, становился тяжёлым и вялым.

Эке смотрел на Антуана. Губы его задвигались раньше, чем он заговорил:

— Надо… Надо что-нибудь предпринять, — прошептал он. — Она ужасно мучается, понимаете… Зачем же ей напрасно страдать, правда? Надо иметь мужество ре… решиться на что-нибудь… — Он замолчал, ища, казалось, поддержки у Штудлера, затем его тяжёлый взгляд снова встретился со взглядом Антуана. — Тибо, вы должны что-нибудь сделать…

И, словно боясь услышать ответ, он опустил голову, неуверенным шагом прошёл через всю комнату и исчез.

В течение нескольких секунд Антуан стоял, застыв на месте. Потом вдруг покраснел. В голове у него теснились самые беспорядочные мысли.

Штудлер дотронулся до его плеча.

— Ну? — промолвил он тихо, глядя на Антуана.

Глаза Штудлера напоминали глаза некоторых лошадей, — удлинённые и слишком большие глаза, в которых посреди влажного белка так просторно плавает томный зрачок. Но сейчас взгляд его, как и взгляд Эке, был сосредоточен и требователен.

— Что же ты намерен сделать? — почти беззвучно прошептал он.

Наступило краткое молчание, во время которого мысли их скрещивались, точно клинки.

— Я? — неопределённо протянул Антуан; но ему было ясно, что Штудлер будет настаивать на более подробных объяснениях. — Чёрт возьми, я-то знаю… — бросил он внезапно, — но когда он говорит: «Что-нибудь, сделать», — нельзя даже и вида подавать, что понимаешь!

— Тсс… — прошептал Штудлер.

Он бросил беглый взгляд в сторону сиделки, увлёк Антуана в коридор и прикрыл за собою дверь.

— Но ты же согласен, что в дальнейших попытках нет никакого смысла?

— Никакого.

— И что больше нет никакой надежды?

— Ни малейшей.

— Так в чём же дело?

Антуан, чувствуя, что им овладевает глухое раздражение, замкнулся во враждебном молчании.

— Так в чём же дело? — повторил Штудлер. — Нечего колебаться: пусть это скорее кончится!

— Я хочу этого так же, как и ты.

— Хотеть мало.

Антуан поднял голову и твёрдо заявил:

— Всё равно больше ничего сделать нельзя.

— Можно!

— Нет!

Диалог приобрёл такой резкий характер, что Штудлер на несколько секунд замолчал.

— Уколы… — снова заговорил он наконец. — Я, право, не знаю… может быть, если усилить дозу…

Антуан резко прервал его:

— Замолчи!

Он был охвачен гневом и возмущением. Штудлер молча наблюдал за ним. Нахмуренные брови Антуана сдвинулись в прямую черту, мускулы лица сами собою сокращались, и рот кривился, а кожа на его костлявом лице временами подёргивалась, как будто нервная дрожь пробегала между нею и мускулами.

Прошла минута.

— Замолчи, — повторил Антуан менее резко. — Я тебя вполне понимаю. Все мы можем испытывать это желание — скорее покончить с мучениями; но ведь это только ис… искушение начинающего! Есть одна вещь, которая важнее всего: уважение к жизни! Да, да! Уважение к жизни… Если бы ты по-прежнему был врачом, ты бы смотрел на это именно так, как смотрим на это мы все. Необходимость соблюдать известные законы… Не выходить за пределы нашей власти! Иначе…

— Единственный предел для человека, достойного этого имени, — его совесть!

— О совести-то я и говорю. О профессиональной совести… Ты только подумай, несчастный! В тот день, когда врачи присвоят себе право… Впрочем, ни один врач, слышишь, Исаак, ни один…

— Так знай… — вскричал Штудлер каким-то свистящим голосом.

Но Антуан перебил его:

— Эке раз сто приходилось иметь дело со случаями такими же му… мучительными, такими же без… безнадёжными, как этот! И ни разу он сам, по своей воле, не положил конец… Никогда! И Филип тоже! И Риго! И Трейяр! И вообще ни один врач, достойный этого имени, слышишь? Никогда!

— Так знай же, — мрачно бросил Штудлер, — вы, может быть, великие жрецы, но, с моей точки зрения, вы всего-навсего подлые трусы!

Он отступил на шаг, и свет лампочки, горевшей на потолке, внезапно осветил его лицо. В нём можно было прочесть гораздо больше, чем в его словах: не только возмущённое презрение, но и нечто вроде вызова, как бы некую тайную решимость.

«Хорошо, — подумал Антуан, — я дождусь одиннадцати часов, чтобы самому сделать укол».

Он ничего не ответил, пожал плечами, вернулся в комнату и сел.

Дождь, непрерывно хлещущий по наружным стенам, размеренные удары капель по цинковому подоконнику, а здесь, в этой комнате, непрерывное качание колыбели, подчиняющее своему ритму стоны больного ребёнка, — все эти звуки, перемешиваясь между собою в ночной тишине, уже овеянной дыханием смерти, сливались воедино в какой-то неотвязной, раздирающей душу гармонии.

«Я раза два-три начинал заикаться», — подумал Антуан, которому никак не удавалось прийти в нормальное состояние. (Это бывало с ним очень редко и только в тех случаях, когда ему приходилось притворяться: например, когда нужно было лгать слишком проницательному больному или когда во время разговора он вынужден был защищать какую-нибудь готовую идею, относительно которой ещё не составил своего личного мнения.) «Это вина „Халифа“», — подумал он. Уголком глаза он заметил, что Халиф стоял на прежнем месте, спиной к камину. Антуану вспомнился Исаак Штудлер — студент, такой, каким он встретил его впервые десять лет тому назад неподалёку от Медицинского института. В ту пору весь Латинский квартал знал Халифа, его бороду, делавшую его похожим на мидийского царя, его бархатный голос, могучий смех, но также и его фанатичный, мятежный, вспыльчивый характер, цельный, точно выточенный из одной глыбы. Ему предсказывали охотнее, чем кому-либо другому, блестящую будущность. Затем в один прекрасный день стало известно, что он бросил занятия ради того, чтобы немедленно начать зарабатывать на жизнь; рассказывали, что он взял на себя заботу о жене и детях одного из своих братьев, служившего в банке и покончившего с собой из-за растраты.

Крик ребёнка, ещё более хриплый, чем прежде, прервал нить его воспоминаний. Антуан с минуту наблюдал за судорожными подёргиваниями маленького тельца, стараясь заметить, насколько часто повторялись определённые движения; но в этом беспорядочном метанье можно было прочесть не больше, чем в судорогах недорезанного цыплёнка. Тогда тяжёлое чувство, против которого боролся Антуан с момента своего столкновения со Штудлером, внезапно возросло до отчаяния. Ради того, чтобы спасти жизнь больного, находящегося в опасности, он способен был решиться на любой смелый поступок, пойти лично на любой риск; но биться так, как сейчас, головой об стену, чувствовать себя до такой степени бессильным пред лицом надвигающегося Врага — это было выше его сил. А в данном случае беспрерывные судороги и нечленораздельные крики этого маленького существа особенно мучительно били по нервам. Между тем Антуан привык видеть, как страдают больные, даже самые маленькие. Почему же в этот вечер ему не удалось принудить себя к бесчувствию? То таинственное, возмущающее душу, что поражает нас в агонии любого живого существа, в данную минуту невыносимо терзало его, как если бы из всех окружающих он был наименее к этому подготовлен. Он чувствовал, что задеты сокровенные глубины его души: вера в себя, вера в действие, в науку, наконец, в жизнь. Его как будто с головой захлестнула какая-то волна. Мрачной процессией прошли перед ним все больные, которых он считал безнадёжными… Если сосчитать только тех, кого он видел с сегодняшнего утра, и то уже получался достаточно длинный список: четверо или пятеро пациентов из больницы, Гюгета, маленький Эрнст, слепой ребёнок, эта малютка… Наверное, были и такие, о которых он забыл… Ему представился отец, пригвождённый к своему креслу, с отвисшей, влажной от молока губой… Через несколько недель, промучившись множество дней и ночей, этот крепкий старик в свою очередь… Все, один за другим!.. И никакого смысла в этом всеобщем несчастии… «Нет, жизнь абсурдна, жизнь безжалостна!» — с яростью сказал он про себя, точно обращаясь к упорствующему в своём оптимизме собеседнику; и этот упрямец, тупо довольный жизнью, был он сам, тот Антуан, которого люди видели каждый день.

Сиделка бесшумно поднялась.

Антуан взглянул на часы: пора сделать впрыскивание… Он был счастлив, что ему надо встать с места, заняться чем-то; он почти развеселился от мысли, что скоро сможет убежать отсюда.

Сиделка принесла ему на подносе всё необходимое. Он вскрыл капсулу, погрузил в неё иглу, наполнил шприц до надлежащего уровня и сам вылил оставшиеся три четверти капсулы в ведро, всё время чувствуя на себе пристальный взгляд Штудлера.

Сделав укол, он снова сел и стал ждать, пока не наступили первые признаки облегчения; тогда он склонился над ребёнком, ещё раз пощупал пульс, очень слабый, дал тихим голосом несколько указаний сиделке; затем, поднявшись без всякой поспешности, вымыл у умывальника руки, молча пожал руку Штудлеру и вышел из комнаты.

На цыпочках он прошёл через всю квартиру, ярко освещённую и пустую. Комната Николь была заперта. По мере того как он удалялся, жалобы ребёнка, казалось, затихали. Он открыл и бесшумно запер за собою входную дверь. Выйдя на лестницу, прислушался: ничего больше не было слышно. Он с облегчением глубоко вздохнул и быстро сбежал вниз по лестнице.

Очутившись на улице, он не мог удержаться и повернул голову к тёмному фасаду, вдоль которого тянулся длинный ряд освещённых, словно для праздника, решётчатых ставней.

Дождь только что перестал. Вдоль тротуаров ещё бежали быстрые ручейки. Пустынные улицы, теряясь вдали, мерцали от луж, в которых отражались вечерние огни.

Антуану стало холодно. Он поднял воротник и ускорил шаг.

XIII

Этот шум текущей воды, эти мокрые фасады домов… Ему внезапно представилось лицо, залитое слезами, — лицо Эке, стоящего перед ним, и его взгляд, который требовал: «Тибо, вы должны что-нибудь сделать…» Мрачное видение, которое ему не сразу удалось отогнать. «Отцовское чувство… Чувство, мне совершенно незнакомое, как ни стараюсь я представить себе его…» И сразу же подумал о Жиз: «Жена… дети…» Пустая фантазия, к счастью, неосуществимая. В этот вечер мысль о браке казалась ему не только преждевременной, но даже просто безумной. «Эгоизм? — задавал он себе вопрос. — Трусость? — Мысль его снова уклонилась в сторону. — Если кто-нибудь считает меня трусом в настоящий момент, так это Халиф…» И он не без некоторого раздражения снова увидел себя в коридоре, притиснутым к стене, и прямо перед собой пылающее гневом, искажённое лицо Штудлера и его упорный взгляд. Он попытался как-нибудь уйти от докучного роя мыслей, кружившегося вокруг него с той самой минуты. «Трус» звучало несколько неприятно; он отыскал другое слово: «робкий». «Штудлер нашёл, что я слишком робок. Вот болван!»

Он подходил к Елисейскому дворцу. Патруль муниципальной гвардии мерным шагом заканчивал обход вокруг дворца: послышался стук прикладов о тротуар. И целый рой предположений, прежде чем Антуан успел отмахнуться от них, подобно мелькающим во сне образам, пронёсся у него в голове: Штудлер удаляет сиделку, вынимает из кармана шприц… Сиделка возвращается, ощупывает маленький трупик… Подозрения, донос; отказ от погребения, вскрытие тела… Судебный следователь, муниципальная гвардия… «Я всё приму на себя», — быстро решил Антуан и смерил взглядом часового, проходившего мимо. «Нет, — заявил он вызывающим тоном, обращаясь к воображаемому следователю, — других впрыскиваний, кроме моего, сделано не было. Я сознательно увеличил дозу. Случай был безнадёжный, и я принимаю на себя всю… — Он пожал плечами, улыбнулся и замедлил шаг. — Какое идиотство!» Но ему было ясно, что с этими вопросами ещё далеко не покончено. «Если я готов принять на себя ответственность за смертельный укол, сделанный другим, то почему же я так категорически отказался сам сделать его?»

Антуана всегда глубоко раздражали проблемы, которые он не в состоянии был если не окончательно разрешить, то хотя бы прояснить до известной степени быстрым и мощным усилием мысли. Ему вспомнилось, как он вспылил, как заикался, разговаривая со Штудлером. Нисколько не осуждая себя за своё поведение, он всё же испытывал неприятное чувство, как будто ему пришлось играть роль и произносить слова, не вполне соответствовавшие тому, чем он был на самом деле, не вполне соответствовавшие истинной, глубинной сущности его натуры; и его резнула смутная догадка, что в один прекрасный день эта роль и эти речи могут оказаться совершенно несоответствующими его взглядам и поступкам. Должно быть, это чувство внутреннего неодобрения было достаточно определённым, если Антуану так и не удалось избавиться от него, — обычно он не выносил приговоров своим поступкам: понятие угрызений совести было ему совершенно чуждо. Он любил заниматься самоанализом и за последние годы даже с каким-то страстным любопытством наблюдал за собою, но это было только любопытство психолога: выставлять себе хорошие или дурные отметки было совершенно противно его характеру.

В мыслях его зародился новый вопрос, ещё усиливший прежние сомнения: «Может быть, для того, чтобы дать согласие, пришлось бы проявить гораздо больше энергии, чем для отказа?» Обыкновенно, колеблясь между двумя решениями и не находя никаких оснований предпочесть одно другому, он выбирал то из них, которое требовало от него большего напряжения воли: ему представлялось, на основании опыта, что оно почти всегда бывало лучшим из двух. И вот в данном случае он вынужден был признать, что сегодня вечером пошёл по проторённой дороге, по линии наименьшего сопротивления.

Некоторые из произнесённых им фраз преследовали его. Он сказал Штудлеру: «Уважение к жизни…» Нужно остерегаться общих мест. «Уважение к жизни». Уважение или фетишизм?

Тогда ему вспомнилась одна история, поразившая его в своё время: история двухголового младенца из Трегинёка.

Лет пятнадцать тому назад в одном из бретонских портов, где семья Тибо проводила каникулы, жена одного рыбака разрешилась уродом с двумя головами, не сросшимися между собой и совершенно правильно сформированными. Отец и мать умоляли местного врача не допустить, чтобы маленькое чудовище осталось в живых; когда же врач отказал, отец, явно выраженный алкоголик, бросился на новорождённого, чтобы задушить его своими руками; пришлось схватить его и запереть. Случай этот вызвал в деревушке большой переполох и явился для купальщиков неиссякаемой темой для разговоров за табльдотом. И Антуан, которому было в то время шестнадцать или семнадцать лет, вспомнил отчаянный спор, разгоревшийся между ним и г‑ном Тибо; это была одна из первых бурных сцен между отцом и сыном, потому что Антуан с односторонней и нетерпимой горячностью молодости требовал для врача права безотлагательно прекращать своей волей существование, всё равно столь явно обречённое на гибель.

Он был несколько смущён, убедившись, что его точка зрения по поводу того случая не слишком изменилась, и потому задал себе вопрос: «Что бы об этом сказал Филип?» Сомнений быть не могло: Антуану пришлось признать, что Филипу и в голову не пришла бы мысль о насильственном прекращении жизни; больше того: если предположить, что новорождённому уроду грозила бы какая-нибудь опасность, Филип сделал бы всё от него зависящее, чтобы спасти это жалкое существо. И Риго точно так же. И Теривье. И Луазиль. Все, все… Всюду, где остаётся хотя бы искорка жизни, долг предписывает только одно. Порода собак-водолазов… И ему послышался гнусавый голос Филипа: «Не имеем права, милейший, не имеем права!»

Антуан возмутился: «Право?.. Помилуйте, вы же знаете не хуже меня, чего стоят все эти понятия права, долга! Существуют одни только естественные законы; они действительно непреложны. Но так называемые законы этики — что они собой представляют? Скопище привычек, внедрённых в нас веками… И только… Некогда, может быть, они и были необходимы для общественного развития человека. Но теперь? Можно ли, здраво рассуждая, придавать этим древним правилам гигиены и общежития какое-то священное значение, характер категорического императива?» И так как Патрон ничего не отвечал, Антуан пожал плечами, засунул руки в карманы пальто и перешёл на другую сторону улицы.

Он шагал, ни на что не глядя и продолжая беседовать, но теперь уже только с самим собою: «Прежде всего условимся: мораль для меня не существует. Должно, не должно, добро, зло — для меня это только слова; слова, которые я употребляю по примеру всех прочих, понятия, удобные для разговора; но в глубине моего существа — я сто раз это замечал — нет никаких реальностей, которые бы им соответствовали. И я всегда был таким… Нет, это, пожалуй, слишком. Я стал таким с тех пор, как… — перед ним промелькнув образ Рашели, — во всяком случае, уже давно». Одно мгновение он честно пытался разобраться, какие принципы управляют его повседневной жизнью, но, так ничего и не найдя, решил наконец за неимением лучшего: «Пожалуй, некоторая искренность? — Потом поразмыслил и уточнил: — Или, вернее, некоторая прозорливость?» Мысль его была ещё не ясна, но пока что это открытие доставило ему удовлетворение. «Да, этого, разумеется, мало. Но когда я роюсь в себе, то одно из немногих точных данных, которые я могу найти, — это именно потребность ясно отдавать себе отчёт в окружающих явлениях… Возможно, что я бессознательно сделал из неё некий нравственный принцип для личного употребления… Это можно формулировать таким образом: полная свобода при условии ясности видения… Принцип, в общем, довольно опасный. Но у меня это неплохо выходит. Всё зависит от свойств глаз. Видеть ясно… Наблюдать самого себя тем свободным, прозорливым, объективным взором, который приобретаешь в лабораториях. Цинически следить за своими мыслями и поступками. И в заключение — принимать себя со всеми достоинствами и недостатками… Ну и что же? А то, что я почти готов сказать: всё дозволено… Всё дозволено, поскольку сам себя не обманываешь, поскольку сознаёшь, что именно и почему делаешь!»

Почти тотчас же он едко улыбнулся: «Но больше всего сбивает меня с толку то, что если внимательно присмотреться к моей жизни, то оказывается, что эта жизнь — эта пресловутая „полная свобода“, для которой нет ни добра, ни зла, — почти исключительно посвящена тому, что другие обычно называют добром. К чему же привело меня всё это пресловутое раскрепощение? А вот к чему: я делаю не только то, что делают другие, но главным образом то, что делают те из них, кого ходячая мораль считает лучшими! Доказательство: сегодняшний разговор со Штудлером. Не значит ли всё это, что фактически, невольно для себя самого, я дошёл до подчинения тем же нравственным законам, которым подчиняются все?.. Филип наверное бы усмехнулся… Всё же я не могу признать, что необходимость для человека поступать, как животное общественное, проявляется более властно, чем все его индивидуальные инстинкты! Так как же объяснить моё сегодняшнее поведение? Прямо невероятно, до чего поступки могут быть не связаны с суждениями, быть независимыми от них! Ведь в глубине души — будем откровенны — я вполне согласен со Штудлером. Рыхлые возражения, которые я представил ему, право же, ничего не стоят. Его логика безупречна: малютка совершенно напрасно мучится; исход этой ужасной борьбы абсолютно ясен и неизбежен. В чём же дело? Если удовольствоваться доводами рассудка, ясно, что всё говорит за то, чтобы ускорить развязку. Не только ради ребёнка, но и ради самой г‑жи Эке. Принимая во внимание положение, в котором находится мать, совершенно очевидно, что зрелище этой бесконечной агонии для нас не безопасно… Эке, разумеется, обо всём этом уже думал… Возразить тут нечего: если довольствоваться рассуждениями, вескость этих аргументов неоспорима… Но, странное дело, люди почти никогда не удовлетворяются логическими рассуждениями! Я говорю это не для того, чтобы оправдать свою трусость. Сейчас я стою лицом к лицу со своей совестью и очень хорошо знаю: то, что заставило меня сегодня вечером уклониться от решительного шага, не было просто трусостью. Нет, это было нечто столь же настойчивое, столь же властное, как любой закон природы. Но я никак не могу понять, что именно…» Он перебрал несколько объяснений. Была ли это одна из тех смутных мыслей (надо сказать, что он верил в их существование), которые как бы дремлют у нас в душе под покровом других, сознательных, и временами, пробуждаясь, поднимаются со дна души, овладевают рулём и вызывают известные поступки, чтобы затем вновь необъяснимо исчезнуть в глубинах нашего «я»? А может быть, проще всего допустить, что существует некий коллективный нравственный закон и что человеку почти невозможно действовать лишь в качестве независимой индивидуальности?

Ему казалось, что он с завязанными глазами блуждает по кругу. Он старался вспомнить точный текст одной известной фразы Ницше{92} о том, что человек должен быть не проблемой, но разрешением её. Некогда этот принцип представлялся ему бесспорным, но теперь, с каждым годом, он находил, что к нему всё труднее и труднее применяться. Нередко ему случалось отмечать, что некоторые из принятых им решений (обычно — наиболее внезапные и часто — самые важные) противоречили его привычной логике до такой степени, что он уже несколько раз задавал вопрос: «Действительно ли я тот, за кого себя принимаю?» Это было лишь беглое, молниеносное подозрение, подобное вспышке света, на одну секунду разорвавшей темноту, чтобы после темнота эта стала ещё гуще, — подозрение, которое он всегда отстранял, которое оттолкнул и в этот раз.

Его выручила случайность. Когда он подходил к улице Ройяль, из подвальной отдушины булочной на него пахнуло ароматом свежего хлеба, тёплым, как дыхание живого существа, и это придало новый оборот его мыслям. Он зевнул и стал искать глазами какой-нибудь освещённый ресторан; затем ему вдруг захотелось дойти до Французской Комедии и закусить у Земма — в маленьком баре, открытом до самого утра, куда он иногда ночью заходил, перед тем как перейти через мосты.

«Странно всё-таки! — сознался он после короткого внутреннего молчания. — Как ни сомневайся, как ни разрушай, как ни освобождайся от всевозможных предрассудков, всё равно остаётся нечто непреодолимое, чего не может уничтожить никакое сомнение: потребность человека верить в свой разум… Уже целый час я усиленно доказываю это себе на собственном примере!..» Он чувствовал себя усталым и неудовлетворённым. Он жадно искал какой-нибудь успокоительной аксиомы, которая могла бы вернуть ему утраченное равновесие. «Всё в жизни — конфликт, — лениво решил он под конец, — это не ново; то, что во мне сейчас происходит, есть общее явление, обычная борьба всего живущего».

Некоторое время он шагал, не думая ни о чём определённом. Бульвары с их всегдашней толчеёй были уже недалеко. На всех улицах поджидали или прогуливались чрезвычайно общительные особы женского пола, но он почти дружелюбным движением руки отклонял их предложения.

Мало-помалу, однако, расплывчатая мысль его стала сгущаться.

«Я живу, — молвил он наконец про себя, — это факт. Иначе говоря, я непрестанно выбираю те или иные поступки и действую. Отлично. Но здесь-то и начинается темнота. Во имя чего совершается этот выбор, эти действия? Не знаю. Не во имя ли той прозорливости, о которой я только что думал? Нет… Теория!.. В сущности говоря, никогда ещё ни одно решение, мною принятое, ни один мой поступок не зависели от этого стремления к ясному пониманию вещей. Только тогда, когда поступок уже совершён, эта прозорливость появляется на сцену, чтобы оправдать в моих глазах то, что мною сделано… А ведь с тех пор, как я стал мыслящим существом, я чувствую, что мною руководит, ну, скажем, некий инстинкт, некая сила, заставляющая меня почти без всякой задержки выбирать то, а не это, поступать так, а не наоборот. И вот, — это-то больше всего и смущает меня, — я замечаю, что мои поступки никогда не бывают противоречивы. Всё, следовательно, происходит так, как будто я подчиняюсь какому-то непреложному закону… Да, но какому именно? Не знаю! Каждый раз, когда в какой-нибудь важный момент моей жизни этот внутренний порыв заставлял меня выбрать определённый путь и действовать в определённом смысле, я тщетно спрашивал себя: во имя чего? — и вечно приходилось мне натыкаться на непроницаемую стену. Я чувствую свою уверенность, чувствую, что существую, чувствую, что поступаю законно, — и всё же я вне всяких законов. Ни в доктринах прошлых времён, ни в современных философских системах, ни в себе самом я не нахожу удовлетворительного ответа; я совершенно отчётливо вижу все те правила, под которыми не стал бы подписываться, но не нахожу ни одного, которому мог бы подчиниться; ни одна строго определившаяся доктрина никогда, даже издали, не казалась мне подходящей для меня или хотя бы способной объяснить мне моё собственное поведение. А ведь я иду вперёд, несмотря ни на что; и продвигаюсь бодрым шагом, без колебаний и даже довольно прямо! Не странно ли это? Я — точно смелый корабль, который быстро плывёт по намеченному пути, хотя его шкипер обходится без компаса… Действительно, можно сказать, что я нахожусь в зависимости от некоего порядка! Я это даже, пожалуй, чувствую: сущность моя упорядочена. Но что это за порядок?.. В остальном жаловаться мне не на что.

Я вовсе не стремлюсь стать другим, мне просто хотелось бы понять, почему именно я таков. Правда, в этом любопытстве есть немного беспокойства. Неужели же каждый человек таит в себе подобную загадку? Смогу ли я когда-нибудь разрешить свою? Сумею ли наконец сформулировать мой закон? Узнаю ли когда-нибудь — во имя чего?..»

Антуан ускорил шаги: на той стороне площади он увидел светящуюся вывеску Земма, и с этого момента его занимал только голод.

Антуан ринулся во входной коридор так поспешно, что споткнулся о корзины с устрицами, распространявшие вокруг себя солёно-горький запах моря.

Бар находился в подвальном помещении; туда вела узкая спиральная лестница, живописная, немного таинственная. В этот поздний час зал был переполнен; ночные посетители сидели за столиками, погружённые в тёплый туман, пахнущий кухней, спиртом, сигарами, словно взбиваемый свистящими вентиляторами. Лакированное красное дерево и зелёная кожа обстановки придавали этому низкому, вытянутому помещению без окон вид курительной комнаты океанского парохода.

Антуан выбрал свободный уголок, бросил пальто на скамейку, сел. Его уже охватывало какое-то блаженное ощущение. И сейчас же, по контрасту, он представил себе там, далеко, комнату больного ребёнка, маленькое тельце, влажное от пота, тщетно старающееся выскользнуть из объятий смерти; в ушах его ещё звучало зловещее покачивание колыбели, похожее на стук ноги, отбивающей такт… Он вздрогнул, внезапно помрачнев.

— Один прибор?

— Один. Ростбиф, чёрный хлеб и большой стакан виски, без соды, с графином холодной воды.

— Не угодно ли супу с сыром?

— Пожалуй, дайте.

На каждом столе для возбуждения жажды стояли вазочки с крошечными, как «лунная травка», поджаренными в соли ломтиками картофеля. Антуан понял, насколько он голоден, по тому удовольствию, с каким он грыз эти кусочки в ожидании, пока ему подадут суп с сыром, сваренный на медленном огне, пенящийся, густой и слегка пахнущий луком, — блюдо, которым славилось это заведение.

Неподалёку от него стояли какие-то люди и громко требовали, чтобы им подали пальто. Молодая женщина, принадлежавшая к этой шумной компании, украдкой посмотрела на Антуана; взгляды их встретились; она незаметно ему улыбнулась. Где он видел это лицо, словно сошедшее с японской гравюры, гладкое и плоское, ровную линию бровей, узкие, слегка раскосые глаза? Ему понравилась осторожная ловкость, с которой она, незаметно для других, подала ему этот знак. Ба, да ведь это натурщица, которую он не раз видел у Даниэля де Фонтанена в его бывшей мастерской на улице Мазарини. Он даже отчётливо вспомнил один сеанс — как-то летом, в жаркий послеполуденный час; ему припомнились и время дня, и освещение, и поза натурщицы; вспомнилось и волнение, задержавшее его там, хотя он торопился… Глаза его проводили эту женщину до дверей. Каким именем называл её Даниэль? Именем, похожим на название одного из сортов чая… Прежде чем окончательно скрыться из виду, она обернулась. В памяти Антуана её тело оставалось тоже каким-то плоским, гладким, нервным…

В течение нескольких месяцев, пока он уверял себя, что любит Жиз, в жизни его не было места для других женщин. В сущности, со времени разрыва с г‑жой Жавен (связь, длившаяся всего два месяца и едва не кончившаяся плохо) он жил без любовницы. Несколько секунд он испытывал по этому поводу сильное огорчение. Затем пригубил виски, которое ему только что принесли, и, приподняв крышку суповой миски, втянул в себя вкусный густой запах, поднимавшийся оттуда.

В этот момент посыльный, стоявший у входа, подошёл к нему и передал измятую, сложенную вчетверо бумажку. Это была программа какого-то мюзик-холла. В уголке было нацарапано карандашом:

«Земм, завтра вечером, в десять часов?»

— Ответ нужен? — спросил Антуан.

Это забавляло его и в то же время озадачило.

— Нет, дама ушла, — ответил посыльный.

Антуан решил не обращать внимания на это приглашение. Тем не менее он спрятал бумажку в карман и принялся за ужин.

«Чудесная штука — жизнь, — подумал он внезапно, охваченный вихрем радостных мыслей, и тотчас же подтвердил: — Да, я люблю жизнь. — Потом на мгновение задумался. — В сущности, мне никого не нужно». И снова всплыло воспоминание о Жиз. Он признал, что для того, чтобы быть счастливым, ему достаточно жизни самой по себе, даже без любви. Он чистосердечно сознался самому себе, что, пока Жиз была в Англии, он неизменно чувствовал себя как нельзя лучше, хотя и был в разлуке с ней. Впрочем, много ли вообще места уделялось женщине в том, что составляло его счастье? Рашель?.. Да. Рашель! Но чем бы он стал, если бы Рашель не уехала? И к тому же разве не чувствовал он себя совершенно излеченным от подобных страстей?.. Своё чувство к Жиз он не решился бы теперь назвать любовью. Он стал искать другого слова. Влечение? Мысль о Жиз занимала его ещё несколько минут. Он пообещал себе до конца разобраться во всём, что произошло с ним за последние месяцы. Одно было несомненно: он постепенно создал некий воображаемый образ Жиз, весьма отличный от реальной Жиз, которая не далее как сегодня… Но не стоило заниматься такими сопоставлениями.

Он выпил глоток виски, разбавленного водой, занялся ростбифом и ещё раз мысленно повторил, что любит жизнь.

Жизнь в его глазах представлялась прежде всего неким вновь открытым широким простором, куда должны с энтузиазмом бросаться такие деятельные люди, как он; и потому, говоря «любить жизнь», он, в сущности, хотел сказать: «любить самого себя», «верить в себя». Как-никак, когда ему случалось приглядываться к своей жизни, она представлялась ему не только удобным полем для манёвров, совокупностью бесконечного ряда возможных комбинаций, но также — и больше всего — ясно очерченным путём, прямой линией, неуклонно ведущей куда-то вперёд.

Он почувствовал, что раскачивает знакомый колокол, звуки которого всегда доставляли ему удовольствие. «Тибо? — шептал внутренний голос. — Ему тридцать два года, возраст благих начинаний! Здоровье? Исключительное: крепость молодого, сильного животного… Ум? Гибкий, смелый, неустанно совершенствующийся… Работоспособность? Почти безграничная… Материальное благосостояние… Словом, всё! Ни слабостей, ни пороков! Никаких препятствий на путях его призвания! И — попутный ветер!»

Он вытянул ноги и закурил папиросу.

Призвание?.. Уже с пятнадцати лет он стал испытывать какое-то особенное постоянное влечение к медицине. Ещё и теперь он признавал как догмат, что медицинская наука — это высший предел достижений человеческого интеллекта, что она представляет собой самую чистую прибыль, полученную после двадцати веков блужданий ощупью на всех путях познания, самую богатую область, открытую человеческому гению. Это наука, теоретические возможности которой безграничны, хотя её корни впиваются в самую конкретную действительность и она находится в непосредственном и постоянном контакте с живыми людьми. На этом он особенно настаивал; он никогда не согласился бы запереться в лаборатории, ограничить свои наблюдения полем микроскопа: ему по сердцу была эта вечная рукопашная схватка врача с многообразной живой жизнью.

«Необходимо, — продолжал тот же голос, — чтобы Тибо больше работал для себя… Чтобы практика не парализовала его, как Теривье, как Буатло… Чтобы у него хватало времени для производства опытов, для сопоставления результатов, для разработки собственного метода…» Ибо Антуан рисовал себе свою будущность по образцу величайших представителей науки: ещё до пятидесяти лет в его активе окажется некоторое количество открытий, а главное, заложены будут основы того личного метода, который он пока ещё не видел ясно, но, как ему казалось, иногда уже нащупывал. «Да, скоро, скоро…»

Мысль его преодолела тёмную зону — смерть отца; за нею дорога опять становилась ослепительно ясной. Между двумя затяжками папиросы он подумал об этой смерти совсем по-иному, чем обычно, без неприятного чувства, без грусти, даже наоборот, как о необходимом освобождении, как о расширении горизонтов и одном из условий своего взлёта. Ему представились бесконечные возможности. «Сразу же нужно будет сделать отбор между клиентами… Обеспечить себе возможность досуга… Затем завести помощника для научных изысканий. Может быть, даже секретаря; не сотрудника, нет, молодого человека, достаточно умного, которого я выдрессирую и которой избавит меня от черновой работы… Тогда сам я смогу начать работать как следует… Зарыться с головой… Открыть что-нибудь новое… О, я уверен, что смогу совершить нечто великое!..» На губах его промелькнуло нечто вроде улыбки, как внутренний отсвет переполнявшего его оптимизма.

Вдруг он отшвырнул папиросу и, задумавшись, застыл на месте. «Не странно ли это? Я ведь снова нахожу в своём существовании тот нравственный смысл, который я, казалось, изгнал из своей жизни и от которого меньше часа тому назад считал себя окончательно раскрепощённым! Это нравственное чувство вовсе не прячется в какие-нибудь тёмные, неисследованные извилины моей души! Нет! Как раз наоборот: оно расцвело, прочно внедрившись в меня, обосновавшись на главном месте, там, где центр всей моей энергии, всей моей деятельности — в самом сердце моей профессиональной жизни! Ибо незачем играть словами: как врачу, как человеку науки, мне свойственна прямота, прямота непоколебимая; я могу с полной ответственностью сказать, что не пойду в этом отношении ни на какую сделку… Как всё это примирить между собою?.. А впрочем, — подумал он, — к чему всегда стремиться примирять?» И действительно, он тотчас же отказался от этого и, перестав обстоятельно раздумывать над чем-то определённым, отпустив вожжи, постепенно погрузился в блаженную истому.

Двое автомобилистов только что вошли в зал и сели недалеко от него, сбросив на скамейку свои тяжёлые меховые пальто. Мужчине было лет двадцать пять, женщине немного меньше. Отличная пара: оба стройные, сильные; у обоих — тёмные волосы, открытый взгляд, крупные рты, белые зубы, обветренные румяные щёки. Одного возраста, одинакового общественного положения, одинаково полные здоровья и естественного изящества — и, наверное, вкусы у обоих одни и те же. Во всяком случае, оба в равной степени обладали прекрасным аппетитом: сидя друг против друга, они согласным движением жевали куски своих точь-в-точь одинаковых сандвичей; затем одинаковым жестом осушили по кружке пива, снова надели свои меха и, не обменявшись ни словом, ни взглядом, удалились всё тем же упругим шагом. Антуан проводил их глазами; они как бы воплощали представление о полнейшем внутреннем согласии, об идеальной паре.

Тут он заметил, что зал почти опустел. Где-то напротив висело зеркало: в нём он увидел часы, находившиеся прямо у него над головой. «Десять минут одиннадцатого. Да нет же, в зеркале всё наоборот. Что? Скоро два часа?»

Он встал, стряхивая с себя истому. «Хорош я буду завтра утром», — подумал он с досадой. Всё же, когда он поднимался по узкой лестнице, где, скорчившись на ступеньке, дремал посыльный, его пронзила мысль, от которой в воображении возникла некая весьма ясная картина, заставившая его усмехнуться. «Завтра в десять часов…» — подумал он.

Он прыгнул в такси и через десять минут был дома.

В передней на столе, где обычно его ожидала вечерняя почта, лежал развёрнутый лист бумаги; почерк Леона:

«Около часу звонили от доктора Эке. Девочка скончалась».

Некоторое время он не выпускал листка из пальцев, перечитывая его. «Час ночи? Очень скоро после моего ухода… Штудлер? На глазах у сиделки? Нет… Наверняка нет… Так что же? Мой укол? Возможно… А ведь доза была маленькая… Но пульс едва прощупывался…»

Удивление прошло, и он весь отдался чувству облегчения. Как ни тяжела была уверенность для Эке и его жены, она, по крайней мере, покончила с мучительным, ужасным ожиданием. Он вспомнил лицо спящей Николь. Скоро с ними будет новое маленькое существо. Жизнь торжествовала надо всем: всякая рана превращается в рубец. Он рассеянно взял почту. «Жалко их всё-таки, — подумал он, и сердце его сжалось. — Зайду к ним перед больницей».

В кухне отчаянно мяукала кошка. «Вот дрянь, не даст мне спать», — проворчал Антуан; и тут ему вспомнились котята. Он приоткрыл дверь. Кошка бросилась ему под ноги, ласкалась, жаловалась, тёрлась об него с каким-то неистовым упорством. Антуан заглянул в корзину с тряпьём: она опустела.

Ведь он же сам сказал: «Вы их утопите?» А ведь и здесь была жизнь… Почему же он делал различие? Во имя чего?

Он пожал плечами, поднял глаза на часы и зевнул:

«Спать осталось часа четыре, скорее в кровать!»

В руке у него ещё была записка Леона; он скатал из неё шарик и весело забросил его на шкаф.

«Но сперва — основательный холодный душ… Система Тибо: перед сном перебить усталость!»

Сестрёнка

Перевод Н. Жарковой

I

— Ответьте: нет, — отрезал г‑н Тибо, не открывая глаз. Он кашлянул: от этого сухого покашливания, называвшегося его «астмой», чуть дёрнулась голова, глубоко ушедшая в подушки.

Хотя шёл уже третий час, г‑н Шаль, притулившийся у оконной ниши перед складным столиком, ещё не кончил разбирать утреннюю почту.

Сегодня г‑н Тибо не мог принять своего секретаря в обычное время, так как единственная почка почти совсем отказывалась работать и боли продержались всё утро; наконец в полдень сестра Селина решилась сделать ему укол, и под первым попавшимся предлогом впрыснула ему то самое успокаивающее средство, которое обычно приберегали на ночь. Боли почти сразу утихли, но г‑н Тибо уже наполовину утративший представление о времени, сердился, что ему пришлось ждать возвращения замешкавшегося с завтраком Шаля и таким образом разборка утренней почты задерживается.

— Дальше что? — спросил он.

Сначала Шаль пробежал письмо глазами.

— Обри (Фелисьен) унтер-офицер, зуав{93}… просит место надсмотрщика в исправительной колонии в Круи.

— «Исправительная»? Почему уж прямо не «тюрьма»? В корзину. Дальше?

— Что, что? Почему не тюрьма? — полушёпотом повторил Шаль. Но даже не попытавшись понять это замечание, поправил очки и поспешно распечатал следующий конверт.

— Пресвитер Вильнев-Жубена… глубочайшая признательность… весьма благодарны за вашего питомца… Словом, неинтересно.

— Как это не интересно? Читайте, господин Шаль!

— «Господин Учредитель, в качестве лица, облечённого высоким саном, пользуюсь случаем выполнить приятный долг. Моя прихожанка, госпожа Бэлье, поручила мне выразить Вам свою глубочайшую признательность…

— Громче! — скомандовал г‑н Тибо.

— …свою глубочайшую признательность за благотворное действие, какое оказали методы, принятые в Круи, на нрав юного Алексиса. Когда Вы, четыре года назад с присущей Вам добротой согласились принять Алексиса в колонию Оскара Тибо, мы, увы, не возлагали особых надежд на исправление этого несчастного мальчика и, принимая во внимание его порочные склонности, непозволительное поведение, а также врождённую жестокость, ждали самого худшего. Но за эти три года Вы совершили истинное чудо. Вот уже скоро девять месяцев, как наш Алексис возвратился под отчий кров. Его матушка, сёстры, соседи, да и я сам, равно как г‑н Бино (Жюль), плотник, у которого он состоит в подмастерьях, все мы не нахвалимся кротостью юноши, его трудолюбием, тем рвением, с каким выполняет он церковные обряды. Молю господа нашего, дабы он споспешествовал успеху и не оставил милостью своей заведение Ваше, где достигается столь удивительное нравственное обновление, и свидетельствую своё глубочайшее уважение господину Учредителю, в лице коего возродился дух милосердия и бескорыстия, достойный святого Венсан де Поля{94}.

Ж. Рюмель, священнослужитель».

Господин Тибо по-прежнему лежал с закрытыми глазами, только бородка его нервически дёрнулась: болезнь сломила старика, и он легко приходил в состояние умиления.

— Прекрасное письмо, господин Шаль, — проговорил он, поборов минутную взволнованность. — Как по-вашему, не предать ли его гласности, поместив в «Бюллетене» в будущем году? Пожалуйста, напомните мне об этом в своё время. Дальше?

— Министерство внутренних дел. Управление исправительными заведениями.

— Так, так…

— Да нет, это просто отпечатанный проспект, формуляр… Разглагольствования.

Сестра Селина приоткрыла дверь. Г‑н Тибо буркнул:

— Дайте нам кончить.

Сестра промолчала в ответ. Только подбросила полено в камин; в комнате больного она постоянно поддерживала огонь, чтобы перебить специфический запах, который с брезгливой гримасой называла про себя «больничным душком», и удалилась.

— Дальше, господин Шаль!

— Французская Академия. Заседание двадцать седьмого…

— Громче. А дальше?

— Главный комитет приходских благотворительных заведений. Ноябрь, заседание двадцать третьего и тридцатого. Декабрь…

— Пошлите записку аббату Бофремону и извинитесь, что двадцать третьего я не мог присутствовать… А также и тридцатого… — добавил он не очень уверенно. — Декабрьскую дату занесите в календарь… Дальше?

— Всё, господин Тибо. Остальное так, мелочь… Пожертвование в фонд приходского попечительства… Визитные карточки… За вчерашний день расписались в книге визитёров: преподобный отец Нюссэ. Господин Людовик Руа, секретарь журнала «Ревю де Дё Монд». Генерал Кериган… Нынче утром вице-председатель сената присылал справиться о вашем здоровье… Потом циркуляры… Церковная благотворительность… Газеты…

Дверь распахнула чья-то властная рука. На пороге появилась сестра Селина, она несла в тазике горячую припарку.

Господин Шаль, скромно потупив глаза, вышел на цыпочках, стараясь ступать как можно осторожнее, чтобы не скрипнули ботинки.

Монахиня уже откинула одеяло. Последние два дня она неизвестно почему пристрастилась к этим припаркам. И в самом деле они ослабляли боль, однако не производили на вяло функционирующие органы того действия, на какое она рассчитывала. Более того, пришлось снова прибегать к помощи зонда, хотя г‑н Тибо питал к этой процедуре неодолимое отвращение.

После зондажа больному стало полегче. Но все эти манипуляции совсем его доконали. Пробило половину четвёртого. Конец дня не сулил ничего доброго. Начинало слабеть действие морфия. До промывания, которое делали только в пять, оставалось ещё больше часа. Желая развлечь больного, монахиня по собственному почину кликнула г‑на Шаля.

Господин Шаль, до смешного маленький, скромно проследовал в свой уголок к оконной нише.

Его одолевали заботы. Только что в коридоре он встретил толстуху Клотильду, и она шепнула ему на ухо: «А уж как наш хозяин за последнюю неделю изменился, ужас!» И так как Шаль испуганно уставился на неё, она пояснила, положив свою здоровенную лапищу ему на плечо: «Поверьте мне, господин Шаль, от этой хвори пощады ждать не приходится!»

Господин Тибо не шевелился, дышал он с присвистом и чуть постанывал, скорее по привычке, потому что боли ещё его не мучили: лёжа неподвижно, он даже испытывал приятную расслабленность. Тем не менее, боясь, что боль снова вернётся, он решил поспать. Но стесняло присутствие секретаря.

Он поднял одно веко и бросил в сторону окна жалостный взгляд:

— Не теряйте времени, господин Шаль, не ждите зря. Вряд ли я смогу сегодня работать. Взгляните сами… — Он попытался было поднять руку: — Я человек конченый.

Шаль даже не подумал притвориться.

— Как? Уже? — тревожно воскликнул он.

Господин Тибо удивлённо повернул в его сторону голову. Между полусомкнутыми ресницами вспыхнул насмешливый огонёк:

— Разве вы сами не видите, что с каждым днём силы мои уходят? — вздохнул он. — К чему же обольщаться? Если приходится умирать, то уж скорее бы.

— Умирать? — повторил Шаль, складывая руки.

В глубине души г‑н Тибо наслаждался этой сценой.

— Да, умирать! — бросил он грозно. Потом вдруг открыл оба глаза и снова смежил веки.

Окаменев от страха, Шаль не отрываясь смотрел на это отёкшее, безучастное лицо, уже мертвенное лицо. Значит, Клотильда была права? А что же станется с ним?.. Он как бы воочию увидел, что предуготовит ему старость: нищету.

Как всегда, когда он старался собрать всё своё мужество, его начала бить дрожь, и он бесшумно соскользнул со стула.

— Приходит, друг мой, такая година, когда начинаешь желать только одного — покоя, — пробормотал Тибо, уже наполовину сморенный сном. — Христианин не должен страшиться смерти.

Прикрыв глаза, он вслушивался, как замирает эхо этих слов в его мозгу. И вздрогнул от неожиданности, когда совсем рядом с постелью вдруг прозвучал голос Шаля.

— Верно, верно! Не надо бояться смерти! — сказал секретарь и сам испугался своей дерзости. — Вот я, меня лично смерть мамаши… — пробормотал он и замолк, словно задохнувшись…

Говорил он с трудом, мешали искусственные челюсти, потому что носил он их ещё совсем недавно, выиграв на конкурсе ребусников, организованном Зубоврачебным институтом Юга, специальностью коего было лечение зубов по переписке и заочное изготовление протезов для пациентов, приславших слепки. Впрочем, г‑н Шаль был вполне доволен своими новыми челюстями, правда их приходилось снимать во время еды или во время продолжительной беседы. Зато он достиг известной ловкости в выталкивании языком протезов и, делая вид, что сморкается, подхватывал их носовым платком. Так поступил он и сейчас.

Освободившись от бремени, он начал с новыми силами:

— Так вот, меня смерть мамы не пугает. Чего же тут пугаться? У нас дома тишь и гладь теперь, когда она в богадельне и даже в детство впала, что, впрочем, тоже имеет свою прелесть.

Он снова запнулся. Поискал удобной формулы перехода.

— Я сказал «мы» потому, что живу я не один. Может, вы слышали, сударь? Со мной осталась Алина… Алина, бывшая мамина прислуга… И её племянница, маленькая Дедетта, её ещё господин Антуан оперировал в ту страшную ночь… Да, да, — добавил он с улыбкой, и улыбка эта вдруг выразила какую-то непередаваемую нежность, — малышка живёт с нами, даже меня дядей Жюлем по привычке называет… Смешно, ей богу, никакой я ей не дядя… — Улыбка погасла, лицо омрачилось, и вдруг он сказал, словно отрубил: — А знаете, сколько стоит троих прокормить?

С несвойственной ему бесцеремонностью он пододвинулся ещё ближе к кровати с таким видом, будто ему необходимо было сообщить нечто крайне важное; но старательно избегал глядеть на патрона. А тот, захваченный врасплох, сквозь не плотно прикрытые веки тоже приглядывался к своему секретарю. За этими внешне суматошными словами, которые, казалось, вьются вокруг некоего потаённого замысла, больной чувствовал что-то необычное, тревожащее, отгонявшее желание спать.

Вдруг г‑н Шаль отпрянул и начал ходить взад и вперёд по спальне. Подмётки скрипели при каждом шаге, но теперь ему было не до того.

Он снова заговорил, заговорил с горечью.

— Впрочем, и моя собственная смерть меня не пугает! В конце концов, все мы в руце божией… Но зато жизнь! Ох, жизнь меня пугает, жизнь! Старость пугает! — Он повернулся на каблуках и вопросительно пробормотал: — А?.. Что? — И снова зачастил: — Сэкономил я десять тысяч франков. Отнёс их в один прекрасный день в «Преклонные годы». Вот вам, держите, говорю, десять тысяч и в придачу матушку! Такая у них плата. Разве это дело?.. Так оно, конечно, спокойнее, но ведь как-никак десять тысяч! Все ухнули… А Дедетта? Больше ждать денег неоткуда. Нет ничего. (Вернее, хуже, чем ничего, потому что Алина уже дала мне в долг две тысячи франков. Своих личных. На расходы. На жизнь…) Давайте-ка прикинем: четыреста франков получаю я здесь ежемесячно, это тоже, конечно, не бог весть что. Нас ведь трое. А девочке и то нужно и другое. Она учится на мастерицу, не зарабатывает, за неё ещё платить приходится… Короче, поверьте на слово, сударь, каждое су на счёту. Возьмите газету, и на той экономим: читаем старые, которые порядочные люди выбрасывают… — Голос его дрогнул. — Вот я о старых газетах заговорил, вы уж простите, если я себя в ваших глазах опозорил. Но разве это дело, и это-то после двадцати веков христианства, после всего, что наговорили о цивилизации…

Господин Тибо слабо пошевелил кистью руки.

Шаль по-прежнему не осмеливался смотреть в сторону кровати. Он продолжал:

— Не будь у меня этих четырехсот франков, что бы с нами сталось? — Он шагнул к окну и задрал голову, словно надеясь услышать небесные голоса. — Хоть бы наследство получить, что ли! — воскликнул он таким тоном, будто его только что осенило. Но он тут же нахмурил брови. — Бог нам судия! На четыре тысячи восемьсот в год не проживёшь, особенно втроём. А небольшой капиталец, чтобы с него проценты получать, вот что господь нам послал бы, если, конечно, он справедлив! Да, сударь, он, господь то есть, пошлёт нам маленький капиталец…

Он вынул из кармана носовой платок и утёр лоб с таким видом, будто речь стоила ему нечеловеческих усилий.

— Только одно и слышишь, — уповайте, уповайте! К примеру, священнослужители из церкви святого Роха: «Уповайте, ваш покровитель вас не оставит». Насчёт покровителя, — верно, есть, признаю, у меня покровитель есть, а вот насчёт того, чтобы уповать, я бы и уповал. Но сперва надо наследство получить… маленький капиталец…

Он остановился возле постели, но по-прежнему избегал смотреть на больного.

— Уповать, — пробормотал он, — легче было бы уповать, сударь, если бы была уверенность…

Мало-помалу его взгляд, подобно переставшей дичиться птичке, подпорхнул к больному; быстрым взмахом крыла почти коснулся его лица, потом, вернувшись, опустился на смежённые веки, на застывший лоб, снова взмыл вверх, снова опустился и, наконец, застыл окончательно, будто попался в западню. День клонился к закату. Открыв наконец глаза, г‑н Тибо перехватил в полумраке взгляд Шаля, прикованный к его лицу.

Взгляд этот, как удар, вывел больного из оцепенения. Уже давно г‑н Тибо решил, что прямой его долг обеспечить будущее своего секретаря, и указал в своих посмертных распоряжениях точную сумму, отказанную Шалю. Но до вскрытия завещания заинтересованное лицо не должно ни о чём подозревать — вот что важно. Г‑н Тибо полагал, что досконально изучил человеческую натуру, и не доверял никому. Он считал, что, если Шаль проведает об этом пункте завещания, он, того и гляди, станет работать спустя рукава; а ведь г‑н Тибо льстил себя мыслью, что вознаграждает как раз пунктуального исполнителя.

— Думаю, что я вас понял, господин Шаль, — кротко произнёс он.

Щёки Шаля зарделись, и он отвёл глаза.

Господин Тибо заговорил не сразу, он размышлял:

— Но, — как бы выразиться попонятнее? — не будет ли большим проявлением мужества отказать в такой просьбе, как ваша, во имя твёрдых принципов, чем уступить, будучи застигнутым врасплох, в минуту ослепления, из-за ложно понимаемого милосердия… по слабости, в конце концов.

Шаль кивками головы подтверждал правоту этих слов. Ораторские приёмы г‑на Тибо всегда действовали на Шаля, он так давно привык воспринимать соображения патрона, как свои собственные, что и сейчас сдался без спора. Только потом он сообразил, что одобряя речи г‑на Тибо, он тем самым обрёк на неудачу свой демарш. Но Шаль тут же смирился с этой мыслью. Привык смиряться. Разве в своих молитвах не обращался он к всевышнему с весьма законными просьбами, но и они тоже ни разу не были удовлетворены? Однако не роптал же он из-за этого на провидение. Г‑н Тибо в его глазах обладал точно такой же высшей, недоступной простому смертному мудростью, и он склонился перед ней раз и навсегда.

В своей решимости одобрять и молчать он даже собрался надеть протезы. И сунул руку в карман. Лицо его побагровело. Челюстей в кармане не оказалось.

— Надеюсь, вы согласитесь со мной, господин Шаль, — не повышая голоса продолжал больной, — что вы по доброй воле стали жертвой шантажа, вручив свою лепту, накопленную неустанными трудами, в распоряжение убежища для престарелых… светского и весьма подозрительного во всех отношениях. А ведь мы легко могли бы вам подыскать какую-нибудь приходскую богадельню, где человека содержат бесплатно, конечно, при условии, если у него нет средств и ему покровительствует лицо уважаемое… И если я отведу вам в своём завещании то место, на которое вы, видимо, рассчитываете, кто поручится, что, когда меня не станет, вы не попадёте в сети какого-нибудь пройдохи и он не оберёт вас до последнего моего сантима?!

Господин Шаль уже не слушал. Он вдруг вспомнил, что вынимал платок: значит, протезы упали на ковёр. Он представил себе в чужих руках этот интимнейший предмет, возможно, даже не слишком благоуханный, разоблачительный… Вытянув шею, он таращил глаза, шарил взглядом под столами и стульями и даже припрыгивал на месте, как вспугнутая птица.

Господин Тибо заметил его манёвры, и на сей раз его разобрала жалость. «А не увеличить ли ему сумму?» — подумал он.

Решив рассеять тревогу секретаря, он добродушно продолжал:

— Да, впрочем, господин Шаль, не впадаем ли мы в ошибку, смешивая порой бедность с нуждой? Конечно, нужда вещь опасная, она плохой советчик. Но бедность?.. Не является ли она порой некоей формой… замаскированной, конечно… благоволенья божьего?

В ушах у г‑на Шаля гудело, как у утопающего, и голос патрона доходил до него лишь невнятными всплесками. Усилием воли он попытался овладеть собой, снова ощупал пиджак, жилет и, чувствуя, что гибнет, полез в задний карман. И еле сдержал торжествующий крик. Протезы были здесь, завалились за связку ключей.

— Разве бедность, — продолжал г‑н Тибо, — не совместима для истинного христианина со счастьем? А неравномерное распределение земных благ, разве не оно является непременным условием общественного равновесия?

— Безусловно, — выкрикнул Шаль. Он негромко, но торжествующе хохотнул, потёр руки и рассеянно буркнул: — В этом-то вся прелесть.

Собрав слабеющие силы, г‑н Тибо взглянул на своего секретаря. Его тронуло такое бурное проявление чувств, и приятно было, что его слова встретили столь горячее одобрение. Сделав над собой усилие, он заговорил ещё любезнее.

— Я привил вам добрые навыки, господин Шаль. Вы человек пунктуальный и серьёзный, и, надеюсь, вы всегда найдёте себе работу… — Он помолчал. — Даже если я уйду раньше вас.

Возвышенное чувство, с каким г‑н Тибо живописал нищету тех, кому суждено его пережить, невольно передавалось собеседнику, заражало его. К тому же огромное облегчение, которое испытывал г‑н Шаль, на миг рассеяло все его тревоги о будущем. За стёклами его очков засиял свет радости.

Он воскликнул:

— В этом отношении, сударь, можете умереть спокойно, я уж как-нибудь выкручусь, будьте уверены! Я, как говорится, на все руки! Мастерю кое-что, и разные там мелкие изобретения. — Он хихикнул. — Есть тут у меня одна идейка, да, да… Можно сказать, целое предприятие, и когда вас не станет…

Больной приоткрыл один глаз: удар, по наивности нанесённый Шалем, достиг цели. «Когда вас не станет…» Что имел в виду этот болван?

Господин Тибо открыл было рот, чтобы спросить об этом, но вошла сестра и повернула выключатель. Неожиданно вспыхнул электрический свет. И тут, как школьник, услышавший звонок, возвещающий свободу, г‑н Шаль ловким движением руки собрал бумаги, несколько раз дробно поклонился и исчез.

II

Наступил час промывания.

Сестра, откинув одеяло, уже привычно хлопотала вокруг постели. Г‑н Тибо размышлял. Он вспоминал слова Шаля и особенно его интонацию: «Когда вас не станет…» Интонация более чем естественная! Значит, Шаль не сомневался в том, что его, Оскара Тибо, скоро не станет. «Неблагодарный!» — сердито подумал Тибо; и не без удовольствия отдался во власть гнева, желая отогнать от себя этот назойливый вопрос.

— А ну, приступим, — бодро сказала сестра. Она уже засучила рукава.

Задача была нелёгкая. Надо было первым делом подсунуть под больного толстую подстилку из полотенец. А г‑н Тибо был грузен и ничем ей не помогал, сестра ворочала его, как безжизненное тело. Но каждое движение вызывало в ногах, в пояснице острую боль, которая усугублялась ещё моральными страданиями: кое-какие подробности этой ежедневной мучительной процедуры были пыткой для его гордости и стыдливости.

В ожидании результатов, а с каждым днём их приходилось ждать всё дольше, сестра Сесиль завела привычку бесцеремонно присаживаться на край его постели. В первое время эта фамильярность, да ещё в такой момент, доводила больного до отчаяния. Теперь он уже смирился, возможно, даже радовался, лишь бы не оставаться одному.

Нахмурив брови, смежив веки, Оскар Тибо снова и снова спрашивал себя: «Неужели я так серьёзно болен?» Он открыл глаза. Взгляд его с разбегу наткнулся на фарфоровый сосуд, который монахиня поставила на комод, чтобы он был под рукой, и казалось, он, нелепый, монументальный, ждёт, ждёт нагло. Больной отвернулся.

Воспользовавшись свободной минутой, сестра начала перебирать чётки.

— Молитесь за меня, сестрица, — вдруг шепнул г‑н Тибо настойчивым и торжественным тоном, отнюдь ему не свойственным.

Закончив читать «Деву Марию», сестра ответила:

— А как же! Я молюсь за вас, сударь, молюсь по нескольку раз в день.

Наступило молчание, но г‑н Тибо вдруг нарушил его:

— Знаете, сестрица, я очень болен. Очень… очень болен… — Он запинался, к горлу подступали слёзы.

Монахиня запротестовала, чуть принуждённо улыбаясь:

— С чего это вы взяли!

— Просто от меня скрывают, — снова заговорил больной, — но я чувствую, мне не выкарабкаться! — И так как сиделка не прервала его, он добавил даже с каким-то вызовом: — Я знаю, что долго не протяну.

Он следил за ней краем глаза. Она покачала головой, продолжая молиться.

Господин Тибо вдруг испугался.

— Мне надо повидаться с аббатом Векаром, — проговорил он хрипло.

Монахиня простодушно заметила:

— Вы ведь в ту субботу причащались, значит, вы свои счёты с господом богом уже свели.

Тибо не ответил. На висках его заблестели капли пота, нижняя челюсть затряслась. Промывание начинало действовать. Страх тоже.

— Утку, — выдохнул он.

Минуту спустя, между двумя глубокими вздохами, между двумя стонами, он кинул на монахиню мстительный взгляд и буркнул:

— Я слабею с каждым днём… я должен повидаться с аббатом!

Монахиня грела в тазике воду и не заметила, что больной растерянно следит за выражением её лица.

— Как вам угодно, — уклончиво произнесла она. Положила грелку и пальцем проверила, горяча ли вода в тазике. Потом, не подымая глаз, пробормотала что-то про себя.

Господин Тибо напряг слух: «Лишние предосторожности никогда не…»

Он уронил голову на грудь и стиснул зубы.

Как только его вымыли, сменили бельё, уложили на чистые простыни, снова ему оставалось только одно — страдать.

Сестра Селина уселась и опять взялась за свои чётки. Верхний свет она потушила; спальню освещала только невысокая лампа. Ничто не отвлекало больного не так даже от его тоскливого страха, как от невралгических болей, которые становились всё злее, пробегали теперь по бёдрам, расходились во всех направлениях, а затем словно резким ударом ножа вонзались в какую-нибудь одну определённую точку — в поясницу, в коленные чашечки, в лодыжки. В короткие минуты облегчения, когда боль, не уходя совсем, всё же становилась глуше, — не давая настоящей передышки из-за послеоперационного воспаления швов, Оскар Тибо открывал глаза, глядел прямо перед собой, и мысль его, ничем не замутнённая, билась всё в том же круге: «Что они все думают? Можно ли быть в опасности и не отдавать себе в этом отчёта? Как узнать?»

Монахиня, увидев, что боли усиливаются, решила не ждать ночи и впрыснуть ему немедленно половинную дозу морфия.

А он и не заметил, как она вышла. Только когда он понял, что остался один, безоружный против злых сил, которые витали в этой тихой и почти тёмной спальне, его охватил страх. Он хотел кликнуть сестру, но начался новый приступ яростной боли. Он схватил колокольчик и, не помня себя, зазвонил.

На его зов прибежала Адриенна.

Он не мог вымолвить ни слова. Судорожно сцепив челюсти, он невнятно рычал. Потом решил было приподняться, но от резкого усилия боль вцепилась в бока. Со стоном он упал на подушку.

— Что же, так мне и умирать? — наконец удалось ему крикнуть. — Сестру! Бегите за аббатом! Нет, сначала позовите Антуана. Скорее!

Но девушка, окаменев от страха, не двигалась с места, только смотрела на старика широко открытыми глазами, и взгляд её окончательно сразил больного.

— Что же вы стоите! Приведите господина Антуана. Немедленно.

Вернулась сестра с полным шприцем. Она не могла взять в толк, что стряслось. Мимо неё промчалась из спальни горничная. Г‑н Тибо, откинувшись на подушку, расплачивался жесточайшими болями за минутную вспышку волнения. Поза была как раз подходящая, чтобы сделать укол.

— Не шевелитесь, — скомандовала сестра, обнажая ему предплечье, и с размаху всадила в руку иглу.

Антуана, собравшегося уходить, Адриенна перехватила у ворот.

Он быстро поднялся по лестнице.

Когда он вошёл в спальню, г‑н Тибо повернул голову в его сторону. Поддавшись боязни, он вытребовал к себе Антуана, не слишком надеясь, что его желание будет исполнено, и теперь присутствие сына уже само по себе было облегчением. Он машинально пробормотал:

— Ах, это ты?

Благодетельные последствия морфия начали сказываться. Под спину ему подсунули две подушки, руки уложили вдоль тела, и он теперь вдыхал эфир, которым сестра чуть смочила носовой платок. В раскрытом вороте ночной сорочки Антуан увидел обглоданную болезнью шею, между двух натянутых, как верёвки, сухожилий торчал кадык. Трясущаяся челюсть ещё сильнее подчёркивала угрюмую мертвенность лба; было что-то слоновое в этом массивном черепе, в этих широких, плоских висках, в этих ушах.

— Ну как, Отец? — спросил Антуан.

Оскар Тибо не ответил, он пристально в течение нескольких минут вглядывался в лицо сына, потом прикрыл глаза. Ему хотелось крикнуть: «Скажи мне правду! Неужели вы меня обманываете? Неужели всё кончено, ну скажи? Говори! Спаси меня, Антуан!» Но удержался из-за растущей робости перед сыном, а также из суеверного опасения, что, если он облечёт свои страхи в слова и произнесёт их вслух, они приобретут неоспоримую реальность.

Глаза Антуана и монахини встретились, и она взглядом показала на стол. Антуан заметил лежавший там градусник. Он подошёл и увидел: 38,9°. Этот внезапный скачок его удивил, до сих пор болезнь почти не давала температуры. Он снова подошёл к постели и взял отца за запястье, но сделал это с единственной целью успокоить больного.

— Пульс вполне хороший, — заявил он тут же. — В чём, в сущности, дело?

— Но я страдаю, как грешник в аду! — крикнул Оскар Тибо. — Целый день мучался. Я… я чуть не умер! Разве нет? — Он кинул на монахиню властный взгляд, потом вдруг заговорил совсем другим тоном, и в глазах его мелькнул страх. — Посиди со мной, Антуан. Я боюсь, понимаешь! Боюсь… что всё снова начнётся.

Антуан почувствовал жалость. По счастью, ничего особо срочного в этот вечер не предвиделось. Он обещал побыть с отцом до ужина.

— Пойду позвоню, что задержался, — сказал он.

В кабинете, где стоял телефон, его нагнала сестра Селина.

— Как прошёл день?

— Да неважно. Пришлось сделать ему первый укол днём, а сейчас сделала второй. Половинную дозу, — добавила она. — Главное — упадок духа, господин Антуан! Чёрные мысли. «Меня обманывают, я хочу видеть господина аббата, я умру…» Словом, бог знает что.

В тревожном взгляде Антуана читался недвусмысленный вопрос: «Как по-вашему, может ли быть, что он подозревает?» Монахиня покачала головой, она уже не посмела сказать — нет.

Антуан размышлял. «Всё-таки от этого температуры не бывает», — подумал он.

— Самое главное, — при этих словах он энергически махнул рукой, — самое главное — это ещё в зародыше устранить любые подозрения. — В голову ему пришёл безумный по смелости план, но он сдержался. — Первым делом обеспечим ему спокойный вечер, — заявил он. — Когда я вам скажу, введите ему снова половинную дозу… Сейчас я вернусь.

— Вот я и свободен до семи часов! — весело крикнул Антуан ещё с порога спальни. Голос у него был обычный, резковатый, на лице застыла маска решимости, как во время обходов в госпитале. Однако он улыбнулся: — Конечно, пришлось изворачиваться. К телефону подошла бабка моей маленькой пациентки. Бедная дама, она прямо в отчаянье впала, так и блеет в трубку: «Доктор, значит, сегодня мы вас не увидим?» — Антуан скорчил соболезнующую мину. — «Простите, сударыня, но меня только что позвали к отцу, а он болен серьёзнее, чем…» (по лицу Оскара Тибо прошла внезапная судорога…) Да разве от женщины так скоро отвяжешься! «Ваш батюшка? О, господи, да что же с ним такое?»

Антуан сам упивался собственной дерзостью. И прежде чем произнести следующую фразу, он колебался не более полу-секунды.

— А что я ей сказал?.. Угадай-ка!.. Сказал и даже не моргнул: «Рак, сударыня! Рак… простаты». — Он нервически рассмеялся. — Не всё ли равно, что сказать, раз уж на то пошло!

Он заметил, что сестра, наливавшая воду в стакан, замерла на месте. Тут только он понял, какую рискованную затеял игру. Страх коснулся его своим крылом. Но отступать было уже поздно.

Он расхохотался.

— Так что, Отец, пусть моя ложь будет на твоей совести!

Господин Тибо, застыв, впивал слова сына всем своим существом. Лежавшая поверх одеяла рука задрожала. Любые самые доходчивые уверения не могли бы так мгновенно, так полностью развеять его страхи! Дьявольская вдохновенная отвага Антуана отогнала все призраки и вернула больному безграничную надежду. Открыв глаза, он поглядел на сына; теперь он уже не решался опустить веки. Новое чувство пламенем нежности зажгло его старое сердце. Он попытался было что-то сказать, но то, что он испытывал сейчас, было сродни головокружению: он прикрыл глаза, и на губах его промелькнула улыбка, не скрывшаяся от взгляда молодого Тибо.

Любой другой на месте Антуана сказал бы себе, вытирая мокрый лоб: «Чуть было всё не загубил…» А он только побледнел и, довольный собой, подумал: «В подобных случаях главное заранее быть уверенным, что твой трюк удастся».

Прошло несколько минут.

Антуан старательно избегал взгляда сестры.

Господин Тибо шевельнул рукой. Потом заговорил, будто продолжая начатый спор:

— Тогда объясните мне, пожалуйста, почему боли всё усиливаются? Я бы даже сказал, что ваши сыворотки только увеличивают муки, а не…

— Ясно, увеличивают, — перебил его Антуан. — А это показывает, что они действуют.

— Ах, так?

Господин Тибо только того и желал, чтобы его убедили. И так как вторая половина дня, если говорить откровенно, прошла не столь мучительно, как он уверял, теперь он чуть ли не жалел, что боли слишком скоро утихли.

— А что ты сейчас чувствуешь? — спросил Антуан. Его тревожил внезапный скачок температуры.

Чтобы не погрешить против истины, Оскар Тибо должен бы был ответить: «Огромное облегчение», — но он процедил сквозь зубы:

— Ноги болят, как и всегда… И ещё тяжесть в пояснице.

— Зондаж мы делали в три часа, — уточнила сестра Селина.

— …А потом сжимает вот здесь… давит…

Антуан утвердительно кивнул.

— Любопытный факт, — обратился он к монахине (на сей раз он и сам не знал, что выдумает). — Мне вспоминаются кое-какие наблюдения в связи… в связи с чередованием лекарств. Так при кожных болезнях смена лекарств даёт совершенно неожиданные результаты. Возможно, мы с Теривье и ошиблись, назначив длительный курс вливания этой новой сыворотки… номер семнадцать.

— Конечно, ошиблись! — авторитетно подтвердил г‑н Тибо.

Антуан добродушно прервал его:

— Но это твоя вина, Отец! Слишком уж ты торопишься выздороветь. Вот мы и пошли у тебя на поводу. — И тут же самым серьёзным тоном спросил сестру: — А куда вы положили ампулы, которые я принёс позавчера… «Д-девяносто два»?

Сестра неловко повела рукой; не то что ей было так уж неприятно дурачить больного, ей просто трудно было упомнить все эти «сыворотки», которые Антуан изобретал по мере надобности.

— Будьте добры сейчас же сделать впрыскивание «Д-девяносто два», да, да, прежде чем кончится действие номера семнадцатого. Я хочу понаблюдать, какой эффект они дадут, попав в кровь одновременно.

От глаз г‑на Тибо не скрылось замешательство сиделки. Но Антуан перехватил его инквизиторский взгляд и поспешил добавить, желая уничтожить даже тень сомнения:

— Предупреждаю, Отец, этот укол, безусловно, покажется тебе более болезненным. Сыворотка «Д-девяносто два» гуще всех прочих. Потерпи минутку… Или я очень ошибаюсь, или тебе нынче вечером будет много легче!

«Я совершенствуюсь с каждым днём», — похвалил себя Антуан. Не без чувства удовлетворения отметил он свой профессиональный успех. И к тому же в этой зловещей игре были свои трудности, каждый раз новые, был также и риск, привлекавший Антуана помимо его воли.

Сестра вернулась.

Господин Тибо готовился к предстоящей процедуре не без страха и пронзительно вскрикнул даже раньше, чем игла коснулась его руки.

— Ну, знаешь, хороша твоя сыворотка, нечего сказать, — проворчал он после укола. — До чего густая, прямо ужас! Словно огонь под кожей прошёл! А пахнет-то как, слышишь? Та, прежняя, была хоть без запаха!

Антуан сел. Он ничего не ответил. Между первым и вторым впрыскиванием не было и не могло быть никакого различия: две совершенно одинаковые ампулы, та же самая игла, та же самая рука, лишь, так сказать, другая этикетка… Стоит только умело направить ум человека на ложный путь, как все его чувства сами начнут сразу же усердно работать в том же направлении. А мы-то ещё слепо доверяем этим жалким поводырям… И эта ребяческая потребность до последнего дыхания низкопоклонствовать перед разумом! Даже для больного самое страшное не понимать. Достаточно дать тому или иному явлению точное название, найти ему благовидное объяснение, стоит только нашему бедному мозгу попытаться по видимости логично связать две идеи… «Разум, разум, — думал Антуан, — и всё-таки он единственная незыблемая точка среди шквала. Не будь разума, что бы с нами сталось?»

Господин Тибо снова закрыл глаза.

Антуан махнул сестре Селине, чтобы она удалилась (они уже заметили, что, когда находятся вдвоём у постели больного, он легче раздражается).

Хотя Антуан видел отца каждый день, сегодня он отметил резкие перемены, происшедшие с ним. Кожа была прозрачно-желтоватая, блестела, как полированная, а это дурной знак. Отёчность увеличилась, под глазами набрякли мешки. Нос, напротив, туго обтянуло кожей, и стал ясно виден хрящ, что странно меняло выражение лица.

Больной шевельнулся.

Мало-помалу лицо его оживилось. У него уже не было обычного хмурого вида. Он то и дело подымал ресницы, и сквозь них поблёскивал яркий, расширенный зрачок.

«Двойная доза начинает действовать, — подумал Антуан, — сейчас на него найдёт стих красноречия».

И впрямь, г‑н Тибо ощущал некую разрядку: потребность отдохнуть, тем более восхитительную, что он не чувствовал ни боли, ни сопровождавшей её усталости. Однако он не перестал думать о смерти, но так как перестал верить в неё, ему хотелось, даже приятно было поговорить на эту тему. Сказывалось возбуждающее действие морфия, и больной не устоял перед искушением разыграть для самого себя, а также и для сына, спектакль назидательного прощания с жизнью.

— Ты меня слушаешь, Антуан? — вдруг спросил он. Спросил торжественным тоном. И потом без всяких предисловий: — В завещании, которое ты найдёшь после моей смерти… (Чуть заметная пауза, так делает придыхание актёр, ожидающий ответной реплики.)

— Ну, Отец, — благодушно перебил его Антуан. — Я не думал, что ты так уж торопишься умирать! — Он рассмеялся. — Как раз наоборот, я только что говорил, что тебе не терпится выздороветь!

Довольный словами сына, старик поднял руку.

— Дай мне договорить, дружок. Возможно, с точки зрения науки я и не безнадёжный больной. Но у меня самого такое чувство, будто… будто я… Впрочем, смерть… Та малость добра, которую я пытался сделать на этой земле, мне зачтётся там… Да… И если день уже настал (быстрый взгляд в сторону Антуана с целью убедиться, что с его губ не исчезла скептическая усмешка)… что ж тут поделаешь? Будем надеяться… Милосердие божие безгранично.

Антуан молча слушал.

— Но я тебе вовсе не это собирался сказать. В конце моего завещания я упоминаю ряд лиц… Старые слуги… Так вот я хочу обратить твоё внимание, дружок, на этот пункт. Он составлен уже несколько лет назад. Возможно, я был не слишком… не слишком щедр. Я имею в виду господина Шаля. Он человек славный и многим мне обязан, это бесспорно, даже всем обязан. Но это ещё не причина, чтобы его усердие осталось без награды, пусть даже слишком щедрой.

Говорил он отрывисто, так как его бил кашель, в конце концов принудивший его замолчать. «Очевидно, болезнь прогрессирует довольно быстро, — думал Антуан, — кашель усиливается, тошноты тоже. Должно быть, новообразование недавнего происхождения начало ползти снизу вверх… Лёгкие, желудок… Достаточно любого осложнения, и мы будем бессильны…»

— Я всегда, — продолжал Оскар Тибо — под воздействием наркотика мысль его то прояснялась, то теряла логическую нить, — я всегда гордился тем, что принадлежу к классу состоятельных людей, на коих во все времена религия, отчизна… Но богатство накладывает, дружок, известные обязательства. — Мысль его снова вильнула в сторону. — А ты, а у тебя пагубная тяга к индивидуализму, — вдруг заявил он, бросив на Антуана сердитый взгляд. — Конечно, ты переменишься, когда повзрослеешь… когда состаришься, — уточнил он, — когда ты, и ты тоже создашь семью… Семья, — повторил больной. Это слово, которое он неизменно произносил с пафосом, сейчас пробудило в нём неясные отзвуки, вызвало в памяти отрывки из собственных прежних речей. Но связь мыслей снова распалась. Он торжественно повысил голос. — И впрямь, дружок, если мы признаем, что семья обязана оставаться первичной ячейкой общественного организма, не следует ли… не следует ли строить её таким образом, чтобы она переросла в… плебейскую аристократию… откуда отныне будет черпаться элита? Семья, семья… Ответь-ка мне, разве не мы тот стержень, вокруг которого… которого вращается современное буржуазное государство?

— Совершенно с тобой согласен, Отец, — мягко подтвердил Антуан.

Старик, казалось, даже не слушает. Постепенно он оставил ораторский тон, направление мысли стало яснее.

— Ты ещё одумаешься, дружок! Аббат тоже на это рассчитывает. Одумаешься и откажешься от определённого круга идей, и я от души хочу, чтобы это случилось как можно раньше… Больше того, мне хотелось бы, чтобы это уже совершилось, Антуан. В минуты расставания с этим миром что может быть для меня мучительнее, чем мысль, что мой родной сын… Разве с таким воспитанием, какое получил ты, ты, проживший всю свою жизнь под этим кровом, разве тебе не следовало бы… Короче, религиозное рвение! Более крепкая вера, соблюдение хотя бы части обрядов!

«Если бы он только догадывался, как всё это далеко отошло от меня…» — подумал Антуан.

— Как знать, не спросит ли с меня бог… не взыщет ли… — вздохнул старик. — Увы, свой долг христианина мне легче было бы выполнить с помощью твоей матери, этой святой женщины, которая ушла от нас… слишком рано!

На ресницах его блеснули две слезинки. Антуан видел, как сползли они с век и покатились по щекам. Этого он не ожидал, и сердце его уколола жалость; и жалость эта росла по мере того, как он вслушивался в связную теперь речь отца, в тихий, домашний, настойчивый, доныне незнакомый ему голос:

— И во многом другом должен я отчитаться. Смерть Жака. Несчастное дитя… Выполнил ли я свой долг до конца?.. Я хотел быть твёрдым. А был жестоким. Господи, я сам обвиняю себя в том, что был жесток с собственным ребёнком… Никогда мне не удавалось завоевать его доверие. И твоё тоже, Антуан… Не надо, не возражай, это же правда. Так возжелал господь бог, он не даровал мне доверия собственных моих детей… У меня было два сына. Они меня уважали, боялись, но с самого раннего детства меня сторонились… Гордыня, гордыня! Моя, их… Но разве я не сделал всего, что должен был сделать? Разве не вверил их с самого нежного возраста попечению святой церкви? Разве не следил за их учением, за их воспитанием? Неблагодарные… Господи, господи, будь моим судией, неужели же то моя вина? Жак всегда восставал против меня. До последнего своего дня, даже на пороге смерти! И однако! Разве я мог дать ему согласие на… на это?.. Нет и нет…

Он замолк.

— Прочь, непокорный сын! — вдруг крикнул он.

Антуан удивлённо взглянул на отца. Однако эти слова были адресованы не ему. Значит, начинается бред? Больной, казалось, был вне себя, нижняя челюсть его угрожающе выдвинулась, лоб заблестел от пота, он даже вскинул обе руки.

— Прочь! — повторил он. — Ты забыл всё, чем обязан мне, твоему отцу, его имени, его положению! Спасение души! Честь семьи! Есть такие поступки… такие поступки, которые касаются не только нас одних! Которые позорят все традиции! Я тебя сломлю! Прочь! — Кашель мешал ему. Он долго не мог наладить дыхания. Потом проговорил глухим голосом. — Господи, не знаю, простил ли ты прегрешения мои… Что ты сделал с сыном своим?

— Отец, — попытался остановить его Антуан.

— Я не сумел его уберечь… от чужого влияния! От махинаций гугенотов!

«Ого, уже до гугенотов дошло!» — подумал Антуан.

(Но такова была маниакальная идея старика, и никто так толком и не понимал, откуда она взялась. Вероятно, — так, по крайней мере, предполагал Антуан, — сразу же после исчезновения Жака, в самом начале розысков, из-за чьей-то оплошности, г‑ну Тибо стало известно, что в течение всего минувшего лета Жак поддерживал самые тесные связи с Фонтаненами в Мезоне. Именно с этих пор старик, не слушая ничьих увещеваний, ослеплённый своей ненавистью к протестантам, а возможно, не забыв бегства Жака в Марсель в обществе Даниэля и, очевидно, путая далёкое прошлое с настоящим, упорно перекладывал на Фонтаненов всю ответственность за происшедшую трагедию.)

— Куда ты? — снова крикнул он и попытался приподняться. Он открыл глаза и, видимо, успокоенный присутствием Антуана, обратил к нему затуманенный слезами взгляд. — Несчастный, — пробормотал он. — Его, дружок, гугеноты заманили… Отняли его у нас… Это всё они! Это они толкнули его на самоубийство…

— Да нет, Отец, — воскликнул Антуан. — К чему мучить себя мыслью, что он непременно…

— Он убил себя! Уехал и убил себя!.. (Антуану почудилось, что старик шёпотом добавил: «Проклятый!» Но он мог и ошибиться. Почему «проклятый»? Это же действительно бессмысленно.) Конца фразы он не расслышал — её заглушили отчаянные, почти беззвучные рыдания, перешедшие в приступ кашля, но и кашель быстро утих.

Антуан решил, что отец засыпает. Он сидел, боясь шелохнуться.

Прошло несколько минут.

— Скажи-ка!

Антуан вздрогнул.

— Сын тёти… ну помнишь? Да, да, сын тёти Мари из Кильбёфа. Хотя ты не мог его знать. Он ведь тоже себя… Я был ещё совсем мальчишкой, когда это случилось. Как-то вечером из ружья, после охоты. Так никто никогда и не узнал… — Тут г‑н Тибо, увлечённый своими мыслями, ушедший в воспоминания, улыбнулся. — …Она ужасно досаждала маме песенками, всё время пела… Как же это… «Резвая лошадка, гоп, гоп, мой скакун…» А дальше как? В Кильбёфе во время летних каникул… Ты-то не видел таратайки дядюшки Никэ… Ха-ха-ха!.. Однажды весь багаж прислуги как опрокинется… Ха-ха-ха!..

Антуан резко поднялся с места; эта весёлость была ему ещё мучительнее, чем слёзы.

В последние недели, особенно после уколов, нередко случалось, что старик в самых непримечательных, казалось бы, подробностях вспоминал былое, и в его уже ничем теперь не занятой памяти они вдруг ширились, как звук в завитках полой раковины. Он мог несколько дней подряд возвращаться к ним и хохотал в одиночестве, как ребёнок.

С сияющим лицом он повернулся к Антуану и запел, вернее, замурлыкал странно молодым голосом:

Резвая лошадка,

Гоп, гоп, мой скакун,

Ла… ла… как же сладко…

Ла… ла… ла… табун!

— Эх, забыл дальше, — досадливо вздохнул он. — Мадемуазель тоже хорошо эту песенку помнит. Она её пела малышке…

Он уже не думал больше ни о своей смерти, ни о смерти Жака. И пока Антуан сидел у его постели, старик, без устали вороша своё прошлое, вылавливал из него воспоминания о Кильбёфе и обрывки старой песенки.

III

Оставшись наедине с сестрой Селиной, он сразу обрёл свою обычную степенность. Потребовал овощного супу и без протестов дал накормить себя с ложечки. Потом, когда они вместе с сестрой прочитали вечерние молитвы, он велел потушить верхний свет.

— Будьте любезны, сестра, попросите Мадемуазель зайти ко мне. И соблаговолите также созвать прислугу, я хочу с ними поговорить.

Мадемуазель де Вез, недовольная, что её требуют в неурочный час, мелко семеня, переступила порог спальни и остановилась в дверях, чтобы передохнуть. Как ни старалась она поднять глаза к постели, ей это не удавалось, мешала согнутая спина, и она видела только ножки мебели, а в тех местах, куда падал свет, потёртый ворс ковра. Монахиня хотела было пододвинуть ей кресло, но Мадемуазель отступила на шаг, она предпочитала простоять на одной ноге на манер цапли хоть десять часов подряд, лишь бы не прикоснуться своими юбками к этим сиденьям, верным рассадникам микробов!

Обе служанки боязливо жались одна к другой, две еле различимые в полумраке фигуры, лишь временами на них падал отсвет разгоревшегося в камине огня.

Несколько секунд г‑н Тибо собирался с мыслями. Ему было мало спектакля, разыгранного в честь Антуана, старика терзало неотступное желание добавить к нему ещё одну сцену.

— Я чувствую, что мой конец уже недалёк, — начал он, покашливая, — и я решил воспользоваться минутой затишья среди моих страданий… среди моих мук, посланных мне свыше… дабы сказать вам последнее прости.

Сестра, складывавшая полотенца, от удивления замерла на месте. Мадемуазель и обе служанки растерянно молчали. В мозгу г‑на Тибо мелькнула мысль, что сообщение о его скорой кончине никого, в сущности, не удивило, и он поддался на миг чувству жестокого страха. К счастью для него, сестра, самая смелая из всей четвёрки, воскликнула:

— Но, сударь, вам с каждым днём делается всё лучше, зачем же говорить о смерти? Вот доктор вас услышит.

При этих словах г‑н Тибо ощутил, как крепнет его нравственная энергия. Он насупил брови и, махнув непослушной рукой, призвал болтушку к молчанию.

Затем продолжал, словно читая наизусть:

— Готовясь предстать перед небесным судией, я прошу прощения. Прощения у всех. Порой я без должной снисходительности относился к ближнему своему. Возможно, суровость моя оскорбляла привязанность тех… тех, кто жил в моём доме. Признаю это… Я ваш должник… Должник всех вас… Вас, Клотильда и Адриенна… В особенности вашей матери, которая сейчас прикована… которая, подобно мне, прикована сейчас к ложу страданий… и которая в течение четверти века давала вам великий пример служения… И в отношении вас, Мадемуазель, вас, которая…

Но тут Адриенна вдруг так отчаянно зарыдала, что больной встревожился и сам чуть было не расплакался. Он всхлипнул, но удержался и продолжал, выделяя голосом каждое слово:

— …вы, которая принесли в жертву ваше скромное существование, дабы занять своё место у нашего осиротевшего очага… дабы следить, чтобы не погас светильник… наш семейный светильник… Кто был более, чем вы, достоин… заменить детям ту… которую вы воспитали?

В паузах между фразами из темноты доносилось дружное женское всхлипывание. Спина старушки согнулась сильнее обычного, голова непрерывно покачивалась, губы тряслись, и в тишине казалось будто она слегка причмокивает.

— Благодаря вам, благодаря вашим неусыпным заботам наша семья смогла продолжать идти своей дорогой… своей дорогой под взором господним. Перед лицом всех приношу вам свою благодарность; и к вам, Мадемуазель, обращаюсь я с последней своей просьбой. Когда наступит роковой час… — Потрясённый собственными словами, Оскар Тибо был вынужден замолчать, чтобы побороть свой страх, сделать паузу, поразмыслить о своём теперешнем состоянии, прочувствовать благотворную передышку после укола. Он продолжал: — Когда пробьёт роковой час, препоручаю вам, Мадемуазель, прочесть вслух ту самую чудесную молитву, помните «Отходную к… к светлой кончине», которую… — помните? — мы с вами читали… у одра моей бедной жены… в этой же самой спальне… под этим же самым распятием…

Взгляд его пытался проникнуть в темноту. Эта спальня красного дерева, обитая голубым репсом, уже давно была его. В этой спальне некогда в Руане на его глазах один за другим скончались его родители. Спальня последовала за ним в Париж, она стала его, когда он был ещё совсем молодым человеком. Потом она стала супружеской спальней… Холодной мартовской ночью здесь появился на свет Антуан. Потом, через десять лет, тоже ночью, но зимней, его жена, дав жизнь Жаку, скончалась здесь; покойница лежала на этой широкой постели, усыпанной фиалками; изошла кровью…

Голос его дрогнул:

— …и, надеюсь, наша святая, наша возлюбленная подруга… пошлёт оттуда мне свою помощь, уделит своего мужества… своего смирения, которое она проявляла столько раз… да… да… — Он закрыл глаза и неловко сложил руки.

Казалось, он спит.

Тут сестра Селина махнула служанкам, чтобы они разошлись без шума.

Прежде чем покинуть спальню хозяина, они пристально посмотрели на него, словно постель была уже ложем смерти. Из коридора ещё доносились рыдания Адриенны и приглушённая болтовня Клотильды, которая вела под руку Мадемуазель. Они не знали, куда им приткнуться. Кое-как добрались до кухни и уселись там в кружок. Они плакали. Клотильда заявила, что следовало бы бодрствовать всю ночь, чтобы при первом же зове больного бежать за священником, и, не теряя зря времени, стала молоть кофе.

Одна только монахиня не потеряла присутствия духа, — сказывалась привычка. Для неё такое безмятежное состояние больного было вернейшим доказательством того, что умирающий глубинным своим инстинктом по-настоящему не верит — и часто напрасно не верит — в неминуемую смерть. Вот почему, прибрав комнату и прикрыв вьюшку, она спокойно приготовила раскладную кровать, на которой спала здесь же, в спальне. И через десять минут в тёмной комнате монахиня, не обменявшись с больным ни словом, мирно и незаметно, как и каждый вечер, перешла от молитвы ко сну.

А г‑н Тибо не спал. Двойная порция морфия, хоть и давала блаженную передышку, гнала прочь сон. Сладостная неподвижность, полная мыслей, планов. Казалось, посеяв страх в сердцах близких, он тем самым окончательно очистился от собственной боязни. Правда, мерное дыхание спящей сиделки немного его раздражало, но он с удовольствием думал о том, что после выздоровления он её рассчитает, конечно, отблагодарив, — например, внесёт известную сумму в дар их общине. А сколько? Там посмотрим… Уже скоро. Ах, как же ему не терпелось снова начать жить! Как-то там управляются без него со всеми благотворительными делами?

Обгоревшее полено рухнуло в золу. Он приоткрыл один глаз. Огонь, возвращаясь к жизни, но ещё нерешительный, бросал на потолок пляшущие тени. И вдруг он увидел себя, как он с горящей свечой в руках дрожа пробирается в Кильбёфе по сырому коридору, где круглый год пахло серой и яблоками; и перед ним рождаются длинные тени и точно так же пляшут на потолке… А эти страшные чёрные пауки, — вечерами их было полно в чуланах у тёти Марии!.. (Между тогдашним боязливым мальчуганом и теперешним стариком в его глазах было такое полное тождество, что лишь усилием воли он отличал их одного от другого.)

Часы пробили десять. Потом половину одиннадцатого.

— Кильбёф… Таратайка… Птичий двор… Леонтина…

Эти воспоминания, волею случая всплывшие из недр его памяти, упорно кружили на поверхности и отказывались погружаться на дно. Мотив старой песенки звучал как прерывистый аккомпанемент к этим ребяческим воспоминаниям. По-прежнему он не мог досчитаться всех слов, вот только начало понемногу складывалось, и из темноты упрямо лез припев:

Резвая лошадка.

Трильби, мой скакун.

Моей любви ты служишь,

Как целый табун!

. . . . . . . . .

Гоп, гоп! Трильби, вперёд!

Гоп, гоп! Любимая ждёт!

Часы пробили одиннадцать раз.

…Резвая лошадка.

Трильби, мой скакун…

IV

На следующий день часа в четыре Антуан, спешивший от одного пациента к другому, случайно проходил мимо дома и решил воспользоваться этим обстоятельством, чтобы зайти узнать о состоянии отца. Утром он нашёл, что г‑н Тибо заметно ослабел. Температура держалась. Означало ли это, что начинается осложнение? Или просто ухудшилось общее состояние?

Антуан не хотел, чтобы больной его видел, этот неурочный визит мог его встревожить. Коридором он прошёл в ванную. Сестра Селина была там. Понизив голос, она успокоила Антуана. Пока что день идёт не слишком дурно. Сейчас г‑н Тибо находится под действием укола. (Пришлось удвоить дозы морфия, чтобы больной смог переносить боли.)

Из-за полузакрытых дверей спальни доносилось какое-то бормотание, мурлыкание. Антуан прислушался. Монахиня пожала плечами.

— Он не унимался, пока я не согласилась привести ему Мадемуазель, он хочет, чтобы она ему, уж не знаю какой, романс спела. С утра только об этом и говорит.

Антуан на цыпочках приблизился к двери. Тишину нарушал жиденький голос старушки Мадемуазель:

Резвая лошадка,

Трильби, мой скакун,

Моей любви ты служишь,

Как целый табун!

Для моей Розины поскорей,

Для её испанских очей

Гоп, гоп! Быстрей скачи,

Она ждёт нас с тобой в ночи!

Тут Антуан услышал голос отца, и он, этот голос, подобный дребезжащему жужжанию шмеля, подхватил:

Она ждёт нас с тобой в ночи.

Тут снова вступила дрожащая флейта Мадемуазель:

Смотри, какой цветочек

Сверкает так светло,—

Сорвём его, дружочек,

Венчаем ей чело.

Сорву-то я, а сжуёшь ты

(Вкусы ведь у каждого свои).

— Вот оно! — торжествующе воскликнул г‑н Тибо. — А тётя Мария ещё пела: «Ля-ля-ля, сжуёшь ты! Ля-ля-ля, сжуёшь ты!»

И оба дуэтом подхватили припев:

Гоп, гоп! Быстрей скачи,

Она ждёт нас с тобой в ночи!

— Пока он поёт, — шепнула сестра, — он ни на что не жалуется.

Антуан вышел с тяжёлым сердцем.

Когда он проходил мимо каморки консьержа, его окликнули: почтальон принёс несколько писем. Антуан рассеянно взял корреспонденцию. Мыслями он был там, наверху.

Резвая лошадка,

Трильби, мой скакун…

Он сам дивился тому, какие чувства возбуждал в нём сейчас больной. Когда годом раньше стало ясно, что Оскар Тибо обречён, Антуан, считавший, что никогда не испытывал в отношении его горячих чувств, вдруг обнаружил в своей душе любовь к отцу, даже бесспорную, озадачивавшую и, как ему самому казалось, совсем недавнего происхождения; и вместе с тем она походила на очень давнюю нежность, только она ожила перед лицом непоправимого. И чувство это ещё усугублялось привязанностью врача, который долгие месяцы выхаживает своего уже обречённого пациента, один лишь знает, что ему уже вынесен приговор и надо поэтому как можно незаметнее подвести его к концу.

Антуан уже сделал несколько шагов по тротуару, как вдруг взгляд его упал на конверт, — он так и держал письма в руке.

Он остановился как вкопанный:

Господину Жаку Тибо, 4-бис, Университетская улица.

Ещё до сих пор приходил время от времени на имя Жака каталог или проспект от книготорговца. Но письмо! Этот голубенький конверт, этот мужской, — а может, женский? — почерк, беглый, вытянутый, какой-то высокомерный. Антуан повернул к дому. Надо сначала всё обдумать. Он прошёл к себе в кабинет. Но не сел, решительным движением распечатал конверт. С первых же строчек он почувствовал, что его как будто подхватило.

1-бис, площадь Пантеона,

25 ноября 1913 года

Милостивый государь!

Я прочёл Вашу новеллу…

«Какую новеллу? Неужели Жак пишет?» И тут же уверенность: «Жив!» Строчки плясали перед глазами. Антуан лихорадочно поискал взглядом подпись: Жаликур.

Я прочёл Вашу новеллу с живейшим интересом. Впрочем, Вы, очевидно, догадываетесь, что старому воспитаннику нашей alma mater, каким являюсь я, трудно принять безоговорочно…

«Ага! Жаликур! Вальдье де Жаликур. Профессор. Академик!» Антуан отлично знал это имя, в его библиотеке даже было две-три книжки Жаликура.

Впрочем, Вы, очевидно, догадываетесь, что старому воспитаннику нашей alma mater, каким являюсь я, трудно принять безоговорочно Вашу манеру как романиста, что противоречит и моему классическому образованию, и, вообще говоря, личным моим вкусам. Поэтому я не могу со спокойной совестью подписаться ни под формой, ни под содержанием. Однако должен признать, что эти страницы, даже там, где они граничат с преувеличениями, написаны рукой поэта и психолога. Читая Вас, я то и дело вспоминал, как ответил один мой друг, маститый музыкант, молодому революционному композитору (возможно, он из ваших), который показал ему свой опус, смелый до головокружения: «Унесите скорее прочь всё это, сударь, а то, чего доброго, кончится тем, что оно придётся мне по вкусу».

Жаликур.

Антуан почувствовал, что у него дрожат ноги. Он сел. Он не сводил глаз с развёрнутого листка, лежавшего перед ним на письменном столе. В сущности, тот факт, что Жак жив, не так уж его удивил: лично он не видел, какие причины могли бы толкнуть брата на самоубийство. Одно лишь прикосновение к этому письму сразу пробудило в нём охотничий инстинкт, и сразу в нём снова проснулся нюх ищейки, тот самый нюх, что тремя годами раньше месяцы и месяцы водил его во все концы по следу пропавшего, и его охватила такая любовь к брату, такая огромная, до потери дыхания, потребность увидеть его, что он сидел как пришибленный. Очень часто в последние дни, даже хотя бы нынче утром, он, стиснув зубы, боролся против чувства горечи, охватывавшей его при мысли, что ему одному приходится присутствовать при агонии старика отца. Так тяжело было это бремя, что невольно в душу закрадывалась злоба на брата, убежавшего из дома, покинувшего свой пост в такую минуту. Но это письмо!

Мелькнула надежда: найти Жака, рассказать ему всё, вызвать его сюда! Не быть больше одному!

Он снова взялся за письмо: 1-бис, площадь Пантеона… Жаликур…

Быстрый взгляд на стенные часы, ещё взгляд в свою записную книжку.

«Чудесно. Нынче вечером ещё три визита. Один в четыре тридцать на улицу Сакс, этот пропустить нельзя, случай неотложный. Затем подозрение на скарлатину, улица д’Артуа: случай тоже очень серьёзный, но о точном времени визита не договаривались. Третий — больная поправляется, можно повременить. — Он поднялся. — Первым делом на улицу Сакс. А оттуда сразу же к Жаликуру».

В пять часов Антуан был уже на площади Пантеона. Старинный особняк. Лифта нет. (Хотя ему так не терпелось, что он всё равно не воспользовался бы лифтом.) Он стал подыматься по лестнице, перескакивая через три ступеньки.

— Господина де Жаликура нет дома… Сегодня среда. У него с пяти до шести лекция в Эколь Нормаль…

«Спокойно, спокойно, — твердил себе Антуан, спускаясь с лестницы. — Времени как раз хватит, чтобы пойти поглядеть, скарлатина это или нет».

Когда пробило пять, он выскочил из такси у подъезда Эколь Нормаль.

Ему припомнилось, как после исчезновения брата он ходил сюда к директору; и ещё тот летний, далёкий уже, день, когда он вместе с Жаком и Даниэлем ждал в этом мрачном здании результатов вступительных экзаменов.

— Лекция ещё не кончилась. Подымитесь на второй этаж, подождите на площадке. Увидите, когда будут выходить учащиеся.

Ни на минуту не стихавший сквозняк со свистом проносился под сводами, на лестнице, в коридорах. Электрические лампочки, скупо развешанные на солидном расстоянии друг от друга, горели тускло, как старинные кенкеты. Всё кругом — и плиты пола, и арки, и хлопающие двери, и монументальная тёмная, сбитая каблуками лестница, и жирные от грязи стены, обклеенные рваными объявлениями, которыми играл ветер, — вся эта помпезность, тишина и мерзость запустения приводили на ум провинциальное, уже упразднённое аббатство.

Прошло несколько минут, Антуан ждал не шевелясь. Вдруг рядом раздались шаркающие шаги: это оказался какой-то косматый неопрятный студент, он брёл понурясь, раскачивая в руке бутылку вина. Проходя мимо Антуана, он кинул на него пристальный взгляд и скрылся.

Снова тишина. И вдруг гул: двери аудитории распахнулись, оттуда с гудением, напоминавшим шум парламентского сборища, выкатывались группами студенты. Они хохотали, перекликались, обгоняли друг друга и потом, толкаясь, рассыпались по ледяным коридорам.

Антуан насторожился. (Ясно, профессор выйдет последним.) Когда улей, по-видимому, опустел, он подошёл к дверям. В глубине аудитории, обшитой деревянными панелями, уставленной гипсовыми бюстами и скудно освещённой, какой-то седовласый человек стоял, согнувшись над столом, и рассеянно перекладывал бумаги. Это мог быть только г‑н де Жаликур.

Видимо, он считал, что в аудитории он один. Услышав шаги Антуана, он выпрямился и чуть скривил губы. Профессор был высокого роста, и, когда он оглянулся на стук двери, чтобы разглядеть вошедшего, ему пришлось резко повернуть голову, так как видел он только одним глазом, прикрытым моноклем, толстым, как линза. Разглядев посетителя, он сошёл с кафедры и любезным жестом пригласил его приблизиться.

Антуан приготовился к встрече со стариком профессором. И удивился, увидев перед собой джентльмена в светлом костюме, — казалось, он сошёл не с кафедры, а с верхового коня.

Антуан представился.

— …Сын Оскара Тибо, вашего коллеги по Академии… Брат Жака Тибо, которому вы вчера отправили письмо… — И так как Жаликур, вскинув брови, учтиво, но высокомерно промолчал, Антуан спросил напрямик: — Что вам известно о Жаке, сударь? Где он?

Кожа на лбу Жаликура нервно заходила, он нахмурился.

— Сейчас я вам всё объясню, — продолжал Антуан. — Я взял на себя смелость распечатать письмо. Мой брат пропал.

— То есть как пропал?

— Пропал три года назад!

Жаликур резко вытянул шею. Близорукий и пронизывающий глаз, прикрытый моноклем, приблизился почти вплотную к Антуану. Он почувствовал на щеке дыхание профессора.

— Да, да, три года назад, — повторил Антуан. — Без всяких объяснений. И не подавал признаков жизни — ни слова ни нашему отцу, ни мне. Никому. Только вам, сударь. Словом, вы понимаете, я примчался… Мы даже не знали, жив он или нет!

— Жив. Конечно, жив, раз он напечатал свой рассказ!

— Когда? Где?

Жаликур ничего не ответил. Его острый, чисто выбритый подбородок с сильным угибом посередине угрожающе вынырнул из-за высоких уголков крахмального воротничка. Тонкие пальцы теребили кончики висячих усов, длинных, шелковистых, белоснежных. Наконец он уклончиво пробормотал:

— В конце концов, я тоже ничего не знаю. Рассказ не подписан фамилией «Тибо»; просто я подумал, что таков его псевдоним.

— Какой псевдоним? — пробормотал Антуан. Чувство странного разочарования пронзило его.

Жаликур, по-прежнему зорко следивший за Антуаном, растрогался и уточнил:

— И всё же, сударь, думаю, что я не ошибся…

Держался он по-прежнему настороже. Не то что он так уж опасался ответственности, просто ему от природы претила любая нескромность, вызывала ужас одна мысль влезать в чью-то частную жизнь. Антуан понял, что необходимо сломать недоверие, собеседника, и пояснил:

— Дело ещё осложняется тем, что вот уже год, как наш отец безнадёжно болен. Недуг прогрессирует. Ещё несколько недель — и конец. Нас с Жаком у него только двое. Теперь вы понимаете, почему я распечатал ваше письмо? Если Жак жив, если я смогу его увидеть, рассказать ему всё, он вернётся, я его знаю!

Жаликур на мгновение задумался. Лицо его нервически подёргивалось. Потом он широким жестом протянул Антуану руку.

— Это другое дело, — проговорил он. — От души хотелось бы вам помочь. — Он нерешительно обвёл глазами аудиторию. — Здесь беседовать просто невозможно. Не угодно ли вам проводить меня до дому, и мы заглянем ко мне?

Они вместе быстрым шагом молча вышли из опустевшего здания, где по-прежнему гулял ветер.

Когда они очутились на мирной улице Ульм, Жаликур заговорил более дружественным тоном.

— Очень бы хотелось быть вам полезным. Псевдоним показался мне довольно прозрачным: «Джек Боти». Разве нет? К тому же я узнал почерк, я как-то уже получил письмо от вашего брата… Я сообщу вам всё, что знаю, хотя знаю не так уж много. Но сначала объясните мне… Почему он ушёл?

— Почему? Я и сам не мог обнаружить ни одной веской причины. Брат — натура страстная, беспокойная, скажу — даже мечтатель. Все его поступки в той или иной мере способны сбить с толку. Кажется, знаешь его как свои пять пальцев, а он завтра совсем иной, чем был вчера; и так постоянно. Надо вам сказать, сударь, что в четырнадцать лет Жак уже бежал из дома: в один прекрасный день удрал и прихватил с собой приятеля, мы нашли их через три дня на пути в Тулон. В медицине, — а я медик, — такая патологическая страсть к бегству уже давно описана и классифицирована. На худой конец, первое бегство Жака можно было считать проявлением такой патологии. Но теперешнее его исчезновение, длящееся целых три года… И, однако, мы ничего не обнаружили, ничто в жизни Жака не могло объяснить его уход: казалось, он вполне счастлив, спокойно проводил вместе с нами каникулы, блестяще выдержал экзамены в Эколь Нормаль и в начале ноября должен был приступить к занятиям. Одно ясно, бегство не было задумано заранее, потому что он не взял с собой никаких вещей, ушёл почти без денег и захватил только бумаги. И ни с одним из друзей не поделился своими планами. Зато послал ректору письмо, извещавшее о том, что учиться он не будет, я сам это письмо видел, оно датировано тем же числом, когда он ушёл из дома… Как раз тогда я уезжал на два дня, и во время моего отсутствия Жак исчез.

— Но… Ваш брат, если не ошибаюсь, вообще колебался, поступать ли ему в Эколь Нормаль или не поступать?

— Вы так думаете?

Жаликур не поддержал разговора, и Антуан не стал настаивать.

Всякий раз, как он вспоминал эти трагические дни, его охватывало волнение. Тогдашняя поездка, о которой он только что упомянул, была путешествием в Гавр: Рашель, «Романия», боль разлуки. А в тот день, когда Антуан еле живой вернулся в Париж, всё в доме было вверх ногами: накануне ушёл брат, отец бушевал, упрямился, известил полицию, вопил: «Он покончит с собой!» — однако ничего больше выудить из него не удавалось. Семейная драма срослась с драмой любовной. Впрочем, теперь Антуан должен был признать, что эта встряска оказалась для него спасительной. Упорное стремление найти след беглеца прогнало иное наваждение. В госпитале работы было по горло, и всё свободное время Антуан бегал по канцеляриям префектуры, в морг, в частные агентства. Приходилось со всем справляться одному: с болезненной, всё усложняющей тревогой отца, с отчаянием Жиз, дошедшей до такого состояния, что он опасался за её здоровье, с визитами друзей, с ежедневной почтой, расспросами агентов, брошенных во всех направлениях, даже за границу, и то и дело подававших ложные надежды. А в результате эта жизнь на износ в тот момент спасла самого Антуана. И когда после долгих месяцев напрасных трудов пришлось отказаться от розысков, оказалось, что он уже привык жить без Рашели.

Шагали они быстро, однако это не мешало Жаликуру поддерживать беседу. Молчание не входило в кодекс его вежливости. Говорил он на разные темы и на все одинаково легко и дружественно. Но чем становился он любезнее, тем больше, как казалось Антуану, он клал расстояние между собой и собеседником.

Они дошли до площади Пантеона. Не замедляя шага, Жаликур поднялся на пятый этаж. На лестничной площадке старый джентльмен подобрался, снял шляпу и, сделав шаг в сторону, пропустил первым Антуана так, словно дверь вела в Галерею зеркал.

В прихожей приятно пахло овощами, очевидно, готовили рагу. Жаликур, не задерживаясь, церемонно провёл гостя через гостиную, примыкавшую к рабочему кабинету. Маленькая квартирка была забита инкрустированной мебелью, пуфами, обтянутыми штофом, безделушками, старинными портретами. Рабочий кабинет — тёмная тесная комната казалась слишком низкой, так как вся задняя стена была занята роскошным гобеленом, изображавшим встречу царицы Савской с Соломоном; гобелен не умещался целиком на стене; пришлось подвернуть края, и персонажи значительно выше человеческого роста очутились без лодыжек и упирались в потолок своими диадемами.

Жаликур пригласил Антуана сесть. А сам опустился на плоские и порядком выгоревшие подушки бержерки, стоявшей против письменного стола из красного дерева, где всё валялось вперемежку, — тут он работал. Между двух подушек, на фоне тёмно-оливкового плюша его закинутая назад голова, костистое лицо, крупный горбатый нос, срезанный лоб и особенно белоснежные, словно бы напудренные локоны были вполне под стиль всей обстановки.

— Ну-с, — сказал он, крутя перстень, слишком широкий для худого пальца, — ну-с, я поделюсь сейчас с вами тем, что сам постараюсь вспомнить… С вашим братом наши отношения начались через корреспонденцию. В то время, — должно быть, года четыре-пять назад, — ваш уважаемый брат, очевидно, готовился поступать в университет. Припоминаю, он писал мне о моей книге, которая как раз вышла в свет в те далёкие времена.

— Да, — подтвердил Антуан. — «На заре века».

— По-моему, письмо сохранилось. Меня поразил его тон. Я ответил, даже пригласил его зайти ко мне, но он не зашёл, — по крайней мере, в то время. Ждал вступительных экзаменов, чтобы мне представиться: и вот здесь-то начинается вторая фаза наших отношений. Весьма короткая фаза, всего час беседы. Ваш уважаемый брат явился ко мне поздно вечером, явился неожиданно, было это три года назад, как раз перед началом учебного года, другими словами, в первых числах ноября.

— Как раз перед самым своим бегством!

— Я его принял; я всегда принимаю молодых визитёров. До сих пор помню его лицо, энергичное, страстное, а в тот вечер даже какое-то лихорадочное (Жак показался Жаликуру тогда чересчур экзальтированным и даже чуточку фатоватым). Он не знал, какое решение принять, и пришёл посоветоваться со мной: следует ли поступать в высшее учебное заведение и благоразумно окончить курс? Или, может, лучше избрать другой путь? — впрочем, он сам, на мой взгляд, не умел ещё хорошенько его определить, и, думаю, дело сводилось к тому, чтобы отказаться от экзаменов, работать как вздумается, писать…

— Ничего этого я не знал, — пробормотал Антуан. Ему припомнилась его собственная жизнь в течение месяца, предшествовавшего отъезду Рашели, и он в душе упрекнул себя, что совсем забросил тогда Жака.

— Признаться, — продолжал Жаликур чуть кокетливо, но даже и это ему шло, — признаться, я не слишком ясно теперь припоминаю, что ему тогда присоветовал. Должно быть, уговорил его не порывать с университетом. Это было бы естественнее всего. Для юношей его склада всё, чему мы там учим, в сущности, вполне безобидно; такие сами инстинктивно выбирают то, что нужно; им присуще — как бы получше выразиться? — ну, что ли, вольнодумство высокого полёта, поэтому-то они и не позволяют водить себя на помочах. Университет гибелен лишь для робких и совестливых. Короче, мне тогда показалось, что ваш уважаемый брат пришёл просить моего совета просто для проформы, а сам уже принял решение. Вот это-то и свидетельствует о подлинности призвания, раз голос его столь силён. Не так ли? Говорил он со мной об университетском духе как таковом по-юношески резко, о дисциплине, кое о ком из профессоров и даже, если память мне не изменяет, о своей жизни в семье, о жизни общественной. Вас это удивляет? А я очень люблю молодых. Благодаря им я старею не слишком стремительно. Они сразу угадывают под моей личиной профессора литературы старого неисправимого поэта, с которым можно без обиняков обмениваться мыслями, и ваш уважаемый брат, если не ошибаюсь, тоже не отказал себе в этом удовольствии… Мне люба нетерпимость юности. Если юноша бунтует против всех и вся, это хороший знак, особенно если бунт этот у него в крови. Мои ученики, те, что добились чего-то в жизни, все без исключения были из непокорных, из тех, кто, по выражению господина Ренана{95}, моего учителя, входит в жизнь «с кощунством на устах»{96}. Но вернёмся к вашему уважаемому брату. Не помню уж, как мы с ним расстались. Помню только, что назавтра, а может быть, на второй день, я получил от него письмецо, которое храню до сих пор. Неискоренимая привычка коллекционера…

Он поднялся, открыл стенной шкаф и, подойдя к письменному столу, положил на него папку.

— Это не письмо, просто он прислал мне переписанное от руки стихотворение Уитмена и даже не подписался. Но почерк вашего уважаемого брата врезается в память, прекраснейший почерк, не правда ли?

Не прерывая монолога, Жаликур развернул листок бумаги и пробежал его глазами. Потом протянул Антуану, а того словно по лицу ударили: этот нервный почерк, простой сверх меры и, однако ж, аккуратный, буквы закруглённые, какие-то кряжистые. Почерк Жака.

— К несчастью, — продолжал Жаликур, — конверт я выбросил. Откуда он мне писал? Впрочем, истинный смысл этого стихотворения Уитмена открылся мне только сейчас.

— Я недостаточно хорошо знаю английский и, пожалуй, так сразу не разберусь, — признался Антуан.

Жаликур взял у него из рук листок, приблизил его вплотную к своему моноклю и перевёл:

— «Afoot and light-hearted I take to the open road…

Лёгкой стопой и с лёгким сердцем вступаю я на открывающуюся передо мной дорогу, на широкую дорогу. А передо мной, здоровым и свободным, — целый мир.

Передо мной темнеет дорога, и не важно, куда приведёт меня… wherever I choose… Я и сам не знаю, куда мне захочется пойти.

Отныне я не прошу ни о чём судьбу… я не взываю к удаче, я сам своя удача!

Отныне я уже не хнычу, я не postpone no more… я не выжидаю… мне ничего не надо!

Прощайте сердечные муки, библиотеки, критические споры!

Сильный и довольный, I travel… Я иду… I travel the open road… Шагаю по широкой дороге!»

Антуан вздохнул.

Наступило короткое молчание, потом Антуан спросил:

— А новелла?

Жаликур вынул из папки номер журнала.

— Вот она. Напечатана в сентябрьском номере «Каллиопы». «Каллиопа», журнал молодых, вполне современный, выходит он в Женеве.

Антуан жадно схватил журнал, лихорадочно полистал его. И вдруг он снова наткнулся на почерк брата. Под заголовком новеллы «Сестрёнка» Жак написал следующие строки:

Разве не сказали вы мне в тот незабываемый ноябрьский вечер:

«Всё на свете подчинено воздействию двух полюсов. Значит, истина всегда двулика?»

А порой и любовь.

Джек Боти.

Антуан не понял ни слова. Ну, ладно, потом. Женевский журнал. Значит, Жак в Швейцарии? «Каллиопа», 161, улица Рон, Женева.

Эх, хорошенькое будет дело, если в редакции не найдут адреса Жака!

Он не мог усидеть на месте. И поднялся.

— Я получил этот номер в конце каникул, — пояснил Жаликур. — Ответил я не сразу, только вчера собрался. Я чуть было не отправил письмо прямо в «Каллиопу». И спохватился чисто случайно: если автор печатается в швейцарском журнале, это ещё не значит, что он не живёт в Париже (старик удержался и не сообщил, что на его решение повлияла стоимость заграничной марки).

Антуан уже не слушал. Заинтригованный до предела, теряющий последнее терпение, с горящими щеками, он выхватывал какую-нибудь непонятную, волнующую строку, машинально листал страницы, которые были написаны его братом, сами были воскресшим к жизни Жаком. Ему не терпелось остаться одному, словно чтение этой новеллы сулило невесть какие откровения, поэтому он и поспешил распрощаться с хозяином.

Провожая Антуана до входной двери, Жаликур успел наговорить ему кучу любезностей; казалось, все его фразы и его жесты были предусмотрены неким церемониалом.

В прихожей он остановился и указал пальцем на «Сестрёнку», которую Антуан держал под мышкой.

— Сами увидите, увидите сами, — проговорил он. — Я чувствую в нём талант. Но я, признаться… Нет! Слишком я стар. — И так как Антуан из вежливости хотел возразить, старик добавил: — Да, да, стар… Уже не понимаю того, что чересчур ново… Надо смотреть правде в глаза. С годами дубеешь… Вот, возьмите музыку, в этой области я, к счастью, ещё могу идти в ногу со временем: был всю жизнь страстным вагнерианцем и, однако, понял Дебюсси? И пора было. Представляете себе, а вдруг я бы проглядел Дебюсси. Так вот, сударь, теперь я твёрдо уверен, что в литературе проглядел бы Дебюсси…

Старик горделиво выпрямился. Антуан смотрел на него со смешанным чувством любопытства и восхищения; и впрямь старый джентльмен умел быть величественным. Он стоял под зажжённым плафоном, от лба и шевелюры словно бы исходило сияние; надбровные дуги нависали над двумя впадинами, и одна из них — та, что была прикрыта стёклышком, — временами вспыхивала золотом, как окно, освещённое закатным солнцем.

Антуан хотел ещё раз на прощанье выразить свою признательность. Но Жаликур, видимо, считал любое проявление вежливости своей личной монополией. Он прервал гостя и рыцарственно протянул Антуану руку ладонью кверху.

— Соблаговолите передать мои наилучшие пожелания господину Тибо. И потом, дорогой мой, если вы узнаете что-нибудь, очень прошу вас, сообщите мне…

V

Ветер утих, моросило, светящиеся пятна фонарей расплывались в тумане. Предпринимать что-либо — слишком поздно.

Антуан мечтал об одном, — как можно раньше попасть домой.

На стоянке ни одного такси. Поэтому он прошёл пешком улицу Суфло, прижимая локтем к боку «Сестрёнку»; но с каждым шагом росло нетерпение, и скоро ему стало совсем невмоготу. На углу бульвара ярко освещённая вывеска «Пивная» сулила если не одиночество, то хоть немедленное пристанище, и это-то соблазнило Антуана.

В тамбуре он столкнулся с двумя безбородыми юнцами, которые, взявшись под ручку, чему-то смеялись, о чём-то болтали; о своих романах, конечно. Антуан прислушался: «Нет, старина, если человеческий ум способен усмотреть связь между этими двумя явлениями…» Антуан почувствовал себя в самой гуще Латинского квартала.

В нижнем этаже все столики были заняты, и, направляясь к лестнице, ведущей на антресоли, Антуан пробился сквозь облако тепловатого дыма. Второй этаж был отведён для игроков. Вокруг биллиарда слышался неумолчный смех, споры, возгласы: «Тринадцать! Четырнадцать! Пятнадцать!», «Кикс!», «Снова мимо!», «Эжен, стаканчик!», «Эжен, пива!». Весёлая болтовня контрапунктом прошивала холодный стук биллиардных шаров, похожий на стаккатто телеграфного ключа.

Каждая чёрточка любого из этих лиц дышала юностью: румяные щёки, окаймлённые пробивающейся бородкой, чистый взгляд под стёклами пенсне, щенячья неуклюжесть, живость, лирическая мягкость улыбки, открыто говорившая о счастье расцветать, надеяться на всё, просто существовать.

Петляя среди игроков, Антуан приглядывал себе местечко поукромнее. Кипение этой юности отвлекло его на миг от собственных забот, и, пожалуй, впервые он ощутил тяжесть своих тридцати лет.

«Тысяча девятьсот тринадцатый год… — думал он, — чудеснейший выводок… Куда здоровее и, пожалуй, ещё задорнее, чем наш, чем были в юности мы десять лет назад…»

Путешествовал Антуан мало и поэтому, можно сказать, никогда не думал о своей родине. А вот нынче вечером он испытывал совсем новое чувство и в отношении Франции, и в отношении будущего страны — чувство веры, гордости. Не без мимолётного оттенка грусти: ведь и Жак мог бы быть среди тех, кто воплощает все эти чаяния… Да и где-то он? Что делает в эту, скажем, минуту?

В дальнем конце зала несколько сдвинутых вместе столиков были свободны, — на них складывали верхнюю одежду. Антуан решил, что тут, за этой грудой пальто, за этими суконными укреплениями, ему будет совсем неплохо. Поблизости никого, только чуть в стороне какая-то мирная парочка: кавалер, совсем ещё юнец с трубкой в зубах, читал «Юманите», не обращая внимания на свою подружку, а та, потягивая тёплое молоко, развлекалась в одиночестве как могла, — то лощила ногти, то пересчитывала мелочь, то разглядывала в карманное зеркальце свои зубки, то искоса бросала взгляды на новых посетителей; на несколько минут её внимание привлёк этот уже пожилой, явно чем-то озабоченный студент, который, даже не сделав заказа, тут же погрузился в чтение.

Антуан действительно начал читать, но ему никак не удавалось сосредоточиться. Машинально он посчитал удары пульса — пульс оказался ускоренным, редко когда Антуан так плохо владел собой.

Впрочем, начало новеллы действительно сбивало с толку:

Разгар зноя. Запах сухой земли, пыль; дорога вьётся по откосу горы. Лошадиные подковы высекают из камня фонтаны искр. Сибилла едет впереди. На Сан-Пауло бьёт десять. Чётко вырисовывается на густой синеве изрезанная полоска берега. Лазурь и золото. Справа, до самого небосвода, Неаполитанский залив. Слева капля сгустившегося золота, рождённая золотом расплавленным, — остров Капри.

Неужели Жак в Италии?

Антуан нетерпеливо перескакивает через несколько страниц. Странный всё-таки стиль…

Его отец. Чувства Джузеппе к отцу. В закрытом наглухо уголке души сплошные заросли колючек, ожог. Годы и годы обожания, неосознаваемого, бешеного, упрямого. Все душевные порывы натыкаются на стену. Двадцать лет, прежде чем уступил ненависти. Двадцать лет, прежде чем понял, что надо было ненавидеть. Всем сердцем ненавидеть.

Антуан бросил читать, ему стало не по себе. Кто этот Джузеппе? Он снова вернулся к началу, постарался взять себя в руки.

В первых сценах описывалась поездка верхом двух молодых людей — этого самого Джузеппе, похожего на Жака, и Сибиллы, молоденькой девушки, очевидно, англичанки, так как она говорит:

— В Англии, если надо, мы удовлетворяемся временным. Так нам легче решать и действовать. А вы, итальянцы, вы с первых же шагов требуете определённости, — А про себя она думает: «По крайней мере, в этом отношении я тоже уже итальянка, но знать этого ему не следует».

Достигнув вершины горы, молодые люди слезают с лошадей, им хочется отдохнуть.

Она спрыгивает с седла раньше Джузеппе, хлещет порыжевшую от зноя траву стеком, чтобы разогнать ящериц, и садится, Прямая, на раскалённой земле.

— Не боитесь солнца, Сибилла?

Джузеппе ложится у стены в узенькой полоске тени. Упирается затылком в горячий, побелённый известью камень и смотрит. «Её движения, — думает он, — грациозны от природы, но она в вечном разладе с самою собой».

Антуана даже лихорадит от нетерпения, и он пропускает несколько абзацев, надеясь понять, ещё ничего не прочтя.

Наконец ему попадается фраза:

Она англичанка и протестантка.

Антуан пробегает глазами весь абзац:

Всё в ней для него особое. Прелестное, ненавистное. Влечёт то, что родилась она, жила, живёт в мире, ему почти неведомом. Печаль Сибиллы. Её чистота. Эта полудружба. Её улыбка. Нет, улыбаются только глаза, никогда губы. Чувство, которое он к ней питает, суровое, неукротимое, злое. Она оскорбляет его. Будто она хочет, чтобы он принадлежал к низшей расе, но сама же от этого страдает. Говорит: — Вы итальянцы. Вы южане. — Она англичанка и протестантка.

Может быть, такую женщину встретил Жак, любил её? А может быть, и сейчас живёт с ней?

Спуск через виноградники к лимонным рощам. Берег. Стадо, его гонит мальчуган; взор хмурый, из отрепьев торчит голое плечико. Он свистит, подзывая к себе двух белых псов. Колокольчик позвякивает под шеей коровы, идущей в головах стада. Необъятность. Солнце. Ноги проваливаются в песок, и следы заполняются водой.

Эти описания раздражают Антуана, он пропускает целых две страницы.

Вот юная Сибилла у себя дома:

Вилла Лунадоро. Ветхое, заполонённое розами строение. Две рабатки, засаженные многолетними цветами…

Литературщина… Антуан переворачивает страницу и задерживается на абзаце:

Розарий, лавина пурпура, с низкого свода свисают грозди цветов, трудно в часы зноя переносить их аромат, он проникает сквозь поры кожи, просачивается в жилы, застилает взор, замедляет или ускоряет биение сердца.

Что напоминает описание этого розария? А ведёт он к «вольере, где трепещут белые голуби». Мезон-Лаффит? Ну ясно же, протестантка! Значит, Сибилла — это?.. Вот, кстати, и о ней:

Сибилла в амазонке бросилась на скамью. Руки раскинуты, губы стиснуты, взгляд недобрый. Как только она остаётся одна, всё становится ясным, жизнь дана ей лишь затем, чтобы сделать Джузеппе счастливым. «Когда его нет, вот тогда я люблю его. Знаю, уверена, в те дни, когда я отчаянно жду его, именно тогда я его мучаю. Нелепая жестокость. Позор. Счастливицы те, что могут плакать. А у меня сердце ожесточившееся, панцирное».

Панцирное! Антуан улыбается. Словцо почти врачебное, у него же, конечно, и позаимствовано.

«Разгадал ли он меня? Как бы мне хотелось, чтобы разгадал! А когда мне кажется, что он близок к разгадке, я не выдерживаю, не выдерживаю больше, я отворачиваюсь, лгу невесть что, именно невесть что, лишь бы ускользнуть».

А вот наконец и мать:

Миссис Пауэлл спускается с крыльца. Солнце в её седых волосах. Ладонью, как щитком, она прикрывает глаза и улыбается, ещё ничего не сказав, ещё не увидев Сибиллу. — Письмо от Уильяма, — говорит она. — Такое хорошее письмо. Он начал две картины. Он ещё пробудет несколько недель в Пестуме.

Сибилла закусывает губы. Какой ужас! Неужели она ждала возвращения брата, чтобы разобраться в себе, себя понять?

Всё ясно: г‑жа де Фонтанен, Женни, Даниэль — целый косяк воспоминаний.

Антуан торопится.

Следующую главу он только листает. Ему не терпится найти страницы, где появится отец Сереньо.

Вот оно… Ничего подобного, речь идёт о палаццо Сереньо, старинном здании на берегу залива.

…высокие сводчатые окна, обрамлённые витиеватым орнаментом…

Описания: залив, Везувий.

Антуан перескакивает через несколько страниц, выхватывая то там, то здесь отдельные фразы, лишь бы не утратить связи.

Этот самый Джузеппе живёт в их летней резиденции один, только со слугами. Его сестра Анетта за границей. Как и следовало ожидать — мать умерла. Отец, советник Сереньо, наезжает из Неаполя, где его удерживают дела, только по воскресеньям, — он занимает высокий судейский пост, — а иногда заглядывает вечерком на неделе. «Точно так же, как отец в Мезон», — замечает про себя Антуан.

Он приезжает на пароходике к обеду. Истома пищеварения. Сигары, потом прогуливается по террасе. Встаёт рано, чтобы устроить разнос конюхам, садовникам. Затем молча садится на первый утренний пароход.

Ага, портрет отца… Не без трепета Антуан приступает к чтению.

Советник Сереньо. Удачная карьера. Всё в нём взаимосвязано, одно дополняет другое. Положение семейное, положение финансовое, профессиональная смётка, организаторский талант. Авторитет общепризнанный, официальный, воинствующий. Колючая порядочность. Добродетели суровейшие. Под стать физическому облику. Уверенность, солидность. Жестокость, вот-вот готовая прорваться, вечно угрожающая и вечно себя обуздывающая. Величественная карикатура, требующая к себе всеобщего уважения, внушающая страх. Духовный сын Церкви и образцовый гражданин. В Ватикане, и в суде, и в Судебной палате, и в своём кабинете, и в семейном кругу, и за обеденным столом, повсюду: проницательный, властный, безупречный, довольный собой, глыбистый. Некая сила. Больше того — весомость. Не активная сила, а сила инертная, нечто целостное и законченное, самоитог. Монумент.

Ох, этот холодный внутренний смешок…

На миг всё смешалась перед глазами Антуана. Он удивился, как это Жак дерзнул. И когда он представил себе сломленного недугом старика, — до чего же жестокой показалась ему эта страница, дышавшая местью.

Резвая лошадка,

Трильби, мой скакун!..

И сразу между братом и Антуаном залегла пропасть.

Ох, этот холодный внутренний смешок, как бы замыкающий оскорбительное молчание. Двадцать лет подряд Джузеппе сносил это молчание, этот смешок. С бунтом в душе.

Да, да, ненависть и бунт: в этом всё прошлое Джузеппе. Стоит ему вспомнить о годах детства — и ко рту подступает привкус мести. С детских лет все его инстинкты, по мере того как они кристаллизовались, втягивались в борьбу против отца. Его ответной реакцией была подчёркнутая неуважительность, беспардонность, нерадивость. Лентяй и притом стыдящийся своей лености. Но так ему легче бунтовать против ненавистных прописей. Неодолимая тяга ко всему самому худшему. Есть в непослушании упоительный привкус расправы.

Бессердечный ребёнок, говорили о нём. Это о нём-то, который вечерами рыдал в своей постельке от стона раненого животного, от скрипки нищего, от улыбки синьоры, встреченной под сводами храма. Одиночество, пустыня, окаянное детство. Пришла бы зрелость, и ни с чьих уст не сорвалось бы ласкового слова, не будь у него сестрёнки.

«А я?» — подумал Антуан.

Как только речь заходила о сестрёнке, весь тон новеллы окрашивала нежность:

Анетта, Анетта. Sorellina. Чудо ещё, что ей удалось расцвести на этой засушливой почве.

Младшая сестра. Сестра его детских горестей, его мятежей. Единственный свет, источник свежести, единственный источник среди удушливой тени.

«А я?» Ага, вот оно, чуть подальше упоминается о старшем брате Умберто:

Иной раз в глазах старшего брата проглядывала симпатия, чуть принуждённая…

— Принуждённая! Вот неблагодарный!..

…симпатия с червоточинкой снисхождения. Но между ними разница в десять лет, бездна. Умберто таился от Джузеппе, а Джузеппе лгал Умберто…

Антуан отвёл от книги глаза. Неприятное чувство, охватившее его поначалу, рассеялось; ну и что, если содержание этих страниц слишком личное. Важно другое: чего стоят суждения Жака? В общем всё, даже то, что касается Умберто, достаточно достоверно. Но до чего всё это дышит злобой! Видно, велика ненависть Жака к своему прошлому, раз после трёх лет разлуки, одиночества, без вестей от родных в течение трёх лет, в голосе его звучат такие ноты! Антуан вдруг встревожился: если даже он нападёт на след Жака, то сумеет ли найти дорогу к его сердцу?

Он быстро перелистывал журнал, в надежде обнаружить хоть что-то, посвящённое Умберто… Нет, только упомянут мельком. Втайне Антуан разочарован…

Но на глаза ему попадаются строки, которые своим звучанием пробуждают любопытство:

Без друзей, сжавшийся в комочек, ушедший в созерцание внутреннего своего хаоса, бросаемый из стороны в сторону…

Одинокая жизнь Джузеппе в Риме или жизнь Жака где-то в чужом городе?

Выдавались такие вечера. В комнате духота. Падает из рук книга. Он задувает лампу. Молодой волк уходит в ночь. Рим Мессалины, гнусные кварталы, полные ловушек и приманок. Щёлочка подозрительного света под нагло опущенной шторой. Тьма, населённая тенями, тенями, предлагающими себя, стерегущими; похоть. Он скользит вдоль стен, каждая дверь — засада. Бежит ли он себя самого? Где утоление этой жажды? Он бродит часами во власти несовершённых безумств, бесчувственный ко всему, с пылающими глазами, с лихорадочно горящими ладонями, с пересохшей глоткой, он сам себе чужой, будто продал и тело своё и душу. Пот страха, пот вожделения. Он кружит, бродит по улочкам. Проходит мимо капканов, снова проходит вплотную мимо них. Часами. Часами.

Слишком поздно. За подозрительными шторами гаснут огни. Улицы пустеют. Один на один со своим демоном. Созревший для любого падения. Слишком поздно. Бессильный, иссушенный чисто головным желанием.

Ночь подходит к концу. Запоздалая чистота тишины, благоговейное одиночество рассвета. Слишком поздно.

Разбитый, неудовлетворённый, униженный, с чувством отвращения плетётся он к себе, бросается на кровать. Без угрызений. Обманут всеми. И когда встаёт мертвенная заря, он всё ещё ощущает во рту горечь оттого, что не посмел.

Почему эта страница так мучительно отозвалась в душе Антуана? Он не сомневался, что младший брат пережил многое, что были у него встречи, покрывшие его грязью, он готов сказать: «Тем хуже». И даже: «Тем лучше!» Однако же…

Он торопливо листает страницы. Читать всё подряд он не в состоянии, и он лишь приблизительно догадывается о ходе событий.

Вилла Пауэллов на берегу залива, неподалёку от палаццо Сереньо. Во время каникул Джузеппе и Сибилла живут по соседству. Ездят верхом, вечерами катаются на лодке…

На виллу Лунадоро Джузеппе приходил каждый день. Ни разу Сибилла не отказала ему во встрече. Загадка Сибиллы. Безрадостно кружит Джузеппе вокруг этой загадки.

Любовь Джузеппе только загромождает ход повествования, Антуана это злит.

Приходится, однако, проглядеть хотя бы частично довольно-таки длинную сцену, служащую продолжением рассказа о разрыве, вернее, видимости разрыва между молодыми людьми.

Шесть часов вечера. Приходит Джузеппе. Сибилла. В саду, опьянённом ароматами, бродит, как вино, скопившееся за день солнце. Джузеппе, словно сказочный принц, идёт между двух огненных стен по аллее цветущих гранатовых деревьев, зажжённых закатом. Сибилла. Сибилла. Никого. Окна закрыты, шторы спущены. Он останавливается. Вокруг, почти сводя его с ума, ласточки рассекают воздух свистящими полосами. Никого. Быть может, в беседке за домом? Он еле сдерживается, чтобы не побежать.

За углом виллы звуки рояля, как порыв ветра в лицо. Сибилла. Дверь в гостиную открыта. Что она играет? Раздирающие вздохи, жалобные вопросы, взлетающие над вечерней усладой. Почти человеческая интонация, чётко выговоренная и, однако, неуловимая фраза, и никогда не перевести её на язык людей. Он слушает, подходит ближе, заносит ногу на ступеньку крыльца. Сибилла ничего не слышит. Лицо её бесстыдно распахнуто. Биение век, напрягшиеся губы, вся — признание. Душа под этой маской, душа и любовь — они сами эта маска. Прозрачное одиночество, вырванная тайна, насилие, беглое объятие. Она играет. Завиток звуков спиралью свивается в это очарованное мгновение. Рыдание, тут же подавленное, скорбь, облегчившая себя, она взлетает и парит в воздухе, пока чудом не растворится в тишине, — так воздух поглощает скользящий полёт птицы.

Сибилла отрывает от клавиш руки. Рояль вибрирует, — если положить на его крышку ладонь, услышишь трепет живого сердца. Она думает, что одна. Поворачивает голову. Медлительность, ещё неведомое ему изящество. Вдруг…

Литература, литература! Весь этот отрывок, написанный короткими резкими мазками, раздражает.

Неужели Жак действительно был влюблён в Женни?

Воображение Антуана опережает ход рассказа. Он возвращается к новелле.

Наконец имя Умберто опять приковывает его взгляд. Короткая сцена в палаццо Сереньо как-то вечером, когда советник вместе со старшим сыном неожиданно нагрянули к обеду.

Огромная столовая. Три сводчатых окна, розовое небо, где дымится Везувий. Стены искусственного мрамора, зелёные пилястры поддерживают потолок, которому художник придал глубину свода.

Молитва перед трапезой. Толстые губы советника шевелятся. Размах крёстного знамения ширится, заполняет всю столовую. Умберто крестится из приличия. А Джузеппе, словно застыв, вообще не крестится. Усаживаются за стол. Девственная белизна огромной скатерти. Три прибора далеко друг от друга. Филиппо в войлочных туфлях, с серебряными блюдами.

И дальше:

В присутствии отца даже имени Пауэллов не произносили никогда. Он наотрез отказался познакомиться с Уильямом. Чужак. Художник. Несчастная Италия, перекрёсток, добыча праздношатающихся. В прошлом году отрубил: «Запрещаю тебе видеться с этими еретиками».

Подозревает ли он, что его запрет нарушается?

Антуан нетерпеливо переворачивает несколько страниц. А вот и снова о старшем брате:

Умберто сообщает безобидные новости. Снова смыкается круг молчания. Прекрасный лоб Умберто. Взгляд задумчивый и гордый. Разумеется, где-нибудь в другом месте он и пылок и молод. Учение он кончил. Будущий лауреат. Джузеппе любит своего брата. Не как брата. Как дядю, который мог бы стать ему другом. Живи они вдвоём бок о бок, возможно, Джузеппе нарушил бы обет молчания. Их встречи с глазу на глаз редки и заранее отрепетированы. С Умберто трудно пускаться в интимности.

«Что правда, то правда, — думает Антуан, вспоминая лето 1910 года. — Это из-за Рашели, это моя вина».

Замечтавшись, он кладёт книгу, устало откидывает голову на спинку диванчика. Он разочарован: эта литературная болтовня ни к чему, в сущности, не ведёт, ни на йоту не раскрывает тайну бегства.

Оркестр наигрывает рефрен из венской оперетты, его тихонько мурлычут все губы, и то там, то здесь кто-то невидимый подсвистывает мотиву. Мирная парочка по-прежнему сидит неподвижно; девица уже допила своё молоко, она курит, ей скучно, время от времени она кладёт обнажённую руку на плечо кавалера, развернувшего номер «Друа-де-л’Ом», теребит ему мочку уха рассеянно, но ласковым жестом и зевает, как кошечка.

«Женщин мало, — отмечает про себя Антуан, — зато все свеженькие… Но явно оттеснены на задний план… Просто участницы любовных утех».

Между двумя столиками, занятыми студентами, вспыхивает спор; имена Пеги{97}, Жореса взрываются, как петарды.

Молодой еврей с выбритым до синевы подбородком усаживается между читателем «Друа-де-л’Ом» и кошечкой, которой теперь уже не скучно.

Сделав над собой усилие, Антуан снова берётся за чтение. Он забыл, где остановился. Листая журнал, он случайно обнаруживает заключительные строки «Сестрёнки»:

…Здесь жизнь, любовь невозможны. Прощайте.

…Магнит неведомого, магнит нового, неизведанного завтра, хмель. Забыть, начать всё сызнова.

Первым поездом в Рим. Из Рима первым поездом в Геную. Из Генуи первым пароходом.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Этого вполне достаточно, чтобы разом пробудить интерес Антуана. Терпение, терпение, тайна Жака здесь, она скрыта между этими строками! Надо добраться до конца, читать спокойно страницу за страницей.

Он возвращается к началу, подпирает лоб руками, сосредоточивается.

Вот приезд Анетты, «сестрёнки», она вернулась из Швейцарии, где окончила в монастыре учение:

Разве что чуть изменилась Анетта. Раньше прислуга ею гордилась. E una vera Napoletana. Настоящая неаполитаночка. Пухленькие плечики. Кожа смуглая. Рот мясистый, глаза готовы загореться смехом по любому поводу, без всякого повода.

Зачем ему понадобилось мешать Жиз во все эти истории? И почему она здесь фигурирует как родная сестра Джузеппе?.. Да и вообще с первой же сцены между братом и сестрой Антуан испытывает чувство какой-то неловкости.

Джузеппе едет встречать Анетту; в палаццо Сереньо они возвращаются в экипаже:

Солнце скрылось за вершинами. Баюкая, катится старенький экипаж под вздрагивающим балдахином. Сумрак. Внезапная струя прохлады.

Анетта, её щебет. Она просунула руку под руку Джузеппе. И болтает. Он хохочет. Как же он был одинок до сегодняшнего вечера. Сибилла не способна прогнать одиночества. Сибилла, Сибилла, тёмные, вечно прозрачные воды, мутящая разум чистота, Сибилла.

Ландшафт льнёт к экипажу. Незаметное скольжение сумерек в ночной мрак.

Анетта жмётся к нему, как и прежде. Беглый поцелуй. Губы тёплые, упругие, шершавые от пыли. Как и прежде. В монастыре то же самое, смех, болтовня, поцелуи. Как и прежде, брат и сестра. Влюблённый в Сибиллу Джузеппе, какая-то жаркая сладость в ласках сестрёнки. Он возвращает ей поцелуи. Куда попало — в уголок глаза, в пробор. Звучные братские поцелуи. Возница хохочет. Анетта болтает: монастырь, понимаешь, экзамены. В тон ей Джузеппе плетёт что попало, об отце, о нынешней осени, о будущем. Он сдерживает себя, никогда он не произнесёт имени Пауэллов, этих еретиков. Анетта набожна. У неё в спальне алтарь Мадонны, перед ним шесть голубых свечей. Евреи распяли Христа, не распознав в нём сына божия. А еретики знали. И из гордыни отреклись от Истины!

В отсутствие отца брат с сестрой живут одни в палаццо Сереньо.

Иные страницы с первой до последней строчки неприятны Антуану:

На следующий день Анетта входит в спальню ещё не вставшего Джузеппе. А всё-таки она, Анетта, чуточку изменилась. Всё тот же чистый взгляд широко открытых глаз, всё так же непонятно чему удивляющихся, но теперь они жарче, и любой пустяк может их замутить. Она только что с постели. Ещё вся тёплая и разнежившаяся. Волосы всклокочены, — вот уж не кокетка, настоящее дитя. Как прежде. Она уже успела вынуть из чемоданов свои швейцарские сувениры, смотри — открытки. Губы шевелятся, показывая ровный ряд зубов. И как упала, спускаясь на лыжах с горы. Не заметила под снегом выступа. — Взгляни, до сих пор на коленке виден след. — Её икра, коленка под пеньюаром. Обнажённое бедро. Она щупает рубец, бледную звёздочку на смуглой коже. Рассеянным движением. Ей нравится ласково касаться своего тела. Утрами и вечерами она влюблена в зеркало и улыбается своей наготе. Она болтает. Думает разом о тысяче вещей. Уроки верховой езды. — Мне так приятно будет кататься с тобой, лучше бы пони, а я в костюме амазонки, будем скакать по берегу. — Всё ещё трогает свой шрам. Сгибает и разгибает колено, обтянутое блестящей кожей. Джузеппе хлопает ресницами и потягивается в постели. Наконец пеньюар запахнут. Она бежит к окну. Утро вспыхивает в заливе. — Лентяй, уже девять, бежим скорее купаться.

Эта интимность длится несколько дней. Джузеппе делит своё время между сестрёнкой и загадочной англичанкой.

Антуан, не задерживаясь, пробегает глазами страницы.

В один прекрасный день Джузеппе зашёл за Сибиллой, чтобы пригласить её покататься по заливу; эта сцена, очевидно, решающая для хода повествования. Антуан прочёл её всю от строки до строки, хотя с трудом выносил все эти «фиоритуры».

Сибилла в беседке, на рубеже солнечного света. Задумалась. Её освещённая солнцем рука касается белой колонны. Стерегла его? — Я ждала вас вчера. — Я провёл весь день с Анеттой. — Почему бы вам не привести её сюда? — Тон Сибиллы не по душе Джузеппе.

Антуан перескакивает через несколько строк.

Джузеппе бросает вёсла. Воздух вкруг них застыл. Окрылённое молчание. Залив — сама ртуть. Великолепие. Мягкие хлопки волн о днище лодки. — О чём вы думаете? — А вы? — Молчание. — Оба мы думаем об одном и том же, Сибилла. — Молчание. Голоса звучат уже иначе. — Я думаю о вас, Сибилла. — Молчание, долгое, долгое. — И я тоже думаю о вас. — Он трепещет. — На всю жизнь, Сибилла? Ах! — Она откидывает голову. Он видит, как мучительно раздвигаются её губы, рука хватается за борт лодки. Обет, молчаливый, почти печальный. Залив пламенеет под отвесным огнём. Отсветы. Слепящие. Зной. Неподвижность. Время, жизнь — всё прекратило бег свой. Давящее удушье. Хорошо ещё, что круговой полёт чаек нагнетает вкруг них движение. Чайки вспархивают, камнем падают вниз, касаются воды крылом, клювом, взмывают. Поблёскивание крыльев в солнечном луче, звон шпаг. — Мы думаем с вами об одном и том же, Сибилла.

И верно, в то лето Жак часто бывал у Фонтаненов. Возможно ли, что бегство Жака вызвано его неудачной любовью к Женни?

Ещё несколько страниц, и события начинают двигаться быстрее.

Идёт описание их повседневной жизни, напоминающей Антуану пребывание Жака и Жиз в Мезоне, и Антуан не без тревоги следит за этим опасным развитием нежности между братом и сестрой. Сами-то они отдают себе отчёт в характере этой близости? Анетта, например, знает, что вся её жизнь устремлена навстречу жизни Джузеппе; но она с полным чистосердечием, с детской наивностью прячет пылкие свои чувства под маской вполне естественного и дозволенного чувства. А вот Джузеппе, открыв Сибилле свою любовь, ослеплённый и поглощённый этим чувством, вначале как бы не понимает, что его влечёт к Анетте, влечёт чисто физически. Но долго ли ещё сможет он обманываться насчёт истинной природы своего влечения?

Как-то к вечеру Джузеппе предлагает сестрёнке:

— Хочешь? Прогулка в свежей тени деревьев, обед в харчевне, словом, беготня до самого вечера? — Она хлопает в ладоши. — Как я люблю тебя, Беппино, когда ты весёлый.

Задумал ли Джузеппе заранее то, что намеревался сделать?

После импровизированного обеда в рыбачьем посёлке он ведёт молодую девушку по незнакомым ей дорогам.

Шагает быстро. Напрямик через лимонные рощи, по каменистым тропкам, где десятки раз бродил с Сибиллой. Анетта только удивляется. — А ты хоть хорошо знаешь дорогу? — Он сворачивает налево. Склон. Ветхая стена, низенькие сводчатые воротца. Джузеппе останавливается и хохочет. — Иди сюда. — Она приближается доверчиво. Он толкает калитку, тренькает колокольчик. — Ты с ума сошёл! — Смеясь, он тащит её за собой под сосны. В саду темно до черноты. Она пугается, она ничего не понимает, Джузеппе.

Она вошла в парк виллы Лунадоро.

Низенькие сводчатые воротца, колокольчик, строй сосен; на сей раз все детали абсолютно точны…

Миссис Пауэлл и Сибилла в беседке. — Я хочу представить вам мою сестрёнку. — Её встречают радостно, усаживают, расспрашивают. Анетте кажется, что она грезит. Анетта в обществе двух еретичек. Приветливый взгляд мамы, её седые кудри, улыбка. — Пойдёмте со мной, дитя моё, я нарву вам роз. — Розарий, тёмный свод, разливающий вокруг всю ярость, всю нежность своих благоуханий.

Сибилла и Джузеппе остались одни. Взять её руку в свои? Она не позволит. Сильнее её воли, сильнее её любви эта почти каменная сдержанность. Он думает: как непросто её любить.

Миссис Пауэлл нарвала для Анетты роз. Розы маленькие, пурпуровые, тугие и без шипов; пурпуровые розы с чёрным сердечком. — Непременно приходите, my dear[61], Сибилла живёт так одиноко. — Анетте кажется, что она грезит. И это проклятый богом клан? Неужели этих людей она боялась как чумы?

Антуан перескакивает через страницу.

Вот Анетта и Джузеппе на обратном пути.

Месяц скрылся. Спустилась тьма. Анетта чувствует себя лёгкой, хмельной. Эти Пауэллы. Анетта виснет на руке Джузеппе всей тяжестью своего юного тела, и Джузеппе увлекает её за собой, высоко вскинув голову, а сердцем далеко отсюда в своих заветных мечтах. Довериться ли ей? Не сдержавшись, он наклоняется к ней: — Понимаешь ли ты, я хожу к ним не только ради одного Уилла.

Лица его она не видит, но до неё доходит приглушённая восторженность его голоса. Не только ради Уильяма? Кровь быстрее бежит по её жилам. А она-то ни о чём не догадывалась. Сибилла? Сибилла и Джузеппе? У неё перехватывает дыхание, она отстраняется, стрела пронзила ей грудь, она хочет бежать прочь. Нет сил. Зубы выбивают дробь. Ещё несколько шагов. Она слабеет, шатается и, запрокинув голову, падает на траву под высокий свод лип.

Он опускается на колени, он ничего не понимает. Что с ней такое? Но она резко выбрасывает руки, как щупальца. Ох, на сей раз он понял. Она цепляется за него, приподымается, жмётся к нему, рыдает. Джузеппе, Джузеппе.

Крик любви. Никогда он его не слышал. Никогда, ни разу в жизни. Сибилла словно замурована своей загадкой. Сибилла чужачка. А тут вплотную такое отчаяние, Анетта. Рядом, вплотную это юное тело, сладострастное и сочное, отдающееся. Тысячи мыслей разом проносятся в его голове, их детская влюблённость, вся нежность, всё доверие; её любить он может; она дышит тем же воздухом, что и он, он хочет её утешить, исцелить. Рядом эта животная теплота, и она обволакивает его, обволакивает вдруг ноги. Толчок волны, которая уносит всё, и сознание тоже. Ноздри его впивают знакомый и новый аромат её волос, губы касаются залитого слезами лица, трепетных губ. Кругом сообщники — мрак, ароматы, биение крови, неодолимый порыв. Он прижимает губы любовника к влажным полуоткрытым устам, которые ждут, сами не зная чего. Она принимает поцелуй, не возвращая его, но как она отдаётся этим поцелуям, ещё и ещё. Взаимный и яростный порыв разбивается о плотину уст. Трагическое притяжение. Упоение. Слиянность двух дыханий, желаний, плоти. Деревья над их головой начинают кружиться, звёзды блекнут. Одежды смяты, разбросаны, неодолимая тяга, открытье, соприкосновение двух не знающих друг друга тел, тяжесть, близость, мужская тяжесть, смиренное, растерянное согласие, мучительный хмель, хмель брачный, она его, его…

О, единое дыхание, и время остановилось.

Тишина, рокочущая отголосками, гудение, безбрежный всплеск тревоги, неподвижность. Прерывистое дыхание мужчины, лицо его, уткнувшееся в нежную грудь, громкое биение сердец, неслиянное биение двух этих сердец, которым заказан унисон.

И вдруг яркий луч луны, этот нескромный и грубый взгляд отбрасывает их друг от друга, словно удар бича.

Они быстро вскочили на ноги. Растерянные. Губы кривятся. Оба дрожат. Не от стыда. От радости. От радости и неожиданности. От радости и ещё от желания.

Брошенная на примятое ложе травы под луной охапка роз осыпает лепестки. И тут этот романтический жест. Анетта хватает сноп цветов, встряхивает, полётом лепестков покрывает примятую траву, ещё хранящую отпечаток лишь одного тела.

Антуан, вздрогнув от возмущения, откладывает книгу.

Он ошеломлён. Жиз? Да может ли это быть?

И, однако, весь этот отрывок так и сочится правдой: дело даже не в ветхой стене, колокольчике, розарии, а вот когда они, сплетая объятия, упали вместе в траву, это уж никак не вымысел; только не на каменистых дорогах Италии, не под сенью лимонных рощ, а в жёсткую траву Мезона, её-то Антуан себе отлично представляет, под вековыми липами аллеи. Да, да. Значит, Жак водил Жиз к Фонтаненам, и такой ночью на обратном пути… О, наивность! Жить рядом с ними обоими, рядом с Жиз, и даже ни о чём не догадываться! Жиз? Нет, нет, не может это целомудренное, это оберегающее себя девичье тело скрывать такую тайну…

В глубине души Антуан восстаёт против этой мысли, пока ещё отказывается верить.

А как же быть со всеми этими подробностями? Розы… Алые розы… Ага, теперь ему понятно волнение Жиз, когда она получила от неизвестного отправителя из лондонского цветочного магазина корзину роз; и вот почему она требовала, чтобы немедленно начали розыски в Англии, хотя, казалось бы, присылка цветов — событие не бог весть какой важности! Очевидно, она одна поняла смысл этого подношения — алые розы прислали ей через год, возможно даже день в день, после того падения под липами!

Значит, Жак жил в Лондоне? А как же тогда Италия? А Швейцария? А что, если он и сейчас ещё в Англии? В конце концов, можно и оттуда посылать свои произведения в этот женевский журнал…

И внезапно осветилось то, что было до сих пор скрыто, словно одно за другим рухнули огромные полотнища тьмы, заслонявшие единственную слабо мерцающую точечку! Отсутствие Жиз, та настойчивость, с какой она добивалась, чтобы её послали учиться именно в этот английский монастырь! Конечно, чёрт возьми, решила сама разыскать Жака. (И тут Антуан упрекнул себя задним числом за то, что после первой же неудачи пренебрёг таким следом, как лондонский цветочный магазин!)

Он пытается думать последовательно, но слишком много предположений, слишком много воспоминаний врывается в ход его мыслей. Нынче вечером всё прошлое предстало перед ним в новом свете. Вот теперь-то понятно отчаяние Жиз после исчезновения Жака. Отчаяние, всего значения которого он и не подозревал, но пытался его хоть как-то смягчить. Он вспомнил свои отношения с Жиз, свою жалость к ней. Впрочем, не из этой ли жалости мало-помалу родилось его чувство к Жиз? В те времена Антуану не с кем было поговорить о Жаке; не с отцом же, упорно отстаивавшим свою версию о самоубийстве, не со старушкой Мадемуазель, вечно в постах и молитвах. Другое дело — с Жиз, такой близкой, такой преданной. Каждый день после ужина она спускалась к нему узнать, нет ли чего нового. А ему приятно было делиться с ней своими надеждами, сообщать ей о предпринятых шагах. Уж не во время ли этих вечерних бесед, полных такой интимности, ему полюбилось это трепетное создание, ушедшее в тайну своей любви? И, как знать, не поддался ли он неведомо для себя пьянящей прелести этого юного, уже принесённого в жертву другому, тела? Он припомнил милые выходки Жиз, эту ласковость страдающего ребёнка. Анетта… Как же здорово она его провела! А он, лишённый в связи с отъездом Рашели положенного ему пайка чувств, он-то чего только не навоображал… Экое убожество! Он пожал плечами. Он увлёкся Жиз просто потому, что ему некуда было приложить свои чувства; и он верил, что Жиз питает к нему слабость, а оказывается, она со своей покалеченной страстью привязалась к нему в минуты смятения как к единственному человеку, способному вернуть ей любовника!..

Антуан пытается прогнать эти мысли. «И всё-таки, — думает он, — до сих пор ещё неясно, чем объясняется внезапный отъезд Жака».

Сделав над собой усилие, он снова берётся за чтение.

Не подобрав разбросанных по траве роз, брат и сестра направляются к палаццо Сереньо.

Возвращение. Джузеппе приноравливает свой шаг к шагам Анетты. Навстречу чему направляются они? Краткое объятие было лишь прелюдией. Бесконечная, длинная ночь, навстречу которой они идут, их спальни, эта ночь, что-то произойдёт там?

Антуан спотыкается на первых же строчках. Кровь снова волной ударяет ему в лицо.

По правде говоря, то чувство, которое им сейчас владеет, меньше всего сродни порицанию. Перед лицом утверждающей себя страсти из рук его выпадает оружие осуждения. Но он не может совладать с неприязненным удивлением, к которому примешивается капелька обиды: он не забыл тот день, когда так дико заартачилась Жиз в ответ на его робкую попытку. Ещё немного, и эти страницы пробудят вновь его желание: желание чисто физическое, раскованное. Стараясь сосредоточиться на прочитанном, Антуан силой воли прогоняет видение этого юного тела, гибкого и смуглого.

…Бесконечная, длинная ночь, навстречу которой они идут, их спальни, эта ночь, что-то произойдёт там?

Их гнёт, дуновение страсти. Они идут молчаливые, одержимые, в зачарованном оцепенении. Их провожает неверный свет луны. Она бьёт прямо в фасад палаццо Сереньо, выхватывает из мрака мраморную колоннаду. Они входят на первую террасу. Их щёки соприкасаются. Щека Анетты пылает. В этом детском теле какая естественная и дерзкая тяга к греху!

Внезапно они отшатываются друг от друга. Между колоннами возникает тень.

Отец здесь.

Отец ждёт. Он приехал неожиданно. А где дети? Пообедал он один в большом зале. А после обеда до ночи бродил по мраморной террасе. Дети всё не возвращаются.

В тишине звучит голос:

— Откуда вы?

Уже поздно выдумывать что-то, лгать. Мятежная вспышка. Джузеппе кричит:

— От миссис Пауэлл!

Антуан вздрогнул: значит, Отец знал?

Джузеппе кричит:

— От миссис Пауэлл!

Анетта мчится между колоннами, пробегает вестибюль, взлетает по лестнице к себе в спальню, запирается на крючок и в полной темноте падает на свою узенькую девичью кроватку.

А там, внизу, сын впервые даёт отпор отцу. И странное дело, ради удовольствия побравировать, он громко объявляет о той, другой, поблёкшей любви, в которую и сам не верит. — Я водил Анетту к Пауэллам. — Он делает паузу, потом говорит по слогам: — Я обручён с Сибиллой.

Отец разражается смехом. Устрашающим смехом. Стоя во весь рост, выпрямив стан, он, удлинённый тенью, кажется ещё выше. Огромный, театральный. Титан с лунным нимбом над головой. Он хохочет. Джузеппе до боли сжимает руки. Смех смолкает. Тишина. — Завтра вы оба поедете со мной в Неаполь. — Нет. — Завтра же. — Нет. — Джузеппе. — Я не ваша собственность. Я обручён с Сибиллой Пауэлл.

Никогда ещё отец не наталкивался на сопротивление, которое не мог бы сломить. Он говорит с наигранным спокойствием. — Замолчи. Они приезжают сюда, к нам, есть наш хлеб, скупать наши земли. Но отнимать наших сыновей — это уже чересчур. Неужели ты думаешь, что еретичка будет носить наше имя? — Моё. — Глупец. Никогда в жизни. Гугенотские происки. Спасение души, честь рода Сереньо. Только они забыли, что существую я. А я — начеку. — Отец! — Я сломлю твоё упорство. Лишу тебя средств. Отдам тебя в Пьемонтский полк.

Отец! — Я тебя укрощу. Иди в свою комнату. Завтра ты отсюда уедешь.

Джузеппе стискивает кулаки. Он желает…

Антуан не смеет вздохнуть:

…Он желает… смерти отцу.

Он находит в себе силы рассмеяться — это будет великолепным ответом… И бросает: — Вы просто смешны.

Он проходит мимо отца. Вскинув голову, сжав губы, искривлённые ухмылкой, и спускается с крыльца.

— Куда ты?

Сын останавливается. Какую отравленную стрелу пустит он, прежде чем исчезнуть? Инстинкт подсказывает ему самое страшное: — Я убью себя.

Он перескакивает через несколько ступенек. Отец подымает руку. — Убирайся, дурной сын! — Джузеппе не поворачивается. Отец в последний раз возвышает голос: — Проклинаю тебя!

Джузеппе бежит через террасу, исчезает в ночи.

Антуану хотелось бы отдышаться, подумать. Но осталось всего четыре страницы, его подгоняет нетерпение.

Джузеппе бежал куда глаза глядят. Он останавливается задыхающийся, удивлённый, опустошённый. Где-то вдалеке, у веранды какого-то отеля, мандолины наигрывают слащаво-тоскливую песню. Тошнотворная истома. Вскрыть себе вены в ласкающей теплоте ванны…

Сибилла не любит неаполитанских мандолин. Сибилла чужеземка, Сибилла нереальная и далёкая, как выдуманная героиня, в которую он влюбился, читая книгу.

Анетта. Только ладонь помнит прикосновение к её обнажённой руке. В ушах гудит. Жажда.

У Джузеппе есть план. На заре пробраться в палаццо, похитить Анетту, бежать с ней вместе. Он проскользнёт в её спальню. Она, босоногая, вскочит ему навстречу с постели. Вновь ощутить прикосновение её горячих атласных рук, её тёплый запах. Анетта. Он уже чувствует, как она жмётся к нему. Рот полуоткрыт, её влажный рот, её рот.

Джузеппе сворачивает на боковую дорожку. Кровь бьётся в жилах. Одним духом взлетает по каменистой тропке. Под луной бодрящая свежесть, просторы.

У края склона, навзничь, руки крестом. Рубашка распахнута, и он медленно гладит и трогает свою живую грудь. Над ним всё небо, млечно-звёздное. Мир, чистота.

Чистота. Сибилла. Сибилла, её душа, холодная и глубокая родниковая вода, холодная и чистая северная ночь.

Сибилла?

Джузеппе вскакивает. Крупными шагами спускается с холма. Сибилла. В последний раз, в последний раз, пока не рассвело.

Лунадоро. Вот стена, сводчатые воротца. Вот оно на свежепобеленной стене то место, где он запечатлел свой поцелуй. Первое своё признание. Вот здесь. Таким же вечером. Лунным вечером. Сибилла вышла его проводить. Её тень чётко вырисовывалась на белой стене. Он осмелел, он вдруг наклонился, он поцеловал на стене её профиль, она убежала. Таким же вечером.

Анетта, почему я вернулся к этим воротцам? Бледное лицо Сибиллы, лицо воплощённой воли. Сибилла совсем недалеко, такая близкая Сибилла, такая реальная и всё ещё незнакомка. Отказаться от Сибиллы? Ох, нет, нет, но распутать силою нежность, распутать этот узел. Вынуть кляп из этой наглухо запертой души. Какая тайна заперта в ней? Чистая мечта, свободная от инстинктов: подлинная любовь. Любить Сибиллу. Любить.

Анетта, ну зачем этот заранее на всё согласный взгляд, зачем эти слишком покорные уста? Слишком пылко предлагающее себя тело. Желание, слишком краткий миг желания. Любовь без тайны, лишённая измерений, без горизонтов. Без завтрашнего дня.

Анетта, Анетта, забыть эти податливые ласки, вернуть прошлое, снова стать детьми. Анетта, ласковая девчушка, любимая сестра. Да, но родная сестра, сестра, маленькая сестрёнка.

Да, покорные уста, уста полуоткрытые, влажные, сочные уста, всё понимающие.

Ох, это кровосмесительное желание, смертное желание, кто освободит нас от него?

Анетта, Сибилла. Распят между ними. Какая из двух? И к чему выбирать? Я не хотел зла. Двойное притяжение, извечное священное равновесие. Порывы-двойняшки равнозаконны, коль скоро рвутся они из моих недр. Почему же в жизни они несовместимы? Как всё было бы чисто в ярком свете дозволенности. К чему же этот запрет, раз в сердце моём всё так гармонично?

Единственный выход: один из троих лишний. Но кто?

Сибилла? О, Сибилла раненая — непереносимое видение. Только не Сибилла. Значит, Анетта?

Анетта, сестрёнка, прости, я целую твои глаза, веки, прости.

Нет одной без другой, значит, ни та, ни другая. Отказаться, забыть, умереть. Нет, не умереть: стать мёртвым. Исчезнуть. Здесь власть чар, неодолимое препятствие, запрет.

Здесь жизнь, любовь — невозможны.

Прощайте.

Зов неизвестности, зов завтрашнего, ещё не бывшего дня, хмель. Забыть, начать всё сызнова.

Вперёд. Бегом на вокзал. Первым поездом в Рим. Из Рима первым поездом в Геную. Из Генуи первым пароходом. В Америку. Или в Австралию.

И вдруг он засмеялся.

Любовь? Э, нет, жизнь, вот что я люблю.

Вперёд.

Джек Боти.

Антуан резко захлопнул журнал, сунул его в карман и встал, распрямив затёкшую спину. С минуту он постоял, рассеянно моргая от света, потом, спохватившись, снова сел.

Пока он читал, антресоли опустели: игроки ушли обедать, оркестр замолчал. Только, сидя в своём углу, еврей и читатель газеты продолжали играть в кости под весёлым теперь взглядом кошечки. Её дружок посасывал потухшую трубку, и всякий раз, когда бросал кости он, кошечка прилегала на плечо еврея, заговорщически хихикая.

Антуан вытянул ноги, закурил сигарету и попытался собрать воедино разбегающиеся мысли. Но мысли всё ещё упорно растекались, подобно взгляду, которому так и не удалось ни на чём сосредоточиться. Наконец он сумел оттеснить образ Жака и Жиз, и на душе стало поспокойнее.

Главное, как можно тщательнее отделить правду от того, что привнесено сюда воображением сочинителя. Правда, например, — сомнения в этом быть не может, — бурное объяснение сына с отцом. В словах советника Сереньо отдельные нотки звучат неоспоримо правдиво: «Гугенотские происки. Я тебя сломлю! Лишу тебя средств! Отдам тебя в солдаты!..» Или вот эти: «Чтобы еретичка носила моё имя!..» Антуану даже почудился гневный голос отца, выпрямившего стан и бросающего в темноту проклятья. Конечно, и крик Джузеппе: «Я себя убью!» — тоже правда, чем и объясняется, в сущности, навязчивая идея г‑на Тибо. С первых же дней розысков отец ни ни минуту не желал верить, что Жак жив: он сам по четыре раза в день звонил в морг. Этот-то крик и объясняет прорывающееся временами раскаяние отца в том, что он причина исчезновения Жака, и, вполне возможно, эти молчаливые укоры совести сыграли не последнюю роль в резком повышении белка, так ослабившего старика перед самой операцией. Так или иначе, события трехлетней давности в этом свете приобретали совсем иной аспект.

Антуан снова взял журнал и поискал авторский эпиграф:

Разве не сказали вы мне в тот знаменательный ноябрьский вечер: «Всё на свете подчинено действию двух полюсов. Истина всегда двулика». А порой и любовь.

«Ясно, — подумал Антуан, — тут имеется намёк на эту двойную любовь… Если Жиз была любовницей Жака, а если, с другой стороны, Жак чувствовал, что безумно влюблён в Женни, — и впрямь трудная была у него жизнь. Однако же…»

Тут Антуан снова натолкнулся в своих рассуждениях на какую-то неясность. Вопреки всему он просто не в состоянии был допустить, что бегство Жака могло полностью объясняться сердечными делами, о которых он только что узнал. Ясно, что ещё какие-то факторы, неуловимые, но вдруг слившиеся в одно, должны были привести к этому необычайному решению. Да, но какие?

Внезапно он спохватился, поняв, что все его рассуждения вполне можно отложить на после. Важно другое, извлечь из разбросанных по новелле указаний как можно больше пользы для дела и поскорее попытаться обнаружить след брата.

Обращаться к редакции журнала было бы весьма неосторожно. Раз Жак не подаёт признаков жизни, значит, он упёрся и не желает выходить из своего укрытия. Если он узнает, что его убежище открыто, мы рискуем тем, что спугнём его и он сбежит куда-нибудь ещё, ещё дальше, и на сей раз мы потеряем его след уже безвозвратно. Единственный надёжный способ — это действовать внезапно и действовать лично. (По-настоящему Антуан всегда верил только в самого себя.) И тут же ему представилось, как он приезжает в Женеву. А что он будет делать в Женеве? А вдруг Жак живёт в Лондоне? Нет; гораздо разумнее поначалу отрядить в Швейцарию специалиста по розыску, который сумеет раздобыть адрес Жака. «И тогда, где бы он ни был, я сам туда поеду, — заключил Антуан, подымаясь. — Только бы мне удалось взять его врасплох, а там мы посмотрим, как это он от меня улизнёт».

В тот же вечер он дал частному сыщику все данные.

А через три дня получил первые сведения:

«Секретно.

Господин Джек Боти действительно проживает в настоящее время в Швейцарии. Но он имеет место жительства не в Женеве, а в Лозанне, где он, согласно полученным нами сведениям, сменил несколько квартир. С апреля нынешнего года поселился на улице Эскалье-дю-Марше, дом № 10, пансион Каммерцинна.

Нам ещё не удалось установить точную дату его прибытия на территорию Швейцарии. Но зато мы постарались узнать его отношение к воинской повинности.

Согласно секретным данным, полученным нами из французского консульства, г‑н Боти явился в январе 1912 года в военную канцелярию консульства, имея на руках удостоверение личности и другие документы на имя Жак-Жан-Поля Оскар-Тибо, по национальности француза, родившегося в Париже в 1890 году и т.д. Его учётная карточка, из которой нам не удалось списать приметы (впрочем, совпадающие с полученными нами из другого источника), свидетельствует, что по причине недостаточности митрального клапана он уже пользовался в 1910 году первой отсрочкой на основании решения призывной комиссии VII округа г. Парижа, а также и второй отсрочкой на основании медицинского свидетельства, представленного им в 1911 году во французское консульство в Вене (Австрия). После нового освидетельствования, пройденного в Лозанне в феврале 1912 года, результаты которого были переданы затем административным путём в соответствующую канцелярию департамента Сены, ведающую воинским набором, ему предоставлена третья и последняя отсрочка, что вполне удовлетворило власти страны, откуда он родом, в части освобождения от воинской службы по состоянию здоровья.

Господин Боти, по полученным нами сведениям, ведёт весьма похвальный образ жизни, встречается главным образом со студентами и журналистами. Состоит членом-соревнователем Клуба журналистов Гельвеции. Его сотрудничество во многих газетах, журналах и периодических изданиях, видимо, даёт ему средства к существованию честным трудом. Как нам сообщили, г‑н Боти пишет под различными псевдонимами, а не под собственной фамилией; имена эти представляется возможность уточнить, если дальнейшие распоряжения уполномочат нас на продолжение розысков».

Этот документ был спешно доставлен через посыльного агентства в воскресенье в десять часов вечера.

Уехать наутро было невозможно. Однако состояние здоровья г‑на Тибо не позволяло мешкать.

Антуан сверился со своей записной книжкой, потом с железнодорожным расписанием и решил отправиться в Лозанну в понедельник вечером скорым поездом. И всю ночь он не мог сомкнуть глаз.

VI

Завтрашний день и так уж был загруженным сверх меры; и всё же из-за отъезда Антуану пришлось ещё сделать несколько дополнительных визитов. Рано утром он отправился в больницу, а потом целый день носился по Парижу, даже завтракал не дома. Вернулся он только в начале восьмого. А поезд отходил в восемь тридцать.

Пока Леон укладывал саквояж, Антуан быстро поднялся к отцу, которого не видел со вчерашнего дня.

Общее состояние больного явно ухудшилось. Г‑н Тибо почти совсем перестал есть, очень ослабел, да и боли не прекращались.

Антуану пришлось сделать над собой усилие, чтобы бросить привычное: «Здравствуй, Отец!» — которое стало для больного ежедневным глотком успокоительного лекарства. Усевшись на своё обычное место, Антуан с деловым видом приступил к ежевечерним расспросам, избегая, как ловушки, даже минутного молчания. На отца он посматривал с улыбкой, хотя нынче вечером ему особенно трудно было прогнать назойливую мысль: «Он скоро умрёт».

Несколько раз он не без тревоги ловил на себе озабоченный взгляд отца, казалось, этот взгляд спрашивает о чём-то.

«До какой степени он осознаёт своё положение и беспокоится?» — думал Антуан. Г‑н Тибо нередко говорил о своей смерти в торжественно-смиренных выражениях. Но что считал он сам в глубине души?

Несколько минут отец и сын, скрывающие свою тайну, — а быть может, оба они скрывали одну и ту же тайну, — обменивались ничего не значащими словами о болезни, о новых лекарствах. Затем Антуан поднялся, сославшись на срочный визит, который надо успеть сделать до ужина. Г‑н Тибо, поглощённый своими болями, даже не попытался его удержать.

Антуан ещё никого не предупредил об отъезде. Он намеревался сообщить только сиделке, что будет отсутствовать полтора суток. Но, как на грех, когда он выходил из спальни, она возилась с больным.

Времени было в обрез. Несколько минут Антуан ждал сиделку в коридоре, и, так как она не вышла, он отправился к Мадемуазель; она сидела у себя в комнате и писала письмо.

— Ага, пришёл мне помочь, Антуан, — обрадовалась старушка, — мне послали посылку с овощами, а она куда-то запропастилась…

Не без труда Антуан втолковал Мадемуазель, что ему придётся уехать из Парижа в провинцию сегодня же ночью в связи с одним весьма серьёзным случаем, что, возможно, завтра он ещё не вернётся, но беспокоиться не следует: доктор Теривье предупреждён о его отсутствии и по первому зову явится к больному.

Было начало девятого. Времени оставалось только-только, чтобы не опоздать на поезд.

Авто лихо катило к вокзалу; уже опустевшие набережные, чёрный блестящий мост, площадь Карусели, всё это сменялось с быстротой кадров приключенческого фильма, и Антуана, вообще-то путешествовавшего редко, возбуждала эта ночная гонка, боязнь опоздать на поезд, к тому же тысячи неотступных мыслей, рискованность предприятия, которое ему предстояло совершить, — всё выводило из обычного состояния духа, погружало в атмосферу бесстрашия.

Купе вагона, куда он вошёл, было уже почти полно. Антуан пытался заснуть. Но тщетно. Он изнервничался, считал остановки. А когда наконец уже перед самым рассветом ему удалось задремать, безнадёжно уныло засвистел локомотив, и поезд, подходя к дебаркадеру Валорба, замедлил ход. А как снова заснуть после таможенных формальностей, бесконечной ходьбы по ледяному залу, чашки кофе с молоком по-швейцарски?

В декабрьском позднем рассвете внешний мир постепенно вновь становился самим собой. Железнодорожная линия шла в глубине долины, и можно было уже разглядеть склоны гор. Мир, лишённый красок; под неуверенным и жёстким утренним светом пейзаж казался нарисованным углём, чёрным по белому.

Взгляд Антуана пассивно вбирал всё, что открывалось перед ним. Снег венчал вершины пригорков, полурастаявшие пласты его лежали в углублениях известковой почвы. Изредка на белёсом фоне чернели тени сосен. Потом всё исчезло: поезд въехал в облако. Снова вынырнул посёлок, робкие жёлтые огоньки, словно пробуравленные в тумане, говорили о том, что этот густонаселённый край уже начал жить своей обычной утренней жизнью. Сейчас можно было разглядеть островки домов, реже горели огоньки в посветлевших зданиях. Незаметно для глаза чёрная земля позеленела, и вскоре вся долина стала сплошным ковром тучных пастбищ; штрихи снега подчёркивали каждую складку, каждую канавку, даже каждую борозду. Низенькие, приземистые фермы, похожие отсюда на наседок, окружённые просторными участками, уже распахнули ставни на всех своих подслеповатых окошках. Занимался день.

Прижавшись лбом к вагонному окну, невнимательно глядя на этот чужой, навевающий тоску пейзаж, Антуан вдруг полнее ощутил свою беспомощность. Перед ним встали все трудности его предприятия, и он с тревогой думал, что бессонная ночь совсем выбила его из колеи.

Тем временем поезд подходил к Лозанне. Железнодорожные пути шли через пригород. Антуан смотрел на кубы ещё не открывших свои двери домов, опоясанных балконами, стоящих особняком друг от друга, словно небоскрёбы в миниатюре. Кто знает, а может быть, Жак проснулся как раз в эту минуту за такой вот ставней из светлой сосны?

Поезд остановился. По перрону гулял холодный ветер. Антуан вздрогнул. Пассажиры стремительно ринулись в подземный проход. Отяжелевший, несмотря на лихорадочное возбуждение, Антуан, впервые в жизни выпустив из-под своей власти и волю и разум, плёлся вслед за толпой, таща саквояж в руке, не зная, что будет делать через минуту. «Туалет. Ванная. Душевые». Может быть, горячая ванна, чтобы снять напряжение, холодный душ, чтобы себя подстегнуть? Побриться, сменить бельё? В сущности, это единственный шанс воскреснуть.

Мысль оказалась великолепной, — из этих водных процедур он вышел, как из волшебного источника: весь обновлённый. Он бросился к камере хранения багажа, оставил там свой саквояж и смело пустился вперёд, навстречу любым случайностям.

Хлестал дождь. Антуан вскочил в трамвай, идущий в центр города. Хотя было ещё только восемь, все магазины открылись; озабоченный, молчаливый люд в непромокаемых плащах и калошах уже загромождал тротуары, но каждый внимательно следил, чтобы не ступить ненароком на мостовую, хотя машин почти не было. «Трудолюбивый город, город без фантазии», — решил Антуан, вообще скорый на обобщения. Сверяясь с планом города, он без труда нашёл дорогу и достиг небольшой площади Ратуши. Часы на каланче пробили половину, и он, задрав голову, посмотрел на циферблат. Улица, где поселился Жак, отходила от дальнего угла площади.

По всему чувствовалось, что эта улица, по названию Эскалье-дю-Марше, была очень старинная, проще, обрубок улочки, карабкающейся уступами вверх, причём дома стояли здесь только с одной, левой стороны. Перед домами шла сама «улица», шла вверх каменными уступами; напротив домов стояла стена, к стене была пристроена старая деревянная лестница под чисто средневековым навесом, выкрашенным в винно-красный цвет. Эти защищённые от посторонних взглядов ступени могли послужить прекрасным наблюдательным пунктом. Антуан поднялся наверх. Оказалось, что некоторые дома на этой улочке больше похожи на обыкновенные хибарки, стоящие вкривь и вкось; очевидно, уже с XVI века в нижних этажах обосновались лавчонки. В дом за номером десять попадали через низкую дверь, придавленную сверху резным карнизом. На створке открытой двери виднелась вывеска, отсюда почти неразличимая. Однако Антуан сумел разобрать: «Пансион И. Г. Каммерцинна». Значит, то самое.

Три года томиться, ничего не зная о брате, чувствовать, что между ними залегла целая вселенная, и вдруг очутиться всего в десятке метров от Жака, в нескольких минутах от того мгновения, когда он увидит его… Но Антуан легко справлялся со своим волнением: профессия приучила; чем туже он сжимал в кулак свою энергию, тем становился невосприимчивее и проницательнее. «Половина девятого, — подумал он. — Жак должен быть дома. Возможно, ещё в постели. Классический час для арестов. Если он дома, сошлюсь, что мне назначено прийти, не велю о себе докладывать, просто отыщу его комнату и войду». Прикрываясь зонтом, он твёрдым шагом пересёк мостовую и поднялся по двум ступенькам каменного крыльца.

Мощённый плитками коридор, в углу старинная лестница с перилами, широкая, чистая, но тёмная. Дверей нет. Антуан стал подниматься. Шёл он на неясный гул голосов. Когда его голова оказалась выше уровня лестничной площадки, он через застеклённую дверь разглядел столовую и за столом с десяток сотрапезников. Первой его мыслью было: «Слава богу, на лестнице темно, меня не видно». А потом: «Первый общий завтрак. Его нет. Сейчас явится». И вдруг… Жак… его голос… Жак говорит! Жак здесь, живой, неоспоримый, как факт!»

Антуана шатнуло, и, поддавшись на мгновение паническому страху, он быстро спустился на несколько ступенек. Дышал он с трудом: из глубины души вдруг поднялась нежность, разлилась по всей груди, чуть не задушила. Да, но все эти незнакомые люди… Что делать? Уйти? Но он тут же одумался; дух борьбы толкал его вперёд: не откладывать, действовать. Он осторожно поднял голову. Жака он увидел в профиль и то лишь на мгновение, — загораживали соседи. Председательствовал маленький седобородый старичок; пять-шесть мужчин различного возраста сидели вокруг стола, напротив старичка — красивая блондинка, ещё молодая, а по бокам от неё две девочки. Жак слегка нагнулся, говорил он быстро, оживлённо, свободно, и Антуана, чьё присутствие, как неотвратимая угроза, уже витало над братом, потрясла мысль — вот так и живёт себе человек, беспечно, ничего не опасаясь, не зная, что последующая минута может стать поворотной минутой его судьбы. Весь стол заинтересовался спором; старичок хохотал; очевидно, Жак сцепился с двумя молодыми людьми, сидевшими напротив него. Ни разу он не обернулся в сторону Антуана. Дважды подряд он подчеркнул свои слова резким движением правой руки, — жест, давно забытый Антуаном, — и вдруг после особенно живой словесной перепалки улыбнулся. Улыбка Жака!

И тут, не раздумывая больше, Антуан поднялся по ступенькам, подошёл к стеклянной двери, бесшумно отворил её и предстал перед присутствующими.

Десяток физиономий повернулись в его сторону, но он их не видел; он не заметил даже, что старичок встал со своего места и обратился к нему с каким-то вопросом. Взгляд его дерзко и весело нацелился на Жака; а Жак, удивлённо расширенными глазами, с полуоткрытым ртом, тоже смотрел на брата. Прерванный посреди фразы, он всё ещё хранил на застывшем лице оживлённо-весёлое выражение, казавшееся теперь гримасой. Длилось это всего несколько секунд. Жак уже поднялся со стула, движимый единственной мыслью: «Только бы не скандал!» Главное, отвести им глаза.

Быстрым, твёрдым шагом, с чуть неуклюжей любезностью, — при желании можно было подумать, что он ждал этого посетителя, — Жак стремительно двинулся к Антуану, а тот, поддерживая игру брата, отступил на площадку. Жак вышел вслед за ним, прикрыл створку стеклянной двери. Очевидно, братья машинально обменялись рукопожатием, оба действовали безотчётно, но с губ их не сорвалось ни слова.

После мгновенного колебания Жак неопределённо махнул рукой, что Антуан истолковал как приглашение следовать за ним, и братья стали подниматься по лестнице.

VII

Этаж второй, третий.

Жак шагал тяжело, держась за перила и не оборачиваясь. Антуан, шедший за ним, уже полностью овладел собой; овладел в такой мере, что даже внутренне подивился, как мало он взволнован этой минутой. Он и раньше десятки раз с беспокойством допытывался у себя самого: «Как расценивать это хладнокровие, дающееся мне без труда? Что это — присутствие духа или отсутствие чувствительности, обычная холодность?»

На площадку третьего этажа выходила только одна дверь, и Жак открыл её. Когда они очутились в комнате, Жак запер дверь на ключ и впервые поднял на брата глаза.

— Чего тебе от меня надо? — прошептал он хрипло.

Но его настороженный взгляд наткнулся на сердечную улыбку Антуана, который под маской благодушия украдкой следил за братом, решив оттянуть время, но готовый на всё.

Жак опустил голову.

— Ну? Ну, что вам от меня надо? — повторил он. В дрогнувшем от страха голосе, ещё звучавшем злобой, послышались жалобные нотки, но Антуан, чувствуя какой-то удивительный холод в сердце, с наигранным волнением произнёс:

— Жак! — и шагнул вперёд. Не выходя из раз взятой на себя роли, он следил за ним ясным живым взглядом и изумлялся, что буквально всё — фигура, черты лица, глаза Жака совсем другие, чем прежде, совсем другие, чем рисовал он себе в воображении.

Брови Жака сошлись к переносью, он тщетно пытался овладеть собой, сжал губы, чтобы удержать рыдание; потом глубоко вздохнул, и вместе с этим вздохом ушла вся его злоба; вдруг весь обмякнув, словно обескураженный собственной слабостью, он прижался лбом к плечу Антуана и повторил сквозь сжатые зубы:

— Ну что вам от меня надо? Что вам от меня надо?

Антуан интуитивно понял, что мешкать с ответом нельзя, и ударил наотмашь:

— Отец очень болен. Отец при смерти. — Он помолчал и добавил: — Я приехал за тобой, малыш.

Жак не шелохнулся. Отец? Неужели они считают, что весть о смертельной болезни отца может хоть что-то значить для него, живущего совсем новой жизнью, какую сам себе создал, может выкурить из его убежища, может повлиять на те мотивы, которые побудили его бежать из дома? Единственно что до глубины души потрясло Жака — это слово «малыш», которого он не слышал столько лет.

Молчание становилось столь тягостным, что Антуан снова заговорил:

— Я ведь совсем один… — Его подхватило вдохновение. — Мадемуазель не в счёт, — пояснил он, — а Жиз в Англии.

Жак поднял голову:

— В Англии?

— Да, она готовится к диплому в монастыре, неподалёку от Лондона и не может приехать. Я совсем один. Ты мне просто нужен.

Что-то дрогнуло в душе Жака, поддалось его упорство, хотя сам он этого ещё не осознал; мысль о возвращении домой, ещё не приняв конкретной формы, тем не менее перестала быть столь окончательно неприемлемой. Он отодвинулся от брата, неуверенно шагнул в сторону, а затем, словно решив погрузиться с головой в свои муки, рухнул на стул, стоявший у письменного стола. Он не почувствовал руки Антуана, коснувшейся его плеча. Закрывши лицо ладонями, он рыдал. Ему чудилось, будто на его глазах рассыпается в прах убежище, которое он в течение целых трёх лет возводил камень за камнем, возводил собственными руками, в трудах, в гордыне, в одиночестве. Даже в минуту смятения ему хватило прозорливости взглянуть в лицо року и понять: любое сопротивление обречено на провал, рано или поздно они добьются его возвращения, чудесному его одиночеству, а быть может, и свободе, пришёл конец, и разумнее пойти на мировую с неотвратимым; однако при мысли о собственном бессилии он задыхался от боли и досады.

Стоявший рядом Антуан не переставал наблюдать, размышлять, ничем не стеснённый, так, словно бы его любовь к брату была отодвинута временно на задний план. Он смотрел на этот вздрагивающий от рыданий затылок, вспоминал приступы отчаяния, охватывавшие Жака-ребёнка, а в душе спокойно подсчитывал все шансы «за» и «против». Чем дольше тянулся этот приступ, тем больше Антуан проникался уверенностью, что Жак сдастся.

Он снял руку с плеча брата. Обвёл взглядом комнату, и сотни мыслей разом пронеслись у него в голове. Комната была не только очень чистая, больше того — комфортабельная. Правда, потолок низковат, зато просторно, светло, выдержано в приятных глазу светлых тонах. Паркет цвета воска, натёртый до блеска, потрескивал сам собой, очевидно, от жара; в белой фаянсовой печурке гудели горящие поленья. Два кресла, обитые кретоном в цветочек; несколько столиков, заваленных бумагами, газетами. Книг мало: около полусотни на этажерке, подвешенной над ещё не застланной кроватью. И ни одной фотографии; ни одного воспоминания о прошлом. Свободный, одинокий, недосягаемый даже для воспоминаний! Капелька зависти просочилась в суровое суждение Антуана о брате.

Тут он заметил, что Жак затих. Значит, дело выиграно? Удастся ли увезти его в Париж? В глубине души Антуан ни минуты не сомневался в успехе своего предприятия. И сразу же его захлестнула волна нежности, душу переполнила любовь, жалость; ему так хотелось заключить в объятия этого беднягу. Он нагнулся над склонённым затылком, окликнул еле слышно:

— Жак…

Но тот гибким движением вскочил на ноги. Яростно вытер мокрые глаза и смерил Антуана взглядом.

— Ты на меня сердишься, — сказал Антуан.

Ответа не последовало.

— Отец скоро умрёт, — проговорил Антуан, как бы в виде извинения.

Жак отвёл глаза, но тут же повернулся к брату.

— Когда? — спросил он. Спросил рассеянно, резким голосом, с искажённым лицом. И, только поймав взгляд Антуана, понял неловкость своего вопроса. Он потупился и уточнил:

— Когда… когда ты собираешься ехать?

— Как можно скорее. Всё может случиться…

— Завтра?

Антуан ответил не сразу:

— Если можно, лучше сегодня вечером.

С минуту они смотрели друг на друга. Жак еле заметно пожал плечами. Нынче вечером, завтра — какое это имеет теперь значение?

— Скорый поезд идёт ночью, — глухо бросил он.

Антуан понял, что час их отъезда назначен. Он уверенно ждал: всё, чего он до сих пор энергично добивался, всегда сбывалось, и поэтому не испытывал ни удивления, ни радости.

Так они и стояли посреди комнаты. С улицы не долетало городского шума, можно было подумать, что они в деревне. По скату крыши, тихонько журча, стекала дождевая вода, да временами ветер с рёвом врывался под черепичную крышу. С каждой минутой росло их смущение.

Антуан решил, что Жаку хочется остаться одному.

— У тебя, должно быть, много дела, — сказал он, — я пойду.

Лицо Жака вспыхнуло:

— У меня? Да нет. Почему ты так думаешь? — И он быстро опустился на стул.

— Нет, правда?

Жак кивнул.

— Тогда я присяду, — проговорил Антуан, стараясь придать своему голосу сердечность, но прозвучал он фальшиво… — Нам о стольком нужно поговорить.

На самом же деле ему хотелось не так говорить, как задавать вопросы. Но он не посмел. Желая выиграть время, он пустился в подробный рассказ о различных фазах болезни отца, невольно уснащая его медицинскими терминами. Все эти подробности были связаны для него не только с неким безнадёжным случаем заболевания, они вызывали в памяти спальню отца, постель, мертвенно-бледное, отёчное, страдающее тело, искажённые черты, крики боли, которую с трудом удавалось успокоить. И теперь дрожал уже его голос, а Жак сидел съёжившись в кресле, повернув к печурке злобно хмурившееся лицо, на котором явно читалось: «Отец скоро умрёт, ты меня отсюда вытащишь, ну и ладно, я поеду, но уж большего от меня не ждите!» Только раз Антуану почудилось, будто дрогнуло что-то в этом бесчувственном лице, когда он рассказал брату о том, как больной вместе с Мадемуазель пели дуэтом старинную песенку. Жак, очевидно, вспомнил припев, потому что, не отводя глаз от огня, улыбнулся. Вымученной, смутной улыбкой… Совсем так же улыбался Жак в детстве!

Но тут же, когда Антуан заключил:

— Он так настрадался, что смерть будет избавлением, — Жак, до сих пор упорно молчавший, жёстко произнёс:

— Для нас, во всяком случае.

Антуан обиженно замолчал. Конечно, в этом циничном замечании была немалая доля вызова, но в нём прозвучала также ещё не сложившая оружия ненависть, и этот злобный выпад по адресу больного, по адресу умирающего был ему непереносимо тяжёл. И, по его мнению, несправедлив. Неприязнь эта, во всяком случае, запоздала. Антуан вспомнил вечер, когда отец рыдал о том, что довёл сына до самоубийства. Не мог Антуан забыть и того, какое действие оказало исчезновение Жака на состояние отца: горе, раскаяние привели к возникновению нервной депрессии, которая благоприятствовала началу заболевания, и, возможно, даже теперешняя его болезнь не прогрессировала бы так быстро.

А Жак словно того и ждал, когда брат его кончит говорить, как бешеный вскочил с кресла и задал вопрос:

— Откуда ты узнал, где я?

Вряд ли имело смысл скрывать.

— От… Жаликура.

— Жаликура? — Казалось, ни одно имя не могло бы сильнее удивить Жака, чем это. И он повторил по слогам: — От Жа-ли-кура?

Антуан вынул бумажник. Достал распечатанное ещё тогда письмо Жаликура и протянул брату. Так оно было проще: избавляло от ненужных объяснений.

Жак схватил письмо, пробежал его глазами, потом подошёл к окну и снова стал читать уже медленно, опустив веки, плотно сжав губы, — непроницаемый Жак.

А Антуан тем временем разглядывал его. Лицо это, ещё три года назад по-юношески неопределённое, сейчас, свеже выбритое, казалось, не слишком отличается от того, прежнего, но всё-таки оно поразило Антуана, хотя он и сам вряд ли мог объяснить, что он открыл в нём для себя нового: больше внутренней силы, меньше надменности, а также и беспокойства; возможно, меньше и упрямства и уж наверняка больше твёрдости. Бесспорно, Жак утратил своё юношеское обаяние, но зато стал много крепче. Теперь он казался даже коренастым. Голова тоже как будто стала больше, сидела почти вплотную на широко развёрнутых плечах, и Жак приобрёл привычку откидывать её назад, что придавало ему чуть дерзкий или, во всяком случае, задиристый вид. Нижняя челюсть грозно выпячивалась, рот энергичный, твёрдый, но линия рта скорее скорбная. Особенно резко изменилось выражение губ. Кожа лица по-прежнему очень белая, на скулах выступало с десяток веснушек. А волосы всё такие же густые, только из прежних рыжих стали скорее каштановыми; это мужественное лицо казалось шире из-за непокорной путаницы волос, и по-прежнему спадала на висок, прикрывая часть лба, более тёмная прядь с золотистым оттенком, которую то и дело нетерпеливо отбрасывала рука.

Антуан увидел, как по коже лба прошла лёгкая дрожь и между бровями резко обозначились две складки. Он догадывался, какой взрыв противоречивых мыслей вызвало у Жака чтение этого письма, и потому вопрос брата, бессильно уронившего руку с листком и повернувшегося к нему, не застал Антуана врасплох.

— Значит, ты тоже, ты… ты прочёл мою новеллу?

Ничего не ответив, Антуан молча опустил веки, потом поднял их. Он улыбнулся одними глазами, губы лишь слегка тронула улыбка, под этим любящим взглядом остыла досада Жака, и он добавил уже менее напористо:

— А… кто ещё читал?

— Никто.

Жак всё так же недоверчиво смотрел на брата.

— Даю слово, — поспешно проговорил Антуан.

Засунув руки в карманы, Жак молчал. Откровенно говоря, его не так уж коробила мысль, что брат прочёл «Сестрёнку». Было даже интересно узнать его мнение. Сам-то он достаточно строго оценивал это произведение, написанное хоть и со страстью, но уже давно — полтора года назад. Он считал, что с той поры сделал значительный шаг вперёд, и сейчас ему казались просто несносными эти искания, эта поэтичность, все эти юношеские преувеличения. Но, странное дело, Жак меньше всего думал о сюжетной линии новеллы, о её связи с собственной своей историей; с тех пор как он дал прошлому жизнь в искусстве, он искренне считал, что отрубил от себя это прошлое; и если он случайно вспоминал пережитую боль, то лишь для того, чтобы поскорее уверить самого себя: «Я исцелился от всего этого!» Поэтому, когда Антуан сказал ему: «Я приехал за тобой», — первой мыслью Жака, почти рефлекторной, было: «Во всяком случае, я исцелился». А затем чуть позже он добавил про себя: «А главное, Жиз в Англии». (На худой конец он мог ещё снести, чтобы в его присутствии говорили о Жиз, называли её имя, но яростно запрещал даже беглый намёк на Женни.)

С минуту оба молчали, Жак неподвижно стоял у окна, всматриваясь куда-то в даль, потом снова повернулся к брату:

— Кто-нибудь знает, что ты здесь?

— Никто не знает.

На сей раз Жак не отставал:

— А Отец?

— Да нет же.

— А Жиз?

— Нет, никто не знает. — Антуан запнулся, но, желая окончательно успокоить брата, добавил: — После того, что произошло, лучше, чтобы Жиз пока вообще ничего не знала, тем более что она сейчас в Лондоне.

Жак не сводил взгляда со старшего брата: в глазах его вспыхнул вопрос, но тут же угас.

Снова воцарилось молчание.

Антуан боялся этого молчания, но чем сильнее хотелось ему прервать его, тем труднее было найти подходящий предлог. Разумеется, десятки вопросов готовы были сорваться с его губ, но задавать их он всё же опасался. Искал какую-нибудь безобидную тему, попроще, ему хотелось сказать что-то такое, что приблизило бы их друг к другу, но ничего не приходило на ум.

Положение становилось воистину критическим, как вдруг Жак быстро открыл окно, а сам отступил в глубь комнаты. Великолепный сиамский кот с густой серой шерстью и с угольно-чёрной мордочкой мягко спрыгнул на паркет.

— Гость? — спросил Антуан, обрадовавшись, что наконец-то можно переменить тему разговора.

Жак улыбнулся:

— Друг. — И добавил: — Причём самый ценный вид друга, так сказать, друг приходящий.

— А откуда он?

— Никто не мог мне ничего сказать, я всех расспрашивал. Очевидно, откуда-то издалека: в нашем квартале его не знают.

Великолепный котище важно обошёл комнату, урча, как волчок.

— А твой друг здорово вымок, — заметил Антуан, чувствуя, что молчание, подобно коту, кружит вокруг них.

— Именно в дождливую погоду он обычно и наносит мне визит, — подхватил Жак. — Иногда совсем поздно, в полночь. Поцарапается в окно, войдёт, усядется перед печкой, вылижет всю шёрстку, а когда обсохнет, требует, чтобы я его выпустил. Ни разу не дал себя погладить и ни разу не удостоил взять, что бы я ему ни предлагал.

Окончив осмотр комнаты, кот направился к полуоткрытому окну.

— Смотри-ка, — почти весело проговорил Жак, — он никак не ожидал встретить здесь тебя; видишь, собирается удирать.

И в самом деле, кот прыгнул на край цинковой крыши и ушёл, даже не обернувшись.

— Да, он дал мне довольно жестоко понять, что я здесь непрошеный гость, — полушутливо заметил Антуан.

Жак как раз закрывал окно и воспользовался этим, чтобы не ответить на слова брата. Но когда он обернулся, Антуан заметил, что лицо его покраснело. Жак стал неслышно ходить из угла в угол.

И опять нависло грозное молчание.

Тут Антуан, не найдя иной темы, в надежде, очевидно, воздействовать на чувства брата, а ещё и потому, что был просто одержим мыслью о больном, — снова заговорил об отце; особенно он упирал на то, что после операции характер отца стал совсем другим, и даже рискнул заметить:

— Возможно, ты сам иначе судил бы о нём, если бы в течение этих трёх лет наблюдал, как он стареет у тебя на глазах, я наблюдаю…

— Возможно, — уклончиво бросил Жак.

Но Антуан был не из тех, кто легко сдаётся.

— Впрочем, — продолжал он, — я вот о чём думал: знали ли мы его по-настоящему, знали ли, в сущности, какой он был?.. — И, уцепившись за эту тему, он решил рассказать брату о пустяковом факте, о котором и сам узнал лишь недавно: — Помнишь, — проговорил он, — Фобуа, парикмахера, что напротив нашего дома, рядом с краснодеревцем, почти на углу улицы Пре-о-Клер…

Жак, шагавший взад и вперёд по комнате с опущенной головой, резко остановился. Фобуа… улица Пре-о-Клер… Назвать её значило высветить в намеренно созданном им мраке уединения целый мир, который, как ему казалось, уже забыт начисто. Он воочию увидел каждую мелочь, каждую плитку тротуара, каждую вывеску, старика краснодеревца, его пальцы цвета ореховой скорлупы, мертвенно-бледного антиквара и его дочку, потом «дом», куда, как в раму, было заключено всё его прошлое, «дом», полуоткрытые ворота, каморку консьержа, их квартирку на нижнем этаже и Лизбет, а за всем этим своё детство, то, от которого он добровольно отрёкся… Лизбет, первый его опыт… В Вене случай свёл его с другой Лизбет, муж её покончил с собой из ревности. Вдруг он подумал, что следовало бы сообщить о своём отъезде Софии, дочери старика Каммерцинна…

А старший брат продолжал говорить.

Итак, в один прекрасный день, когда он очень торопился, он зашёл в парикмахерскую к Фобуа, хотя они с Жаком упорно отказывались пользоваться его услугами, так как вышеупомянутый брадобрей каждую субботу подстригал бородку отца. Старик, оказывается, знал в лицо Антуана и сразу же заговорил о г‑не Тибо. И, праздно сидя с полотенцем, накинутым на плечи, Антуан, к немалому своему удивлению, должен был признать, что болтливый парикмахер нарисовал ему образ отца, совсем для него неожиданный.

— Оказывается, — уточнил он, — Отец без конца говорил о нас с этим самым Фобуа. Особенно о тебе… До сих пор Фобуа помнит тот день, когда «малыш» господина Тибо, то есть ты, выдержал экзамен на бакалавра, и Отец, проходя мимо, приоткрыл дверь парикмахерской нарочно, чтобы сообщить: «Господин Фобуа, малыш прошёл». И Фобуа сказал мне: «Знаете, ваш добрый папочка так гордился, что любо было смотреть!» Деталь, правда, весьма неожиданная?.. Но уже совсем сбило меня с толку то… что происходило последние три года…

Жак слегка нахмурился, и Антуану подумалось, уж не совершит ли он промаха и стоит ли продолжать.

Но его уже понесло:

— Так вот. Я имею в виду твой отъезд. Из слов Фобуа я понял, что Отец ни разу ни словом не обмолвился… о том, что произошло на самом деле, а сочинил целый роман, чтобы успокоить умы в нашем квартале. К примеру, Фобуа сказал мне вот что: «Путешествие, — это же самое что ни на есть полезное! Раз ваш папочка может позволить себе оплачивать учение сынка за границей, правильно он сделал, что отправил его туда. Во-первых, сейчас везде есть почтовые отделения, значит, отовсюду можно посылать письма; кстати, он мне сообщил, что каждую неделю малыш ему пишет…»

Антуан старался не глядеть на Жака и, желая уйти от этой слишком конкретной темы, добавил:

— Отец и обо мне рассказывал: «Мой старший рано или поздно станет профессором Медицинского факультета.» И о Мадемуазель рассказывал, и о слугах. Фобуа всех нас, оказывается, отлично знает. И о Жиз тоже. Кстати, тоже весьма любопытная подробность: оказывается, Отец очень часто говорил о Жиз. (У Фобуа была дочка, ровесница Жиз, насколько я понял из его слов, она умерла.) Он говорил Отцу: «Моя делает то-то и то-то». А Отец отвечал: «А моя — то-то и то-то». Ну, что скажешь? Фобуа напомнил мне множество наших ребяческих шалостей, передавал наши детские словечки, — всё это он узнал от Отца, сам-то я о них забыл. Кто бы мог подумать, что в те времена Отец замечал все наши ребяческие проказы? Так вот, Фобуа сказал мне буквально следующее: «Очень ваш папочка жалел, что у него не было дочки». Зато часто говаривал: «Теперь, господин Фобуа, когда у нас живёт эта малютка, у меня словно бы родная дочка появилась». Цитирую дословно. Поверь, я сам ужасно удивился. Такая чувствительность, пусть, в сущности, угрюмая, возможно, даже робкая, вымученная, и никто об этом даже не подозревал!

Не подняв головы, не промолвив ни слова, Жак продолжал шагать из угла в угол. Хотя, казалось, он не глядит в сторону Антуана, он замечал каждое его движение. Взволнован он не был, скорее был до глубины души потрясён самыми бурными и противоречивыми ощущениями. А главное, — именно главное, — ему было мучительно чувствовать, что прошлое силком ли, добровольно ли, врывается в его жизнь.

Молчание Жака обескуражило Антуана, невозможно завязать хотя бы пустяковый разговор. Он тоже следил за Жаком краем глаза, стараясь уловить хоть какое-то отражение мысли на этом лице, выражавшем лишь угрюмую решимость равнодушия. И всё-таки Антуан не мог сердиться на брата. Он с любовью вглядывался в пусть застывшее, безразличное, пусть отворачивающееся лицо, но ведь это лицо найденного Жака. Никогда в жизни ни одно человеческое лицо не было ему так дорого. И снова волна нежности притекла к его сердцу, хотя он не посмел выдать себя ни словом, ни жестом.

Тем временем между братьями, как по уговору, вновь воцарилось молчание — победительное, гнетущее. Слышно было лишь журчание капель в водосточной трубе, негромкое жужжание огня да порою скрип под ногой Жака квадратиков паркета.

Вдруг Жак подошёл к печке, открыл дверцу, низко нагнувшись, бросил в огонь два полешка и, не меняя позы, с колен обернулся к следившему за ним взглядом брату и надменно пробормотал:

— Ты судишь меня слишком сурово. Мне это всё равно. Но я этого не заслуживаю.

— Конечно, нет, — поспешил подтвердить Антуан.

— Я имею право быть счастливым так, как я понимаю счастье, — продолжал Жак. Он в запальчивости поднялся с колен, помолчал, потом процедил сквозь стиснутые зубы: — Здесь я был полностью счастлив.

Антуан нагнулся:

— Правда?

— Полностью.

В паузах между этими фразами братья пристально смотрели друг на друга, серьёзно и с любопытством, с какой-то прямодушной мечтательной сдержанностью.

— Я тебе верю, — ответил Антуан. — Впрочем, твой отъезд… И всё же столько в нём есть ещё того, что я с трудом себе объясняю. Ox! — воскликнул он, спохватившись, — не затем же я приехал сюда, чтобы хоть в чём-то тебя, малыш, упрекать.

Тут только Жак заметил, что брат улыбается. В его памяти остался иной образ Антуана — подобранного, энергичного до резкости, — и улыбка эта была для него волнующим открытием. Испугался ли он, что вдруг расчувствуется? Сжав кулаки, он потряс руками:

— Замолчи, Антуан, довольно об этом! — И добавил, словно желая смягчить свои слова: — Сейчас не надо. — Выражение муки прошло по его чертам, он отвернулся так, что лицо его очутилось в тени, прикрыл глаза и пробормотал: — Тебе не понять!

Снова нависло молчание. Однако его воздухом уже можно было дышать.

Антуан встал и заговорил самым натуральным тоном.

— Не куришь? — спросил он. — А я вот не прочь выкурить сигарету, разрешаешь? — Он считал, что, главное, ничего не драматизировать, напротив, надо силою сердечной непринуждённости постепенно одолеть эту дикость.

Он затянулся раз, другой, подошёл к окну. Все старинные кровли Лозанны клонились в сторону озера, словно кто-то нагромоздил в беспорядке почерневшие от времени вьючные седла с обглоданными туманом контурами; и эти изъеденные мхом черепицы, казалось, впитывают в себя воду, как войлок. Небосвод вдали был замкнут цепью гор, тёмных на светлом фоне. На вершинах белые пятна снега словно бы подбирались к самому небу, ровно-серому, без просветов, а вдоль склонов светлые потёки снежных пластов цеплялись за свинцовые прогалины. Будто из угрюмых млечных вулканов бьют лавой сливки.

К нему подошёл Жак.

— Это Дан-Дош, — пояснил он, указывая в сторону гор.

Спускающиеся уступами дома скрывали ближайший берег озера, а противоположный под сеткой дождя казался призрачным утёсом.

— Твоё хвалёное озеро нынче всё в пене, как разгулявшееся море, — заметил Антуан.

Жак из любезности улыбнулся. Он всё стоял у окна, не в силах отвести глаз от того берега, где он различал, вернее, дорисовывал в воображении купы деревьев, и селенья, и целую флотилию, стоявшую на причале у пристани, и извилистые тропки, ведущие к горным харчевням… Настоящая декорация, словно нарочно созданная для бродяжничества и приключений, и вот приходится покидать её, и надолго ли?

Антуан попытался отвлечь внимание Жака.

— Нынче утром у тебя, должно быть, много дела, — начал он. — Особенно, если… — Он хотел добавить, но не добавил: «Особенно, если мы уезжаем сегодня вечером».

Жак сердито помотал головой:

— Да нет же. Я сам себе хозяин. И вообще, какие могут быть сложности, когда человек живёт один, когда он сохранил… свободу. — Это слово почти прозвенело в тишине. Потом Жак добавил совсем иным, печальным тоном и, пристально посмотрев на Антуана, вздохнул: — Тебе этого не понять.

«Какое он ведёт здесь существование? — думал Антуан. — Ну, работает, конечно… Но на что он живёт?» Он построил несколько различных гипотез и, отдавшись течению своих мыслей, вполголоса произнёс:

— Раз ты уже достиг совершеннолетия, то вполне мог взять свою часть из маминого наследства.

В глазах Жака вспыхнуло почти смешливое выражение. С губ его чуть не сорвался вопрос. Но сразу же ему стало грустно, — подумалось, что можно было не браться, как приходилось временами, за кое-какие работы… Доки в Тунисе… Подвал «Адриатики» в Триесте… «Deutsche Buchdruckerei» [62] в Инсбруке. Но длилось это не дольше секунды, и даже не пришла ему в голову мысль, что смерть отца окончательно разрешит все его материальные проблемы. «Нет уж! Без их денег и без них тоже. Самому, только самому!»

— А как же ты выкручиваешься? — рискнул спросить Антуан. — Легко на жизнь зарабатываешь?

Жак обвёл взглядом комнату.

— Сам видишь.

Но Антуан уже не мог удержаться:

— Но чем? Что ты делаешь?

Лицо Жака снова приняло упрямое, замкнутое выражение. На лбу взбухла и тут же исчезла складка.

— Я не потому спрашиваю, чтобы лезть в твои дела, — поспешил заверить брата Антуан. — Я, малыш, хочу только одного, чтобы ты как можно лучше устроил свою жизнь, чтобы ты был счастлив!

— Ну!.. — глухо бросил Жак. И по его тону Антуан догадался, что должно было означать это «ну»: «Ну, счастлив-то я быть не могу. Это исключено!» И Жак тут же устало добавил, пожав плечами: — Брось, Антуан, брось… Всё равно ты меня не поймёшь. — Он попытался улыбнуться. Потом нерешительно шагнул в сторону, снова подошёл к окну и, глядя рассеянно куда-то, ещё раз подтвердил, словно бы не замечая противоречия в своих словах: — Я был здесь полностью счастлив… Полностью.

Потом, взглянув на часы, повернулся к Антуану и начал первым, чтобы помешать тому заговорить:

— Сейчас я представлю тебя дядюшке Каммерцинну. И его дочке, если только она дома. А потом пойдём позавтракаем. Нет, не здесь, где-нибудь в городе. — Он снова открыл дверцу печки и, продолжая говорить, подбросил новую порцию дров: — Бывший портной… А теперь муниципальный советник… Пламенный синдикалист к тому же… Основал еженедельную газетку и один делает её почти всю… Вот увидишь, очень славный человек…

Старик Каммерцинн, сидя без пиджака в жарко натопленной конторе, правил гранки; на носу у него красовались какие-то необыкновенные очки с квадратными стёклами, а золотые их дужки не толще волоска закручивались вокруг его мясистых маленьких ушей. Сквозь ребяческое выражение лица проглядывало лукавство, говорил он наставительно, но держался не по возрасту проказливо, смеялся кстати и некстати и в упор смотрел поверх очков в глаза собеседнику. Он велел принести пива. Поначалу он именовал Антуана: «Сударь», — но уже через несколько минут обращался к нему без чинов: «Дорогой мой мальчик».

Жак холодно объявил, что в связи с болезнью отца он принуждён отлучиться «на некоторое время», что уезжает он нынче вечером, но комнату сохранит за собой, даже заплатит за месяц вперёд и оставит здесь «все свои вещи».

Антуан и бровью не повёл.

Старичок, взмахивая лежавшими перед ним листками, вдохновенно и многословно пустился излагать свой проект создания кооперативной типографии для выпуска газет «партии». Жак, по-видимому, заинтересованный его словами, поддержал разговор.

Антуан слушал. Чувствовалось, что Жак не слишком торопится вновь очутиться с глазу на глаз с братом. А может быть, просто ждал кого-то, кто не показывался?

Наконец, махнув Антуану рукой, он направился к двери.

VIII

Поднялся въедливый ветер, принёсший с собой мокрый снег.

— Метёт, — сказал Жак.

Он явно старался побороть свою молчаливость. Спускаясь с широкой каменной лестницы, идущей вдоль какого-то здания официального вида, он по собственному почину объяснил брату, что это здешний университет. Его тон выдавал даже гордость за выбранный им себе город. Антуан полюбовался университетом. Но порывы ветра, несущего снег пополам с дождём, гнали их на поиски убежища.

На углу двух узеньких улиц, где носились велосипедисты и шагали прохожие, Жак остановился у дома, там вместо вывески прямо на стеклянной двери нижнего этажа было написано большими белыми буквами:

ГАСТРОНОМИКА

Всё, что только могло быть навощено в этом зале, обшитом морёным дубом, ослепительно блестело. Владелец ресторана — энергичный толстяк-сангвиник, громко пыхтевший от одышки, но довольный и собой, и состоянием своего здоровья, и своими официантами, и своей кухней, — хлопотал возле посетителей, обращаясь с ними как с дорогими, случайно нагрянувшими гостями. Стены были увешаны надписями, на которых готическим шрифтом было выведено: «В Гастрономике натуральная еда, а не химическая!» — или: «В Гастрономике вы не обнаружите даже крошки высохшей горчицы на краю баночки».

Жак, который, казалось, отмяк после посещения Каммерцинна и совместной прогулки под дождём, ласково улыбался удивлению брата. Для него было неожиданным то любопытство, с каким Антуан взирал на окружающий мир, этот его плотоядный, всё вбирающий взгляд, эта манера схватывать на лету и смаковать каждую примечательную чёрточку. Раньше в кухмистерских Латинского квартала, когда братьям случалось завтракать вместе, Антуан ничем не интересовался и, усевшись за стол, первым делом вытаскивал медицинский журнал и, прислонив его к графину, погружался в чтение.

Антуан почувствовал на себе изучающий взгляд Жака.

— По-твоему, я сильно изменился? — спросил он.

Жак уклончиво пожал плечом. Да, Антуан изменился, даже очень изменился. Но чем же именно? Может быть, просто за эти три года Жак перезабыл многие характерные черты старшего брата. Теперь он обнаруживал их одну за другой. Иной раз какой-нибудь жест Антуана — его манера подёргивать плечом и одновременно моргать глазами или, объясняя что-то, протягивать собеседнику открытую ладонь, — внезапно становились для Жака как бы новой встречей с некогда таким близким образом, полностью изгладившимся из памяти. Однако были и другие черты, которые волновали, хотя и приводили на память что-то полузабытое: общее выражение лица, манера держаться, это ненаигранное спокойствие, эта благожелательность, этот взгляд не грубый, не жёсткий, как раньше. Всё это совсем новое. Жак попытался выразить свои впечатления в двух-трёх не слишком вразумительных словах. Антуан улыбнулся. Он-то знал, что всё это наследие Рашели. За несколько месяцев торжествующая страсть запечатлела на этом лице, на том самом, что прежде упорно замыкалось, не позволяя прочесть на себе даже намёка на радость, — свои пометы: уверенность оптимизма, даже удовлетворение счастливого любовника, и никогда следы эти не исчезнут.

Завтрак оказался вкусным: пиво лёгкое, ледяное, пенистое, сама атмосфера ресторана приветливая. Антуан весело дивился местным обычаям: он заметил, что, когда разговор переходит на эту почву, брат охотнее размыкает свои немотствующие уста. (Хотя всякий раз, когда Жак открывал рот, создавалось впечатление, будто он бросается в разговор с отчаяния. Порой его речь, неуверенная, рубленая становилась без всякой видимой причины смятенной и напряжённой, прерывалась внезапными паузами, и тогда он, не прекращая беседы, погружал взгляд в глаза Антуана.)

— Нет, Антуан, — ответил он на какой-то шутливый выпад брата. — Зря ты так считаешь… Нельзя сказать, что в Швейцарии… Словом, я достаточно нагляделся разных стран, и поверь…

Заметив, что лицо Антуана невольно выразило живой интерес, Жак замолчал. Но, очевидно, раскаявшись в своей подозрительности, он продолжал:

— Посмотри вон на того человека, его, если угодно, можно взять за образчик типа: видишь, вон того господина справа от нас, он за столиком один и разговаривает сейчас с хозяином. Достаточно распространённый в Швейцарии тип. Внешность, манеры… Акцент…

— Такой гнусавый?

— Нет, — уточнил Жак и из щепетильности даже брови нахмурил. — Просто уверенный тон, слова чуть растягивает, что служит признаком размышления. Но главное, смотри, этот вид человека, поглощённого самим собой, и полное равнодушие к тому, что происходит вокруг. Вот это очень по-швейцарски. А также вид человека, который повсюду чувствует себя в безопасности…

— Взгляд умный, — подтвердил Антуан, — но просто невероятно, до какой степени он лишён живости.

— Так вот, таких в Лозанне многие тысячи. С утра до вечера, не суетясь, не теряя зря ни минуты, они делают то, что положено им делать. Судьбы их пересекаются, но никто не вмешивается в чужую жизнь. Границ своих они не переходят, и в каждый данный миг своего существования полностью захвачены тем, что делают, или тем, что будут делать мгновение спустя.

Антуан слушал, не прерывая, и внимание брата чуть смущало Жака, но и подбадривало, вызывало в нём ощущение весомости своих слов, и это развязывало язык.

— Вот ты говоришь «живость», — продолжал он. — Их считают тяжеловесными. Сказано это опрометчиво, да и неверно. Просто у них другая натура, ну, чем, предположим… у тебя. Возможно, более основательная. А в случае надобности такая же гибкая. Нет, ничуть не тяжеловесные, а устойчивые. А это отнюдь не одно и то же.

— Вот что мне удивительно, — сказал Антуан, вынув из кармана пачку сигарет, — что ты, ты прижился в этом муравейнике…

— Представь себе! — воскликнул Жак. Он отодвинул пустую чашку и чуть было её не перевернул. — Я жил повсюду — и в Италии, и в Германии, и в Австрии…

Скосив глаза на огонёк спички, Антуан, не подымая головы, рискнул продолжить:

— В Англии…

— В Англии? Нет, я там ещё не был… Почему именно в Англии?

Оба замолчали, и каждый старался прочесть мысли другого. Антуан не глядел на брата, Жак сумел справиться с минутной неловкостью и продолжал:

— Так вот, я уверен, что надолго не мог бы осесть ни в одной из этих стран. Там работать нельзя! Там люди себя сжигают. Только здесь я обрёл равновесие…

И впрямь в эту минуту у него был вид человека, достигшего известного равновесия. Сидел он боком, вероятно, в обычной своей позе, склонив голову к плечу, словно бы её оттягивало не только тяжестью волос, но даже этой непокорной прядью. Правое плечо он выставил вперёд. Раскрытой ладонью той же руки он прочно упёрся в колено и гнулся в эту сторону всем корпусом. Зато левый локоть легко опирался на стол, и пальцы левой руки рассеянно перебирали крошки, рассыпанные по скатерти. Руки эти стали настоящими руками мужчины, нервными, выразительными.

Он молча размышлял над собственными словами.

— Здешние люди действуют успокоительно, — проговорил он, и в голосе его проскользнули нотки признательности. — Поверь, это отсутствие страстей чисто внешнее… Страсти здесь, как, впрочем, и повсюду, разлиты в воздухе. Но, пойми меня правильно, если ежедневно обуздывать страсти, как делают здесь, большой опасности они не представляют… И поэтому не слишком заразительны… — Жак оборвал начатую фразу, вдруг покраснел и добавил вполголоса: — Я ведь, понимаешь, за эти три года!..

Не глядя на Антуана, он нервно отбросил непокорную прядь ребром ладони, переменил позу и замолк.

Уж не было ли это первым шагом к откровенным признаниям? Антуан ждал, не шевелясь, только смотрел на брата поощрительным взглядом.

Но Жак решительно сменил тему разговора.

— А дождь-то всё льёт, — сказал он, вставая. — Давай лучше вернёмся домой, ладно?

Как только они вышли из ресторана, какой-то велосипедист, проезжавший мимо, соскочил с машины и подбежал к Жаку.

— Видели кого-нибудь оттуда? — спросил он, с трудом переводя дыхание, даже не поздоровавшись. Промокший до нитки пастушеский плащ раздувало ветром, и велосипедист, борясь с его порывами, скрестил на груди руки.

— Нет, — ответил Жак, видимо не слишком удивлённый поведением своего собеседника. Заметив издали открытые двери какого-то дома, он предложил своим спутникам: «Зайдёмте-ка сюда», — и так как Антуан из деликатности держался в стороне, Жак оглянулся и окликнул его. Но когда все трое укрылись в подъезде от дождя, он и не подумал представить Антуану незнакомого велосипедиста.

А тот, мотнув головой, сбросил на плечи капюшон плаща, сползавший ему на глаза. На вид ему было за тридцать. Хотя первые его слова прозвучали резковато, взгляд был кроткий, скорее даже ласковый. Раскрасневшееся от свежего ветра лицо было изуродовано давним шрамом, ярко-белая его полоска наполовину прикрывала правый глаз, перерезала наискось бровь и терялась под шляпой.

— Они обвиняют меня во всех смертных грехах, — начал он лихорадочно, ничуть не смущаясь присутствием Антуана. — Но скажите сами, разве я заслужил их упрёки? — Казалось, он придавал особое значение мнению Жака, который утвердительно кивнул головой. — Чего они от меня хотят? Уверяют, что эти люди были подкуплены. А я-то здесь при чём? Теперь они уже далеко и знают, что их не разоблачить.

— Их манёвр не удастся, — подумав, ответил Жак. — Одно из двух…

— Вот именно! — с жаром воскликнул велосипедист, не дожидаясь конца фразы, и в голосе его, вдруг потеплевшем, прозвучала благодарность. — Но не следует поддаваться воздействию политической прессы, начинать раньше времени.

— Сабакин сразу испарится, как только почует неладное, — понизил голос Жак. — И вот увидите, Биссон тоже.

— Биссон? Возможно.

— Ну, а револьверы?

— Это-то легко доказать. Её бывший любовник приобрёл их в Базеле, купил на распродаже оружия после смерти владельца.

— Послушайте, Рейер, — проговорил Жак, — только не рассчитывайте на меня в ближайшие дни, некоторое время я ничего писать не смогу. Поэтому загляните к Ричардли. Пусть он вручит вам бумаги. Скажете, что это для меня. А если ему нужна подпись, пусть позвонит Мак-Лэйеру. Хорошо?

Вместо ответа Рейер схватил руку Жака и пожал её.

— Ну, а как Лут? — спросил Жак, не выпуская из своих рук руки Рейера.

Рейер опустил голову.

— Что я-то могу поделать? — произнёс он со смущённым смешком. Он поднял глаза и в ярости повторил: — Что я-то могу поделать, ведь я её люблю.

Жак выпустил руку Рейера. Потом, помолчав немного, пробормотал:

— Куда вас это обоих заведёт?

Рейер вздохнул:

— У неё были трудные роды, она никогда по-настоящему не оправится, во всяком случае, никогда не сможет работать…

Жак не дал ему договорить:

— Она сказала мне, мне лично: «Будь у меня достаточно мужества, уж я нашла бы способ покончить со всем этим».

— Вот видите! Как же, по-вашему, я должен поступить в таком случае?

— А Шнеебах?

Рейер сделал жест, который мог означать только угрозу. В глазах его зажглась ненависть.

Жак протянул руку и положил ладонь на плечо Рейера, — дружеское, но твёрдое, даже властное прикосновение.

— Куда это вас заведёт, Репер? — повторил он сурово.

Рейер сердито передёрнул плечами. Жак убрал ладонь.

После минутного молчания Рейер как-то торжественно поднял руку.

— И для нас, как и для них, один конец — смерть. Да, вот именно так, — заключил он вполголоса. Потом беззвучно рассмеялся, словно то, что он собирался сказать, было самой очевидностью. — Иначе живые бы стали мёртвыми, а мёртвые — живыми.

Он схватил велосипед за седло и поднял его одной рукой. Шрам вздулся лиловым валиком. Потом он надвинул на глаза капюшон, словно клобук, и протянул Жаку руку.

— Спасибо. Пойду к Ричардли. А вы изумительный тип, просто молодчина, настоящий человек. — Говорил он теперь доверительно-счастливым тоном. — Достаточно мне вас повидать — и я готов примириться чуть ли не со всем светом — с человеком, с литературой… даже с прессой, да, да… До свидания!

Антуан ничего не понял из этого разговора, но зато не упустил ни одного сказанного слова, ни одного жеста. С первого взгляда он заметил, что этот человек, значительно старше Жака, обращается с ним с какой-то уважительной любовью; так обычно ведут себя в отношении людей уже немолодых, уже признанных. Но самым главным, самым волнующим было приветливое лицо Жака во время этой беседы: ясное, разгладившееся чело, умудрённый опытом взгляд, неожиданная властность, исходившая от всего его существа. Подлинное открытие для Антуана. В течение нескольких минут перед ним стоял Жак, которого он не только не знавал никогда, но даже подозревать не мог, что такой существует, и, однако, вне всякого сомнения, это и был для всех настоящий Жак, Жак теперешний.

Рейер вскочил на велосипед и, не поклонившись Антуану, исчез, вздымая два фонтанчика грязи.

IX

Братья возвращались по той же дороге, и Жак даже не подумал объяснить Антуану смысл только что происшедшего разговора. Впрочем, ветер злобно раздувал их пальто и, казалось, особенно ополчился на зонт Антуана, так что разговаривать в таких условиях было затруднительно.

Однако в самую, казалось бы, тяжкую минуту, когда братья смело штурмовали площадь Рипон — широкую эспланаду, на которую свирепо набросились все силы небесные, — Жак, не обращая внимания на стегавший его дождь, вдруг замедлил шаг и спросил:

— Скажи, почему ты за завтраком вдруг сказал… в Англии?

Антуан почуял вызов в словах брата. Он смущённо пробормотал какую-то не слишком связную фразу, но слова его тут же унёс ветер.

— Что ты говоришь? — переспросил, не расслышав, Жак. Он подошёл ближе и шагал теперь полубоком, подставив ветру плечо; вопрошающий его взгляд впился в лицо брата с выражением такой настойчивости, что загнанный в тупик Антуан постеснялся солгать.

— Потому что… ну, словом, из-за красных роз, — признался он.

Слова эти прозвучали гораздо резче, чем того хотел сам Антуан. Ещё и ещё раз в памяти возникли картины кровосмесительной любви Джузеппе и Анетты, их падение в траву, словом, целая череда образов, с которыми он уже успел свыкнуться, но оттого они не перестали быть для него тягостными, Антуан был недоволен собой, нервничал, а тут ещё этот ветер, налетавший злобными порывами, так что под конец, чертыхнувшись, Антуан сдался и сердито закрыл зонтик.

Жак озадаченно застыл на месте: чувствовалось, что он ждал любого ответа, но уж никак не этого. Закусив губу, он молча двинулся вперёд. (Десятки раз он жалел об этой минуте непонятной слабости; раскаивался, что послал корзину роз, купленную за тридевять земель через посредство одного друга, тем более что это благоуханное послание выдавало его с головой, громогласно заявляло: «Я жив, и я думаю о тебе», — тогда как он хотел только одного — умереть для всех своих родных! Но до этой минуты он мог хотя бы надееться, что его неосторожность осталась в полной тайне. Он с раздражением подумал, что такая болтливость совсем не в духе Жиз, просто непонятно!) И не сумел удержать подступившей к горлу горечи.

— Зря ты в доктора пошёл, — хихикнул он, — не твоё это призвание. Ты рождён сыщиком!

Раздражённый его тоном, Антуан огрызнулся:

— Если, дружок, человек так жаждет скрывать свою личную жизнь, он её не выставляет на страницы журнала для всеобщего обозрения!

Задетый за живое, Жак крикнул в лицо брату:

— Ах, так? Может быть, в моей новелле ты вычитал об этой корзине роз?

Антуан уже не владел собой.

— Нет, — ответил он едко, но с наигранным спокойствием, тщательно выговаривая каждый слог. — Однако новелла позволила мне просмаковать тайный смысл твоего подношения! — И, пустив эту отравленную стрелу, Антуан, бросившись навстречу ветру, ускорил шаги.

Но сразу же он почувствовал, что совершил непоправимый промах, почувствовал с такой очевидностью, что у него даже дух перехватило. Загубил всё из-за глупейшей фразы: теперь Жак окончательно ускользнёт от него… Почему всё-таки он вдруг потерял самообладание, поддавшись порыву злобы? Потому что причиной этого была Жиз? И что теперь делать? Объясняться, просить прощения? А не поздно ли? Ох, он готов был на всё, лишь бы загладить свою ошибку!..

Он уже совсем собрался повернуться к брату и в самых ласковых выражениях признать свою вину, как вдруг почувствовал, что Жак схватил его за руку, вцепился в него изо всех сил; и это страстное, совершенно неожиданное, судорожное и вместе с тем такое братское прикосновение в течение доли секунды смыло не только этот ядовитый разговор, но и молчание, длившееся все три года разлуки. У самого его уха дрожащие губы пробормотали, даже голос и тот изменился:

— Но, Антуан, как ты мог? Как ты мог подумать? Значит, ты думал, что Жиз, что я… что мы? И ты поверил, что это возможно? Значит, ты сумасшедший!

Они пристально глядели друг на друга. Жак смотрел на Антуана страдальческим, но просветлённым взглядом, прежним своим юным взглядом, и на лице его играло смешанное выражение негодования, муки и оскорблённой чистоты. Антуана словно затопила благодетельная волна света. С сияющим лицом он прижал к себе руку младшего брата. Неужели он и впрямь подозревал этих двух ребятишек? Теперь он уже и сам не знал. И подумал о Жиз с настоящим волнением. На него накатило необыкновенное счастье, он вдруг почувствовал себя лёгким, освободившимся от какого-то бремени. Наконец-то он нашёл брата.

Жак молчал. Перед его глазами проходили только самые тяжкие картины: тот вечер в Мезон-Лаффите, когда он одновременно узнал о любви к нему Жиз и о том, что его самого неодолимо тянет к ней, их целомудренный беглый поцелуй ночью под липами; и романтический жест Жиз, усыпавшей розами то место, где они обменялись этим робким залогом любви…

Молчал и Антуан. Ему хотелось прервать это молчание, но от смущения он не мог произнести ни слова. Поэтому, прижимая к себе локтем руку Жака, как бы пытаясь сказать ему: «Да, я сумасшедший, я тебе верю, и я так счастлив!» — Жак ответил таким же пожатием; сейчас они лучше понимали друг друга, чем с помощью слов.

Так брели они через дождь, прижавшись друг к другу, и оба были сконфужены этой чересчур нежной, чересчур затянувшейся близостью; но ни тот, ни другой не решались первым её нарушить. Теперь, когда путь их шёл вдоль стены, защищавшей от ветра, Антуан открыл зонт, и посторонний решил бы, что они жмутся друг к другу, укрываясь от дождя.

Не обменявшись ни словом, они дошли до пансиона. Но перед дверью Антуан остановился, убрал руку и сказал самым естественным тоном:

— Очевидно, тебе до вечера надо переделать уйму дел. Посему оставляю тебя одного. Пойду посмотрю город…

— В такую погоду? — заметил Жак. Он улыбался, но Антуан уловил в его взгляде лёгкий оттенок колебания. (На самом же деле оба они боялись этого длинного сидения с глазу на глаз.) — Нет, — продолжал Жак, — мне надо только написать два-три письма, и дела-то всего минут на двадцать. И, возможно, около пяти придётся кое-куда сходить. — Перспектива эта, видимо, не очень его обрадовала, но он тут же спохватился: — А до тех пор я свободен. Входи.

В их отсутствие комнату Жака прибрали. В печку подбросили дров, и она ровно гудела. Братья повесили перед огнём свои мокрые пальто, помогая друг другу с новым для них чувством товарищества.

Одно из окон так и осталось открытым. Антуан подошёл к нему. Среди этого стада крыш, спускавшихся к озеру, подымалась величественная башня, увенчанная колоколенками, её высокий тускло-зелёный шпиль блестел, омытый дождём. Антуан указал на неё пальцем.

— Собор святого Франциска, — пояснил Жак. — Разглядишь, который час?

На одной стороне колокольни виднелся циферблат, разрисованный пурпуром и золотом.

— Четверть третьего.

— Вот счастливчик. А у меня вот зрение испортилось. Но из-за мигреней я никак не привыкну работать в очках.

— Мигреней? — воскликнул Антуан, запиравший окно. Он поспешно обернулся. Поймав вопросительный взгляд брата, Жак не мог скрыть улыбки.

— Да, господин доктор. У меня дикие головные боли, и до сих пор всё никак не пройдут.

— А какие именно боли?

— Просто ноет вот здесь.

— Всегда левая половина?

— Нет…

— Головокружения? Расстройство зрения?

— Да успокойся ты, — проговорил Жак, этот допрос уже начал его смущать. — Теперь мне много лучше.

— Ну-ну-ну! — сказал Антуан, отнюдь не собиравшийся шутить. — Тебя нужно хорошенько осмотреть, проверить функции пищеварения…

Хотя Антуан не собирался немедленно осматривать брата, он машинально сделал шаг вперёд, и Жак так же машинально отступил. Он уже отвык, чтобы им занимались; малейшее внимание к его особе казалось ему посягательством на независимость. Впрочем, он тут же спохватился, больше того, заботливость брата растрогала его, он ощутил какую-то сладость, будто где-то в глубине его существа тёплое дыхание вдруг омыло давно загрубевшие струны.

— Раньше ничего подобного у тебя не было, — продолжал Антуан. — Откуда это?

Жак, пожалев о том, что так демонстративно отпрянул назад, решил ответить, объяснить. Но вот только сумеет ли он сказать правду?

— Началось это после какой-то болезни… вроде шока… грипп, что ли, я и сам не знаю… а может быть, малярия… Я месяц провалялся в больнице.

— В больнице? А где?

— В… Габесе.

— В Габесе? Значит, в Тунисе?

— Да. Я, кажется, бредил. И с тех пор целыми месяцами мучался от ужасных головных болей.

Антуан ничего не сказал, но было ясно, что он думает: «Иметь в Париже комфортабельную квартиру, быть братом врача и чуть не подохнуть в какой-то тунисской больнице!..»

— Спасло меня вот что, — продолжал Жак, с намерением меняя разговор, — спас страх. Страх умереть в этом пекле. Я мечтал об Италии, как потерпевший кораблекрушение, которого носит по волнам на плоту, мечтает о суше, о пресной воде… И я держался только одной мыслью: живым или мёртвым сесть на пароход, добраться до Неаполя.

Неаполь… Антуану вспомнилась вилла Лунадоро, Сибилла, прогулки Джузеппе по заливу. Осмелев, он спросил:

— А почему именно до Неаполя?

Жак густо покраснел. Он, видимо, старался побороть себя, дать хоть какое-то объяснение, потом взгляд его синих глаз неестественно застыл.

Антуан поспешил прервать молчание:

— Я полагаю, тебе надо бы просто отдохнуть, но в хорошем климате.

— Прежде всего потому, что у меня было рекомендательное письмо к одному из сотрудников французского консульства в Неаполе, — проговорил Жак, и Антуан догадался, что тот не слушал его. — К тому же получить отсрочку от воинского призыва за границей легче. Я хотел, чтобы в этом отношении всё было в порядке. — Он пожал плечами. — Впрочем, я скорее согласился бы стать дезертиром, чем возвратиться во Францию, где меня запрятали бы в казармы!

Антуан даже бровью не повёл. И переменил тему разговора.

— Но ведь для путешествия нужны деньги, они у тебя… были?

— Что за вопрос! Типичный для тебя! — Засунув руки в карманы, Жак снова зашагал по комнате. — Ни разу я не сидел подолгу без денег — на самое необходимое хватало. Конечно, поначалу приходилось браться за любую работу… — Он снова покраснел и отвёл глаза. — Впрочем, ненадолго… Но когда человек один, он, знаешь ли, из любого положения выкрутится быстро.

— Но как? Каким способом?

— Ну, скажем… уроки французского языка в ремесленном училище… Ночью держал гранки в «Курьер Тюнизьен», в «Пари-Тюнис». Как мне пригодилось моё умение писать по-итальянски так же бегло, как по-французски… В скором времени я уже устроился в одном еженедельнике, давал им статьи, делал обзоры прессы, вёл хронику… А потом, как только удалось, перешёл на репортаж! — Глаза его заблестели. — Эх, если бы только здоровье позволяло, я бы и сейчас работал репортёром! Это жизнь!.. Помню, как-то в Витербе… (Да садись же. А я лучше похожу…) Так вот, они послали меня в Витерб, куда никто не смел сунуться, освещать процесс Каморры{98}, совершенно необычайный процесс, помнишь? В марте тысяча девятьсот одиннадцатого года… Настоящий приключенческий роман! Остановился я у неаполитанцев. Просто логово. В ночь с тринадцатого на четырнадцатое они все смылись; когда появилась полиция, она обнаружила только меня одного, я спал и ничего не слышал, ну и пришлось… — Жак не договорил начатой фразы, хотя Антуан слушал его с огромным вниманием, возможно, не договорил именно из-за этого внимания. Как описать словами, хотя бы даже просто дать понять другому, какую умопомрачительную жизнь вёл он в течение многих месяцев! И, пренебрегши вопросительным взглядом брата, Жак уклонился от темы: — Как всё это уже далеко… Брось!.. Давай об этом не думать.

И, желая вырваться из колдовского круга воспоминаний, он снова принудил себя продолжить разговор, на сей раз в спокойном тоне:

— Ты говоришь… головные боли. Так вот, пойми, я положительно не выносил итальянской весны. Как только я смог, как только стал свободен, — Жак нахмурился, очевидно снова налетев с размаху на мучительные воспоминания, — как только я смог улизнуть, — добавил он, отчаянно махнув рукой, — я подался на север.

Жак прекратил ходьбу и стоял, так и не вынув рук из карманов, не подымая глаз, устремлённых на огонь печурки.

— На север Италии? — спросил Антуан.

— Нет! — воскликнул Жак и даже вздрогнул всем телом. — Вена, Будапешт. А потом Саксония, Дрезден. А потом Мюнхен. — Лицо его внезапно омрачилось; но теперь он кинул на брата пронзительный взгляд и, видимо, действительно заколебался, губы его дрожали. Но уже через секунду он скривил рот и пробормотал, так плотно сжав зубы, что Антуан с трудом разобрал его слова: — Ох, Мюнхен… Мюнхен тоже от-вра-ти-тель-ней-ший город.

Антуан поспешил ему на выручку:

— Во всяком случае… ты был обязан… Пока не обнаружена причина… Мигрень не болезнь, а симптом болезни…

Жак не слушал его, и Антуан замолчал. Уже не в первый раз происходило одно и то же непонятное явление: Антуан готов был поклясться, что Жака распирает желание вырвать из себя с корнем какую-то подтачивавшую его тайну; губы уже начинали шевелиться, казалось, сейчас с них слетит признание, но вдруг слова застревали в глотке, он резко останавливался. И каждый раз Антуан, скованный глупейшим страхом, вместо того чтобы помочь брату взять барьер, сам увиливал в сторону, тушевался и очертя голову сворачивал разговор на совсем другую тропку.

Он бился над вопросом, как вернуть Жака на прежний путь, но тут на лестнице послышались чьи-то лёгкие шаги. В дверь постучали, сразу же приоткрылась створка, и Антуан успел заметить мальчишескую физиономию под всклокоченными волосами.

— Ох, простите, я вам помешал?

— Входи, — пригласил Жак, идя навстречу гостю.

Оказалось, что вовсе это не мальчик, а просто очень низенький человечек неопределённого возраста, с гладко выбритым подбородком, молочно-белой кожей и встрёпанной, какой-то бесцветной шевелюрой. Он замялся на пороге и кинул на Антуана беспокойный взгляд, однако трудно было утверждать, так ли это, потому что густая щёточка бесцветных ресниц не позволяла видеть игру его глаз.

— Подойди к печке, — посоветовал Жак, помогая посетителю снять насквозь промокшее пальто.

И на сей раз, по-видимому, он не собирался представлять вновь прибывшему своего брата. Но улыбался он непринуждённо, и видно было, что присутствие Антуана ничуть его не стесняет.

— Я пришёл сообщить, что приехал Митгерг и привёз письмо, — пояснил гость. Говорил он быстро, с присвистом, негромким, даже каким-то боязливым голосом.

— Какое письмо?

— От Владимира Княбровского.

— От Княбровского? — воскликнул Жак, и лицо его просветлело. — Садись же, вид у тебя усталый. Хочешь пива? Или чая?

— Нет, спасибо, ничего не надо. Митгерг приехал сегодня ночью. Оттуда… Что мне-то теперь делать? Что вы мне посоветуете? Стоит пытаться или нет?

Жак не сразу дал ответ, он размышлял.

— Да. Теперь других средств что-либо узнать у нас нет.

Гость встрепенулся.

— Ну, в добрый час! Я так и знал! Игнас, да и Шенавон тоже совсем меня обескуражили. Зато вы, вы! Ну, в добрый час! — Он так и сидел вполоборота к Жаку, и маленькое его личико светилось доверием.

— Только уж!.. — сурово проговорил Жак, предостерегающе подняв палец.

Альбинос несколько раз кивнул головой в знак согласия.

— Лаской, лаской! — многозначительно проговорил он. В этом хрупком тельце угадывалось железное упорство.

Жак пристально посмотрел на него.

— Уж не болен ли ты, Ванхеде?

— Нет, нет, не болен. Немного устал. — И он добавил, мстительно улыбнувшись: — Просто мне не по себе в их балагане.

— Прецель ещё здесь?

— Да.

— А Кийёф? Кстати, скажешь от моего имени Кийёфу, что он слишком много болтает. Ладно? Он поймёт.

— Кийёфу я прямо так и отрезал: «Судя по вашему поведению, вы сами хороши!» Он, не читая, порвал манифест Розенгарда. Всё там продажно. Всё насквозь, — повторил он глухим голосом, в котором клокотало негодование, хотя на его девчоночьих губах играла улыбка ангельского всепрощения.

Потом он добавил прежним пронзительным свистящим голоском:

— Сафрио! Тарсей! Патерсон! Всё подряд! И даже Сюзанна! За версту несёт продажностью.

Жак покачал головой.

— Жозефа возможно, а вот Сюзанна нет. Видишь ли, Жозефа жалкое существо. Она всех вас перебаламутит.

Ванхеде молча наблюдал за Жаком. Он потирал свои детские коленки кукольными ручками, и Антуан заметил, что кисти у него неестественно тонкие и белые.

— Прекрасно знаю. Но что прикажете делать? Выбросить её, что ли, на улицу? А вы бы сами как поступили, скажите? Разве это уважительная причина? В конце концов, она живое существо, и в глубине души не такая уж скверная, нет, нет… В сущности, она сама отдалась под нашу защиту. Значит, что же? Лаской, может быть, лаской… — Он вздохнул. — Сколько я навидался таких женщин, как она… Всё там продажно.

Он снова вздохнул, коснулся лица Антуана своим неуловимым взглядом, потом встал со стула и, подойдя к Жаку, заговорил с внезапной горячностью:

— А знаете, письмо Владимира Княбровского — прекрасное письмо.

— А что он рассчитывает сейчас делать? — спросил Жак.

— Начал лечиться. Нашёл свою жену, мать, малышей… Словом, готовится начать жизнь заново.

Ванхеде начал кружить возле печурки, временами нервно сжимая руки. И сказал, словно обращаясь к самому себе, сосредоточенно и задумчиво:

— Какое чистейшее сердце этот Княбровский.

— Чистейшее! — подхватил Жак тем же тоном. И после недолгого молчания добавил: — А когда он рассчитывает выпустить свою книгу?

— Об этом он не говорит.

— Рускинов утверждает, что это потрясающая вещь.

— А как же иначе? Ведь от первой до последней страницы книга написана в тюрьме! — Альбинос снова прошёлся у печурки. — Письмо я сегодня вам потому не принёс, что дал Ольге, а она покажет его в кружке. А вечером мне его возвратят. — Не глядя на Жака, высоко вскинув голову, лёгкий, как блуждающий огонёк, порхал он по комнате, а на губах его бродила блаженная улыбка. — Владимир говорит, что только в тюрьме он впервые почувствовал себя по-настоящему самим собой. Наедине со своим одиночеством. — Голос его постепенно приобретал какую-то особую мелодичность, но одновременно звучал приглушённо. — Говорит, что у него была премиленькая светлая камера на самом верху и что, взобравшись на нары, он мог дотянуться до низа зарешеченного окна. Говорит, что оставался в этой позе часами, думал, смотрел на мохнатые облачка, кружившиеся в небе. Говорит, что только небо и было ему видно: ни крыши, ни верхушки дерева, ничего, никогда. Но с весны и всё лето солнце к концу дня чуть касалось его лица, правда, всего минут на десять. Говорит, что целый день он ждал этого мгновения. Вот вы сами прочтёте его письмо. Говорит, что в первый год заключения услышал как-то раз плач ребёночка… А через два года услышал выстрел… — Ванхеде бросил быстрый взгляд на Антуана, который, слушая рассказчика, невольно следил за ним с любопытством. — Я вам завтра письмо принесу, — добавил он и снова сел.

— Только не завтра, — сказал Жак. — Завтра меня здесь не будет.

Ванхеде, казалось, ничуть этому не удивился. Но снова повернулся к Антуану и после недолгого молчания поднялся.

— Вы уж меня извините. Я, конечно, вам помешал. Но мне хотелось поскорее сообщить вам о Владимире.

Жак тоже встал.

— Ты слишком много сейчас работаешь, Ванхеде, побереги себя.

— Да нет.

— Всё ещё у Шомберга и Рита?

— Всё там же. — Ванхеде лукаво улыбнулся. — Стучу на машинке. С утра до вечера говорю: «Да, сударь», — и стучу себе, стучу. Ну и что из этого? Вечерами я снова собой становлюсь. Тут уж мне никто не помешает думать: «Нет, сударь!» — всю ночь напролёт думай, хоть до самого утра.

При этих словах крошка Ванхеде откинул назад голову с льняным всклокоченным чубом, будто желая стать выше ростом. Он чуть наклонился в сторону Антуана, как бы обращаясь к нему:

— Я, господа, целых десять лет подыхал с голоду за эти идеи, — ясно, я ими дорожу.

Потом он подошёл к Жаку, протянул ему руку, и вдруг его дискантовый голос дрогнул:

— Может, вы уезжаете?.. Очень жаль. А знаете, мне было так приятно к вам сюда заходить.

Жак, взволнованный, ничего не ответил, только ласковым жестом положил руку на плечо альбиноса. Антуану вспомнился тот человек со шрамом. Тому тоже Жак положил руку на плечо, тем же дружеским, подбадривающим, чуть покровительственным жестом. Нет, положительно, в этих странных кружках Жак занимал особое положение, с ним советовались, дорожили его одобрением, боялись его критики, и особенно ясно: они приходили сюда набраться душевного тепла.

«Настоящий Тибо», — с удовлетворением подумал Антуан. Но тут же ему стало грустно. «Жак не останется в Париже, — твердил он про себя, — вернётся в Швейцарию, будет здесь жить, это уж наверняка». И хотя он старался убедить себя: «Мы будем переписываться, я буду ездить к нему, это же не как раньше, когда мы не виделись целых три года… — его терзала пронзительная тревога. — Но какому делу он себя посвятит, как сложится его жизнь среди этих людей? Куда он приложит свою силу? Значит, вот оно, то чудесное будущее, о котором мечтал я для него?»

Жак, взяв за руку своего друга, повёл его к дверям, стараясь ступать такими же мелкими шажками. Тут Ванхеде оглянулся, робко поклонился Антуану и исчез на лестничной площадке вместе с Жаком.

До Антуана в последний раз донёсся тоненький голосок с присвистом:

— Всё, всё продажно… Они терпят при себе только рабов, только тех, кто перед ними пресмыкается…

X

Вошёл Жак. И об этом визите он не счёл нужным дать никаких объяснений, точно так же, как и после встречи с велосипедистом в пастушьем плаще. Он налил себе стакан воды и выпил её мелкими глотками.

Не зная, как приступить к разговору, Антуан закурил сигарету, поднялся, швырнул в огонь спичку, подошёл к окну, рассеянно посмотрел вдаль, потом вернулся на прежнее место и снова уселся.

Молчание длилось несколько минут. Жак снова зашагал по комнате.

— Ничего не поделаешь, — вдруг брякнул он ни с того ни с сего, не прерывая ходьбы из угла в угол. — Постарайся понять меня, Антуан. Ну скажи, как, как мог я пожертвовать тремя годами, тремя годами жизни ради их университетов? Подумай только.

Ещё ничего не поняв, Антуан сделал внимательную мину человека, заранее согласного со всем, что бы ни сказал собеседник.

— Это тот же коллеж, только чуть подмалеванный, — продолжал Жак. — Эти лекции, уроки, бесконечные рефераты! Безоговорочное почтение ко всем и ко всему!.. А это панибратство умственное и прочее! Жвачка всем стадом в душных загонах! Достаточно послушать их жаргон. Ни за что бы я не выдержал! А педели, а жратва!..

Ты пойми меня, Антуан… Я вовсе не хочу сказать… Конечно, я их уважаю… У педагогов такое ремесло, что выполнять его честно можно, только веря в него. Конечно, они даже чем-то трогательны, я имею в виду их достоинство, их умственные усилия, верность своему делу, столь мизерно оплачиваемому. Да, но… Нет, всё равно ты не можешь меня понять, — пробормотал он, помолчав. — Не только из-за того, чтобы избежать казённой лямки, не из-за отвращения к этой школьной системе… Нет, нет… Но это же смехотворное существование, Антуан! — Жак остановился, потом повторил: — Смехотворное! — упорно глядя на квадратики паркета.

— Значит, когда ты виделся с Жаликуром, — спросил Антуан, — ты уже решил?..

— Ничего подобного! — Жак так и стоял неподвижно посреди комнаты, вскинув бровь, глядя на пол, очевидно, честно стараясь восстановить в памяти прошедшее. — Ох, этот октябрь! Вернулся я из Мезон-Лаффита в состоянии… словом, в самом плачевном состоянии! — Он ссутулился, будто на плечи ему легла невидимая тяжесть, и буркнул: — Столько всего, чего нельзя было примирить…

— Да, уж этот октябрь… — подтвердил Антуан, но думал он о Рашели.

— Так вот, а перед самым началом учения, когда ко всему добавилась ещё и эта угроза, я имею в виду Эколь Нормаль, я так перепугался… Посмотри, как всё странно получилось! Теперь-то я ясно вижу, что до посещения Жаликура у меня было только острое ощущение угрозы, не более. Разумеется, у меня и раньше бывали минуты, когда я подумывал бросить учение, даже уехать, до того я извёлся… Да… Но всё это были как бы смутные мечтания, что ли, нечто невыполнимое. Только после встречи с Жаликуром всё сразу решилось. Что ты удивляешься? — Подняв на брата глаза, Жак заметил, что тот изумлённо смотрит на него. — Так вот, я тебе дам как-нибудь прочесть записи, которые я сделал в тот же вечер, вернувшись домой, я их как раз недавно нашёл.

Хмурясь, он стал снова мерить шагами комнату; даже сейчас, после стольких лет, воспоминание о визите к Жаликуру будоражило его.

— Когда я думаю об этом… — проговорил он, покачав головой. — Но у тебя-то с ним какие были отношения? Вы переписывались? Очевидно, всё-таки ты у него был! Ну, каково твоё впечатление?

Вместо ответа Антуан неопределённо махнул рукой.

— И ты прав, — сказал Жак, решив, что Антуан составил себе о Жаликуре неблагоприятное мнение. — Тебе, должно быть, трудно понять, что он собой представлял в глазах моего поколения! — Наскучив ходьбой, Жак подошёл и сел напротив Антуана в стоявшее у печурки кресло. — Ох, уж этот Жаликур! — Он неожиданно улыбнулся. Голос его стал мягче. Ноги он с явным наслаждением протянул к огню. — В течение многих лет, Антуан, мы твердили: «Вот когда мы будем учениками Жаликура… более того: „последователями“», — вот как мы думали. Всякий раз, когда лично меня охватывало сомнение насчёт Эколь Нормаль, я подбадривал себя мыслью: «Да, но там ведь Жаликур». Из-за него одного стоило, понимаешь? Мы наизусть знали его стихи, подражали его манерам, цитировали его остроты. Говорили даже, что коллеги ему завидовали. Он сумел добиться того, что в университете примирились не только с его лекциями, — а лекции эти были пространными лирическими импровизациями, с отступлениями, смелыми прогнозами, внезапными излияниями, иногда он такие словечки ввёртывал! — так вот примирились даже с его чудачествами, его элегантностью старого аристократа, его моноклем, даже с его манерой залихватски носить шляпу. Словом, энтузиаст, чудак, экстравагантный тип, но богато одарённый и великодушный, великая совесть современности; главным же образом мы ценили то, что он умел касаться самых наболевших мест! Я ему написал. Получил от него пять писем. Они — моя гордость, моё сокровище; пять писем, из которых три, нет, даже, пожалуй, четыре, поистине великолепны, я и сейчас так считаю. Так вот, слушай: дело было весной, часов в одиннадцать утра мы его встретили… я и один мой друг. Разве такое забудешь! Он шёл по улице Суфло таким, знаешь, упругим, широким шагом. До сих пор помню, на нём был распахнутый сюртук, светлые гетры, на седых кудрях широкополая шляпа. Прямой, стройный, с моноклем, нос горбатый, словно нос корабля, белоснежные висячие усы… В профиль настоящий орёл, вот-вот пустит в ход свой клюв. Хищная птица, но скрещённая с цаплей. И что-то от старого лорда к тому же. Незабываемое зрелище!

— Прямо живой! — воскликнул Антуан.

— Мы шли за ним до самого его дома. Мы были как зачарованные. Обегали десятки лавок в поисках его фотографий! — Жак вдруг поджал под себя обе ноги. — Сейчас вспомнил всё это — и до сих пор его ненавижу. — Потом, нагнувшись и протянув руки к печке, Жак задумчиво добавил: — И, однако, если у меня хватило мужества уехать, то этим я обязан именно ему!

— Думаю, он об этом даже и не подозревает, — заметил Антуан.

Жак не слушал. Он сидел, повернувшись к огню, и проговорил каким-то далёким голосом, с рассеянной улыбкой на губах:

— Рассказать тебе, хочешь?.. Так вот, как-то к вечеру, после обеда, я ни с того ни с сего решил отправиться к нему. Объяснить ему… всё. И я пошёл, не рассуждая, просто не мог ждать… В девять часов вечера я уже звонил к нему на площади Пантеона. Помнишь? Тёмная прихожая, придурковатая бретонка, столовая, промелькнувший подол чьей-то юбки. Посуду после обеда убрали, стояла только корзиночка для рукоделия, видно, чинили бельё. Запах еды, трубочного табака, тяжкая духота. Открывается дверь: Жаликур. Ничего общего с нашим старым орлом с улицы Суфло. Ни с автором писем. Ни с поэтом, ни с великой совестью, ни с одним из известных мне Жаликуров. Ни с кем. Жаликур согбенный, без монокля, старая куртка, обсыпанная перхотью, потухшая трубка, сердито оттопыренная губа. Должно быть, всхрапнул перед камельком, переваривая свою похлёбку. Ясно, он меня в жизни бы не принял, если бы не его дурёха-бретонка… Но раз уж попался, был застигнут врасплох, пригласил меня к себе в кабинет. А я, как в горячке, сразу выложил: «Я пришёл к вам, и т.д. и т.п.». Тут он выпрямился, чуть оживился; вот тогда-то проглянул орёл. Нацепил свой монокль, предложил мне сесть, тут проглянул старый лорд. А потом сказал с удивлённой физиономией: «Совета?» Читай: «Неужели вам не у кого совета попросить?» А ведь правда. Я как-то об этом никогда не задумывался. Что поделаешь, Антуан? Мы здесь оба с тобой не виноваты: я никогда не мог следовать твоим советам… Ничьим не мог… Я сам собой руководил, таким уж я родился. Что-то в этом духе я и ответил Жаликуру. Слушал он внимательно, и я приободрился. И сразу закусил удила: «Я хочу быть писателем, великим писателем…» Надо же было с чего-то начать. Он даже глазом не моргнул. А я вывалил всё… объяснил ему, словом… всё вывалил! Что я чувствую в себе какую-то силу, нечто глубоко личное, стержневое, только мне присущее. И реально существующее! Что в течение многих лет всё, чему я учился, действовало в ущерб этим потаённым ценностям! Что мне стало отвратительно учение, школярство, эрудиция, рефераты, болтовня, и что отвращение это сродни неистовому инстинкту самозащиты, самосохранения! Словом, разошёлся вовсю! Сказал ему: «Это гнетёт меня, душит, уводит в сторону мои подлинные порывы!»

Жак устремил на Антуана взгляд своих беспрестанно меняющихся глаз, которые умели быть в одно и то же мгновение жёсткими и страстными, и вдруг в них проглядывала печаль, кротость, лукавство.

— И это правда, Антуан, правда! Ты же сам знаешь! — крикнул он.

— Да я вполне тебя понимаю, малыш.

— Ох, пойми, что это не просто гордыня, — продолжал Жак. — Ни малейшего желания господствовать над кем-то, даже намёка на то, что зовётся обычно тщеславием, — и того нет. И вот тебе доказательства: моя теперешняя жизнь! И, однако, клянусь, Антуан: здесь я был по-настоящему счастлив!

Помолчав немного, Антуан попросил:

— Расскажи, что было дальше. Что он тебе ответил?

— Подожди… Ничего он мне не ответил, если только мне не изменяет память. Ах да, тут в заключение я вытащил листок, где есть строки на тему «Источника». Вроде парафраза на некую поэму в прозе, я тогда начал её писать. Глупость ужасная. — Жак даже покраснел. — Иметь наконец возможность «склониться над самим собой, как над источником» и т.д. и т.п. «Раздвинуть гущу трав, чтобы открылась глазу эта чаша чистоты, наполняемая водой, бьющей из заветных глубин…» Тут он меня прервал: «А, знаете, ваш образ очень мил!» И это всё, что он обнаружил! Старая галоша! Я пытался поймать его взгляд. Он отводил глаза. Вертел свой перстень…

— Представляю себе, — подтвердил Антуан.

— …И тут разразился речью: «Не следует, — мол, — слишком сторониться торных дорог… Подчиняясь известной поэтической дисциплине, выигрываешь в гибкости», — и всё такое прочее… Словом, оказался ничуть не лучше остальных: ничего, ровно ничего не понял! И в качестве рецепта сумел предложить мне лишь жёваные и пережёванные идеи! Я взбеленился, — зачем я к нему пришёл, зачем разболтался! Несколько минут он продолжал всё в том же духе. Вид у него был такой, словно ему хотелось одного — определить, что я за зверь. Он говорил: «Вы из тех, кто… Молодые люди ваших лет… Я бы классифицировал вас как натуру…» Тут я совсем взъерепенился: «Ненавижу любые классификации, ненавижу классификаторов! Под предлогом классификации они тебя ограничивают, урезывают, из их лап выходишь наполовину обкорнанным, изуродованным, безруким и безногим калекой!» Он улыбался, должно быть, решил всё вытерпеть. Но тут-то я крикнул: «Ненавижу учителей! Именно поэтому я и пришёл к вам, слышите, к вам!» А он всё улыбался, сделал вид, что я ему польстил своими словами. Желая быть любезным, стал задавать мне вопросы. Убийственные! Что, мол, я успел сделать? «Ничего». — «А что хотите делать?» — «Всё». Он даже хихикнуть себе не позволил, старый педант, боялся, до смерти боялся, что его осудит молодёжь! Потому что он был буквально помешан на том, что скажет о нём молодёжь! С первой минуты моего появления он, в сущности, думал лишь об одном: о книге, которую он тогда писал: «Мои опыты». (Очевидно, она теперь уже вышла, только я её ни за что читать не стану!) Его даже в пот бросало от страха, что его книжонка не удастся, он маниакально боялся провала, и поэтому, встретив молодого человека, он первым делом задавал себе вопрос: «А что вот этот скажет о моей книге?»

— Бедняга! — вздохнул Антуан.

— Конечно, я сам понимаю, это даже скорее трогательно! Но ведь пришёл-то я к нему не затем, чтобы любоваться, как он трясётся от страха! Я ещё всё надеялся, всё ждал моего Жаликура. Любого из моих Жаликуров, — поэта, философа, человека, любого, только не этого. Наконец я поднялся. Тут произошла комическая сцена. Он плёлся за мной и всё ныл: «Так трудно давать советы молодым… Не существует единой истины omnibus, для всех, каждый сам должен найти свою и т.д. и т.п.» А я шёл первым, можешь себе представить, я совсем онемел, весь сжался. Гостиная, столовая, прихожая, я сам открывал все двери и тыкался в темноте среди его хламья, а он еле успевал нащупать выключатель.

Антуан улыбнулся; он вспомнил расположение комнат, мебель с инкрустациями, козетки, обтянутые штофом, безделушки. Но Жак уже заговорил снова, и лицо его приняло растерянное выражение:

— Тут… Подожди-ка… Уже хорошенько не помню, как это произошло. Может быть, он вдруг понял, почему я так поспешно смываюсь? Словом, я услышал за спиной хриплый голос: «Чего вы от меня ещё хотите? Вы же сами видите, что я человек опустошённый, конченый». Мы стояли в прихожей. Я обомлел и обернулся. Какое же у него было жалкое лицо! Он твердил: «Опустошённый! Конченый! И ничего не сделавший!» Тут, конечно, я запротестовал. Да, да. Говорил я искренне. Я уж перестал злиться на него. Но он упёрся: «Ничего! Ровно ничего! Только один я это знаю!» И так как я стал возражать довольно-таки неуклюже, он вдруг впал в бешенство: «Почему это вы всё строите себе на мой счёт иллюзии? Из-за моих книг? Да они — ноль! Я в них ничего не вложил, а ведь мог бы вложить! Тогда почему же? Говорите! Из-за моих званий? Моих лекций? Академии? Значит, поэтому? А может, поэтому? — Он схватил себя за отворот пиджака, где красовалась ленточка ордена Почётного легиона, потряс её и совсем остервенился: — Из-за неё? Говорите! Из-за неё?»

(Жак, захваченный своим собственным рассказом, поднялся с кресла; всё более распаляясь, он разыгрывал эту сцену в лицах. А Антуан вспоминал Жаликура в той же самой прихожей, под тем же самым плафоном, гордо распрямившего плечи, с сияющим лицом.)

— Вдруг он сразу успокоился, — продолжал Жак. — Думаю, побоялся, что нас услышат. Открыл какую-то дверь и втолкнул меня в чулан, что ли, где пахло апельсинами и мастикой. А сам осклабился, как будто подхихикивал, но взгляд жестокий, глаза налились кровью, даже под моноклем было заметно. Опёрся о какую-то полку, где стояли стаканы, компотница; удивительно ещё, как он всю посуду на пол не своротил. Три года прошло, а я до сих пор помню, в ушах его слова, интонация. Начал говорить, говорить глухим голосом: «Слушайте. Вот она, вся правда. Я тоже в ваши годы, возможно, чуть постарше, — я уже окончил Эколь Нормаль… То же призвание писателя. Та же сила, которая, чтобы расцвести, должна быть свободной! И тот же внутренний голос насчёт ложного пути. Короткая вспышка. И мне тоже пришла в голову мысль попросить совета. Только, в отличие от вас, я отправился к писателю. Догадываетесь, к кому? Нет, вам этого не понять, вы уже не можете представить, кем он был для молодёжи{99} восьмидесятых годов! Я явился к нему, он слушал меня, не перебивая, смотрел на меня своим живым взглядом, вороша бородку; и так как он вечно торопился, он встал, не дождавшись конца моей исповеди. О, он-то не мямлил! И сказал мне, а он пришепетывал, „ж“ произносил как „в“: „Все мы долвны пройти единственно нувную для нас школу: вурнализм!“ Да, да, вот что он мне сказал. Мне было двадцать три года. И я отправился восвояси таким, каким пришёл: то есть таким же болваном! Вернулся к своим книгам, своим учителям, своим товарищам, к конкуренции, передовым журналам, к говорильне, — прекрасное будущее! Прекрасное!» И вдруг, хлоп, Жаликур ударил меня по плечу. Никогда не забуду его глаза, глаза Циклопа, который буквально пламенел за его стекляшкой. Он выпрямился во весь рост и снова заговорил, брызжа слюной мне прямо в лицо: «Чего же вы хотите от меня, сударь? Совета? Пожалуйста, вот вам совет — но берегитесь! Бросьте книги, следуйте голосу вашего инстинкта! И запомните раз навсегда: если у вас, сударь, есть хоть на грош таланта, вы можете расти только изнутри, под напором ваших собственных сил!.. Возможно, для вас время ещё не упущено. Так не мешкайте же! Живите! Не важно где, не важно как! Вам двадцать лет, у вас есть глаза, ноги! Послушайтесь Жаликура. Устройтесь в газету, станьте репортёром. Слышите? Я не сумасшедший. Репортаж! Нырните-ка в самую гущу, иначе вам никогда ничем не очиститься. Носитесь как оглашённый с утра до вечера, не пропускайте ни одного несчастного случая, ни одного самоубийства, ни одного судебного процесса, ни одной светской драмы, ни одного преступления в борделе! Откройте шире глаза, присмотритесь к тому, что волочёт за собой цивилизация, хорошее, плохое, то, о чём не подозреваешь, то, чего не выдумаешь!.. И, возможно, впоследствии вы сможете сказать своё слово о людях, об обществе, о самом себе, наконец».

Поверь, Антуан, я не просто глядел на него, я впивал каждое его слово, я был весь наэлектризован. Но вдруг накал сразу угас. Он замолк, открыл дверь и буквально выпер меня из кладовки в прихожую, а из прихожей — на лестничную площадку, я и сейчас ещё не могу этого объяснить. Может, спохватился? Пожалел о своей вспышке?.. Испугался, что я буду болтать?.. Никогда не забуду его длинную трясущуюся челюсть. И до сих пор слышу его бормотание, хотя он старался приглушить голос: «Идите… идите… идите… Возвращайтесь к вашим библиотекам, сударь!» Хлопнула дверь. Мне было наплевать. Я скатился с лестницы через все пять этажей, выскочил на улицу и помчался в темноте, как жеребёнок, которого выпустили на луг!

Волнение перехватило ему глотку. Он снова налил себе стакан воды и залпом её выпил. Рука дрожала, и, ставя на место стакан, Жак стукнул его о бок графина. В тишине ещё долго не умирал хрустальный звон.

Не в силах сдержать дрожь, Антуан пытался связать воедино все события, предшествовавшие бегству Жака. Но не хватало многих звеньев. Ему хотелось вызвать брата на откровенные признания, чтобы получше разобраться в двойной любви Джузеппе. Но тема-то уж больно… «Слишком многое нельзя было примирить между собой», — произнёс сегодня со вздохом Жак, и всё, — суровое его молчание доказывало, какую важную роль сыграла любовная путаница в решении покинуть дом. «А какое место, — думал Антуан, — занимают сейчас они обе в сердце Жака?»

Он попытался хотя бы в общих чертах воссоздать факты. Итак, в октябре Жак вернулся из Мезона. Каковы были в это время его отношения с Жиз, встречался ли он с Женни? Пытался ли порвать? Или взял на себя какие-то невыполнимые обязательства? Антуан представил себе тогдашнего Жака в Париже: не стеснённый рамками определённых занятий, один, пользующийся слишком большой свободой, мучительно решавший в сердце своём всё тот же неразрешимый вопрос, он, должно быть, жил в состоянии нервного возбуждения, невыносимой тоски. И единственное, что ждало его, — это Эколь Нормаль с её интернатом, при одной мысли о котором мутило. А тут визит к Жаликуру — и внезапно найден выход, мрачный горизонт расступился, вырваться из дома, отказаться от того, что невозможно, пуститься на поиски приключений, жить! Начать всё заново! А для того, чтобы начать, — забыть всё, и пусть его тоже забудут! «Да, — твердил про себя Антуан, — вот это как раз и объясняет не только бегство Жака, но и то, что в течение трёх лет он хранил гробовое молчание».

«И всё-таки, — продолжал он про себя, — воспользоваться моей поездкой в Гавр, не подождать даже суток, чтобы со мной повидаться, поговорить!» Прежняя обида чуть было не пробудилась в его душе, но, сделав над собой усилие, он постарался забыть все старые недоразумения и, желая вновь завязать разговор, узнать, что было затем, спросил:

— Значит… на следующий день после той встречи?..

Жак снова уселся у печки, он тихонько посвистывал про себя, опершись локтями на колени, ссутулив плечи, опустив голову.

Он поднял на брата глаза.

— Да, на следующий. — И добавил сдержанным тоном: — Сразу же после сцены с…

Сцена с отцом, сцена в замке Сереньо! Антуан совсем о ней забыл.

— Отец об этом даже словом не обмолвился, — поспешил он уверить брата.

Лицо Жака выразило непритворное удивление. Однако он отвёл глаза и махнул рукой, как бы говоря: «Ну что ж, пусть… У меня не хватает духу вспоминать об этом…»

«Так вот почему он не дождался моего возвращения из Гавра!» — чуть ли не радостно подумал Антуан.

Жак снова уселся в прежней позе и продолжал задумчиво насвистывать. Линию его бровей прорезала нервическая складка. Вопреки своей воле он забылся на миг и снова пережил те трагические минуты: отец и сын с глазу на глаз в столовой; завтрак уже кончен; отец спросил что-то о начале учения в Эколь Нормаль, и Жак грубо заявил ему, что не желает учиться; с двух сторон последовал обмен всё более и более оскорбительными репликами; отцовский кулак с размаху замолотил по столу… Доведённый до отчаяния, Жак в порыве какого-то непонятного безумия бросил, как вызов, имя Женни, потом, презрев все отцовские угрозы, начал угрожать сам и, потеряв голову, выкрикнул слова, которые не вернёшь назад. Затем наступил момент, когда, опьянев от возмущения и отчаяния, он сжёг за собой все мосты, закрыл себе все пути к отступлению, — выбежал из комнаты с криком: «Я убью себя!»

Картина эта возникла в его памяти с такой предельной точностью, такой болью отозвалась в душе, что он вскочил с кресла, будто ужаленный. Антуан успел подметить растерянность, промелькнувшую в глазах брата. Но Жак мгновенно овладел собой.

— Уже четыре, — проговорил он, — и если я хочу успеть… — Он надевал пальто, казалось, ему не терпится поскорее выбраться из дома. — А ты здесь меня подожди, хорошо? Я вернусь к пяти. Чемодан сложить недолго. Пообедаем в буфете на вокзале, так будет быстрее. — Он положил на стол несколько беспорядочно набитых папок. — Вот, — добавил он, — может, тебе будет любопытно посмотреть… Статьи, маленькие рассказики… По-моему, это не самое худшее из того, что я написал за последние годы…

Он уже переступил порог и вдруг оглянулся с неловким усилием. И бросил, стараясь говорить как можно непринуждённее:

— Кстати, ты ничего не сказал мне о… о Даниэле…

Антуану почудилось, будто Жак чуть было не сказал… «о Фонтаненах».

— О Даниэле? Представь себе, мы сейчас с ним большие друзья! После твоего отъезда он показал себя таким преданным, таким любящим…

Желая скрыть растерянность, Жак всем своим видом изобразил величайшее удивление, а Антуан, в свою очередь, притворился, что верит брату.

— Тебя это удивляет? — засмеялся он. — Правда и то, что мы с ним ужасно разные. Но, в конце концов, я принял его жизненную концепцию: для него, то есть для художника, она вполне закономерна. А знаешь, он, вопреки всем ожиданиям, преуспевает! После выставки у Людвигсона в тысяча девятьсот одиннадцатом году он приобрёл известность. Может продать столько картин, сколько захочет, но пишет он очень мало… Да, мы с ним разные, вернее, были разные, — уточнил Антуан, он был рад случаю поговорить о себе и доказать Жаку, что портрет Умберто уже давно утратил сходство с оригиналом. — Знаешь, я теперь не так бескомпромиссен в своих поступках, как прежде! И не считаю столь необходимым…

— Он в Париже? — резко перебил его Жак. — Он знает, что…

Антуану удалось сдержать мимолётную досаду:

— Нет, конечно, он сейчас отбывает воинскую повинность. Служит сержантом в Люневиле{100}. Осталось ещё месяцев десять до октября тысяча девятьсот четырнадцатого года. В последнее время я его почти совсем не видел.

Он замолк, словно замороженный угрюмым, отсутствующим, пристальным взглядом Жака.

А Жак, убедившись, что теперь голос не выдаст его смятения, проговорил:

— Смотри за печкой, Антуан, а то потухнет.

И вышел.

XI

Оставшись один, Антуан приблизился к столу и с любопытством открыл папку.

Там лежали в беспорядке, навалом, различные бумаги Жака. Первым делом ему попались вырезанные из газет статьи на злободневные темы и подписанные: «Жак-фаталист»{101}. Потом цикл стихов, кажется, о горах, напечатаны они в бельгийском журнале под псевдонимом «Ж. Мюлленберг». Наконец, серия коротеньких новелл, вернее набросков, объединённых общим заголовком: «Страницы из чёрной тетради», подписанные: «Жак Боти». И, видимо, построенные на репортёрском материале. Антуан прочёл некоторые из них: «Восьмидесятилетние»; «Самоубийство ребёнка»; «Ревность слепца»; «Гнев». Персонажи этих новеллок, взятые из будничной жизни и обрисованные одним штрихом, производили впечатление своей выпуклостью; стиль, беглый, рубленый, такой же, как в «Сестрёнке», но лишённый на сей раз всякого лиризма, сообщал этим заметкам оттенок достоверности, что усиливало интерес.

Но непокорное, ускользающее внимание не позволяло Антуану насладиться этими страницами. Слишком много неожиданного произошло с сегодняшнего утра. А главное, как только он оставался один, мысль его неотвратимо возвращалась в комнату больного, покинутого накануне, где, быть может, уже началось самое страшное. Имел ли он право уезжать? Да, имел, коль скоро привезёт с собой Жака…

Его отвлёк от этих мыслей негромкий стук в дверь, решительный и скромный.

— Войдите, — крикнул Антуан.

Не без удивления он различил на тёмном фоне лестничной клетки женский силуэт. Ему почудилось, будто он узнаёт молодую женщину, которую заметил нынче утром за завтраком. В руке она держала корзину, наполненную полешками. Антуан поспешил освободить её от ноши.

— Мой брат только что ушёл, — сообщил он.

Она кивнула головой, что могло означать: «Сама знаю», а возможно: «Поэтому-то я и пришла сюда». Она разглядывала Антуана, даже не пытаясь скрыть своего любопытства, но в поведении её не было и капли двусмысленного, столь обдуманной казалась эта смелость, порождённая, очевидно, какими-то важными причинами. Антуану показалось, будто её глаза заплаканны. Вдруг она взмахнула ресницами и без всякого перехода спросила дрогнувшим голосом, в котором прозвучал упрёк:

— Вы его увозите?

— Да… Наш отец очень болен.

Она, очевидно, не слушала его.

— Зачем? — запальчиво спросила она. И даже ногой топнула. — Я не хочу!

— Наш отец умирает, — повторил Антуан.

Но ей ни к чему были любые объяснения. Глаза её медленно наполнились слезами. Она повернулась всем телом к окну, сжала руки, ломая пальцы, потом снова опустила их.

— Он не вернётся! — глухо произнесла она.

Была она высокая, широкоплечая, пожалуй, даже дородная, движения у неё были суетливые, а позы вялые. Две лоснящихся тяжёлых косы светло-пепельного цвета венчали её низкий лоб и спадали узлом на затылок. Под этой диадемой лицо её с правильными, грубоватыми чертами казалось царственным, что подчёркивалось ещё рисунком рта, совсем как у греческих статуй, изогнутого, волевого, пухлого, с двумя чувственными складочками в уголках губ.

Она обернулась к Антуану.

— Поклянитесь мне, поклянитесь Иисусом Христом, что вы не помешаете ему вернуться!

— Да нет, почему же? — примирительно ответил Антуан и улыбнулся.

Она не ответила на его улыбку. Сквозь слёзы, блестевшие на ресницах, она пристально смотрела на Антуана. Под туго обтянутым платьем бурно дышала грудь. Она, не смущаясь, позволяла разглядывать себя. Потом достала из-за выреза платья маленький носовой платок, свёрнутый комочком, прижала его к глазам, к ноздрям и шумно перевела дух. Её бесцельно блуждавшие глаза, медленно перекатывавшиеся под веками, были бархатистые, сладострастные. Гладь спящих вод: только временами по ним проходила зыбь неуловимой мысли. Тогда она наклоняла голову или отворачивалась.

— Он вам обо мне говорил? О Софии?

— Нет, не говорил.

Между сомкнувшимися ресницами блеснул синеватый огонёк.

— Только не передавайте ему, что я здесь вам наболтала…

Антуан снова улыбнулся:

— Но вы ещё ничего мне не сказали, сударыня.

— О, напротив, — возразила она, откинув назад голову и глядя на Антуана из-под полуопущенных век.

Она поискала глазами складной стул, подтащила его к Антуану и села так поспешно, будто в распоряжении её была только одна эта минута.

— Очевидно, вы, — вдруг заявила она, — очевидно, вы связаны с театром… — Антуан отрицательно качнул головой. — Нет да. Вы ужасно похожи на одну открытку, которая у меня есть… На великого парижского трагика. — При этих словах она улыбнулась — улыбкой, полной истомы.

— Вы любите театр? — спросил Антуан. Он почему-то не спешил разуверить девушку в её ошибке.

— Кино! Драму! Конечно!

Иногда правильность её черт вдруг пропадала, будто что-то исчезало под напором бури; в такие минуты рот, и без того широко открывавшийся при каждом слове, открывался ещё больше, обнажая крупные белоснежные зубы и коралловые дёсны.

Антуан решил держаться настороже:

— Ого. Должно быть, у вас в городе хорошая труппа?

Девушка приблизила к нему лицо:

— А вы раньше уже бывали в Лозанне? (Когда она сидела в такой позе, чуть склонившись, и быстро что-то говорила, понижая голос, казалось, она спрашивает о чём-то самом интимном и сама готова открыться собеседнику.)

— Никогда.

— А вы сюда вернётесь?

— Разумеется!

На мгновение она погрузила в его глаза свой вдруг ставший жёстким взгляд; потом покачала несколько раз головой и произнесла:

— Нет.

Затем подошла к печурке, открыла дверцу и собралась было подложить новую порцию дров.

— О, здесь и без того жарко, — запротестовал Антуан.

— Правда, жарко, — согласилась она, приложив к щеке ладонь. Но тут же взяла поленце, бросила его в печку, потом второе, третье. — Джек любит, чтобы было жарко, — пояснила она вызывающим тоном.

Повернувшись спиной к Антуану, она по-прежнему стояла на коленях, устремив взгляд на огонь, бивший ей прямо в лицо. День клонился к закату. Антуан ласкал взглядом эти живые плечи, затылок, волосы в нимбе огненных отсветов. Чего она ждёт? Ясно, она чувствует, что на неё глядят. В абрисе лица, повёрнутого в полупрофиль, угадывалась улыбка. Но гибким движением тела она уже поднялась с колен. Толкнула носком дверцу печки, прошлась по комнате, заглянула в сахарницу, стоявшую на столе, плотоядным движением вытащила оттуда кусочек сахара, тут же его сгрызла, вытащила второй и протянула издали Антуану.

— Спасибо, не хочу, — засмеялся он.

— Возьмите, а то это плохая примета, к несчастью, — крикнула она и бросила ему кусок сахара, который он поймал на лету.

Их взгляды встретились. Казалось, взгляд Софии вопрошал: «Кто вы?» Даже больше: «Что произойдёт между вами и мной?» Её зрачки, ленивые, но алчные, совсем золотые под прозрачной щёточкой ресниц, вызывали в памяти песок в летние дни перед самым дождём; однако в тяжёлом взгляде читалась скорее скука, чем желание. «Она из тех созданий, — думал Антуан, — что, если только прикоснёшься к ней… В то же время она вас непременно укусит. А потом возненавидит. И будет преследовать вас мстительно и гнусно…»

Словно отгадав его мысли, София отвернулась и подошла к окну.

Дождь гнал остатки дневного света.

После довольно долгого молчания Антуан, чувствуя какое-то волнение, спросил:

— О чём вы думаете?

— О, я редко думаю, — призналась она, стоя всё так же неподвижно.

Антуан не отставал:

— Но когда вы всё-таки думаете, то о чём именно?

— Ни о чём.

Услышав смех Антуана, она отошла от окна и нежно улыбнулась. Казалось, она уже не торопится уходить. Опустив руки, она прошлась по комнате, словно бы без всякой определённой цели, и, так как очутилась перед дверью, подняла руку и рассеянно коснулась ключа.

Антуан решил, что она заперла дверь, и кровь ударила ему в лицо.

— Прощайте, — шепнула она, не подымая глаз.

И открыла дверь.

Антуан, не скрывая удивления и чуть разочарованный, пригнулся, стараясь поймать её взгляд. И, словно эхо, отчасти чтобы поддержать начатую ею игру, он шепнул ласковым голосом, прозвучавшим как призыв:

— Прощайте!..

Но дверь уже захлопнулась. София исчезла, даже не оглянувшись.

А через мгновение он услышал шорох её юбки, цеплявшейся за перила лестницы, и романс, который мурлыкала София, спускаясь.

XII

Мало-помалу комнатой завладела тьма.

Антуан сидел всё на том же месте и мечтал о чём-то, не имея сил ни встать, ни зажечь свет. После ухода Жака прошло уже полтора часа. Невольное подозрение охватывало Антуана, хотя он старался прогнать его. С минуты на минуту росло неприятное чувство и всё туже сжимало сердце; и рассеялось оно сразу же, как только он услышал на площадке шаги брата.

Войдя, Жак не произнёс ни слова, казалось, он даже не заметил, что комната погружена во мрак, и устало рухнул на стоявший у двери стул. При неярких отсветах огня в печурке трудно было уловить выражение его лица. Шляпа была низко надвинута на глаза, пальто он перебросил через руку.

Вдруг он жалобно произнёс:

— Оставь меня здесь, Антуан, уходи, оставь меня! Я уже совсем было решил не возвращаться сюда… — Но прежде чем Антуан успел открыть рот, он крикнул: — Молчи, молчи же, я знаю, не смей ничего говорить. Я уеду с тобой.

С этими словами он поднялся и зажёг свет.

Антуан старался не смотреть на брата. Для вида он с удвоенным вниманием погрузился в чтение.

Жак вяло бродил по комнате. Бросил какие-то вещи на кровать, открыл чемодан, сунул в него бельё и ещё что-то. Временами он начинал насвистывать: всё тот же мотив. Антуан наблюдал, как брат швырнул в огонь пачку писем, как подошёл к стенному шкафу, уложил на полку разбросанные бумаги и запер его на ключ. Потом уселся в углу и, ссутулясь, втянув голову в плечи, то и дело нервно отбрасывая непокорную прядь, нацарапал несколько открыток, положив их себе прямо на колено.

Сердце Антуана упало. Скажи Жак просто: «Прошу тебя, поезжай без меня», — он без слов обнял бы брата и тут же отправился в обратный путь без него.

Первым нарушил молчание Жак. Переменив ботинки и заперев чемодан, он подошёл к Антуану.

— Знаешь, уже семь часов. Пора идти.

Ничего не ответив, Антуан стал собираться и спросил:

— Помочь тебе?

— Нет, спасибо.

Говорили они вполголоса, не так громко, как днём.

— Дай-ка мне твой чемодан.

— Да он не тяжёлый… Иди вперёд…

Они бесшумно покинули комнату. Антуан вышел первым. И услышал за спиной, как Жак повернул выключатель и осторожно прикрыл за собой дверь.

В вокзальном буфете они пообедали на скорую руку. Жак почти всё время молчал, еле притрагивался к пище, а Антуан, озабоченный не меньше брата, не нарушал молчания и даже не пытался притворяться.

Поезд уже стоял у перрона. Ожидая посадки, братья прошлись вдоль состава. Из туннеля без перерыва валили пассажиры.

— В поезде, очевидно, будет теснотища ужасная, — заметил Антуан.

Жак не ответил. Но вдруг сообщил:

— Вот уже два года и семь месяцев, как я живу здесь.

— В Лозанне?

— Нет… Живу в Швейцарии. — Они прошли несколько шагов, и Жак пробормотал: — Моя чудесная весна тысяча девятьсот одиннадцатого года…

Они прошлись ещё раз от паровоза до хвоста поезда, оба молчали. Очевидно, Жак думал всё о том же, потому что у него как-то само собой вырвалось:

— У меня в Германии были такие мигрени, что я буквально на всём экономил, лишь бы удрать, удрать в Швейцарию, на свежий воздух. Приехал я сюда в самый разгар весны, в мае. В горы. В Мюлленберг, это в кантоне Люцерн.

— Значит, Мюлленберг…

— Да, там я написал почти все стихи, которые печатал под псевдонимом «Мюлленберг». В то время я очень много работал.

— И долго ты там жил?

— Полгода. У одних фермеров. У двух бездетных старичков. Чудеснейшие полгода. Какая там весна, какое лето! В первый же день приезда меня очаровал вид из окна. Пейзаж широкий, чуть волнообразный, — простые линии изумительного благородства! Уходил с утра, а возвращался только к вечеру. Луга все в цвету, дикие пчёлы, огромные пастбища на склонах, коровы, через ручьи перекинуты деревянные мостики. Я бродил, я работал на ходу, бродил целыми днями, а иногда и вечерами, даже ночами, ночами… — Жак медленно поднял руку, она описала в воздухе кривую линию и упала.

— Ну, а твои мигрени?

— Знаешь, мне сразу стало много легче, как только я сюда приехал. Меня Мюлленберг исцелил. Скажу больше, никогда у меня не было такой лёгкой, ничем не стеснённой головы! — Он улыбнулся своим воспоминаниям. — Лёгкой и, однако, полной мыслей, планов, безумств… Думаю даже, всё, что мне удастся написать в течение моей жизни, зародилось именно там, на этом чистом воздухе, в то лето. Помню дни, когда я находился в состоянии такого восторга… В эти-то дни я по-настоящему познал хмель подлинного счастья!.. Бывало — стыдно признаться — бывало, я прыгал, бегал как ошалелый, а потом бросался ничком на траву и рыдал, сладостно рыдал. Думаешь, преувеличиваю? Нет, чистая правда, помню даже, в иные дни, когда слишком наревусь, я нарочно шёл домой кружным путём, чтобы промыть глаза в ручейке, — я его обнаружил в горах… — Жак потупился, прошёл несколько шагов молча, потом повторил, так и не подняв головы: — Да, прошло уже два с половиной года.

Он промолчал до самого отхода поезда.

Когда поезд, не дав свистка, отошёл от дебаркадера с неумолимой уверенностью, с пассивной мощью механизма, пущенного в ход расписанием, Жак сухими глазами стал смотреть, как исчезает из глаз опустевший перрон, как пробегает мимо окон, всё убыстряя темп, предместье, истыканное точечками огней, потом всё скрыла темнота, и он почувствовал, что его, беззащитного, несёт куда-то во мрак.

Взгляд его, минуя незнакомых людей, теснившихся вокруг, искал Антуана, который, стоя к нему спиной в коридоре, всего в нескольких шагах, казалось, тоже блуждает взором в тёмных полях. Жака снова охватило желание ощутить близость брата и всё та же настоятельная потребность открыть ему душу.

Ему удалось, скользя между пассажирами, добраться до Антуана, и он дотронулся до его плеча.

Антуан, зажатый людьми и чемоданами, загромождавшими проход, решил, что Жак просто хочет сказать ему что-то, поэтому он даже не повернулся к нему, а только нагнул шею и голову. В этом коридоре, куда их загнали, как загоняют скот, под треньканье покачивающегося на рельсах вагона, Жак, прижав губы к уху Антуана, прошептал:

— Антуан, послушай, ты должен знать… В первое время я вёл… я вёл…

Ему хотелось крикнуть полным голосом: «Вёл жизнь постыдную. Сам себя унизил… Был толмачом… Гидом… Лишь бы выкрутиться… Ахмет… Хуже того, дно Рю-о-Жюиф. А друзьями моими были люди самого последнего разбора: дядюшка Крюгер, Селадонио… Каролина… Как-то ночью в порту они оглушили меня ударом дубинки, и я лежал в госпитале, отсюда-то и мои мигрени. А в Неаполе… А в Германии эта чета, Руперт и крошка Роза. В Мюнхене из-за Вильфреда я попал… попал в предварительное заключение…» Но чем больше признаний готово было сорваться с его губ, чем многочисленнее и смятеннее вставали воспоминания, тем труднее было выразить словами это постыдное, оно действительно становилось для него постыдным…

И, чувствуя, что невозможно сказать это вслух, он пробормотал только:

— Я вёл постыдное существование, Антуан… Постыдное… По-стыд-ное! (И слово это, несущее в себе всю гнусность мира, слово тяжёлое и вялое, слово, которое он повторял с отчаянием в голосе, принесло ему облегчение, будто настоящая исповедь.)

Антуан повернулся к брату всем корпусом. И постарался сделать вежливую мину, хотя стоял в неловкой из-за тесноты позе, стесняясь присутствия пассажиров, боясь, что Жак сейчас заговорит полным голосом, а главное, он с трепетом ждал того, что станет ему сейчас известно.

Но Жак, опершись плечом о стенку купе, по-видимому, не был намерен пускаться в дальнейшие объяснения.

Пассажиры отхлынули из коридора, разошлись по своим местам. Вскоре Антуан с Жаком очутились в благоприятном одиночестве, когда можно говорить, не боясь чужих ушей.

Тут Жак, который до этой минуты молчал, видимо, отнюдь не торопясь продолжить разговор, вдруг нагнулся к брату:

— Видишь ли, Антуан, что действительно страшно — это, в сущности, не знать, что… нормально… нет, вовсе не «нормально», глупости я говорю. Как бы лучше выразиться? Не знать, можно ли отнести наши чувства, вернее, инстинкты… Но ты врач, ты-то знаешь… — Говорил Жак глухим голосом, упирая на каждое слово, сведя брови к переносице, и рассеянно вглядывался в тёмное вагонное стекло. — Так вот слушай, — продолжал он. — Иной раз испытываешь… Ну, словом, вдруг в тебе пробуждаются порывы к тому… или к другому… Порывы, идущие из самых недр… Понятно?.. А ты не знаешь, испытывают ли другие люди то же самое или ты просто… чудовище!.. Улавливаешь мою мысль, Антуан? Вот ты, ты столько видал людей, столько различных житейских случаев, и, разумеется, ты-то знаешь, что… скажем… правило, а что… исключение из правила. Но для нас, ничего не знающих, — это, поверь, до ужаса страшно… Вот пример: в тринадцать — четырнадцать лет неведомые желания налетают на тебя порывами, неотступно томя мысль, и нет от них защиты, их стыдишься, с болью скрываешь, как позорное клеймо… А потом, в один прекрасный день, обнаруживаешь, что это самая естественная вещь на свете, даже больше того, самая прекрасная… И что все, все тоже, подобно тебе… Понимаешь?.. Так вот, если проводить параллель, есть какие-то вещи, тёмные вещи, инстинкты… и они-то бунтуют, и даже в моём возрасте, Антуан, даже в моём возрасте… ломаешь себе голову, не знаешь…

Внезапно черты его лица исказились. Его вдруг пронзила неожиданная мысль: только сейчас он заметил, как быстро вновь привязался к брату, к своему давнишнему другу, а через брата ко всему своему прошлому… Ещё вчера непроходимая пропасть… И достаточно оказалось побыть вместе полдня… Жак стиснул кулаки, опустил голову и замолчал.

Через несколько минут, не разжимая губ, не подымая глаз, он вошёл в купе и занял своё место.

Когда Антуан, удивлённый этим внезапным уходом, решил снова завязать разговор, он заметил в полумраке купе неподвижно сидящего Жака, — упрямо сжав веки, чтобы не дать пролиться слезам, он делал вид, что спит.

Смерть отца

Перевод Н. Жарковой

I

Когда накануне своего отъезда в Швейцарию Антуан заглянул вечером к мадемуазель де Вез предупредить её, что будет отсутствовать в течение суток, старушка рассеянно его выслушала: вот уже целый час, сидя перед письменным столиком, она трудилась над составлением послания, требуя отыскать затерявшуюся где-то между Мезон-Лаффитом и Парижем корзинку овощей, и от досады не могла ни о чём думать, кроме злосчастной пропажи. Только много позже, когда она с грехом пополам закончила своё послание, переоделась ко сну и встала на молитву, в памяти её вдруг всплыли слова Антуана: «Скажите сестре Селине, что доктор Теривье предупреждён и явится по первому зову». Тогда, не посмотрев даже на часы, не окончив молитвы, горя нетерпением немедленно, в этот же вечер, снять с себя ответственность, Мадемуазель не поленилась пройти через всю квартиру, чтобы поговорить с сиделкой.

Было около десяти часов.

В спальне г‑на Тибо уже выключили свет; комнату освещал только блеск пылавших поленьев: в камине беспрерывно поддерживали огонь, чтобы очищать воздух, — с каждым днём эта мера становилась всё более необходимой, впрочем, и с её помощью не удавалось перебить ни едкого испарения припарок, йода и фенола, ни мятного запаха утоляющего боль бальзама, и особенно — затхлого духа, идущего от этого сражённого недугом тела.

Сейчас г‑н Тибо не чувствовал болей, он дремал, сопя и постанывая. Вот уже много месяцев он не знал настоящего сна, растворения всего существа в благодетельном отдыхе. Сейчас сон означал для него не полное отключение сознания, он только переставал, да и то на короткий срок, следить минута за минутой за бегом времени; сейчас спать означало для него погружаться телом в полуоцепенение, хотя мозг беспрерывно, ежесекундно, упорно воссоздавал картины, словно бы разворачивая фильм, где беспорядочно, без всякой последовательности, возникали обкорнанные куски его прежней жизни: зрелище одновременно заманчивое, как движущаяся панорама минувшего, и утомительное, как кошмар.

Нынче вечером даже дремоте не удалось освободить спящего от чувства какой-то гнетущей тревоги, она примешивалась к полубреду и, усиливаясь с минуты на минуту, вдруг погнала его от преследователей по всему зданию коллежа, через дортуар, через лужайку, через часовню, до самого школьного двора… Тут у входа в гимнастический зал он рухнул наземь перед статуей святого Иосифа, охватив голову руками, — и вот тогда-то что-то страшное, не имеющее названия, витавшее над ним уже много дней, внезапно прорвалось из гущи потёмок, навалилось, чуть не раздавив своей тяжестью, и тогда он, вздрогнув, проснулся.

По ту сторону ширмы непонятный огарок освещал обычно тёмный угол спальни, и там две какие-то неестественно длинные тени всползали по стене до самого карниза. Он уловил шушуканье, узнал голос Мадемуазель. Как-то раз такой же ночью она тоже прибегала за ним… У Жака судороги… Значит, заболел кто-то из детей? Который час?

Голос сестры Селины вернул больному ощущение времени. Фраз он не различал. Удерживая дыхание, он повернулся и подставил в ту сторону ухо, которое лучше слышало.

До него донеслось несколько разборчивых слов: «Антуан сказал, что доктора предупредили. Он явится по первому зову…»

Да нет, больной это же он сам! Но зачем доктор?

То страшное, что мучило его во сне, снова завитало над ним. Выходит, ему хуже? Что случилось? Значит, он спал? Сам он не заметил, что состояние его ухудшается. Вызвали почему-то доктора. Среди ночи. Он пропал! Он умрёт!

И тут всё, что он говорил, не веря в то, что говорит, торжественно возвещая о неизбежности смерти, пришло ему на ум, и тело покрылось испариной.

Он хотел крикнуть: «Сюда, ко мне! На помощь! Антуан!» Но из горла с трудом вырвался хриплый стон, однако прозвучал он так трагично, что сестра Селина, чуть не опрокинув ширму, бросилась к постели и зажгла свет.

В первую минуту она подумала, что у больного удар. Старческое лицо, уже давно принявшее восковой оттенок, побагровело; широко открытые глаза округлились, трясущиеся губы напрасно силились произнести хоть слово.

Впрочем, Оскар Тибо не обращал внимания на то, что делается вокруг. Его мозг, целиком поглощённый навязчивой мыслью, работал с безжалостной ясностью. Всего за несколько секунд он воссоздал в памяти историю своей болезни: операция, месяцы передышки, рецидив; потом постепенное ухудшение, боли, день за днём всё упорнее сопротивляющиеся лекарствам. Эти детали выстроились в ряд и наконец-то приобрели смысл. На сей раз, на сей раз сомнений быть не может! И вдруг в том самом месте, где всего несколько минут назад царила уверенность, утратив которую жить дальше невозможно, — в том самом месте образовалась пустота столь внезапная, что всё вышло из равновесия. Ясность сознания и та отказала: думать он уже не мог. Человеческий ум столь щедро черпает все свои соки в будущем, что в ту самую минуту, когда разрушено всё, вплоть до надежды на это будущее, когда каждый взлёт ума незаметно наталкивается на смерть, — никакая мысль уже невозможна.

Пальцы больного судорожно вцепились в край одеяла. Страх бешено подгонял его. Он хотел крикнуть и не смог. Его несло лавиной, как соломинку, и невозможно было уцепиться хоть за что-то; всё опрокидывалось, всё тонуло вместе с ним. Наконец спазма отпустила горло, страх прорвался сквозь заслон, вырвался криком ужаса, тут же придушенным…

Мадемуазель тщетно старалась распрямить спину и увидеть, что происходит, потом жалобно заскулила:

— Боже ты мой, да что это такое? Что это такое, сестрица?

И так как сестра Селина ничего не ответила, она бросилась прочь из комнаты.

Что делать? Кого позвать? А Антуана нет. Аббата! Аббата Векара!

На кухне ещё сидели кухарка и горничная. Они ничего не слышали. При первых же словах старушки Адриенна осенила себя крёстным знамением, а Клотильда, не мешкая, накинула шаль, застегнула её у горла булавкой, схватила кошелёк, ключ от входной двери и бросилась за аббатом.

II

Аббат Векар жил на улице Гренель, рядом с епархиальным управлением, где в данное время он возглавлял один из отделов, ведавших богоугодными делами. Он ещё сидел за письменным столом.

Через несколько минут Клотильда, заехавшая за ним на такси, доставила его на Университетскую улицу.

Мадемуазель ждала их, взгромоздившись в передней на высокий стул. Поначалу священник не узнал её, она была без накладных бандо, обычно скрывавших лоб, и зачёсанные назад волосы падали прядками на воротник ночной кофточки.

— Ох, — простонала она, — идите скорее, господин аббат. С вами он будет хоть не так бояться…

Аббат кивнул ей на ходу и сразу же прошёл в спальню.

Господин Тибо, откинув одеяло, порывался встать с постели, бросить этот дом, бежать во мрак, бежать от этой жестокой угрозы. Голос к нему вернулся, и он выкрикивал грубые ругательства:

— Злодейки! Суки! Шлюхи! У! У, сволочи! Коровы!

Вдруг взгляд его упал на аббата, стоявшего, как в раме, в ярко освещённом проёме двери. Больной ничуть не удивился, только на мгновение прервал свой крик:

— Не вас! Антуана! Где Антуан?

Бросив шляпу на стул, аббат быстрым шагом подошёл к постели. По его обычно малоподвижному, застывшему лицу трудно было догадаться об испытываемом им сейчас волнении, однако полуприподнятые руки и раскрытые ладони свидетельствовали о желании принести помощь. Подойдя вплотную к постели и не произнеся ни слова, он спокойно благословил Оскара Тибо, в упор на него смотревшего.

Потом в тишине раздался негромкий голос священника:

«Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum… Fiat voluntas tua sicut in caelo et in terra…» [63]

Господин Тибо затих. Глаза его перебегали с сиделки на аббата. Вдруг губы обмякли, лицо исказилось гримасой, как у готового зареветь ребёнка, голова перекатилась влево, вправо, потом бессильно ушла в подушку. Теперь из груди его через равные промежутки вырывались рыдания, похожие на саркастический смех. Но и они смолкли.

Аббат подошёл к сестре Селине.

— Он сейчас сильно страдает? — спросил он вполголоса.

— Нет, не особенно сильно. Я как раз сделала ему укол, обычно боли начинаются после полуночи.

— Хорошо. Оставьте нас одних… Но, — добавил он, — позвоните врачу. — И махнул рукой, как бы говоря, что тут он, увы, не всемогущ.

Сестра Селина и Адриенна бесшумно вышли из спальни.

Казалось, больной задремал. Ещё до прихода аббата Векара он несколько раз погружался в полусон-полузабытьё. Но эти внезапные провалы длились недолго; его сразу выбрасывало на поверхность, где поджидал страх, и он в приливе новых сил начинал буйствовать.

Аббат интуитивно почуял, что передышка будет недолгой и следует ею воспользоваться. Кровь бросилась ему в лицо: среди всех своих обязанностей священнослужителя больше всего он страшился напутствия умирающим.

Он снова подошёл к постели:

— Вы страдаете, друг мой… Вы проходите жестокий час… Не оставайтесь же наедине с самим собой: откройте ваше сердце богу.

Больной, обернувшись, так пристально и так боязливо посмотрел на своего духовного наставника, что тот невольно моргнул. Но взгляд больного горел гневом, ненавистью, презрением только одну секунду, и страх снова зажёгся в глазах. На этот раз выражение тоскливого ужаса было столь непереносимо тяжко, что аббат невольно опустил веки и полуотвернулся.

Зубы умирающего громко стучали, он пролепетал:

— Ой-ой-ой! Ой-ой-ой! Боюсь…

Священник овладел собой.

— Я затем и пришёл сюда, чтобы вам помочь, — ласково проговорил он. — Давайте сначала помолимся… Призовём господа, пусть он сойдёт на нас… Помолимся вместе, друг мой…

Больной прервал его:

— Но ведь! Видите! Я… я… я скоро… (Он испугался, у него не хватило мужества выразить свою мысль точнее и тем как бы бросить вызов смерти.)

Он вперил странный взгляд в самый тёмный угол спальни. Где найти помощь? Вокруг него сгущался мрак. Он испустил крик, прозвучавший в тишине как взрыв, и аббату почему-то стало легче. Потом больной, собрав последние силы, позвал:

— Антуан! Где Антуан? — И так как аббат успокоительно протянул к нему руку, он снова крикнул: — Оставьте вы меня в покое! Антуан!

Тогда аббат счёл нужным переменить тактику. Он выпрямился, скорбно посмотрел на своего духовного сына, выбросив вперёд руки, словно заклиная бесноватого, и благословил его вторично.

Спокойствие аббата окончательно вывело из себя Оскара Тибо. Он приподнялся на локте, хотя поясницу буквально разрывала боль, и погрозил кулаком.

— Злодеи! Сволочи! А тут ещё вы с вашими побасёнками! Хватит! — Потом с отчаянием в голосе добавил: — Я… Я умираю, говорю вам, умираю! Помогите!

Аббат Векар, стоя всё в той же позе, не переча смотрел на больного, и хотя старик уже понимал, что жизнь его приходит к концу, молчание Векара нанесло последний удар. Его била дрожь, силы слабели, он даже не мог удержать струйку слюны, стекавшей по его подбородку, и только повторял умоляющим тоном, будто боялся, что аббат его не расслышит или не поймёт:

— Я умираю… Уми-раю…

Аббат вздохнул, но даже не сделал протестующего жеста. Он считал, что вовсе не всегда истинное милосердие заключается в том, чтобы поддерживать в больном иллюзорные надежды, и когда действительно приходит последний час, единственное лекарство против человеческого страха — это не отрицать близкую смерть, которой страстно противится наша плоть, тайно обо всём извещённая, — а, напротив, глядеть смерти прямо в лицо и покорно её встретить.

Он помолчал и, собравшись с духом, отчётливо произнёс:

— А если это и так, друг мой, разве это причина, чтобы поддаваться столь великому страху?

Старик Тибо, словно его ударили по лицу, откинулся на подушки и застонал:

— Ой-ой-ой!.. Ой-ой-ой!..

Значит, всё кончено: подхваченный вихрем, безжалостно кружившим его, он чувствовал, что гибнет бесповоротно, и последний проблеск сознания пригодился ему лишь на то, чтобы полнее измерить всю глубину небытия! В применении к другим смерть была просто обычной, безликой мыслью, просто словом, так же, как все прочие слова. Но в применении к нему самому оно — всеисчерпывающая данность, реальность! Ведь это же он сам! И его широко открытые глаза, лицезревшие бездну и расширенные ещё умопомрачительным страхом, вдруг различили где-то очень далеко, по ту сторону пропасти, лицо священника, лицо живого человека, лицо постороннего. Быть одному, выброшенному за пределы вселенной… Одному, с глазу на глаз со своим ужасом. Коснуться самого дна абсолютного одиночества!

В тишине снова раздался голос священника:

— Смотрите, господь бог не пожелал, чтобы смерть подкралась к вам исподтишка, sicut latro, как вор. Так вот, надо быть достойным этой милости: ибо единственная и самая большая милость, каковую бог может даровать нам, грешным, — это послать нам знак на пороге вечной жизни…

Господин Тибо слышал откуда-то, очень издалека, эти фразы, но они впустую, как волны об утёс, бились о его мозг, оцепеневший от страха. На миг его мысль по привычке попыталась было вызвать идею бога, чтобы найти в нём прибежище, но этот порыв сразу же угас. Жизнь вечная, Благодать, Бог — слова на чужом языке: пустые звуки, несоизмеримые с этой ужасающей реальностью.

— Возблагодарим господа бога, — продолжал аббат. — Блаженны те, кого господь лишил собственной воли, дабы теснее связать со своей. Помолимся. Помолимся вместе, друг мой… Помолимся от всей души, и господь придёт вам на помощь.

Господин Тибо отвернулся. В глубине его страха клокотали ещё остатки ярости. Он охотно, если бы хватило сил, уложил бы священника на месте. И с губ его сорвались богохульственные словеса:

— Бога? Какого? Какая ещё помощь? Это же идиотство, в конце концов! Разве во всём этом не Он главное? Разве не Он сам этого захотел? — Больной задыхался. — Какая, ну какая там ещё помощь? — в бешенстве завопил он.

Прежняя любовь к спорам возобладала в нём с такой силой, что он забыл даже, что всего минуту назад в страхе и тоске отрицал существование божье. И только жалобно простонал:

— Ох, как же господь мог сделать со мной такое.

Аббат покачал головой.

— «Когда ты считаешь, что далёк от меня, — говорится в „Подражании Христу“{102}, — тогда я совсем рядом с тобой…»

Господин Тибо прислушался. Несколько секунд он пролежал молча. Потом, повернувшись к своему духовному отцу, проговорил, в отчаянии протягивая к нему руки:

— Аббат, аббат, сделайте хоть что-нибудь, помолитесь, вы помолитесь!.. Это же невозможно, поймите!.. Не дайте мне умереть!

Аббат подтащил стул к постели, сел и взял в свои руки отёчную кисть, где от малейшего прикосновения оставались белые ямки.

— Ох, — воскликнул старик, — вот вы сами увидите, что это такое, когда придёт ваш черёд!

Священник вздохнул.

— Никто из нас не может сказать: «Чаша сия минует меня…» Но я буду молить господа послать мне в час моей кончины друга, который помог бы мне не пасть духом.

Господин Тибо прикрыл глаза. Он слишком бурно двигался и, очевидно, содрал себе струп, потому что поясницу сейчас жгло огнём. Он вытянулся во весь рост и, лёжа неподвижно, через равные промежутки твердил сквозь плотно стиснутые зубы:

— Ой-ой-ой-ой-ой!..

— Послушайте, ведь вы же христианин, — осторожно продолжал аббат сокрушённым тоном, — и вы прекрасно знали всегда, что земная наша жизнь рано или поздно приходит к концу. Pulvis es…[64] Неужели вы забыли, что это существование принадлежит не нам? А вы восстаёте так, будто вас хотят лишить добра, которое вы сами себе приобрели! Но вы же знали, что бог даровал нам нашу жизнь только на время. И в тот час, когда вам, мой друг, быть может, предстоит заплатить долг свой, какая же это неблагодарность вступать в торг…

Больной приоткрыл веки и устремил на священника взгляд, полный злобы. Потом глаза его неторопливо обежали спальню, задерживаясь на всех этих вещах, которые он прекрасно различал даже в темноте и которые столько лет были его собственностью, которые он видел каждый день и каждый день владел ими.

— Покинуть всё это, — пробормотал он. — Не хочу. — По телу его внезапно прошла дрожь. — Боюсь! — повторил он.

Священник, охваченный жалостью, ещё ниже нагнулся над больным.

— Божественный наш учитель тоже познал все пытки агонии и кровавый пот. И он тоже на мгновение, всего на краткое мгновение, усомнился в доброте Отца своего. «Eli, Eli, lamma sabacthani?..» — «Отец, отец, зачем ты покинул меня?..» Поразмыслите, друг мой, разве не существует между вашими муками и муками Иисуса Христа трогательное сходство? Но он, Иисус, тут же вновь укрепил себя молитвой и воскликнул в великом порыве любви: «Отец! Я здесь! Отец, я верую в тебя! Отец, предаю дух свой в руки твои! Да свершится воля твоя, а не моя!»

Аббат почувствовал, как под его пальцами дрогнула эта отёкшая кисть. Он помолчал, затем заговорил снова, не повышая голоса:

— А подумали ли вы о том, что вот уже века, тысячи веков бедное человечество исполняет на сей земле удел свой? — Но тут же понял, что этот довольно расплывчатый аргумент не достиг цели. — Подумайте хотя бы о вашей семье, — уточнил он, — о вашем отце, о вашем деде, о ваших предках, о всех людях, подобных вам, которые были до вас, жили на этой земле, боролись, страдали, надеялись, как и вы, и которые один за другим в час, назначенный со дня сотворения, возвращались к своему исходу… Reverti unde veneris, quid grave est?..[65] Разве не приносит спокойствия, друг мой, мысль об этом возвращении всего сущего в лоно нашего всемогущего Отца?

— Да… но… ещё не сейчас, — вздохнул г‑н Тибо.

— И вы ещё жалуетесь! И, однако, скольким людям было отказано в такой участи, как ваша! Вам была дарована милость достичь возраста, какой не был дан многим и многим. Господь осыпал вас дарами, послав жизнь долгую, дабы вы успели спастись.

Господин Тибо вздрогнул.

— Аббат, — пробормотал он, — это же самое страшное.

— Да, страшное. Но вы меньше, чем кто-либо другой, имеете право страшиться, ведь вы…

Больной резким движением вырвал свою руку из рук аббата.

— Нет, — отрезал он.

— Нет да, нет да, — настойчиво, но мягко проговорил аббат. — Я сам свидетель ваших деяний. Высшая цель была для вас важнее всех земных благ. Из любви к ближнему вы боролись против нищеты, против морального падения. Такая жизнь, как ваша, друг мой, — это жизнь человека достойного. И именно она должна привести вас к мирной кончине.

— Нет, — глухо повторил больной. И так как аббат снова потянулся взять его руку, Оскар Тибо запальчиво отдёрнул свою.

Каждое слово священника ранило его до крови. Нет, никогда не подымался он над земными благами. Просто умело всех обманывал. И аббата в том числе. И себя почти всё время обманывал. А в действительности он всем пожертвовал ради того, чтобы добиться людского почёта. А у самого были только низкие, самые, самые низкие чувства, и он их скрывал! Эгоизм, тщеславие! Жажда богатства, власти! Благодеяния напоказ, чтобы быть в чести, играть первую роль! Грязь, притворство, ложь, ложь!.. Если бы только он мог стереть былое, начать всё сызнова! Ах, как же ему сейчас стыдно этой жизни достойного человека! Наконец-то он увидел её такой, какая она была в действительности. Слишком поздно. Настал час подведения счётов.

— Такой христианин, как вы…

Господин Тибо взорвался:

— Да замолчите вы наконец! Христианин? Нет. Никакой я не христианин. Всю свою жизнь я… я хотел… Любовь к ближнему? Да замолчите! Я не умел любить. Никогда, никого!

— Друг мой, друг мой, — твердил аббат.

Он ждал, что г‑н Тибо сейчас начнёт, по обыкновению, обвинять себя в том, что довёл Жака до самоубийства. Но нет: в эти последние дни отец ни разу не вспомнил о своём пропавшем сыне. Теперь память подсказывала ему лишь давно минувшие куски жизни: юность, сжигаемую тщеславием, вступление в свет, первые битвы, первые отличия, подчас почести зрелого возраста; но последние десять лет уже исчезли в сумрачной дымке.

Преодолевая боль, г‑н Тибо поднял руку.

— Это ваша вина, — вдруг бросил он в лицо аббата. — Почему вы мне, когда ещё было время, ничего не сказали?

Но тут же отчаяние возобладало над злобой, и он залился слезами. Рыдания сотрясали всё его тело, как взрывы смеха.

Аббат нагнулся к больному.

— В жизни каждого человека наступает такой день, такой час, краткий миг, когда господь бог в неизречённой милости своей вдруг является перед нами в яви и протягивает длань свою. Иной раз протягивает её нечестивцу, иной раз тому, кто прожил долгую жизнь и считался христианином… Как знать, друг мой? Быть может, именно сегодня вечером впервые вам протянута длань божия.

Господин Тибо открыл глаза. Его усталый мозг уже не слишком ясно отличал божью длань от руки священника — такой живой, близкой от него руки. Он приподнялся, схватил эту руку и пробормотал, задыхаясь:

— Как же быть? Как же быть?

Говорил он не так, как раньше: в голосе уже не звучал панический ужас перед лицом смерти; в нём звучал вопрос, на который можно получить ответ, звучал страх, уже проникнутый раскаянием, тот страх, что может развеяться после того, как будет получено отпущение грехов.

Час господень пробил.

Но для аббата это был самый трудный час. Он сосредоточился на минуту, как обычно перед началом проповеди, уже взойдя на кафедру. Хотя на лице священника не отразилось ничего, упрёк г‑на Тибо больно его задел. Сколь действенно было его влияние на эту натуру, исполненную гордыни, на того, кого вёл он вот уже столько лет? Как выполнил он свою миссию? Ещё было время исправить упущения, — упущения кающегося, упущения духовника, — надо было завладеть этой трепещущей ныне душой и отвести её к стопам Христовым.

И тут, как опытный сердцевед, аббат ловко прибег к благочестивому ходу.

— Вот о чём надо сокрушаться, — проговорил он, — не о том вовсе, что кончается ваше земное существование, а о том, что было оно не таково, каким должно… Но ежели ваша жизнь была недостаточно назидательным уроком, ну что ж, смиренно приняв кончину, как подобает истинному христианину, вы, по крайней мере, оставите после себя прекрасный пример! Пусть ваше поведение в минуту смерти станет образцом, поучением для всех тех, кто вас знал.

Больной беспокойно шевельнулся и высвободил свою руку. Эти слова священника нашли в нём отклик. Да! Да! Пусть о нём говорят: «Оскар Тибо скончался как святой». Он с трудом сложил пальцы и закрыл глаза. Аббат заметил, как ходит его подбородок: больной молил господа даровать ему милость назидательной кончины.

То, что испытывал он сейчас, было уже не так страхом, как пришибленностью: он чувствовал себя жалкой вещью среди стольких других тленных вещей; и в этой жалости к самому себе, сменившей приступы ужаса, было даже что-то сладостное.

Аббат вскинул голову:

— Апостол Павел сказал: «Не скорбите, подобно тем, у кого нет надежды». Это относится также и к вам, мой бедный друг. И в этот решающий час вашей жизни вы, оказывается, утратили надежду! Забыли, что господь, бог прежде всего ваш Отец, а затем уже судия; и вы оскорбляете вашего Отца, усомнившись в его милосердии.

Больной бросил на аббата смутный взгляд и вздохнул.

— Ну, ну, приободритесь, друг мой, — продолжал аббат. — Уверуйте в божественное всепрощение. Вспомните, что, покаявшись чистосердечно и всецело, можно получить в последнюю минуту прощение, и его окажется достаточно, дабы стереть грехи целой жизни. Вы творение божие: разве господь не знает лучше, чем знаем мы, из какой грязи сотворил он человека? Что ж, он возлюбил нас такими, каковы мы есть, и вот это-то убеждение должно стать основополагающим принципом нашего мужества, нашего упования. Да, да, именно упования, вся тайна кончины доброго христианина, друг мой, заключается в этом слове. In te, Domine, speravi…[66] Вера в бога, в его доброту, в его бесконечное милосердие!

У аббата была своя манера спокойно и веско выделять голосом отдельные слова, и в такие минуты он чуть приподымал руку убедительно-настойчивым жестом. Однако ни его длинноносое бесстрастное лицо, ни монотонная речь не излучали тепла. И если они, эти священные словеса, действовали столь быстро, столь неукоснительно подавляли боязнь и бунт, то, значит, велика была их сила, велика их способность, данная вековым опытом приноравливаться к умопомрачению агонии.

Господин Тибо уронил голову, бородка его упёрлась в грудь. Какое-то новое чувство украдкой просочилось ему в душу, не столь бесплодное, как жалость к себе или отчаяние. Иные слёзы покатились по его щекам. Внутренний порыв уже возносил его к этой Всеутешительной Силе, он жаждал лишь одного — отдаться ей в руки, отречься от самого себя.

Но внезапно он стиснул зубы: давно знакомая боль вгрызлась в ногу от самого бедра до лодыжки. Он уже перестал слушать, весь сжался; через мгновение боли ослабли.

А священник продолжал:

— …подобно путнику, достигшему вершины и оборачивающемуся, дабы обозреть пройденный им путь. Какое жалкое зрелище — человеческая жизнь! Изо дня в день, опять и опять, начинать всё заново на смехотворно малом поле действия! Иллюзорная суета, ничтожные радости, жажда счастья, никогда не утоляемая и втуне мучающая нас! Разве есть в моих словах преувеличение? Вот каково было ваше существование на сей земле, друг мой. Вот поистине каково любое существование на сей земле. Разве подобная жизнь может удовлетворить создание божие? Разве есть в ней хоть что-то, что заслуживает нашего сожаления? А раз так, чем же, в сущности, вы можете так сильно дорожить? Скажите! Вашей страдающей плотью, постепенно разрушающейся, жалкой вашей плотью, каковая уже не способна служить вам как должно и каковую ничто не может уберечь от мук, от увядания? Давайте же возрадуемся, что она смертна! Какое же это благодеяние, прожив столь долго её рабом, её узником, получить наконец возможность отбросить её, совлечь с себя, ускользнуть от неё, оставить на краю дороги, как ненужную ветошь!

Каждое слово священника было насыщено для умирающего таким непосредственным, таким реальным смыслом, что мысль об этом грядущем исчезновении вдруг улыбнулась ему, как некий посул. И, однако, чем была эта услада, уже сходившая на душу его, — как не сменившей своё обличие надеждой жить, единственной и упорной надеждой жить? Мысль эта пронеслась в голове аббата. Надежда на мир иной, надежда жить вечно в боге, надежда, столь же необходимая в час смерти, как необходима нам при жизни надежда жить каждую следующую минуту…

Помолчав немного, аббат заговорил снова:

— А теперь, друг мой, обратите взор свой к небесам. Взвесив то малое, что вы покидаете, посмотрите, что ждёт вас там. Конец убожеству, неравенству, несправедливости! Конец испытаниям, тяжкой ответственности! Конец каждодневным нашим заблуждениям и нескончаемой череде укоров совести. Конец мукам грешника, раздираемого между добром и злом! А обретаете вы покой, устойчивость, высший порядок, царствие божье! Сбросите с себя всё то, что эфемерно и бренно, дабы причалить к незыблемому, вечному! Вы поняли меня, друг мой? Dimitte transitoria, et quaere aeterna…[67] Вы страшились смерти, ваше воображение рисовало вам что-то ужасное, тьму, а ведь напротив — смерть сулит христианину нечто лучезарное. Она покой, покой отдохновения, покой отдохновения вечного. Да что я говорю! Куда там! Это расцвет Жизни, это завершение Единения с бытием! Ego sum resurrectio et vita…[68] He только освобождение, забвение, сон, но и пробуждение, расцветение! Умереть — значит возродиться! Умереть — значит воскреснуть в жизни новой, в абсолютном познании, в блаженстве избранных. Смерть, друг мой, это не только вечерняя награда после трудов дневных: она взлёт в лучезарность, в зори вечные!

Господин Тибо, опустив веки, несколько раз кивал головой в знак согласия. На его губах бродила улыбка. В ярком свете памяти возникли минувшие, самые лучезарные часы его жизни. Вот он, совсем крошка, сверкающим летним утром стоит, преклонив колена, у материнской постели, у той самой постели, на которой теперь лежит он, распростёртый и умирающий, — вот он вкладывает свои детские ручонки в ладони матери и повторяет вслед за ней первую свою молитву, открывавшую ему небеса: «Добрый Иисусе, иже еси в раю…» Вспомнил первое причастие в часовне, когда он дрожал от волнения перед святыми дарами, впервые приблизившимися к его устам… Увидел даже себя женихом в утро троицына дня, после мессы, на обсаженной пионами аллее Дарнетальского сада… Он улыбнулся всей этой свежести. Он забыл своё бренное тело.

В эту минуту он не только не боялся смерти, напротив, тревожила его необходимость жить ещё на этой земле, как бы мало ни было отпущено ему времени. Он уже не мог больше дышать земным воздухом. Ещё чуточку терпения, и всё будет кончено. Ему чудилось, будто он обрёл свой истинный центр тяжести, находится в самом средоточии себя, наконец проник в глубины своего доподлинного «я», своей личности. И именно благодаря этому он испытал такое душевное благорастворение, какого никогда раньше не ведал. А ведь силы его словно распадались, рассеивались и, если так можно выразиться, лежали прахом вокруг него. Ну и что ж? Теперь он уже больше не принадлежит им: они просто останки того земного существа, с каким он окончательно разлучён; и перспектива ещё большего распада, уже близкая, доставила ему неизъяснимый восторг, на какой он был ещё способен.

Святой дух витал над ним. Аббат поднялся со стула. Он хотел возблагодарить господа бога. К его благочестивому делу примешивалась чисто человеческая гордость, он чувствовал то же удовлетворение, что и адвокат, выигравший процесс. Он отчётливо это сознавал и одновременно угрызался. Но сейчас не время было заниматься своими переживаниями: грешник предстанет пред судом божьим.

Он опустил голову, сложил руки, поднёс их к подбородку и от всей души стал молиться вслух:

— О великий боже, настал час! Распростершись ниц перед тобой, о боже правый, боже благий, Отец милосердный, молю тебя о последней милости. О великий боже, настал час! Разреши мне умереть в любви твоей. De profundis[69], из глубины мрака, из глубины бездны, где трепетал я от страха, clamavi ad te, Domine! [70] Господи, взывал к тебе, к тебе обращал крик свой!.. Настал час! На рубеже твоей вечности скоро узрю я лик твой, всемогущий боже. Воззри на раскаяние моё, прими моление моё, не отвергай меня, недостойного! Опусти на меня взгляд твой, и будет он мне прощением. In te, Domine, commendo![71] Вручаю дух свой в руци твои, отдаюсь во власть твою… Настал час! Отец мой, Отец мой, не оставь меня.

И, как эхо, больной повторил:

— Не оставь меня!

Наступило долгое молчание. Затем аббат нагнулся над постелью.

— Завтра утром я принесу святое мирро… А сейчас, друг мой, вам надлежит исповедоваться, дабы я мог дать вам отпущение грехов.

И когда г‑н Тибо, с трудом шевеля набрякшими губами, с ещё неведомым ему пылом, пробормотал несколько фраз, не так перечисляя грехи свои, как самозабвенно раскаиваясь в них, — священник, склонившись к больному, поднял руки и пробормотал уже давно стёршиеся слова:

— Ego te absolvo a peccatis tuis… In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti…[72]

Больной замолк. Глаза его были открыты так, словно им суждено было остаться открытыми во веки веков, — в них ещё смутно мерцал вопрос, вернее, изумление, они лучились такой чистотой, что Оскар Тибо вдруг стал похож на пастель, висевшую на стене над лампой и изображавшую Жака ребёнком.

Он чувствовал, как спадают с него последние узы, ещё удерживавшие его душу на этой земле, но он упивался этим изнеможением, собственной своей бренностью. Теперь он стал лишь дыханием, которое колеблется, прежде чем замереть навеки. Жизнь продолжалась без него, как продолжает течь река для купальщика, уже достигшего берега. И находился он сейчас не только за пределами жизни, но и почти уже за пределами смерти: он воспарял, воспарял в свете, бьющем оттуда…

Кто-то постучал.

Аббат, ещё продолжавший молиться, осенил себя крёстным знамением и направился к двери.

Это оказалась сестра Селина, а с ней только что прибывший доктор.

— Продолжайте, продолжайте, господин аббат, — сказал Теривье, заметив священника.

Взглянув на сестру Селину, аббат отстранился и пробормотал:

— Входите, доктор. Я уже кончил.

Теривье приблизился к больному. Он решил, как и всегда, взять в разговоре с ним доверительный тон, напустить на себя сердечный вид:

— Ну как? Что у нас сегодня вечером не ладится? Небольшой жарок? Ничего, ничего, это действие новой сыворотки. — Он потёр руки, поворошил бороду и сказал, беря сиделку в свидетели правоты своих слов. — Скоро вернётся Антуан. Ни о чём не беспокойтесь. Сейчас мы вам снимем боли… Эта сыворотка, видите ли…

Господин Тибо, устремив глаза в одну точку, молча слушал, как лжёт этот человек.

Всё вдруг стало для него прозрачным: и эти ребяческие объяснения, на удочку которых он попадался столько раз, и попадался по собственной охоте, и эта развязность — всё было притворством. Он касался перстами всех и всяческих масок, и он насквозь видел этот зловещий фарс, который с ним разыгрывали столько месяцев подряд. Правда ли, что Антуан скоро вернётся? Ничему уже нельзя верить… Впрочем, ему-то что? Всё стало безразличным: окончательно, полностью безразличным.

Он даже не удивился своей способности так ясно читать чужие мысли. Вселенная образовала некое единое целое, чуждое и герметически замкнутое, и ему, умирающему, не было там места. Он был один. Наедине с тайной. Наедине с богом. До того один, что даже присутствие бога не могло преодолеть этого одиночества!

Он не заметил, как веки его смежились. Он не старался теперь отличать явь ото сна. Некий покой, сродни музыке, овевал его. И он позволил себя осмотреть, ощупать, не проявляя ни малейшего нетерпения, пассивный, умиротворённый, отсутствующий — нездешний.

III

В поезде, увозящем в Париж братьев, уже давно отказавшихся от мысли уснуть, оба они сидели каждый в своём углу, отяжелев от спёртого воздуха полутёмного купе, и упорно делали вид, что спят, желая оградить, продлить свою отъединенность.

Антуан не мог сомкнуть глаз. Тревога об оставленном больном отце сразу ожила, как только они тронулись в обратный путь. Долгие ночные часы под грохот колёс, бессонница и усталость отдали его, беззащитного, в полную власть самым страшным фантазиям. Но по мере того, как они приближались к больному, тревога постепенно стихала: скоро он сам на месте сможет всё обдумать, сможет действовать. Теперь возникали трудности иного порядка. Как сказать отцу о возвращении беглого сына? Как известить Жиз? Письмо, которое он предполагал отправить сегодня же в Лондон, было не так-то легко написать: надо сообщить Жиз, что Жак жив, что он нашёлся, даже вернулся домой, и, однако, помешать ей примчаться в Париж.

Когда в купе засуетились пассажиры, когда кто-то отдёрнул шторку с фонаря, братьям волей-неволей пришлось открыть глаза. Их взгляды встретились. У Антуана ёкнуло от жалости сердце, когда он увидел лицо Жака, нервное, беспокойное и во то же время такое покорное.

— Плохо спал, а? — бросил Антуан, коснувшись колена брата.

Жак, даже не сделав над собой усилия ответить на вопрос улыбкой, равнодушно пожал плечами; потом, упёршись лбом в вагонное стекло, он погрузился в дремотное молчание и, казалось, не хочет и не может из него выйти.

Ранний завтрак в вагоне-ресторане, пока поезд шёл и шёл через дальние пригороды, окутанные предрассветным сумраком; прибытие, выход на перрон, навстречу холодной зимней ночи уже на исходе; первые шаги по вокзальной площади на буксире у Антуана, искавшего такси; все эти чередующиеся действия, лишь вполовину реальные, как бы затушёванные ночной дымкой, Жак выполнял по необходимости, будто он был ни к чему не причастен.

Антуан говорил немного, как раз столько, чтобы избежать неловкости, но говорил, как выражаются в театре, «в сторону», — так что Жаку не приходилось отвечать. Всеми их манёврами Антуан руководил с такой непринуждённостью, что возвращение их под отчий кров в конце концов стало казаться самой обыкновенной на свете вещью.

Жак очутился на тротуаре Университетской улицы, потом в вестибюле, не слишком отдавая себе отчёта во всём происходившем, даже в собственной своей пассивности. И когда выскочивший на шум Леон открыл кухонную дверь, Антуан со своей обычной естественно-невозмутимой манерой, не глядя на слугу, нагнулся над столом, куда складывали почту, и бросил рассеянным голосом:

— Добрый день, Леон. А это господин Жак, он вернулся со мной. Надо будет…

Но Леон прервал его:

— Сударь ещё ничего не знает? Сударь не был наверху?

Антуан выпрямился и побледнел.

— Господину Тибо очень плохо… Доктор Теривье просидел здесь всю ночь… прислуга говорила…

Но Антуан уже переступил порог. А Жак так и остался стоять посреди прихожей: прежнее ощущение нереальности, кошмара усиливалось. Он помедлил в нерешительности, потом бросился вдогонку за братом.

На лестнице было темно.

— Быстрее, — шепнул Антуан, вталкивая Жака в кабину лифта.

Стук металлической решётки, щёлканье застеклённой дверцы, гудение, сопровождающее начало подъёма, — все эти такие знакомые звуки, неизменно идущие в одном и том же порядке, теперь снова, после целой вечности забвения, один за другим, проникли в сознание Жака, погрузили его в прошлое. И вдруг одно воспоминание, предельно чёткое, обожгло его: уже было раз пленение в этой застеклённой клетке, бок о бок с Антуаном, уже была эта молчаливая ловитва: возвращение из Марселя после бегства с Даниэлем!

— Подожди меня на площадке, — шепнул Антуан.

Случай сделал ненужным эту меру предосторожности.

Мадемуазель де Вез, без передышки топтавшаяся по всей квартире, услышала стук дверцы лифта. Антуан, наконец-то! Она бросилась в прихожую со всей доступной при её согбенной спине быстротой. Увидев две пары ног, она замерла на месте и узнала Жака, только когда он нагнулся её поцеловать.

— Боже ты мой, — ахнула она, но как-то вяло (уже третий день Мадемуазель жила в таком смятении, что, случись любая неожиданность, она ничего бы не добавила).

Вся квартира была освещена, все двери открыты. На пороге кабинета возник г‑н Шаль с растерянным лицом; он с любопытством оглядел Жака, захлопал ресницами и бросил своё вечное:

— A-а, это вы?

«На сей раз это более чем уместно», — не мог не подумать Антуан и, оставив брата, торопливо направился в спальню.

Здесь было темно, тихо. Он толкнул приоткрытую дверь и в первое мгновение увидел лишь свет ночника, потом на подушке лицо отца. Хотя глаза были закрыты, хотя лежал он неподвижно, сомнений быть не могло: жив.

Антуан вошёл.

И как только он вступил в спальню, он заметил, что у постели стоят с таким видом, будто что-то сейчас лишь стряслось, Теривье, Селина, Адриенна и ещё одна, новая, пожилая, незнакомая ему монашенка.

Теривье шагнул ему навстречу из полумрака, приблизился и увёл за собой в ванную комнату.

— Я боялся, что ты вовремя не поспеешь, — стремительно заговорил он. — Так вот, старина, произошла закупорка почки. Жидкость не выделяется. Совершенно не выделяется… На беду, уремия приняла спастическую форму. Я провёл здесь ночь, не хотел оставлять женщин одних, но если бы ты не приехал, уж совсем было собрался вызвать санитара. За ночь было три приступа, и последний самый сильный.

— А когда почка отказала?

— Уже сутки. Во всяком случае, сестра заметила это вчера утром. И, понятно, отменила уколы.

— Н-да, — протянул Антуан, покачав головой.

Они переглянулись. Теривье без труда прочёл мысли Антуана: «Если в течение двух месяцев подряд мы смело пичкали больного, у которого осталась всего одна почка, разными ядами, почему же сейчас с запозданием мы стали такие щепетильные…» Теривье нагнул голову и развёл руками.

— Всё-таки, старина, мы же не убийцы… При уремии морфий противопоказан!

Ясно, противопоказан… Антуан, не отвечая, кивнул в знак согласия головой.

— Ну, я бегу, — проговорил Теривье. — Позвоню после двенадцати. — И вдруг в упор: — Да, кстати, как с братом?

В золотистых зрачках Антуана зажёгся огонёк. Он опустил веки, потом снова их поднял.

— Поймал, — сказал он с беглой улыбкой. — Даже сюда привёз. Он здесь.

Теривье запустил в бороду свою пухлую руку. Он в упор разглядывал Антуана живыми, весёлыми глазами, но сейчас было не время да и не место задавать вопросы. К тому же вошла сестра Селина и принесла Антуану халат. Теривье посмотрел на сиделку, потом на своего друга и без обиняков заявил:

— Ну, я ухожу. Денёк будет нелёгкий.

Антуан нахмурил брови.

— Должно быть, без морфия он ужасно страдает? — спросил он сестру.

— Я ставлю ему очень горячие компрессы… И горчичники тоже… — И так как Антуана, очевидно, не совсем убедили её слова, она поспешила добавить: — Всё-таки так ему немножко легче.

— Вы хоть добавляете в компрессы опий? Нет? — Он-то отлично знал, что без морфия всё равно… Но ни за что на свете он не признался бы вслух, что бессилен. — Моя сумка внизу, — обратился он к сестре. — Я сейчас вернусь. — Подтолкнув Теривье к дверям, он сказал: — Проходи!

«Что-то делает Жак?» — думал он, шагая по квартире. Он так и не успел заняться братом.

Оба врача быстро спустились с лестницы, не обменявшись ни словом. На последней ступеньке Теривье обернулся, протянул руку. Пожав её, Антуан вдруг спросил:

— Скажи, Теривье… Только откровенно. Каков твой прогноз?.. Теперь всё должно пойти быстрее, да?

— Безусловно, быстрее, если уремия усилится.

Антуан ответил энергичным пожатием руки. Он почувствовал прилив терпения, мужества. Раз это вопрос часов… Да и Жак нашёлся.

Наверху, в спальне, у постели больного остались только Адриенна с пожилой монашенкой, и они не заметили, что вот-вот начнётся приступ. Когда же их внимание привлекло одышливое дыхание больного, кулаки уже судорожно сжались, голова откинулась назад, так как свело шейные позвонки.

Адриенна бомбой вылетела в коридор:

— Сестра!

Никого. Она помчалась в прихожую.

— Сестра Селина! Господин Антуан! Скорее!

Крик её услышал Жак, сидевший всё это время в кабинете вместе с Шалем; не успев опомниться, он бросился в спальню.

Дверь была открыта. Он зацепился за стул. Он ничего не видел. Закрывая свет ночника, вокруг больного суетились какие-то фигуры. Наконец он разглядел лежавшее поперёк постели тяжело осевшее тело, руки, хватавшие воздух. Больной соскользнул на самый край матраса; Адриенна с монашенкой старались его приподнять, но ничего не получалось. Жак бросился на помощь, упёрся коленом в одеяло и, обхватив отца поперёк туловища, не без труда приподнял его, потом уложил на подушки. Он ощутил прикосновение этого горячего тела, слышал прерывистое дыхание, увидел сверху неподвижную маску с белыми глазами без зрачков, глядел на неё в упор и с трудом узнавал знакомое лицо; Жак так и остался в этой позе, согнувшись, стараясь удержать сотрясавшееся от конвульсий тело.

Нервические подёргивания утихали, восстанавливалось кровообращение. Бессмысленно блуждавшие зрачки появились, уставились в одну точку; постепенно возвратились к жизни глаза, и, казалось, больной заметил молодое лицо, склонившееся над ним. Узнал ли он блудного сына? И даже если настал миг просветления, удалось ли ему отсеять реальное от разорванных видений, заполнявших его бред? Губы его шевельнулись. Зрачки расширились. И внезапно в этих тусклых глазах Жак поймал знакомое по воспоминаниям выражение: раньше, когда отец хотел припомнить забытую дату или имя, взгляд его принимал как раз такое внимательно-туманное выражение, чуть начинал косить.

Жак выпрямился, опираясь на кулаки и чувствуя, как ему перехватило горло, машинально пробормотал:

— Ну как, Отец? Ну как? Как ты себя чувствуешь, Отец?

Веки г‑на Тибо медленно опустились. Нижняя губа еле заметно задрожала, а вместе с ней и бородка; потом дрожь, усилившись, распространилась по всему лицу, захватила плечи, грудь: отец рыдал. Из обмякших губ вырывалось бульканье, — так булькает пустая бутылка, опущенная в воду; пожилая монашенка протянула руку и вытерла больному кусочком ваты подбородок. А Жак, не смея шевельнуться, ослепший от слёз, всё ещё стоял, согнувшись над этой зыбящейся массой, и тупо твердил:

— Ну, ну, Отец… Как ты себя чувствуешь? А? Как ты себя чувствуешь, Отец?

Антуан, вошедший в спальню вместе с сестрой Селиной, замер на пороге, заметив брата. Он не мог понять, что произошло. Впрочем, он и не старался понять. В руке он держал градуированный стакан, чем-то наполовину наполненный. Сестра несла какой-то сосуд, полотенца.

Жак выпрямился. Его отодвинули в сторону. Занялись больным, подняли одеяло.

Он отошёл в самый угол спальни. Никто не обращал на него внимания. Остаться здесь, глядеть на эти муки, слышать крики? Нет… Он подошёл к дверям и, переступив порог, сразу почувствовал облегчение.

В коридоре было темно. Куда пойти? В отцовский кабинет? Он уже достаточно насладился беседой с г‑ном Шалем, который, взгромоздившись на свой высокий стул, сидел ссутулясь, положив руки на колени, с таким видом, будто ждал, когда его прикончат. С Мадемуазель тоже было не легче: согнутая вдвое, с опущенной головой, она бродила из комнаты в комнату, словно потерявшая хозяина собака, увязывалась за любым, кто проходил мимо; словом, такая крохотная, ухитрялась заполнить собой всю пустовавшую квартиру.

Единственная запертая комната, где можно укрыться, — это комната Жиз. Ну так что же такого? Жиз ведь в Англии!

Шагая на цыпочках, Жак пробрался в комнату Жиз и задвинул засов.

И сразу же наступило успокоение. Наконец-то он один после целого дня и ночи этой непрерывной подневольщины!

В комнате было холодно. Электричество не действовало. Запоздалый свет декабрьского утра уже пробивался сквозь планки ставен. Как-то не сразу связал Жак это тёмное убежище с мыслью о Жиз. Он наткнулся на стул, сел и, зябко сложив руки, весь съёжившись, ни о чём не думая, застыл в этой позе.

Когда Жак очнулся, дневной свет уже просачивался сквозь гардины, и он вдруг узнал их синенькую полоску… Париж… Жиз… За время его сна, оказывается, ожила забытая декорация. Он огляделся. Каждого из этих предметов он касался сотни раз, — тогда ещё, в прежней жизни… А где же его фотография? Рядом с портретом Антуана на обоях выделялся квадрат посветлее. Значит, Жиз сняла её? С досады? Да нет! Увезла с собой! Ясно, увезла с собой в Англию! Ох, значит, придётся начинать всё сначала… Он встряхнулся, как попавший в сети зверь, который при каждой попытке вырваться запутывается всё сильнее. Жиз в Англии. К счастью! И вдруг он почувствовал к ней ненависть. Всякий раз, когда он думал о Жиз, он сразу же падал в своих глазах.

Ему так страстно хотелось отделаться от этих воспоминаний, что он вскочил со стула, собравшись бежать прочь из этой комнаты. Да, но он забыл об отце, об этой агонии… Здесь, по крайней мере, он наталкивается только на тень: а это почти одиночество… Он снова отошёл в глубь комнаты и присел перед письменным столом. На бюваре отпечатались строчки, он узнал почерк Жиз, её лиловые чернила… С каким-то непонятным волнением он с минуту пытался разобраться в этих письменах, идущих справа налево. Потом оттолкнул бювар. Глаза его снова наполнились слезами. Ах, забыться, заснуть… Он скрестил на столе руки и уткнулся в них лбом. Лозанна, его друзья, одиночество… Вернуться туда как можно скорее! Вернуться, вернуться…

Он очнулся от дремоты, потому что кто-то пытался открыть дверь.

За ним явился Антуан. Уже за полдень, надо воспользоваться передышкой и хоть немного поесть.

В столовой было накрыто на две персоны. Мадемуазель отослала Шаля домой, — пусть завтракает у себя. А сама она… о, бог мой, «слишком у неё забита голова», чтобы садиться за стол.

Жаку есть не хотелось. Зато Антуан жадно ел в полном молчании. Они избегали глядеть друг другу в глаза. Сколько времени прошло с тех пор, как они сидели здесь, за столом, напротив друг друга? События мчались так стремительно, что братьям не хватало даже времени умилиться.

— Он тебя узнал? — спросил Антуан.

— Не знаю…

Снова наступило молчание, Жак оттолкнул тарелку, поднял голову.

— Объясни мне, Антуан… Чего можно ждать? Что, в сущности, происходит?

— Так вот… Уже полтора суток не работает почечный канал! Понимаешь?

— Да, ну и что?

— А то… если процесс интоксикации не приостановится… Трудно сказать точно, но, думаю, завтра… А может быть, даже нынче ночью…

Жак с трудом удержал вздох облегчения.

— А боли?

— Ну, боли… — протянул Антуан, и лицо его помрачнело.

Он замолчал, так как в столовую вошла Мадемуазель, она сама принесла им кофе. Старушка приблизилась к Жаку, чтобы налить ему чашку, но кофейник так сильно задрожал в её руке, что Жак невольно потянулся, чтобы подхватить его. При виде этих иссохших, пожелтевших пальцев, с которыми было связано столько детских воспоминаний, у него вдруг захолонуло сердце. Он попытался улыбнуться старушке, но, даже нагнувшись, не мог поймать её взгляда. Она как должное, ни о чём не спросив, приняла возвращение своего Жако; но в течение трёх лет она так часто оплакивала его смерть, что сейчас, когда он появился здесь, ещё не решалась открыто глядеть на этот призрак.

— Боли… — продолжал Антуан, когда они снова остались вдвоём, — надо ждать, что с каждым разом боли будут всё острее. Как правило, уремия ведёт к постепенной утрате чувствительности, словом, смерть — довольно спокойная. Но когда она принимает спастическую форму…

— Тогда почему же вы отменили морфий? — спросил Жак.

— Потому что морфий болей не устранит. А убьёт наверняка.

Дверь распахнулась, словно от порыва ветра. Показалось и тут же исчезло испуганное лицо горничной… Она хотела позвать Антуана, но с её губ не слетело ни звука.

Антуан бросился за ней следом. Его несла надежда, непроизвольная надежда, и он сам отдавал себе в этом отчёт.

Жак тоже вскочил с места. Его тоже коснулась та же надежда. После мгновенного колебания он пошёл за братом.

Нет, это ещё не был конец. А только новый приступ, наступивший неожиданно, и более сильный, чем предыдущий.

Больной так стиснул челюсти, что ещё за дверью Жак услышал скрип зубов. Лицо побагровело, глаза закатились. Дышал он прерывисто, временами дыхание совсем пропадало, и эти паузы казались нескончаемыми, и тогда Жак, сам ни жив, ни мёртв, тоже с трудом переводя дух, оборачивался к брату. Судорога сводила все мышцы старика, и напрягшееся тело касалось теперь матраса лишь пятками и затылком; тем не менее с каждой минутой тело выгибалось всё круче, когда же конвульсии достигли своего апогея, больной застыл в позе трепетного равновесия, зримо выражавшей последний предел напряжения.

— Эфиру, — бросил Антуан.

Голос его показался Жаку удивительно спокойным.

Припадок усиливался. С перекошенных губ срывался прерывистый резкий вой. Голова перекатывалась по подушке справа налево; всё тело судорожно металось.

— Держи руку, — шепнул Антуан. Сам он схватил больного за левую кисть, а обе сиделки старались удержать беспокойно дёргавшиеся ноги, сбивавшие простыни.

Борьба длилась несколько минут. Потом постепенно стихло яростное напряжение приступа: движения, похожие на движения человека в эпилептическом припадке, почти прекратились. Голова перестала перекатываться по подушке, мускулы расслабились; сражённое недугом тело вытянулось.

Тогда снова начались стоны.

— Ой-ой-ой!.. Ой-ой-ой!

Жак опустил на кровать руку отца, которую он держал, и тут только заметил, что от нажима его пальцев на коже остались вмятины. Обшлаг ночной рубашки был порван. На воротничке не хватало пуговицы. Жак не мог отвести глаз от этих обмякших, мокрых губ, с которых упорно слетал всё тот же стон: «Ой-ой-ой…» И вдруг всё вместе — волнения, прерванный завтрак, запах эфира… Ему стало дурно. Чувствуя сам, что побелел как мертвец, он попытался взять себя в руки, выпрямиться, но ему хватило сил только на то, чтобы, шатаясь, добраться до двери.

Сестра Селина, которая с помощью старой монашенки начала оправлять постель, вдруг повернулась к Антуану. Приподняв простыню, она показала ему на то место, где бился больной, — там расплывалось большое мокрое пятно, слегка окрашенное кровью.

Антуан не пошевелился. Но немного погодя отошёл от постели и опёрся о каминную доску. Почка снова начала действовать, следовательно, процесс интоксикации задержится, но на сколько времени? Так или иначе, трагический исход неизбежен. Но он отсрочен. И, быть может, на несколько дней…

Он взял себя в руки.

Не в его обычае было застревать зря на мрачных выводах. Итак, борьба продлится дольше, чем он предполагал. Ничего не поделаешь. И чем дольше затянется борьба, тем важнее как можно лучше организовать уход за больным. Прежде всего беречь имеющихся в его распоряжении помощников. Установить круглосуточное дежурство у постели умирающего, а для этого создать две группы, которые смогут отдыхать по очереди. В качестве подкрепления вызывать Леона. Сам он, Антуан, будет возглавлять обе группы: он не желал уходить из спальни. К счастью, уезжая в Швейцарию, он выговорил себе несколько свободных дней. Если произойдёт что-нибудь серьёзное с его частными пациентами, то можно будет направить к ним Теривье. Что ещё? Предупредить Филипа. Непременно позвонить в госпиталь. А ещё? Антуан чувствовал, что забыл что-то очень важное. (Признак усталости: велеть приготовить холодного чаю.) Ах, господи, Жиз! Написать Жиз сегодня же днём. Счастье ещё, что Мадемуазель пока не заводила разговоров о том, чтобы вызвать племянницу.

Так он стоял у камина, положив обе руки на край мраморной доски, машинально протягивая к огню то одну, то другую ногу. Организовать — уже значило действовать. Он снова обрёл обычное равновесие духа.

А там, в углу, Оскар Тибо, отданный во власть своих мук, стонал всё громче и громче. Обе монахини уселись у его кровати. Воспользоваться передышкой и позвонить в несколько мест. Он уже совсем собрался уйти, но спохватился и подошёл к постели взглянуть на больного. Опять одышка, опять это багровеющее лицо… Неужели новый приступ, и так быстро… Где Жак?

И тут он услышал в коридоре шум голосов. Дверь отворилась. Вошёл аббат Векар в сопровождении Жака. Антуан сразу заметил, что Жак упрямо хмурится, а на бесстрастном лице священника неестественно блестят глаза. Больной стонал теперь почти без перерыва, вдруг он вытянул руки и сжал пальцы с такой силой, что послышался хруст, будто он давил в ладонях орехи.

— Жак, — окликнул брата Антуан, протягивая ему пузырёк с эфиром.

Постояв с минуту в нерешительности, аббат незаметно перекрестился и бесшумно исчез.

IV

Весь вечер, всю ночь, всё следующее утро две группы, созданные Антуаном, аккуратно сменялись у постели больного каждые три часа. В первую группу входил Жак, горничная и пожилая монахиня, во вторую — сестра Селина, Леон и кухарка Клотильда. Сам Антуан ещё не отдыхал ни минуты.

Приступы следовали теперь один за другим почти без перерыва; налетали они с такой силой, что после каждого припадка те, что ухаживали в это время за больным, усаживались, еле дыша, как и он сам, и только глядели на его муки. Впрочем, и помочь было нечем. В промежутках между судорогами снова начинались сильнейшие невралгические боли, почти в каждом уголке тела гнездилась боль, так что всё то время, что проходило от приступа до приступа, старик оглушительно вопил. Сознание страдальца ослабело, и он уже почти не понимал, что происходит вокруг, временами он даже бредил, но чувствительность не пропадала, и он всё время жестами указывал то место, где сосредоточивалась боль. Антуан только дивился крепости этого старика, не подымавшегося с постели уже несколько месяцев. Даже монашенки, хотя, кажется, они-то нагляделись на человеческие страдания, — и те недоумевали. По нескольку раз в течение часа они, зная, что только уремия может сломить такое противоестественное сопротивление организма, щупали простыни, и всякий раз постель оказывалась сухой, почка уже сутки не функционировала.

В первый же день, как только наступило ухудшение, зашла консьержка и попросила, если можно, закрывать плотнее не только окна, но и ставни, так как во двор доносятся стоны больного, и весь дом в ужасе. Жилица с четвёртого этажа, молодая беременная дама, — спальня её находилась как раз над комнатой умирающего, — до того изнервничалась от этих криков, что среди ночи отправилась к своим родителям и осталась там. Поэтому окон больше не открывали. Теперь в комнате круглые сутки горел ночник у изголовья кровати. От запаха тления, наполнявшего всю комнату, перехватывало дух, хотя в камине, с целью очистить воздух, всё время поддерживали огонь. Бывало, что Жак, отяжелев от этой отравленной атмосферы, от этих вечных потёмок, сломленный волнением, уже три дня не дававшим ему роздыха, всего на четверть минуты забывался сном, стоя с вытянутой рукой, потом разом приходил в себя и доканчивал начатое движение.

В свободные часы, когда им полагалось отдыхать, он спускался в квартиру Антуана, отдавшего ему ключ, и хоть тут он был уверен, что его одиночества никто не нарушит. Он запирался в своей бывшей комнате, бросался, не раздеваясь, на складной диван, но и здесь не находил покоя. Через тюлевые шторы он видел взвихрённую завесу снежинок, скрывавшую фасады стоявших напротив домов, смягчавшую уличные шумы. Тогда ему представлялась Лозанна, улица Дез-Эскалье, пансион Каммерцинна, София, друзья. Всё мешалось: настоящее и воспоминания, парижский снег и тамошние зимы, жара, наполнявшая эту комнату, и жар, идущий от его маленькой швейцарской печурки, запах эфира, которым пропиталась вся его одежда, и смолистый аромат его паркета из белой сосны… Тогда он вставал, брёл на поиски нового убежища, забирался в кабинет Антуана и, пьяный от усталости, валился в кресло, содрогаясь от отвращения, будто он чего-то давно и напрасно ждёт с чувством бесплодного и ненасытимого желания, с таким чувством, точно всё повсюду стало ему безнадёжно чужим.

После полудня приступы следовали уже почти без передышки, и положение больного явно ухудшилось.

Когда Жак со своим отрядом явился на дежурство, он был потрясён переменами, происшедшими с утра: из-за беспрерывного сокращения мышц, а главное, из-за полного отравления организма и без того отёкшее лицо потеряло былые очертания, так что трудно было признать в этом умирающем человеке прежнего Оскара Тибо.

Жак хотел расспросить брата, но уход за больным требовал от всех участников усиленного внимания. К тому же и сам он до того измучился, что в теперешнем состоянии полуоцепенения выражать свои мысли связно было для него непосильным трудом. Временами между двумя приступами, не помня себя от жалости, перед лицом этих нескончаемых страданий, он вскидывал на брата вопросительный взгляд, но Антуан только крепче сжимал зубы и отводил глаза.

После одного приступа, когда судороги шли волнами нарастающей силы, Жак, весь в поту, поддался внезапному порыву ярости; он шагнул к брату и, схватив его за руку, оттащил в дальний угол спальни.

— Антуан! Пойми, так продолжаться не может!

В голосе его прозвучал упрёк. Антуан отвернулся и пожал плечом жестом бессилия.

— Придумай что-нибудь! — продолжал Жак, резко встряхивая руку Антуана. — Надо облегчить его муки! Найти какое-нибудь средство! Надо, слышишь!

Антуан пренебрежительно поднял брови и посмотрел на больного, вопившего без передышки. Что ещё попробовать? Ванну? Понятно, мысль о ванне уже десятки раз приходила ему в голову. Но выполним ли этот план? Ванная комната расположена в дальнем углу квартиры, рядом с кухней, в самом конце узкого коридорчика, поворачивающего там под прямым углом. Предприятие рискованное… И всё же…

В течение полусекунды он взвесил все «за» и «против» и не только принял решение, но и разработал в уме план действия. Надо воспользоваться периодом затишья, наступавшим после каждого приступа на три-четыре минуты. А поэтому следует подготовиться заблаговременно.

Он поднял голову:

— Бросьте всё, сестра. Кликните Леона и сестру Селину. Пусть она принесёт две простыни; слышите, две… А вы, Адриенна, наполните ванну тёплой водой. Тридцать восемь градусов. Понятно? Вы останетесь в ванной комнате и будете следить, чтобы температура воды к нашему приходу была не меньше и не больше тридцати восьми градусов. А Клотильде скажите, чтобы она нагрела в духовке полотенца. И наполните грелку углями. Быстрее.

Сестра Селина и Леон, отдыхавшие после своего дежурства, явились незамедлительно и сменили у постели больного Адриенну. Начался новый приступ. Очень сильный, но довольно короткий.

Как только приступ кончился, как только дыхание, хотя и не глубокое, наладилось и прекратился хрип, которым теперь сопровождались судороги, — Антуан обвёл своих помощников быстрым взглядом.

— Сейчас самый подходящий момент, — сказал он. И добавил, обращаясь к Жаку: — Не будем только суетиться; каждая минута дорога.

Обе монашенки уже подошли к постели. С простынь поднялось белое облачко талька, и по комнате пронёсся запах заживо разлагающегося тела.

— Побыстрее разденьте его, — скомандовал Антуан. — А вы, Леон, подкиньте в камин два полена.

— Ой-ой-ой, — стонал Оскар Тибо, — Ой-ой-ой!..

С каждым днём струпья расползались всё шире, делались всё глубже, лопатки, крестец, пятки превратились в сплошные почерневшие раны, липли к простыне, хотя их бинтовали и обильно засыпали тальком.

— Подождите-ка, — сказал Антуан. Вынув из кармана перочинный нож, он разрезал ночную сорочку больного сверху донизу. Жак не мог сдержать дрожи, услышав свист лезвия, вспарывающего тугое полотно.

Всё тело обнажилось.

Огромное, обрюзгшее, мертвенно-белое, оно казалось одновременно и одутловатым, и совсем иссохшим. Кисти свисали с тощих, как у скелета, рук, словно две боксёрские перчатки. Неестественно длинные ноги превратились в кости, обросшие волосом. Между сосками торчал пучок шерсти, а второй пучок наполовину скрывал пах.

Жак отвёл глаза. Сколько раз впоследствии он вспоминал эту минуту и нелепую мысль, пришедшую ему в голову, когда он впервые поглядел на этого нагого человека, давшего ему жизнь. Потом, словно в озарении памяти, ему привиделся Тунис, он сам, репортёр, с записной книжкой в руках, стоит перед телом, таким же нагим, таким же вздутым, так же поросшим седыми волосами, перед непристойным телом старика-итальянца, почти неправдоподобно огромного, массивного, — его только что вынули из петли и положили прямо на солнце. Разноцветная ребятня с соседних улиц скачет вокруг, визжит. И Жак увидел дочь самоубийцы, почти совсем девочку, которая, рыдая, выбежала во двор и стала разгонять шалунов ударами ноги, а потом набросила на труп охапку сухой травы. Быть может, из стыдливости, быть может, от мух.

— Берись, Жак, — шепнул Антуан.

Надо было подвести под больного руку и схватить другой конец простыни, которую Антуану и сиделке удалось просунуть до поясницы.

Жак повиновался. И вдруг прикосновение к этому покрытому испариной телу до такой степени потрясло его, что его охватил какой-то внезапный трепет, чисто физическое волнение, какое-то утробное чувство, во много раз превосходящее жалость или любовь: эгоистическая нежность человека к человеку.

— На самую середину простыни, — командовал Антуан. — Хорошо. Не так сильно. Леон, тяните на себя. А сейчас уберём подушку. Приподымите-ка ему ноги, сестра. Ещё немножко. Осторожнее, не сдерите струпьев. Жак, берись за свой угол простыни в головах, я возьмусь за другой. А вы, сестра Селина, и вы, Леон, тоже возьмитесь за углы простыни в ногах. Готовы? Так, хорошо. Приподымем сначала для пробы. Раз, два!

Простыня, которую изо всех сил приподымали за четыре угла, натянулась и мучительно медленно оторвала тело от матраса.

— Пошло, — почти радостно произнёс Антуан. И все остальные испытали ту же радость от сознания, что они что-то делают.

Антуан обратился к пожилой монахине:

— Накиньте на него, сестра, шерстяное одеяло. А сами ступайте вперёд: будете открывать двери… Ну, готовы! Пошли.

Тяжело ступая, отряд двинулся вперёд, вошёл в узкий коридор. Пациент орал во всё горло. На мгновение между двух створок дверей кабинета показалось личико г‑на Шаля.

— Чуть ниже ноги, — тяжело переводя дух, проговорил Антуан. — Так… Передохнем немножко?.. Нет?.. Тогда пошли… Осторожнее, Жак, не зацепись за ключ стенного шкафа… Мужайтесь. Скоро дойдём. Внимание, поворот… — Ещё издали он заметил, что в ванной топчется Мадемуазель и обе служанки. — Уйдите, уйдите оттуда, — крикнул он им. — Нас пятерых хватит. А вы, Клотильда и Адриенна, пока перестелите постель и нагрейте её грелками… Теперь взяли. Так, хорошо. Проходите в дверь боком. Так… Да не кладите вы его, чёрт побери, на пол. Подымайте! Ещё выше! Давайте сначала подымем над ванной… А потом потихоньку опустим. Конечно, вместе с простынёй. Держите крепче. Осторожнее. А сейчас понемногу опускайте. Ещё чуточку. Так… Эх, чёрт, она столько воды набухала, что через край перельётся. Опускайте…

Тяжёлое тело, лежавшее в провисшей под ним простыне, медленно погружалось в ванну, вытеснив равный своему объёму объём воды, которая, брызнув во все стороны, облила носильщиков, затопила весь пол, выплеснулась даже в коридор.

— Готово, — объявил Антуан, отряхиваясь. — Десять минут можно передохнуть.

Господин Тибо, несомненно, почувствовав тепло воды, на минуту перестал кричать, но тут же завопил ещё громче. Он судорожно барахтался, но, к счастью, руки и ноги запутались в складках простыни, что сковывало его движения.

Однако мало-помалу его возбуждение стихло. Он уже не кричал, а только постанывал: «Ой-ой-ой! Ой-ой-ой!» А вскоре перестал и стонать. Он явно испытывал огромное чувство физического комфорта. Даже его «ой-ой-ой» походили теперь на лёгкие вздохи удовольствия.

Все пятеро, стоя прямо в воде, толпились у ванны, каждый не без страха прикидывал, как действовать дальше.

Внезапно г‑н Тибо открыл глаза и громко проговорил:

— А это ты?.. Только не сегодня… — Он огляделся, но, очевидно, не понял, где находится и что его окружает… — Оставьте меня, — добавил он. (Это были первые за два дня слова, которые он произнёс разборчиво.) Потом замолк, но губы его шевелились, будто он читал про себя молитву; и даже что-то невнятно пробормотал. Антуан, напрягши слух, не без труда различил несколько слов:

— Святой Иосиф… Покровитель умирающих… — И потом: — …бедные грешники…

Веки его снова смежились. Лицо было спокойно, дышал он неглубоко, но ровно. Уже одно то, что не было слышно криков, стало для всех нечаянным отдохновением.

Вдруг старик хихикнул до удивления чётко, совсем по-детски. Антуан и Жак переглянулись. О чём он думает? Глаза его по-прежнему были закрыты. Тогда достаточно ясно, хотя и осипшим от беспрерывного крика голосом Оскар Тибо снова затянул припев той самой песенки, которую пели ему в детстве и которую напомнила ему Мадемуазель:

Гоп, гоп! Трильби, вперёд!

Гоп, гоп! Милая ждёт.

Он повторил: «Гоп! Гоп!» Потом голос его спал.

Антуан, испытывая чувство неловкости, боялся поднять глаза. «Милая ждёт, — повторил он про себя. — Безвкусно, надо сказать, до предела. Что-то подумает Жак?»

Жак испытывал точно такое же чувство: ему было неловко не оттого, что он слышал, а что слышал не он один; каждый из них был смущён за другого.

Десять минут прошло.

Антуан, не спуская глаз с ванны, вслух обдумывал обратный путь.

— Нести его в мокрой простыне нельзя, — вполголоса произнёс он. — Леон, принесите-ка матрас с раскладной кровати. И попросите у Клотильды полотенца, которые она нагревала.

Матрас бросили прямо на мокрые плитки. Потом, по команде Антуана, взялись за углы простыни, с трудом вытащили больного из ванны, и, хотя с него ручьём стекала вода, положили на матрас.

— Вытрите его побыстрее, — продолжал Антуан. — Так. А теперь заверните в одеяло и подсуньте под него сухую простыню. Давайте поторопимся, а то как бы он не простудился…

«А если и простудится, что из того?» — тут же подумал он.

Он обвёл ванную глазами. Кругом стояла вода. Матрас, простыни валялись в луже. Кто-то опрокинул стул, стоявший в углу. Казалось, в ванной комнате только что разыгралась какая-то страшная сцена во время наводнения.

— А теперь по местам, и пошли, — скомандовал Антуан.

Сухая простыня натянулась, тело перекатывалось в ней, словно в гамаке, потом кортеж, спотыкаясь на каждом шагу, шлёпая прямо по воде, поднатужился и исчез за поворотом коридора, оставляя после себя мокрые следы.

А через несколько минут больного уже положили на чистую постель; голова его покоилась на подушках, руки вяло лежали поверх одеяла. Он не шевелился и был очень бледен. Казалось, впервые за много дней он не испытывает боли.

Передышке не суждено было длиться долго.

Когда пробило четыре, Жак покинул спальню и стал уже спускаться вниз, чтобы отдохнуть, но в прихожей его перехватил Антуан.

— Скорее! Он задыхается!.. Позвони Котро, Флёрю́с, 54-02. Котро — улица Севр. Пусть немедленно пришлют три или четыре кислородных подушки. Флёрю́с, 54-02.

— Может, мне сгонять туда на такси?

— Нет. У них есть рассыльный. Только побыстрее. Ты мне нужен.

Телефон находился в кабинете г‑на Тибо. Жак ворвался туда так стремительно, что г‑н Шаль даже соскочил со стула.

— Отец задыхается, — бросил ему на ходу Жак, хватая трубку. — Алло… Заведение Котро? Нет? Значит, это не Флёрю́с, 54-02? Алло, алло… Прошу вас, барышня, это для больного: Флёрю́с, 54-02! Алло! Заведение Котро? Чудесно… Говорит доктор Тибо… Да, да… Не могли бы вы…

Жак стоял спиной к двери, опершись локтем на тумбочку, где находился телефонный аппарат. Продолжая говорить, он рассеянно бросил взгляд на висевшее напротив зеркало и увидел открытую дверь, а в рамке этой двери окаменевшую Жиз, которая глядела на него во все глаза.

V

За день до этого на имя Жиз прибыла депеша; это Клотильда с благословения Мадемуазель, но по собственной инициативе послала её в Лондон в тот самый день, когда Антуан уехал в Лозанну. Жиз тут же отправилась в путь, прибыла в Париж, никого не известив о своём приезде, велела отвезти себя прямо на Университетскую улицу, а там, не спросив ни о чём консьержку — не хватило духу, — с бьющимся сердцем поднялась в квартиру г‑на Тибо.

Ей открыл Леон. Уже то, что его вызвали сюда, наверх, было тревожным признаком, и Жиз пробормотала:

— А как господин Тибо?

— Пока ещё жив, мадемуазель.

— Значит… — крикнул кто-то в соседней комнате, — значит, это не Флёрю́с, 54-02?

Жиз вздрогнула. Что это, галлюцинация?

— Алло, алло… Прошу вас, барышня, это для больного…

Чемодан выпал из её рук. Ноги подкосились. Не отдавая себе отчёта в своих действиях, Жиз пересекла прихожую и обеими руками с силой толкнула полуоткрытую дверь кабинета.

Он был там, стоял к ней спиной, опершись локтем о столик. Его профиль с опущенными глазами, какой-то нереальный, далёкий, нечёткий, вписывался в раму зеркала с позеленевшей от времени амальгамой. Ни на одну минуту она не верила, что Жак умер. Он нашёлся, он вернулся к одру отца…

— Алло… Говорит доктор Тибо. Да, да… Не могли бы вы…

Их взгляды встретились. Жак круто повернулся, держа в руках телефонную трубку, откуда долетало неясное бормотание.

— …Не могли бы вы… — повторил он. Горло ему перехватило. Он сделал отчаянное усилие, чтобы проглотить слюну, но ему удалось только выдавить из себя глухое: — Алло! — Он уже не понимает, где находится, зачем звонит по телефону.

— Я вас слушаю, — нетерпеливо сказали в трубке.

Только собрав всю волю, Жак связал воедино разорванные мысли: Антуан, отец, умирает отец, кислород… «Отец задыхается», — напомнил он себе. Мысли путались от рвущихся из трубки звуков. И вдруг волна гнева поднялась в нём против этой непрошеной гостьи. Что она намерена делать? Что она от него хочет? Зачем существует ещё на свете? Разве всё не кончено, не кончено уже давно?

Жиз не шелохнулась. Её огромные чёрные круглые глаза, её красивые глаза, по-собачьи преданные, кротко мерцали, и их блеск оживлял застывшее от удивления смуглое личико. Она сильно похудела. Не то чтобы Жак определённо подумал, что она похорошела за это время, однако такая мысль пронеслась в его мозгу.

В полной тишине вдруг раздался голос Шаля, словно разорвалась бомба замедленного действия.

— A-а, это вы? — протянул он с глуповатой улыбкой.

Жак нервно прижал телефонную трубку к щеке и, не в силах отвести от этого очаровательного видения отсутствующий взгляд, в котором ему удалось погасить глухую злобу, пробормотал:

— Не могли бы вы прислать… немедленно… кислород с… с рассыльным… Что? Что? Разумеется, в подушках. Для больного, он задыхается…

Словно пригвождённая к полу, Жиз по-прежнему глядела на Жака, даже не моргая. Да и сам он, разговаривая по телефону, неотрывно смотрел на неё. И этот взгляд приближал их друг к другу.

Сотни раз Жиз рисовала себе в воображении минуту, когда перед ней предстанет Жак, тот миг, когда она после стольких лет ожидания упадёт ему на грудь. И вот сейчас она переживала эту минуту. Жак был здесь, всего в трёх шагах от неё, но недоступный, принадлежащий другим — чужой Жак. Взгляд Жиз, встретившись на секунду с глазами Жака, словно бы наткнулся на какое-то препятствие, неодолимое, как отказ. И, даже ещё не разобравшись в этих мимолётных ощущениях, Жиз перед лицом реальности, такой далёкой от её мечты, угадала интуитивно, что ей предстоит ещё много страдать.

Тем временем Жак взял себя в руки и сказал твёрдо, пожалуй, слишком твёрдо:

— Да… Три или четыре кислородные подушки… Поскорее, пожалуйста… — Говорил он не своим обычным голосом, а чуть дрожащим, в повышенном тоне, произносил слова почему-то в нос, с наигранной развязностью: — Ах, простите, адрес: доктор Тибо, четыре-бис, Университетская улица… Нет, я сказал: че-тыре-бис. Подыметесь прямо на третий этаж… И, пожалуйста, побыстрее, это крайне срочно.

Не торопясь, однако не совсем твёрдой рукой он повесил трубку.

Ни он, ни она так и не решились тронуться с места.

— Добрый день, — с запозданием проговорил Жак.

По телу Жиз прошла дрожь. Она полуоткрыла губы, попыталась было улыбнуться, ответить… Но тут Жак, будто вернувшись внезапно к действительности, сделал шаг вперёд.

— Антуан меня ждёт, — проговорил он, поспешно направляясь к двери. — Господин Шаль тебе всё расскажет… Он задыхается. Ты приехала в недобрую минуту…

— Да, — сказала Жиз; и вся напряглась, когда Жак прошёл почти вплотную мимо неё. — Да, да, иди скорее.

Глаза её наполнились слезами. Не то чтобы её мучали какие-то определённые мысли или печаль её имела определённую причину — просто мучительное ощущение слабости и отупения. Жиз проводила Жака взглядом до передней. Теперь, когда он двигался, он показался ей действительно живым, действительно нашедшимся. Но он скрылся из глаз, и, нервно сжав руки, она прошептала:

— Жако…

Господин Шаль присутствовал при всей этой сцене, словно неодушевлённый предмет, он ничего даже не заметил. Однако, оставшись вдвоём с Жиз, он счёл долгом вежливости завязать беседу:

— А я, как видите, мадемуазель Жиз, я, как и всегда, здесь, — начал он, коснувшись ладонью стула, на котором сидел.

Жиз отвернулась, желая скрыть слёзы. После паузы он добавил:

— Мы всё ждём, когда можно будет начать.

Проговорил он эту фразу таким доверительным тоном, что Жиз удивлённо спросила:

— Что начать?

Старичок подмигнул ей из-под своих очков и, поджав губы, осторожно пояснил:

— Читать отходную, мадемуазель Жиз.

На сей раз Жак вбежал в спальню отца с таким чувством, будто его убежище именно здесь.

Верхний свет горел. Было страшно смотреть на г‑на Тибо, которого поддерживали в сидячем положении: голова его заваливалась назад, рот был широко открыт; выкатившиеся из орбит, неестественно округлившиеся глаза безжизненно глядели перед собой, казалось, он потерял сознание. Нагнувшись над постелью, Антуан поддерживал отца обеими руками, а сестра Селина подкладывала под спину больного подушки, которые передавала ей пожилая монахиня.

— Открой окно! — крикнул Антуан, заметив брата.

Ворвавшийся порыв ветра пронёсся по всей комнате и омыл помертвевшее лицо. Крылья носа дрогнули: немножко воздуха проникло в лёгкие. Вздохи были слабые, судорожные, поверхностные, зато выдохи бесконечно длинные: всякий раз чудилось, что этот затяжной выдох будет последним.

Жак подошёл к Антуану. И шепнул ему:

— Жиз приехала.

Антуан не пошевелился, только поднял на мгновение брови. Он не мог позволить ни на секунду отвлечь себя от этой упорной борьбы, которую вёл против смерти. Малейший недосмотр, и это колеблющееся дыхание совсем затихнет. Подобно боксёру на ринге, не спускающему глаз с противника, собравшему все свои помыслы воедино, напрягшему мускулы, чтобы отразить удар, Антуан не отводил глаз от больного. А ведь уже два дня подряд призывал как освобождение он эту смерть, против которой ожесточённо сейчас бился. Но об этом он как-то не думал. Пожалуй, он даже не совсем ясно отдавал себе отчёт, что эта угасающая жизнь — жизнь его отца.

«Сейчас привезут кислород, — твердил он про себя. — Продержаться можно ещё минут пять, скажем, десять… А когда будет кислород… Но нужно, чтобы руки у меня были свободны. И у сестры Селины тоже».

— Жак, пойди приведи кого-нибудь ещё, Адриенну, Клотильду, всё равно кого. Вы вдвоём будете его держать.

В людской — никого, Жак бросился в бельевую. Там сидела Жиз со старушкой тёткой. Он заколебался… А время шло…

— Ладно, пускай ты, — сказал он. — Пойдём. — И, подтолкнув Мадемуазель к прихожей, добавил: — А вы стойте на площадке. Сейчас привезут кислородные подушки. Немедленно принесите их нам.

Когда они подошли к постели, Оскар Тибо был в обмороке. Лицо его полиловело, рот неестественно широко открыт. С уголка губ стекала буроватая жидкость.

— Быстрее, — шепнул Антуан. — Становитесь сюда.

Жак занял место брата, а Жиз — место сестры Селины.

— Нужно вытянуть ему язык… — обратился Антуан к сестре Селине. — Марлей… марлей берите…

Жиз с детства проявляла сноровку в уходе за больными, а в Англии прошла ещё специальный курс. Поддерживая больного, чтобы он не свалился на бок, она схватила его за кисть и, поймав одобрительный взгляд Антуана, начала сгибать и разгибать руку, согласуя свои движения с движениями сестры Селины, делавшей тракцию языка. Жак взял другую руку больного и стал делать то же самое, что Жиз. Но лицо старика налилось кровью, будто его душили.

— Раз… два… раз… два… — скандировал Антуан.

Дверь распахнулась.

Вбежала Адриенна с кислородной подушкой.

Антуан выхватил из её рук подушку и, не теряя ни секунды, открыв краник, сунул его в рот больному.

Последовавшая за тем минута показалась нескончаемо долгой. Но ещё не истекло шестидесяти секунд, как больному стало заметно лучше. Мало-помалу дыхание наладилось. Скоро присутствующие увидели, что кровь отхлынула от лица: кровообращение восстанавливалось.

По знаку Антуана, который, не спуская с отца глаз, прижимал к своему боку кислородную подушку, Жак и Жиз перестали делать искусственное дыхание.

И вовремя, во всяком случае для Жиз: она совсем ослабла. Всё вокруг неё завертелось. От постели шёл непереносимый запах. Жиз отступила на шаг, судорожно схватилась за спинку кресла, боясь потерять сознание.

Братья по-прежнему стояли, нагнувшись над постелью.

Господин Тибо, с грудой подушек под спиной, дремал; лицо его было спокойно, губы раздвинуты краником. Надо было всё время поддерживать его в сидячем положении и следить за дыханием, но непосредственная опасность миновала.

Желая пощупать больному пульс, Антуан передал кислородную подушку сестре Селине, а сам присел на край постели; и вдруг он тоже почувствовал всю тяжесть усталости. Пульс был неровный, замедленный: «Если бы он мог отойти вот так, потихоньку…» — подумалось ему. Он пока ещё сам не улавливал вопиющего несоответствия этого пожелания и той ожесточённой борьбы, которую он продолжал вести против асфиксии. Подняв голову, он встретился взглядом с Жиз и улыбнулся ей. До этой минуты он бездумно, как вещью, пользовался её услугами, даже не сознавая, что она — это она; а сейчас при виде Жиз его затопила внезапная волна радости. Но он тут же отвёл глаза и посмотрел на умирающего. И на сей раз он не мог не подумать: «Если бы только кислород привезли на пять минут позже, сейчас всё было бы уже кончено».

VI

Приступ удушья не дал г‑ну Тибо передышки, которая могла бы наступить после горячей ванны. Почти сразу же начались конвульсии; казалось, больной и подремал лишь затем, чтобы набраться новых сил для новых страданий.

Между первым и вторым приступом прошло более получаса. Но невралгические боли и боли в мочевом пузыре, очевидно, возобновились с прежней остротой, так как даже во время затишья старик беспокойно ворочался и стонал.

Третий приступ начался через пятнадцать минут после второго. А потом они стали следовать друг за другом через каждые несколько минут, то сильнее, то слабее.

Доктор Теривье, посетивший больного утром и несколько раз звонивший в течение дня, приехал около девяти часов вечера. Когда он вошёл в спальню, г‑н Тибо бился с такой яростью, что Теривье бросился на помощь дежурным, так как они совсем ослабели. Он хотел схватить его за ногу, но промахнулся и получил такой толчок, что сам еле удержался. Трудно было понять, откуда у больного старика такой огромный запас жизненной мощи.

Когда суета улеглась, Антуан отвёл друга в дальний конец комнаты. Он начал было говорить, произнёс даже несколько слов (Теривье ничего не расслышал, так как по спальне неслись вопли больного), но вдруг его губы задрожали, и он замолк.

Теривье был поражён: лицо Антуана стало неузнаваемым.

Огромным напряжением воли Антуан взял себя в руки и, наклонившись к уху Теривье, пробормотал:

— Видишь, старина… видишь… Поверь мне, это невыносимо…

Он смотрел на своего молодого друга ласково и настойчиво, будто ждал от него спасения…

Теривье опустил глаза.

— Спокойствие, — проговорил он, — спокойствие… — Потом, помолчав, добавил: — Подумай сам… Пульс слабый. Мочеиспускания нет уже тридцать часов: уремия прогрессирует, приступы фактически не прекращаются… Я отлично понимаю, что ты выдохся… Но надо терпеть, конец близок.

Антуан, ссутулясь, не отводя глаз от постели больного, ничего не ответил, выражение его лица резко изменилось. Казалось, он оцепенел… «Конец близок?» Может быть, Теривье и прав.

Вошёл Жак вместе с Адриенной и пожилой монахиней. Настало их дежурство.

Теривье шагнул к Жаку.

— Я проведу ночь вместе с вами, пусть ваш брат хоть немного передохнет.

Антуан расслышал эти слова. Очутиться за пределами этой комнаты, в тишине, лечь, возможно, даже уснуть, забыться, — искушение было так велико, что в первую минуту он решил согласиться на предложение Теривье. Но тут же спохватился.

— Нет, старина, — твёрдо проговорил он. — Спасибо… Не надо.

Он и сам не мог бы объяснить, почему нельзя соглашаться на это предложение, но всей душой чувствовал, что нельзя. Остаться одному, глаз на глаз со своей ответственностью; быть одному перед лицом судьбы. И так как Теривье протестующе поднял руку, Антуан быстро добавил:

— Не настаивай. Я так решил. Сегодня вечером мы ещё все налицо и не окончательно выдохлись. Пускай ты будешь у нас в резерве.

Теривье пожал плечами. Однако, сообразив, что такое положение может длиться ещё несколько дней, а главное, потому, что привык склоняться перед волей Антуана, он сказал только:

— Ладно. Во всяком случае, завтра вечером, хочешь ты или не хочешь…

Антуан не возразил. Завтра вечером? Значит, и завтра всё те же судороги, всё тот же вой? Конечно, это вполне возможно. Даже наверняка возможно… И послезавтра тоже… Почему бы и нет? Его глаза встретились с глазами Жака. Только брат мог угадать эту скорбь, разделить её.

Но вопли уже возвестили о начале нового приступа. Пора было занять свой пост. Антуан протянул Теривье руку, тот на миг задержал её в своих ладонях и чуть было не шепнул: «Мужайся!» — однако не посмел; так он и ушёл, не сказав ни слова. Антуан смотрел ему вслед. Сколько раз он сам, покидая одр безнадёжного больного, пожав руку мужу, выдавив из себя улыбку, избегая глядеть в глаза матери, сколько раз он сам, ещё не дойдя до двери, уже ощущал чувство освобождения; и, видно, именно поэтому так легко и быстро ушёл от них сейчас Теривье.

К десяти часам вечера приступы, следовавшие теперь друг за другом без передышки, казалось, достигли пароксизма.

Антуан чувствовал, как слабеет мужество его подручных, как постепенно гаснет их упорство, видел, что они не так быстро и не так тщательно выполняют его распоряжения. Вообще-то ничто так не взбадривало энергию Антуана, как зрелище чужой слабости. Но сейчас его внутренняя сопротивляемость упала до такой степени, что он уже не мог преодолеть чисто физического утомления. После отъезда из Лозанны он фактически не спал четверо суток. Да и почти ничего не ел, — лишь сегодня с трудом принудил себя проглотить немного молока; поддерживал его только холодный крепкий чай, время от времени он залпом выпивал целый стакан. Из-за всё возрастающей нервозности внешне он казался энергичным, но то была лишь видимость энергии. На самом же деле именно то, что требовалось от него в данной ситуации — терпение, способность ждать, наигранная активность, — было особенно мерзко его натуре, парализовалось чувством полной беспомощности; отсюда почти нечеловеческие усилия. И, однако, приходилось держаться любой ценой и вести всё ту же изнурительную борьбу, коль скоро требовалось вести её без передышки!

Часов в одиннадцать, когда приступ кончился, но они все четверо ещё стояли, нагнувшись над постелью, чтобы не пропустить последних конвульсий, Антуан быстро выпрямился и, не удержавшись, досадливо махнул рукой: по простыне опять расплылось мокрое пятно, — почка снова начала функционировать, причём на сей раз обильно.

Жак тоже не мог сдержать ярости и выпустил руку отца. Это уж слишком. До сих пор он крепился лишь потому, что его поддерживала мысль о неминуемом конце в связи с прогрессирующим отравлением организма. Что же теперь? Кто знает. Похоже было, что в течение двух дней на их глазах смерть с яростным старанием расставляла свои ловушки, и всякий раз, когда пружина должна была уже сработать, вдруг что-то щёлкало впустую, и приходилось начинать всё сызнова.

Теперь Жак даже не пытался скрыть своей подавленности. В перерывах он падал на ближайшее кресло, измученный, злой, и задрёмывал на несколько минут, упёршись локтями в колени и прижав к глазам кулаки. При каждом новом приступе приходилось его окликать, трясти за плечо, тормошить.

К полуночи положение и в самом деле стало критическим. Всякая борьба была бесполезной.

Только что прошли один за другим три приступа необычайной силы, и тут же наступил четвёртый.

Предвещал он нечто чудовищное. Все прежние явления повторились с удесятерённой силой. Дыхание прерывалось, к лицу прилила кровь, полузакрытые глаза вылезали из орбит, руки так свело и сжало, что не видно было даже кистей, и, скрещённые под бородкой, они, неестественно скрюченные, казались двумя обрубками. Тело, сведённое судорогой, била дрожь, мускулы до того напряглись, что, казалось, вот-вот порвутся. Никогда ещё тиски окоченения не держали его так долго: шли секунды, а улучшения не наступало, лицо совсем почернело. Антуан решил, что на сей раз конец.

Потом сквозь стиснутые губы, обмётанные пеной, прорвался хрип. Руки вдруг обмякли. Сейчас начнутся судороги.

Начались они так буйно, что справиться с ними без смирительной рубахи было просто невозможно. Антуан, Жак, Адриенна и пожилая монашенка вцепились в руки и ноги неистовствовавшего больного. Их качало, мотало из стороны в сторону, шатало, они толкали друг друга, словно игроки в разгар футбольной схватки. Адриенна первая выпустила ногу больного и теперь не смогла её снова схватить. Монашенку чуть не свалило на пол, она потеряла равновесие, и вторая лодыжка выскользнула у неё из рук. Получившие свободу ноги судорожно били воздух, больной кровавил о деревянную спинку кровати пятки, и без того покрытые ссадинами. Мокрые от пота братья, еле переводя дух, нагнулись ещё ниже; все их усилия были направлены на то, чтобы помешать этой живой массе, потрясаемой судорогами, сползти с матраса.

Когда буйство кончилось (прекратилось оно так же внезапно, как и началось), когда наконец больного удалось подтащить к середине кровати, Антуан отступил на несколько шагов. Он дошёл до такой степени нервного напряжения, что щёлкал зубами. Он зябко приблизился к камину и вдруг, подняв глаза, увидел себя в зеркале, освещённом отблесками огня, — взъерошенного, с полумёртвым лицом, с недобрым взглядом. Он резко повернулся спиной к своему отражению, рухнул в кресло и, обхватив голову руками, зарыдал в голос. Хватит с него, хватит. То немногое, что осталось ещё от его силы, сосредоточивалось на одном отчаянном желании: «Пусть всё кончится!» Лучше любое, чем присутствовать, бессильному, ещё одну ночь, ещё один день, а возможно, и ещё одну ночь при этом адском зрелище.

К нему подошёл Жак. В любое другое время он бросился бы в объятия брата, но его чувствительность притупилась ещё раньше, чем сдала энергия, и вид рыдающего Антуана не только не пробудил ответного отчаяния, но окончательно сковал Жака. Застыв на месте, он с изумлением вглядывался в это измученное, мокрое от слёз, кривящееся лицо, и вдруг словно откуда-то из прошлого на него глянула заплаканная мордочка мальчика, которого он никогда не знал.

Тут ему в голову пришла мысль, уже давно его мучившая:

— Всё-таки, Антуан… А что, если созвать консилиум?

Антуан пожал плечами. Если бы возникла хоть малейшая трудность, с которой он сам не мог справиться, неужели он первый не созвал бы всех своих коллег? Он что-то резко ответил Жаку, но тот не расслышал: больной снова начал вопить, что означало краткую передышку перед новым приступом.

Жак рассердился.

— Но в конце концов, Антуан, придумай что-нибудь, — крикнул он. — Неужели же нет никакого средства!

Антуан стиснул зубы. Слёзы высохли на его глазах. Он поднял голову, зло посмотрел на брата и буркнул:

— Есть. Одно средство есть всегда.

Жак понял. Он не опустил глаз, не шелохнулся.

Антуан вопросительно посмотрел на него, потом пробормотал:

— А ты, ты ни разу об этом не думал?

Жак быстро кивнул головой. Он заглянул в самую глубину зрачков Антуана, и ему вдруг почудилось, что сейчас они оба, должно быть, очень похожи: та же складка между бровями, то же выражение мужества и отваги, та же маска «способных на всё».

Здесь, у камина, они были в полумраке, Антуан сидел, Жак стоял. Больной вопил так громко, что женщины, стоявшие у постели на коленях и полудремавшие от усталости, не могли расслышать их слов.

Первым нарушил молчание Антуан.

— А ты бы, ты сделал?

Вопрос был поставлен прямо, грубо, но голос еле заметно дрогнул. На сей раз глаза отвёл Жак. И наконец процедил сквозь зубы:

— Не знаю… Возможно, и нет.

— А я вот — да! — отозвался Антуан.

Резким движением он поднялся с кресла. Однако так и остался стоять, застыв на месте. Потом неуверенно протянул к Жаку руки и спросил, нагнувшись:

— Ты меня осуждаешь?

Не колеблясь, Жак тихо ответил:

— Нет, Антуан.

Они снова переглянулись, и впервые после возвращения домой оба испытали чувство, близкое к радости.

Антуан приблизился к камину. Раскинув руки, он обхватил пальцами край мраморной доски и, ссутулясь, стал смотреть в огонь.

Решение принято. Остаётся провести его в жизнь. Но когда? Но как? Надо действовать без свидетелей. Жак, конечно, не в счёт. Скоро полночь. Приблизительно через час придут сестра Селина с Леоном: значит, всё должно быть кончено до их появления. Нет ничего проще. Сначала надо сделать кровопускание, чтобы вызвать слабость, дремоту, и тогда можно будет отослать пожилую монашенку и Адриенну спать, не дожидаясь смены. А когда они останутся одни с Жаком… Коснувшись груди, Антуан нащупал пальцами пузырёк морфия, который он носил в кармане с тех пор… С каких пор? С утра их приезда. Когда они с Теривье ходили вниз за опиумом, и в самом деле, вспомнилось ему, он на всякий случай сунул в карман халата этот пузырёк с концентрированным раствором… И этот шприц. На всякий случай? А зачем? Казалось, всё это засело у него в голове, и сейчас он только приводил в исполнение детали давно разработанного плана.

Но близился новый приступ. Приходилось ждать, когда он кончится. Жак в приливе сил занял свой пост. «Последний приступ», — думал Антуан, подходя к постели; ему почудилось, будто в устремлённых на него глазах Жака он прочёл ту же самую мысль.

К счастью, период оцепенения был короче предыдущего, но судороги такие же яростные.

Пока несчастный с пеной у рта продолжал буйствовать, Антуан обратился к сестре:

— Возможно, кровопускание даст ему хоть какую-нибудь передышку. Когда он успокоится, принесите мне мои инструменты.

Действие кровопускания сказалось почти сразу же. Ослабев от потери крови, г‑н Тибо задремал.

Обе женщины до того устали, что безропотно согласились уйти, не дождавшись смены, — как только Антуан предложил им пойти отдохнуть, обе ухватились за эту возможность.

Антуан и Жак остаются одни.

Оба стоят в отдалении от постели: Антуан пошёл закрыть дверь, так как Адриенна не захлопнула её, а Жак, сам не зная почему, отступил к камину.

Антуан избегает смотреть на брата: в эту минуту ему отнюдь не требуется чувствовать возле себя чьё-то любящее присутствие; не нужен ему и сообщник.

Засунув руку в карман халата, он нащупывает маленькую никелированную коробочку. Он даёт себе ещё две секунды. Не то чтобы он хочет ещё и ещё раз взвесить все «за» и «против», он взял себе за правило никогда в момент действия не пересматривать хода мыслей, приведшего к этому действию. Но сейчас, приглядываясь издали к этому лицу на белоснежной наволочке, к этому лицу, которое с каждым днём становилось ему всё более родным, он на миг поддаётся меланхолии, присущей вершинному мигу жалости.

Прошли две секунды.

«Может, во время приступа это было бы не так тягостно», — думает Антуан, быстро подходя к больному.

Он вынимает из кармана пузырёк, взбалтывает его содержимое, проверяет иглу шприца и вдруг останавливается, ища чего-то взглядом. И тут же пожимает плечами: оказывается, он машинально искал спиртовки, чтобы прогреть платиновое остриё…

Жак ничего этого не видит: спина Антуана, склонившегося над больным, скрывает от него постель. Тем лучше. Однако он решается и делает шаг вперёд. Отец, очевидно, спит. Антуан расстёгивает пуговицу на обшлаге его сорочки и засучивает рукав.

«Из левой руки я пускал кровь, сделаем укол в правую», — думает Антуан.

Зажав пальцами складку кожи, он поднимает шприц.

Жак судорожно зажимает себе рот ладонью.

Игла с сухим звуком входит в тело.

С губ спящего слетает стон; плечо вздрогнуло. В тишине раздаётся голос Антуана:

— Не шевелись… Сейчас, Отец, тебе станет легче…

«Он с ним в последний раз говорит», — думает Жак.

В стеклянной трубочке шприца уровень жидкости понижается медленно… Если в спальню войдут… Кончил? Нет. Антуан оставляет на минуту иглу в коже, потом осторожно снимает шприц и наполняет его вторично. Жидкость течёт всё медленнее и медленнее… А вдруг войдут… Ещё один кубический сантиметр… До чего же медленно… Ещё несколько последних капель…

Антуан вытаскивает иглу быстрым движением, протирает вспухшее место, откуда выступила розоватая жемчужина сукровицы, застёгивает сорочку и прикрывает больного одеялом. Будь он в спальне один, он непременно склонился бы к этому мертвенно-бледному челу, впервые за двадцать лет ему захотелось поцеловать отца… Но он выпрямляется, отступает на шаг, суёт в карман шприц и оглядывается вокруг, проверяя, всё ли в порядке. Тут только он поворачивается к брату, и его глаза, равнодушно-суровые, словно бы говорят:

«Ну вот».

Жаку хотелось броситься к Антуану, схватить его за руку, выразить хотя бы объятием… Но Антуан уже отвернулся и, подтащив низкий стульчик, на котором обычно сидела сестра Селина, присел к изголовью постели.

Рука умирающего лежит поверх одеяла. Почти такая же белая, как простыня, она дрожит еле заметной для глаза дрожью: так подрагивает магнитная стрелка. Тем временем лекарство уже начинает действовать, и, несмотря на долгие муки, выражение лица проясняется: предсмертное оцепенение как бы приобретает всеискупающую усладу сна.

Ни о чём определённом Антуан не думает. Он нащупывает пальцами пульс больного — быстрый и слабый пульс. Всё его внимание поглощено им: сорок шесть, сорок семь, сорок восемь…

Сознание того, что он только что совершил, становится всё более туманным, восприятие окружающего тускнеет: пятьдесят девять, шестьдесят, шестьдесят один… Вдруг пальцы, сжимавшие запястье больного, сами собой разжимаются. Сладостное незаметное погружение в безразличие. Волна забвения захлёстывает всё.

Жак не смеет сесть, он боится разбудить брата. Так он и стоит, скованный усталостью, не сводя взгляда с губ умирающего. А они бледнеют, всё сильнее бледнеют; дыхание почти не касается их.

Жак в испуге делает шаг вперёд.

Антуан вздрагивает, просыпается, видит постель, отца и снова осторожно берёт его за запястье.

— Пойди позови сестру Селину, — говорит он после молчания.

Когда Жак вернулся в сопровождении сестры Селины и Клотильды, дыхание умирающего стало глубже и ритмичнее, но вырывалось из горла с каким-то странным хрипом.

Антуан стоял, сложив на груди руки. Он зажёг люстру.

— Пульс не прощупывается, — сказал он подошедшей к нему сестре Селине.

Но монашенка была твёрдо убеждена, что доктора вообще не умеют разбираться в предсмертных симптомах, тут нужен опыт и опыт. Ничего не ответив, она присела на низкий стульчик, нащупала пульс и с минуту молча вглядывалась в эту маску, покоившуюся на подушках; потом, обернувшись, утвердительно кивнула головой, и Клотильда быстро вышла из комнаты.

Одышка всё усиливалась, тяжело было слушать эти всхлипы. Антуан заметил, что лицо Жака искривилось от жути и тоски. Он хотел подойти к нему, сказать: «Не бойся, он уже ничего не чувствует», — но тут открылась дверь, послышалось шушуканье, и мадемуазель де Вез, совсем горбатенькая в своей ночной кофте, появилась на пороге; её вела под руку Клотильда, за ними следовала Адриенна, шествие замыкал г‑н Шаль, шагавший на цыпочках.

Антуан раздражённо махнул рукой, запрещая им входить в спальню. Но они все четверо уже преклонили колена у порога. И внезапно в тишине, заглушая хрипы умирающего, раздался пронзительный голосок Мадемуазель:

— О, сладчайший Иисусе… предстаю пред тобой… И сердце моё раз-бито…

Жак вздрогнул и подскочил к брату:

— Не вели ей! Пусть замолчит.

Но тут же осёкся под угрюмым взглядом Антуана.

— Оставь, — пробормотал он, нагнувшись к Жаку, и добавил: — Это уже конец. Он ничего не слышит.

На память ему пришёл тот вечер, когда г‑н Тибо торжественно поручил Мадемуазель прочесть у его смертного одра отходную молитву из «Литании о христианской кончине», и он умилился.

Монашенки тоже встали на колени по обе стороны кровати. Сестра Селина по-прежнему не отнимала от запястья умирающего своих пальцев…

— «Когда хладеющие губы мои, блед-ные и дро-жащие… произ-не-сут в по-след-ний раз сладчай-шее имя твоё, о, все-ми-лости-вый Иисусе, сжаль-ся надо мной!»

(И если эта несчастная старая девица ещё сохранила после двадцати лет рабства и самоотречения хоть немного силы воли, то в этот вечер она собрала её воедино, дабы сдержать своё обещание.)

— «Когда побелевшие мои про-валив-шиеся щёки внушат присутствующим у одра моего со-стра-дание и ужас, сжалься надо мной, о все-мило-стивый Иисусе!..

Когда власы мои, смоченные пред-смертным потом…»

Антуан и Жак не спускали с отца глаз. Челюсть его отвисла. Веки вяло поднялись, открыв застывшие глаза. Конец? Сестра Селина, по-прежнему не выпускавшая его запястья, смотрела прямо в лицо умирающему и не пошевелилась.

Голос Мадемуазель, механический, одышливый, как дырявая шарманка, неумолимо вытявкивал:

— «Когда ум мой, на-пуган-ный при-зра-ками, по-гру-зит меня в смерт-ную тоску, о, все-милос-тивый Иисусе, сжалься надо мной!

Когда слабое сердце моё…»

Челюсть отвисала всё больше. В глубине рта сверкнул золотой зуб. Прошло полминуты. Сестра Селина не шевелилась. Наконец она отпустила запястье и оглянулась на Антуана. Рот покойного по-прежнему был широко открыт. Антуан быстро нагнулся — сердце больше не билось. Тогда Антуан приложил ладонь к застывшему лбу и осторожно мякотью большого пальца прикрыл сначала одно, потом другое веко, и они послушно опустились. Потом, не отнимая руки, словно любовное её касание могло проводить мертвеца до порога вечного успокоения, он обернулся к монашенке и сказал почти полным голосом:

— Носовой платок, сестра…

Обе служанки громко зарыдали.

Стоя на коленях рядом с г‑ном Шалем и упёршись обоими кулачками в пол, Мадемуазель со своим крысиным хвостиком, не доходившим даже до воротника белой ночной кофты, безразличная к тому, что только что свершилось, продолжала свои причитания:

— «Ког-да дух мой подступит к устам моим и покинет навсегда мир сей…»

Пришлось её поднять, поддержать, увести; и только когда она повернулась спиной к постели, казалось, только тогда она поняла, что случилось, и как-то по-детски разрыдалась.

Господин Шаль тоже заплакал; он вцепился в рукав Жака и повторял, мотая головой, будто китайский фарфоровый болванчик:

— Такие вещи, господин Жак, не должны бы происходить…

«А где Жиз?» — подумал Антуан, легонько подталкивая их к дверям.

Прежде чем и ему уйти из комнаты, он оглянулся, бросил вокруг последний взгляд.

После стольких недель тишина наконец-то завладела этой спальней.

Лёжа высоко на подушке, при полном свете, г‑н Тибо, вдруг ставший каким-то особенно длинным, с челюстью, повязанной носовым платком, оба кончика которого нелепо, как рожки, торчали у него над головой, — г‑н Тибо вдруг превратился в персонаж легендарный: фигура театральная и таинственная.

VII

Не сговариваясь, Антуан с Жаком очутились на лестничной площадке. Весь дом спал; дорожка, покрывавшая ступеньки лестницы, поглощала шум шагов; они спускались след в след в полном молчании, с пустой головой и лёгким сердцем, не в силах подавить затоплявшее их чисто животное чувство приятной физической расслабленности.

Внизу Леон, спустившийся раньше их, уже зажёг свет и по собственному почину приготовил в кабинете Антуана холодный ужин; потом незаметно исчез.

Под ярким светом люстры этот маленький столик, эта белоснежная скатерть, эти два прибора придавали скромному ужину оттенок некоего импровизированного пиршества. Братья сделали вид, что не замечают этого, заняли свои места, не обмолвившись ни словом, и, стесняясь здорового аппетита, сидели с постными физиономиями. Белое вино было как раз в меру охлаждено; прямо на глазах исчезали хлеб, холодное мясо, масло. Одинаковым жестом, в одно и то же время, оба протянули руку к тарелке с сыром.

— Бери, бери.

— Нет, сначала ты.

Антуан честно разделил пополам остатки сыра «грюйер» и протянул Жаку его долю.

— Жирный, очень вкусный, — буркнул он, как бы извиняясь за своё чревоугодие.

Это были первые слова, которыми обменялись братья. Глаза их встретились.

— А что теперь? — спросил Жак, подняв палец и указывая вверх, на отцовскую квартиру.

— Нет, — сказал Антуан. — Теперь надо выспаться. До завтрашнего дня делать там нечего.

Когда братья расстались на пороге комнаты Жака, он вдруг задумался и проговорил вполголоса:

— А ты видел, Антуан, перед самым концом, когда рот открывается, открывается…

Они молча поглядели друг на друга: у обоих глаза были полны слёз.

В шесть часов утра Антуан, почти совсем отдохнувший после недолгого сна и уже чисто выбритый, поднялся на третий этаж.

«Господин Шаль незаменим для рассылки траурных извещений, — думал он, взбираясь по лестнице пешком — хотелось размять ноги. — Заявление в мэрию не раньше десяти часов… Предупредить людей… К счастью, родственников у нас мало: Жаннеро с материнской стороны, тётя Казимира будет представлять всех прочих. Послать телеграмму в Руан кузенам. А друзья прочтут завтра извещение в газетах. Послать открытку отцу Дюпре, другую — Жану. Даниэль де Фонтанен в Люневиле, напишу ему сегодня же вечером; его мать и сестра на юге, это многое упрощает. Впрочем, захочет ли ещё Жак присутствовать при отпевании? В богоугодные заведения может позвонить Леон, список я ему дам. А я загляну в госпиталь… Филип… Ах, чёрт, не забыть бы Академию!»

— Из похоронного бюро уже приходили двое агентов, — сообщила Адриенна. — Зайдут ещё раз в семь часов… А потом, — добавила она, слегка смутившись, — известно ли господину Антуану, что мадемуазель Жиз заболела?

Они вдвоём направились к комнате Жиз, постучали в дверь.

Девушка лежала в постели. Взгляд у неё был лихорадочный, на скулах выступили алые пятна. Но серьёзного ничего не оказалось. Телеграмму от Клотильды Жиз получила, когда ей не совсем здоровилось, и телеграмма эта была первым толчком; потом поспешный путь в Париж, а главное, встреча с Жаком окончательно её доконали, произвели в юном организме такое резкое потрясение, что, уйдя вчера вечером из спальни, от одра умирающего, она вынуждена была лечь, так как начались сильные спазмы; всю ночь она промучилась, вслушиваясь в гул голосов, в шумы, стараясь угадать, что происходит, но встать с постели не смогла.

Она неохотно отвечала на вопросы Антуана, впрочем, он и не настаивал:

— Утром придёт Теривье, и я его к тебе пришлю.

Жиз повернула голову в ту сторону, где находилась спальня г‑на Тибо:

— Значит… всё кончено? — робко спросила она.

Особенной печали она не испытывала и не совсем знала, что следует говорить в таких случаях.

Антуан вместо ответа опустил веки, и вдруг его пронзила удивительно ясная мысль: «А ведь это я его прикончил».

— А пока что горячую грелку и горчичники, — сказал он, обращаясь к Адриенне. И, уходя из комнаты, улыбнулся Жиз.

«Я его прикончил, — повторил он про себя. Впервые он как бы со стороны увидел свой поступок. — И правильно сделал», — тут же добавил он. Мысль работала быстро, с предельной ясностью. «Не к чему себя обманывать: элемент малодушия всё-таки присутствовал: чисто физическая потребность убежать от этого кошмара. Но предположим даже, что я лично был заинтересован в такой развязке, достаточная ли это причина, чтобы воздержаться? Нет и нет!» Антуан не желал уклоняться от ответственности, какой бы страшной она ни была. «Конечно, было бы опасно разрешать врачам… Слепое выполнение этого правила, как бы абсурдно, даже нечеловечно оно ни было, в принципе необходимо…» Чем отчётливее он осознавал силу и справедливость этого правила, тем больше одобрял себя за то, что сознательно обошёл его. «Вопрос совести, личного суждения, — думал он. — Вовсе я ничего не обобщаю. Просто говорю: в данном случае я действовал так, как должен был действовать».

Он вошёл в комнату, где лежал покойник. Дверь он открыл осторожно, как велел открывать её в последнее время, чтобы не разбудить больного. И вдруг его словно ударило при виде мертвеца. Было что-то нелепое, непривычное в том, что именно с образом отца можно было сейчас связать в общем-то вполне будничное понятие — труп. Так он и остался стоять на пороге, удерживая дыхание. Этот неодушевлённый предмет — его отец… Руки полусогнуты, кисти сложены. Облагороженный смертью. И какой спокойный!.. Вокруг одра оставили пустое пространство: стулья и кресла расставили вдоль стен. Монашенки понуро стояли по обе стороны кровати, где покоился усопший, и казались двумя аллегорическими изваяниями, задрапированными в чёрное; охраняя того, чья неподвижность придавала этой картине подлинное величие. Оскар Тибо… Столько властолюбия, столько гордыни сведены теперь к такому безмолвию, к бессилию!

Антуан боялся пошевелиться, чтобы жестом не нарушить этого благообразия. И тут он снова повторил себе, что оно — дело его собственных рук; и, лаская взглядом родное лицо, которое сам одарил немотой и покоем, он почувствовал, как губы его тронула улыбка.

Антуан удивился, заметив в отцовской спальне Жака, сидевшего в углу рядом с Шалем, — он-то думал, что брат ещё спит.

А г‑н Шаль, увидев Антуана, вскочил со стула и бросился к нему. За мутными от слёз стёклами очков помигивали глазки. Он схватил Антуана за обе руки и, не зная, как выразить свою привязанность к усопшему, потянул воздух носом, вздохнул и проговорил:

— Прелестный… прелестный… Прелестный… был мужчина, — дёргая при каждом эпитете подбородком в сторону кровати. — Надо было его знать, — продолжал он убеждённым, тихим голосом, но с раздражением, будто некий невидимый противник пытался оспорить его слова. — Под горячую руку мог и оскорбить, это да… зато какой справедливый. — Он поднял ладонь, будто произносил присягу. — Совестный судия! — заключил он и отправился в свой уголок.

Антуан сел. Запах, разлитый по спальне, поднял в нём целыми пластами воспоминания. Сквозь вчерашний пресный аптекарский затхлый дух, сквозь непривычный аромат свечей он различал застарелый запах старого голубого репса, съеденного пылью, — этот гарнитур достался им ещё от родителей Оскара Тибо; сухой запах ткани, чуть отдававший смолой после пяти десятков лет, в течение которых мебель красного дерева вощили мастикой. Знал он также, что если открыть зеркальный шкаф, оттуда повеет свежестью чистого белья и из ящиков комода донесётся запах старых газет, смешанный с упорным камфарным духом. И знал он также, что от молитвенной скамеечки, обитой ковровой тканью, протёртой двумя поколениями до основы, пахнет пылью, знал, потому что надышался ею ещё ребёнком, когда скамеечка эта была единственным подходящим ему по росту сиденьем.

Ни звука, ничто не колебало пламени свечей.

Подобно всем, кто заходил в эту комнату, Антуан стал рассматривать труп — упорно, даже как-то ошалело. В усталом мозгу пытались слиться в связную мысль разрозненные её зачатки:

«Где теперь то, что делало Отца таким же существом, как я, где та сила жизни, которая билась в нём ещё накануне вечером, где она? Что с ней сталось? Исчезла? Существует ли где-нибудь ещё? В какой форме? — Он растерянно прервал себя: — Ну, брат, с такими идиотскими мыслями можно далеко зайти! Ведь не в первый же раз я вижу мертвеца… И отлично знаю, что не существует более неточного термина, чем „небытие“, скорее уж надо именовать это агломерацией мириад жизней, непрерывным зарождением.[*]

Да, да… Я десятки раз это твердил. А вот перед этим трупом — не знаю… И вынужден признать концепцию небытия, более того, она в известной мере законна. В конце концов, подлинно существует одна лишь смерть: опровергает всё, превосходит всё… самым абсурдным образом!»

«Нет, не годится это… — спохватился он, пожав плечами, — нельзя поддаваться соображениям, которые возникают вот так — вплотную к явлению!.. Это не должно идти в счёт, это не в счёт».

Усилием воли он стряхнул с себя одурь, решительным движением поднялся со стула, и сразу им овладело какое-то глубокое, интимное, настойчивое, жаркое волнение.

Сделав знак брату следовать за ним, Антуан вышел в коридор.

— Прежде чем что-либо решать, надо узнать волю отца. Пойдём.

Они вошли в кабинет г‑на Тибо. Антуан зажёг плафон, потом настенные лампы, святотатственный свет залил эту комнату, где обычно горела на письменном столе лишь одна настольная лампа под зелёным абажуром.

Антуан приблизился к письменному столу. В тишине весело звякнула связка ключей, которую он вынул из кармана.

Жак держался поодаль. Только сейчас он заметил, что стоит рядом с телефонным столиком, на том самом месте, где накануне… Накануне? Всего пятнадцать часов прошло с той минуты, когда в проёме этой двери возникла фигурка Жиз.

Неприязненным взглядом обвёл он эту комнату, которую так долго считал неприступнейшим из святилищ, куда заказан путь чужакам и которую теперь уже ничто не защитит от непрошеного вторжения. Взглянув на Антуана, стоявшего на коленях в позе взломщика у выдвинутых ящиков письменного стола, Жак почувствовал неловкость. Ему-то что до последней воли отца и всех этих бумажек?

Ничего не сказав, он вышел из кабинета.

Жак снова направился в спальню, где лежал покойник, его мучительно тянуло туда, и именно там он мирно провёл большую часть ночи, поделённую между бодрствованием и сном. Он понимал, что скоро его прогонит отсюда череда чужаков, и он не желал терять ни секунды из этой захватывающей очной ставки с собственной юностью; ибо сейчас для него ничто так трагически не воплощало прошлого, как останки этого всемогущего существа, вечно становившегося ему поперёк дороги и вдруг целиком погрузившегося в нереальность.

Неслышно ступая на цыпочках, он открыл дверь спальни, вошёл и сел. Тишина, на миг потревоженная, вновь стала нерушимой; и Жак с чувством необъяснимой услады без помех весь ушёл в созерцание мертвеца.

Неподвижность.

Этот мозг, который почти в течение трёх четвертей века, ни на секунду не переставая, вязал цепь мыслей, образов, — этот мозг теперь отключён навеки. И сердце тоже. И именно то, что перестала биться мысль, особенно поразило Жака, который постоянно жаловался на непрерывную активность собственного мозга и считал её напастью. (Даже ночью он чувствовал, как его мозг, остановленный сном, вертится, вертится, словно обезумевший мотор, и без передышки нанизывает разорванные, как в калейдоскопе, картины, и если его память удерживала отдельные обрывки этих видений — он утром называл их «снами».) Придёт, к счастью, такой день, когда кончится это изнурительное коловращение. В один прекрасный день он тоже будет освобождён от пытки мыслить. Наконец-то наступит тишина; отдых в тишине!.. Ему вспомнилось, как однажды, шагая в Мюнхене по набережной, он таскал за собой повсюду завораживающее искушение самоубийства… Вдруг в памяти его, как музыкальная фраза, прозвучало: «Мы отдохнём…» Так кончалась одна русская пьеса, которую он видел в Женеве; до сих пор в ушах его звучал голос актрисы, славянки с детским личиком, с трепетным и чистым взором, и она повторяла, покачивая своей аккуратной головкой: «Мы отдохнём». Задумчивая интонация, слабенький голосок, похожий на звук гармоники, усталый взгляд, где явно читалась не столько надежда, сколько смирение: «Ты не знал в своей жизни радостей, но погоди, дядя Ваня, погоди… Мы отдохнём… Мы отдохнём!»

VIII

С утра начались визиты: жильцы дома, какие-то люди из их квартала, которым г‑н Тибо оказывал услуги. Жак улизнул из спальни ещё до появления первых родственников. Антуан тоже сослался на неотложные дела. В комитетах каждого из благотворительных обществ, где состоял Оскар Тибо, у покойного были личные друзья. Шествие тянулось до самого вечера.

Господин Шаль притащил из кабинета в спальню, где лежал покойник, стул, который он именовал почему-то своей «скамеечкой» и на котором проработал не один десяток лет; и весь день просидел так, не желая покидать «усопшего». В конце концов он стал как бы одним из аксессуаров траурного церемониала, вроде канделябров, веточек букса и молящихся монашенок. Всякий раз, когда входил новый посетитель, г‑н Шаль соскальзывал со стула, грустно кланялся вновь прибывшему и тут же вскарабкивался обратно на свою «скамеечку».

Несколько раз Мадемуазель пыталась отправить его домой. Разумеется, из зависти, — ей невмоготу было видеть, что он являет собой назидательный пример преданности. А вот она не могла найти себе места. Она страдала. (В этом доме, безусловно, страдала только одна она.) Быть может, впервые эта старая девица, всю жизнь прожившая в людях, никогда ничем не владевшая, испытывала чуть ли не звериное чувство собственности: г‑н Тибо был её личным покойником. Каждую минуту она приближалась к кровати, но из-за своей изуродованной спины не могла оглядеть её всю разом, то оправляла покров, то разглаживала какую-то складочку, то бормотала обрывок молитвы и, покачивая головой, складывая свои костлявые ручки, повторяла как что-то невероятное:

— Раньше меня успокоился…

Ни возвращение Жака, ни присутствие Жиз словно бы не коснулись заветных уголков её оскудевшего сознания, ставшего с годами скуповатым на любое восприятие действительности; а эти двое, один за другим, уже давно вышли из семейного круга: Мадемуазель просто отвыкла думать о них. Для неё существовал только Антуан да обе служанки.

А сегодня она, как ни странно, с утра надулась на Антуана. Всерьёз разругалась с ним, когда речь зашла о том, в какой день и в какой час класть тело в гроб. Так как он считал, что нужно ускорить эту минуту, которая всем принесёт облегчение, когда усопший перестаёт быть индивидуумом, трупом, а становится просто вещью, гробом, она взбеленилась. Словно Антуан намеревался лишить её единственного оставшегося ей утешения — созерцать останки хозяина в последние часы, когда ещё существует видимость физического его присутствия. Она, должно быть, придерживалась того мнения, что кончина Оскара Тибо — это развязка только для покойного да для неё самой. Для всех прочих, и особенно для Антуана, конец этот стал также началом чего-то, порогом будущего. А для Мадемуазель будущего нет; крушение прошлого в её глазах было равнозначно полному крушению.

Когда Антуан под вечер возвращался домой, проделав пешком весь обратный путь, с лёгкой душой упиваясь ледяным бодрящим воздухом, щипавшим глаза, у дверей каморки консьержа ему встретился Феликс Эке в полном трауре.

— Я не войду, — сказал хирург. — Просто мне хотелось пожать вам сегодня руку.

Турье, Нолан, Бюккар уже занесли свои визитные карточки. Луазиль звонил по телефону. Все эти выражения сочувствия со стороны коллег-медиков до странности растрогали Антуана; во всяком случае, утром, когда Филип лично прибыл на Университетскую улицу, он, слушая сочувственные слова Патрона, не столько осознал факт кончины г‑на Тибо, сколько факт утраты доктором Антуаном Тибо своего отца.

— Сочувствую вам, друг мой, — негромко произнёс Эке и вздохнул. — Пусть говорят, что мы, врачи, издавна дружим со смертью, но когда она приходит к нам, когда она рядом — то словно бы мы её никогда и не встречали, не так ли? — И добавил: — Я-то знаю, что это такое. — Потом выпрямился и протянул Антуану руку в чёрной перчатке.

Антуан проводил его до машины.

Впервые Антуан сопоставил эти две смерти.

Сейчас ему некогда было размышлять обо «всем этом», но он догадывался, что «всё это», что бы он ни думал на сей счёт, гораздо серьёзнее, чем он считал раньше. Понял он также, что его решающий поступок, столь хладнокровно совершённый накануне (внутренне он по-прежнему полностью одобрял его), придётся теперь, так или иначе, включить в своё существование, как вклад некоего чрезвычайно важного опыта, налагающего свой отпечаток на всё развитие человека, сжиться с ним; и что под давлением этого дополнительного груза неизбежно придётся переместить свой личный центр тяжести.

С этими мыслями он и вошёл в дом.

В прихожей его ждал подросток, без шапки, в кашне, с покрасневшими от холода ушами. При появлении Антуана он поднялся и вспыхнул.

Антуан сразу узнал молоденького писца из конторы и попенял себе, что ни разу не собрался навестить ребятишек.

— Здравствуй, Робер. Входи, входи. Что-нибудь не ладится?

Мальчик с усилием пошевелил губами, но был, видимо, слишком смущён и не мог найти подходящей к случаю «фразы». Тогда в приливе отваги он вытащил из-под пелерины букетик фиалок, и Антуан вдруг всё понял. Он подошёл, взял цветы.

— Спасибо, малыш. Сейчас отнесу твой букет наверх. Очень мило с твоей стороны, что ты об этом подумал.

— Это Лулу подумал, — поспешно уточнил мальчик.

— Ну, а как Лулу? А ты всё такой же шустрый?

— А то как же… — звонким голосом ответил Робер.

Он никак не ждал, что в такой день Антуан может улыбаться, его смущение как рукой сняло, и он готов был болтать без умолку. Но у Антуана нынче вечером было слишком много других дел, чтобы слушать рассказ Робера.

— Вот что, заходите-ка к нам на этих днях вместе с Лулу. Расскажете, как живёте, что поделываете. В воскресенье, ладно? — Антуан почувствовал к этим ребятишкам, которых он почти не знал, настоящую симпатию. — Договорились? — добавил он.

Лицо Робера вдруг приняло серьёзное выражение:

— Договорились, сударь.

Провожая мальчика до входной двери, Антуан услышал голос Шаля, беседовавшего на кухне с Леоном.

«Ещё одному не терпится поговорить со мной, — с досадой подумал Антуан. — Ну ладно, лучше сразу с ним кончить». И он пригласил старичка к себе в кабинет.

Господин Шаль вприпрыжку пересёк комнату, взгромоздился на стул, стоявший в самом дальнем углу, и лукаво улыбнулся, хотя в глазах его залегла бесконечная грусть.

— Что вы хотите мне сказать, господин Шаль? — спросил Антуан. Говорил он дружелюбным тоном, но не сел, а стоя стал разбирать дневную почту.

— Я? — Старичок удивлённо вскинул брови.

«Ладно, — подумал Антуан, складывая прочитанное письмо. — Постараюсь заглянуть туда завтра утром после больницы».

Шаль уставился на свои ножки, не достававшие до пола, и вдруг торжественно изрёк:

— Такие вещи, господин Антуан, не должны бы существовать.

— Что? — переспросил Антуан, вскрывая следующее письмо.

— Что? — повторил, как эхо, Шаль.

— Какие вещи не должны существовать? — уже раздражаясь, осведомился Антуан.

— Смерть.

Этого Антуан никак не ожидал и растерянно поднял голову.

Взор Шаля затуманился слезами. Он снял очки, развернул носовой платок и вытер глаза.

— Я виделся с господами из церкви святого Роха, — продолжал он, делая паузы чуть ли не после каждого слова и тяжко вздыхая. — Заказал заупокойные мессы. Для очистки совести. Только поэтому, господин Антуан. Потому что лично я впредь до получения более полных сведений… — Слёзы продолжали течь по его личику скупыми струйками, и каждый раз, утерев глаза, он расстилал носовой платок на коленях, аккуратно складывал его и бережно прятал в карман, словно кошелёк. — У меня были сбережения — десять тысяч франков, — вдруг без всякого перехода бросил он.

«Ага», — подумал Антуан. И, не дожидаясь дальнейшего, проговорил:

— Не знаю, успел ли отец сделать распоряжения на ваш счёт, но будьте спокойны: мой брат и я обещаем, что в течение всей жизни вы будете получать ежемесячно ту же самую сумму, что получали здесь раньше.

Впервые после кончины г‑на Тибо Антуану представился случай уладить денежный вопрос на правах наследника. Ему подумалось, что, взяв на себя обязательство помогать Шалю до конца его дней, он, в сущности, поступил достаточно великодушно и что вообще приятно, когда представляется случай действовать изящно. Но тут его мысль сделала непроизвольный скачок, он попытался в уме подсчитать размеры отцовского состояния и установить свою долю, но не мог из-за отсутствия точных данных.

Господин Шаль побагровел. Очевидно, желая придать себе духа, он вытащил из кармана перочинный ножик и стал чистить ногти, по крайней мере, так показалось Антуану.

— Только не пожизненная рента, — вдруг с силой отчеканил он, однако головы не поднял. И повторил тем же тоном: — Капитал — да, но не пожизненная рента! — И вдруг умилился. — Это я из-за Дедетты, господин Антуан, помните девочку, которую вы оперировали?.. Фактически она для меня словно бы родная внучка. Так что пожизненная рента — дудки-с, а что я ей-то оставлю, моей птичке, а?

Дедетта, операция, Рашель, залитая солнцем комната, тело в полутьме алькова, ожерелье, аромат зёрен амбры… Антуан с неопределённой улыбкой на губах, бросив письмо, рассеянно прислушивался к словам Шаля и машинально следил взглядом за его жестикуляцией. Вдруг он резко повернулся: старичок, орудуя перочинным ножом, запустил лезвие под ноготь большого пальца и аккуратно, не прерывая движения, словно резал пробку, ловко откромсал роговой полумесяц, издавший какой-то скрипящий звук.

— Ох, хватит, господин Шаль, — Антуан даже зубами заскрежетал.

Шаль подскочил на стуле.

— Да, да, это уж я слишком, — пробормотал он.

Но, видимо, игра была для него столь важна, что он рискнул на последнюю решительную атаку.

— Маленький капиталец, господин Антуан, это лучше всего. Мне капитал нужен!.. У меня давно уже созрела кое-какая мыслишка… Я вам всё объясню… — Он пробормотал, будто спросонья: — Попозже. — И вдруг, уставившись на дверь невыразительным взглядом, сказал, изменив тон: — Пускай себе служат мессы, да, да, пускай, если им угодно. Но я считаю, что покойнику уже ничего не нужно. Такой человек не исчезнет, фьюить — и нет его… По моему мнению, господин Антуан, всё в порядке, в данный момент всё в порядке, в полном порядке… — Легонько подпрыгивая на ходу, он вышел в прихожую, потряс седой головой и повторил уже более уверенно: — В данный момент… в данный момент его уже допустили в рай!

Едва только удалился Шаль, как Антуану пришлось принять портного, который явился примерять чёрный костюм. Тут-то его снова одолела усталость; его совсем доконало бессмысленное торчание перед зеркалом.

Он решил немножко вздремнуть, прежде чем подняться в отцовскую квартиру; но, провожая портного, столкнулся на площадке нос к носу с г‑жой де Батенкур, которая как раз собиралась нажать кнопку звонка.

Она протянула ему руку, заговорила очень громко, была растрогана их горем и явно переигрывала в своём сочувствии.

Но коль скоро она не собиралась уходить, становилось неприличным держать её на пороге и не предложить сесть; тем более что ей удалось оттеснить Антуана на шаг, и теперь она уже проникла в крепость. Всё послеобеденное время Жак не выходил из своей комнаты, дверь которой была рядом с прихожей. Антуан подумал, что брат услышит женский голос и наверняка узнает его; эта мысль была ему неприятна, он и сам не знал почему. Сделав любезную мину, он сдался, распахнул дверь кабинета и быстро надел пиджак. (После примерки он оставался в одной рубашке, и досада ещё усугублялась тем, что его застали врасплох.)

За эти последние недели, в силу обстоятельств, его отношения с красавицей клиенткой как-то изменились. Она то и дело заезжала к нему под предлогом сообщить новости о своей больной дочке, которая проводила зиму в Па-де-Кале с гувернанткой-англичанкой и с отчимом. (Ибо Симон де Батенкур, не колеблясь, бросил своё поместье, отказался от охоты и поселился в Берке вместе с ребёнком своей жены, — а жена каждую неделю наезжала в Париж и всякий раз находила предлог задержаться в столице на несколько дней.)

Сесть она отказалась, схватила Антуана за руку, улучив подходящий момент, и стояла, нагнувшись к нему, прищурившись, а грудь её бурно вздымалась от вздохов. Как и всегда, она глядела мужчинам на губы. Через сомкнутые ресницы она видела, что и Антуан тоже смотрит на её рот, и это взволновало её, пожалуй, даже чересчур сильно. Нынче вечером Антуан показался ей особенно красивым; она считала, что у него сейчас более мужественное лицо, чем даже обычно, словно те принятые им решения придали его чертам зримое выражение энергии.

Она вскинула на него затуманенный жалостью взгляд.

— Очевидно, вы безумно страдаете?

Антуан не нашёлся, что ответить. С тех пор как она очутилась у него в кабинете, он сделал чуть торжественную мину. Так было хоть и стеснительно, но помогало держаться нужного тона. Он украдкой поглядывал на неё сверху вниз. И увидел тяжело ходившую под платьем грудь; к лицу его вдруг прилила горячая волна. Подняв голову, он уловил еле заметные весёлые огоньки в глазах красавицы Анны: жило в ней в этот вечер какое-то желание, был какой-то свой замысел, чуть сумасшедшая выдумка, но она старалась не выдать себя.

— Самое страшное, — томно продолжала она, — это уже после, когда жизнь снова начнёт идти своим ходом и когда на каждом шагу наталкиваешься на пустоту… Вы разрешите мне хоть изредка к вам забегать?

Он посмотрел ей прямо в лицо. И, охваченный внезапной ненавистью, ответил без обиняков с кривой улыбкой:

— Успокойтесь, сударыня, я не любил своего отца.

И тут же прикусил язык. Его взбудоражили не так эти слова, как то, что он смог подумать такое. «А возможно, эта шлюха просто сумела вырвать из моей души искренний вопль», — подумал он.

Анна озадаченно молчала. Впрочем, не так поражённая словами Антуана, как обиженная резкостью его тона. Она отступила на шаг и за это время успела взять себя в руки.

— Ну что ж, — сказала она. И после всей той комедии, которую она разыгрывала здесь, её пронзительный смех наконец прозвучал естественно.

Пока она медленно натягивала перчатки, лёгкая складочка, не то гримаса, не то улыбка, морщила её губы, и Антуан всё ещё неприязненно, с любопытством следил за загадочным подрагиванием её губ, удлинённых полоской помады, словно царапиной.

Позволь она себе в эту минуту дерзко улыбнуться, он, пожалуй, не сдержавшись, выставил бы её за дверь.

Но он невольно вдыхал запах духов, которыми она буквально пропитывала все свои туалеты. И снова заметил тяжёлую грудь, судорожно ходившую под корсажем. Вдруг он грубо представил себе эту грудь обнажённой и почувствовал, что у него перевернулось всё нутро.

Застегнув меховую шубку, она отстранилась и, вскинув голову, непринуждённо посмотрела на Антуана. Казалось, она спрашивает: «Боитесь?»

Они молча мерили друг друга взглядом. С равно холодным бешенством, с такой же злобой. Но было и ещё нечто, — возможно, с таким же разочарованием, со смутным чувством, что упущен подходящий случай. Так как Антуан всё ещё молчал, она повернулась, сама открыла двери и вышла, даже не оглянувшись.

Входная дверь хлопнула.

Антуан круто повернулся. Но вместо того, чтобы пройти к себе в кабинет, он с минуту стоял, словно оцепенев, ладони у него взмокли, беспорядочно мешались мысли, и, оглушённый приливом крови, стучавшей в висках, он гневно принюхивался к слишком красноречивому запаху её духов, который заполнял собой всю комнату, словно Анна была ещё здесь. И вдруг, как безумный, он сделал полуоборот. На мгновение его будто ударом хлыста ожгла мысль, что теперь, после того как он так оскорбил это необузданное создание, опасно пытаться вернуть её себе. Взгляд его упал на шляпу и пальто, висевшие на вешалке; он быстрым движением сорвал их с крючка и, бросив боязливый взгляд на дверь Жака, выбежал на улицу.

IX

Жиз ещё не вставала с постели. Боль в пояснице усиливалась от каждого движения, она смутно слышала сквозь дремоту, как по коридору, как раз там, где изголовье её кровати, ходят и уходят посетители. Из тумана всплывала лишь одна мысль: «Он нашёлся. Он здесь, дома… Он может с минуты на минуту зайти сюда… Он придёт…» Она ловила его шаги.

Однако дни шли, пятница, за ней суббота, а он всё не приходил.

По правде говоря, Жак думал о Жиз, даже думал с какой-то раздражающей одержимостью. Но он слишком опасался этого свидания с глазу на глаз и не решался сделать первый шаг; поэтому, не торопя событий, он ждал, когда представится подходящий случай. Впрочем, со вчерашнего дня он боялся кого-нибудь встретить, боялся, что его узнают, и не выходил из комнаты Антуана; только ночью он поднялся наверх, крадучись прошёл через всю квартиру, пристроился в уголке спальни, где лежал покойник, и удалился оттуда только на рассвете.

Однако в субботу вечером, когда Антуан в разговоре вскользь спросил брата, виделся ли он с Жиз, Жак, встав из-за стола, решил к ней заглянуть.

Жиз стало лучше. Температура почти совсем упала, и Теривье разрешил ей завтра подняться с постели. Она дремала в полутёмной спальне и ждала, когда можно будет уснуть по-настоящему.

— Ну как? — весело спросил Жак. — А вид у тебя просто прекрасный. — И в самом деле, при бледных отблесках света, падавших из-под абажура, её глаза, ставшие ещё больше, ярко блестели, и она казалась совсем здоровой.

К постели Жак близко не подошёл. Жиз первая, после мгновенного замешательства, протянула ему руку. От этого движения широкий рукав сполз к локтю, и Жак увидел её обнажённую руку. Он взял её кисть, но не пожал, а, напустив на себя серьёзный вид, нащупал, словно врач, пульс: кожа была горячая.

— Температура держится?

— Нет, нет.

Жиз оглянулась на дверь: Жак не закрыл её, как бы подчёркивая этим, что заглянул только на минутку и тут же уйдёт.

— Тебе холодно? Хочешь, закрою дверь? — предложил он.

— Да нет… Как тебе угодно.

Жак с явной охотой запер дверь, чтобы они могли поговорить без помех.

Жиз поблагодарила его улыбкой и опустила голову в ямку подушки, волосы её выделялись на наволочке чёрно-матовым пятном. Потом, заметив, что ворот рубашки расходится, открывая шею до ключиц, Жиз прихватила его пальцами, чтобы он не раскрылся шире. Жак заметил изящный изгиб этой руки и цвет смуглой кожи, которая на всей этой белизне принимала оттенок мокрого песка.

— Что ты делаешь целыми днями? — спросила она.

— Я? Да ничего. Прячусь, чтобы не видеть всех этих посетителей.

Тут только Жиз вспомнила, что г‑н Тибо скончался, и подумала об утрате Жака. Она упрекала себя за то, что сама не слишком-то горюет. А интересно, горюет ли Жак? На ум ей не шли те ласковые слова, которые следовало бы ему сказать. Тут только она сообразила, что из-за смерти отца сын стал окончательно свободным, и в голову ей пришла мысль: «Значит, теперь ему незачем уезжать из дома».

А вслух она сказала:

— Ты вышел бы всё-таки проветриться.

— Ты права. Как раз сегодня у меня была ужасно тяжёлая голова, и я немного прошёлся… — После мгновенного колебания он добавил: — За газетами ходил…

На самом-то деле всё было куда сложнее: в четыре часа, окончательно изнервничавшись от беспредметного ожидания, гонимый из дома каким-то смутным побуждением, — Жак сам только много позже догадался каким, — он действительно вышел из дома, купил несколько швейцарских газет, толком ещё не зная, куда пойдёт…

— Ты много бывал на свежем воздухе там? — спросила Жиз, прервав вновь затянувшееся молчание.

— Да.

Это «там» застало его врасплох, и он непроизвольно ответил ей смущённо, почти резко, но тут же пожалел об этом.

«Впрочем, — подумалось ему, — с тех пор как я вступил в этот дом, всё, что я делаю, всё, что говорю, всё, что думаю, — всё получается фальшиво».

Глаза Жака помимо воли то и дело возвращались к этой постели, на которой коварно сосредоточился весь свет лампы, и взгляд его не отрывался от белого шерстяного одеяла, такого лёгкого, что под ним чётко обрисовывались контуры юного тела — линия бёдер, ноги во всю их длину, выпуклость чуть расставленных колен. Тщетно старался он придать себе естественный вид, говорить непринуждённо, — с каждой минутой чувство неловкости усиливалось.

Ей хотелось сказать: «Присядь же!» Но как раз в это мгновение она не сумела поймать его взгляда и не решилась.

Стараясь держаться как можно свободнее, Жак оглядывал мебель, безделушки, маленький алтарик, поблёскивавший позолотой. Ему вспомнилось утро приезда, когда он искал себе убежище в этой комнате.

— А хорошенькая у тебя комната, — ласково произнёс он. — По-моему, у тебя раньше этого кресла не было, да?

— Мне его твой отец подарил на день рождения, когда мне исполнилось восемнадцать. Разве ты его не узнаёшь? Оно стояло на верхней площадке в Мезон-Лаффите. Под часами с кукушкой!

Мезон… Вдруг он ясно увидел лестничную площадку на верхнем этаже, щедро залитую светом, врывавшимся сквозь стеклянную крышу, — там круглое лето на закате грозно, как потревоженный улей, жужжали мухи. Увидел он также часы с кукушкой и гирями; услышал, как на тихой лестнице каждые четверть часа смешно кукует деревянная птичка… Значит, то время, что он был далеко, всё оставалось для них таким же! А сам он разве не остался прежним, и если изменился, то самую малость? Разве с первой минуты своего возвращения не ловил он себя десятки раз на том, что чисто рефлекторно повторяет свои прежние жесты? Скажем, манера вытирать ноги внизу о половичок, потом громко хлопать входной дверью, сначала вешать пальто сразу на оба крючка, вбитые бок о бок, а уж потом зажигать электричество… А когда он ходил взад и вперёд по своей комнате, разве каждое движение не было подсознательным воспоминанием, оживающим в жесте?

Жиз искоса поглядывала на это скрытое в полумраке беспокойное лицо, на эту челюсть, на эту шею, на эти руки.

— Какой ты стал сильный, — вполголоса произнесла она.

Он обернулся, и улыбка тронула его губы. В глубине души Жак отчасти кичился своей силой, особенно ещё и потому, что всё детство был хилым мальчиком и страдал от этого. И вдруг, повинуясь неосознанной мысли, вернее, тоже рефлексу, он воскликнул, и сам удивился своему воспоминанию:

— «Майор Ван дер Куип обладал незаурядной силой».

Лицо Жиз озарилось радостью. Десятки раз они, дети, перечитывали вместе надписи под гравюрами своей самой любимой книжки: приключения происходили в лесах Суматры, где бравый голландский майор одним махом уложил страшенную гориллу.

— «Майор Ван дер Куип по неосторожности заснул под сенью баобаба!» — весело подхватила Жиз и, откинув голову назад, зажмурила глаза, широко открыла рот, так как, если верить гравюре, майор храпел.

Оба расхохотались и, смеясь, смотрели друг на друга, забыв продолжение, наслаждаясь возможностью черпать воспоминания из этой забавной сокровищницы их детства, принадлежавшей только им двоим.

— А картинка с тигром, — продолжала она, — ты её порвал, когда обозлился!

— Да. А почему порвал?

— Потому что рассмеялся как сумасшедший прямо в лицо аббату Векару!

— Ну и память же у тебя, Жиз!

— А я тоже, — проговорила она, — я тоже хотела, правда попозже, приручить «тигриного младенца» и, засыпая по вечерам, воображала, будто баюкаю своего тигрёнка в объятиях…

Наступило молчание. Оба продолжали весело улыбаться. Жиз первая посерьёзнела.

— И всё-таки, — начала она, — а всё-таки, когда я вспоминаю те времена, я не обнаруживаю в памяти ничего, кроме длинных, бесконечно длинных, ужасно скучных дней… А ты?

Сейчас вид у неё был болезненный, — сказалась температура, усталость, этот внезапный скачок в прошлое, — и эта томность как-то удивительно вязалась с её позой, ласковым взглядом, с южным цветом лица.

— Нет, правда, — продолжала она, заметив, что Жак не ответил и только нахмурил брови, — просто ужасно, чтобы ребёнок так скучал. А потом, к четырнадцати — пятнадцати годам скука исчезла. Сама не знаю почему. Внутренне. Сейчас я, например, не знаю, что такое тоска. Даже когда… — Она подумала: «Даже когда я несчастна из-за тебя», — но ограничилась только: — Даже когда что-нибудь не ладится…

Жак понурился и, глубоко запустив руки в карманы, молчал. Этот экскурс в прошлое вызвал в нём внезапный приступ злопамятства. Всё, что довелось ему пережить, не заслуживало снисхождения. Нигде никогда не чувствовал он себя, в отличие от Антуана, уверенным, на своём месте, вообще на твёрдой почве. Повсюду чужой. И в Африке, и в Италии, и в Германии. Даже в Лозанне почти так же, как и повсюду… Не только чужой, но и преследуемый. Преследуемый родными, преследуемый обществом, условиями жизни… И ещё чем-то, ему неизвестным, что жило в нём самом…

— «Майор Ван дер Куип…» — начала было Жиз. Она с умыслом старалась удержать беседу на уровне детских воспоминаний, потому что не могла промолвить ни слова о воспоминаниях более поздних, хотя именно они владели ею. Но она замолкла, поняв, что из этого пепла не возгорится пламя.

В молчании она продолжала разглядывать Жака и не могла найти разгадки. Почему он уехал вопреки тому, что произошло между ними? А несколько туманных фраз, обронённых Антуаном, лишь взбудоражили её, ничего не прояснив. Что было с Жаком в эти три года? И что же возвещали алые розы, посланные из лондонского цветочного магазина?

И вдруг она подумала: «Мне его совсем подменили!»

Не сумев на этот раз скрыть волнения, Жиз пробормотала:

— Как ты сильно изменился, Жако!

По быстрому взгляду Жака, по сдержанной его улыбке она догадалась, что её волнение ему неприятно. И, мгновенно изменив выражение лица и тон голоса, она весело пустилась рассказывать о своём житьё-бытьё в английском монастыре.

— Нет, в этой размеренной жизни есть всё-таки своя прелесть… Если бы ты только знал, как жадно берёшься утром за работу после гимнастики на свежем воздухе и доброго завтрака!

(Она умолчала о том, что всё время пребывания в Лондоне единственной её поддержкой была мысль о встрече с ним. Не призналась она также и в том, как от часа к часу угасала утренняя её бодрость, как вечерами в постели её затопляли волны отчаяния.)

— Жизнь в Англии совсем другая, чем у нас и очень-очень приятная. — Радуясь тому, что нашлась безобидная тема, Жиз теперь судорожно цеплялась за неё, лишь бы отстранить угрозу нового молчания. — В Англии все смеются, нарочно смеются, по пустякам. Просто не хотят, чтобы жизнь была чем-то печальным, поэтому-то, видишь ли, они стараются думать как можно меньше, они играют. Всё для них становится игрой, включая их собственное существование.

Жак, не прерывая, слушал болтовню Жиз. Он тоже съездит в Англию. Съездит в Россию. Съездит в Америку. Перед ним — всё будущее, он может ездить куда-то, искать чего-то!.. Он любезно улыбался, сочувственно покачивал головой. Жиз вообще была неглупа. А за эти три года она явно развилась. А также стала красивее, тоньше… Снова он опустил глаза на это изящное тело, которое словно бы нежилось под одеялом, сморенное собственным теплом. Вдруг им завладело прошлое, он заново пережил всё: внезапное своё желание, их объятия под вековыми липами Мезона… Невинное объятие, и, однако же, после стольких лет, после стольких приключений, он ощущал ещё ладонями этот покорно гнущийся стан, а ртом эти неопытные губы! В одну секунду разум, воля — всё пришло в замешательство. Почему бы и нет?.. Он дошёл даже до того, что подумал, как в самые худшие свои дни: «Сделать её своею, жениться на ней!» Но тут же мысль его со всего размаха натолкнулась на какое-то внутреннее непроницаемое для глаза препятствие, он и сам-то смутно его различал: непреодолимое, воздвигнутое в самой сердцевине его существа.

И пока взгляды его ещё и ещё обегали живое и гибкое тело, распростёртое на постели, его воображение, до краёв насыщенное воспоминаниями, вдруг показало ему другую постель, линию бёдер, таких же узких и округлых, точно так же обтянутых простынёй; и пробудившееся было его желание растаяло, уступив место жалости. Он вновь увидел проституточку из Рейхенгалля, лежавшую на железной кровати, девчонку семнадцати лет, гонимую тайным и столь страстным желанием умереть, что однажды её нашли сидящей на полу: она удавилась верёвкой, привязав её к задвижке стенного шкафа. Жак явился туда одним из первых; до сих пор он помнил тошнотворный запах жареного сала, которым провоняла вся комната, но особенно ему запомнилось загадочное плоское лицо ещё молодой женщины, жарившей в дальнем углу яичницу на громко трещавшей печурке: за небольшую сумму она согласилась нарушить своё молчание, даже сообщила кое-какие странные подробности; но когда Жак спросил её, хорошо ли она знала молоденькую покойницу, она воскликнула с незабываемым выражением, как нечто само собой разумеющееся: «Ach nein! Ich bin die Mutter!» [73]

Он уже совсем было собрался рассказать Жиз об этом эпизоде. Но это значило заговорить о том, что было «там», неосторожно вызвать град вопросов…

Зарывшись в подушку, Жиз сквозь полуопущенные ресницы пожирала его взглядом. Ей становилось невмоготу, она с трудом удерживала рвавшийся с губ крик: «Да говори же! Какой ты стал? А я? Значит, ты всё забыл?»

А Жак шагал из угла в угол, чуть раскачиваясь на ходу, и вид у него был озабоченный, отсутствующий. Когда глаза его встречались с лихорадочным взором Жиз, он так остро чувствовал существовавшее между ними непримиримое разногласие, что тут же напускал на себя преувеличенно холодный вид, и трудно было догадаться, как восхищается он этими ребяческими повадками, этой невинностью, с какой Жиз, лёжа в белоснежной постели, показывает свою обнажённую шейку. К больной девчушке он испытывал нежность, нежность старшего брата. Но сколько же нечистых воспоминаний каждую минуту вторгается между ними! Как горько ощущать себя таким старым, потрёпанным, грязным!

— Должно быть, ты теперь прекрасно играешь в теннис? — уклончиво спросил он лишь потому, что заметил на шкафу теннисную ракетку.

Настроение Жиз легко менялось. И она не могла сдержать улыбки простодушной гордости:

— Вот увидишь.

И тут же оробела. Два эти слова сами слетели с её губ. «Вот увидишь…» Где? Когда?.. Ой, как неловко получилось!..

Но Жак, казалось, ничего не заметил. Мыслями он был далеко от Жиз. Теннисный корт, Мезон-Лаффит, белое платьице… Её манера с чопорным видом соскакивать с велосипеда у дверей клуба. Почему на улице Обсерватории закрыты все ставни? (Ибо после обеда, когда Жак вышел из дома, сам не зная, куда идёт, он добрался до Люксембургского сада, а потом и до улицы Обсерватории. Вечерело. Он шагал быстро, подняв воротник. Как и всегда, он спешил уступить своим искушениям, лишь бы поскорее от них отделаться. Наконец он остановился и вдруг поднял голову. Все окна были закрыты. Правда, Антуан сказал, что Даниэль отбывает военную службу в Люневиле, ну, а остальные? Не так уж поздно, чтобы закрывать ставни… Впрочем, не важно… Совсем не важно!.. Тут он повернулся и пошёл домой более коротким путём.)

Поняла ли Жиз, как далеки от неё сейчас мысли Жака? Непроизвольно она протянула руку, словно собираясь схватить его, удержать, притянуть к себе.

— Ну и ветрище! — весело произнёс он, как бы не заметив жеста Жиз. — Тебя, должно быть, здорово раздражает этот каминный клапан, он всё время стучит. Подожди-ка…

Жак опустился на колени и, засунув старую газету между двух металлических пластинок, закрепил их. Жиз следила за его действиями, измученная всем, что перечувствовала и не посмела выразить словами.

— Готово, — сказал он, подымаясь с колен. Потом вздохнул и, не взвесив на сей раз предварительно своих слов, проговорил: — Да, ветрище… Так хочется, чтобы поскорее кончилась зима, чтобы снова пришла весна…

Очевидно, он вспомнил те вёсны, которые встречал где-то далеко отсюда. Жиз почудилось даже, что он думает: «В мае я буду делать то-то и то-то, поеду туда-то и туда-то».

«А какое место отводит он мне в этой своей весне?» — про себя договорила она.

Раздался бой часов.

— Девять, — сказал Жак таким тоном, будто готовился уходить.

Жиз тоже расслышала эти девять ударов. «Сколько вечеров! — думала она, — сколько вечеров я провела здесь, под этой лампой, ждала, надеялась, и часы били, как и сегодня, а Жака не было. Теперь он здесь, в этой комнате, со мной рядом. Он здесь. И вместе со мной слушает, как бьют часы…»

— Ну, иду, — сказал он. — Тебе пора спать.

«Он здесь, — твердила Жиз, прищурясь, чтобы лучше его видеть. — Он здесь! И, однако, сама жизнь, весь свет, все вещи вокруг нас остались такими же, как раньше, такими же ко всему безразличными, похожими друг на друга. Ничто не стало иным…» У неё было даже такое ощущение, мучительное, как укор совести, — будто и она тоже, вопреки всему, не «стала иной», что она недостаточно «стала иной».

Жак не желал, чтобы его поспешный уход походил на бегство, и продолжал стоять у постели. Без малейшего волнения взял он маленькую смуглую ручку, вяло лежавшую на одеяле. До него дошёл запах кретоновых занавесок, к которому нынче вечером примешивалась какая-то кислинка, и ему стало неприятно, так как он приписал её действию лихорадки, но, увидев на ночном столике блюдце, где лежал разрезанный пополам лимон, с облегчением вздохнул.

Жиз не шевелилась. Глаза её наполнились прозрачной влагой, но она, сжав веки, удержала слёзы.

А он делал вид, что ничего не замечает.

— Ну, спокойной ночи! Завтра будешь совсем здорова…

— Не так-то уж это важно, — вздохнула Жиз, стараясь улыбнуться.

Что она хотела этим сказать? Жиз и сама толком не знала. В этом равнодушии к собственному выздоровлению выражалась вся усталость, робость перед завтрашним днём, а главное, грусть от сознания, что кончилась эта минута близости, столь долгожданная, одновременно такая куцая и такая сладостная. С усилием раскрыв слипшиеся от волнения губы, она весело бросила:

— Спасибо, что зашёл, Жако!

Она ещё раз, не сдержавшись, протянула к нему руку. Но он был уже у двери. С порога он обернулся, кивнул и вышел.

Жиз потушила свет и зарылась под одеяло. Сердце её глухо билось. Она сложила на груди руки, прижимая к себе неясную для неё самой печаль, как когда-то давно, в детстве, обнимала своего ручного тигрёнка.

— Пресвятая богородица, — машинально шептала она, — дева Мария, мой оплот и владычица моя… в руки твои вручаю все мои надежды и моё утешение… все заботы свои и горести…

Молилась она богородице лихорадочно и поспешно, словно надеясь усыпить свою мысль ритмом молитвы: никогда она не чувствовала себя счастливее, чем в эти часы, когда она молилась, молилась, не думая ни о чём. Так она и держала руки, плотно стиснутые на груди. В полусне всё уже слилось, всё сдвинулось с места. Ей чудилось, будто в этой жаркой постели она прижимает к груди также и младенца, её младенца, только её; и она легла поудобнее, чтобы устроить ему гнёздышко, скорчилась, чтобы крепче охватить руками этот призрак своей любви, и, засыпая, омывала его слезами.

X

Антуан решил подождать, пока Жак вернётся от Жиз и ляжет: нынче вечером он намеревался хотя бы бегло пересмотреть личные бумаги и записи, должно быть, оставшиеся после г‑на Тибо, и это предварительное ознакомление он хотел провести в одиночестве. Не то что он собирался держать Жака в стороне от того, что принадлежало их отцу, но на следующий день после его кончины, когда он искал предсмертное распоряжение отца, на глаза ему попался листок с надписью «Жак»; тогда у него не было времени толком прочесть его, однако даже из этого малого он понял, что знакомство с этими записями может быть тягостно для брата. Вполне вероятно, что в бумагах находятся и другие заметки, в том же духе, и ни к чему Жаку с ними знакомиться, по крайней мере, в ближайшее время.

Прежде чем пройти в рабочий кабинет отца, Антуан заглянул в столовую, желая проверить, успешно ли справляется со своим делом Шаль.

На большом раздвижном обеденном столе высились стопкой последние сотни извещений о дне похорон и только что доставленных с почты конвертов. Но Шаль, вместо того чтобы продолжать надписывать адреса, вскрывал непочатые пачки конвертов и самозабвенно пересчитывал их.

Удивлённый Антуан подошёл поближе.

— Нет, есть всё-таки нечестные люди, — объявил старичок, подняв голову. — В каждом пакете должно быть пятьсот штук, а посмотрите-ка, в некоторых пятьсот три, в других — пятьсот один. — С этими словами он рвал лишние конверты. — Конечно, это не так уж важно, — добавил он тоном всепрощения. — Но если их не порвать, мы совсем погрязнем в этих сверхкомплектных конвертах.

— Каких сверхкомплектных? — повторил ошеломлённый Антуан.

Старичок, наставительно подняв палец, хихикнул с лукавым видом:

— Вот именно!

Антуан повернулся и вышел, решив не уточнять. «Но самое удивительное, — подумал он и улыбнулся про себя, — что когда говоришь с этим болваном, то всегда, пусть даже на минуту, создаётся впечатление, будто ты сам глупее его!»

В кабинете он зажёг все лампы, задёрнул шторы и запер дверь.

Бумаги г‑на Тибо были рассортированы в определённом порядке. Для «Благотворительности» был отведён особый шкафчик. В сейфе лежало несколько ценных бумаг, но преобладали старые, уже погашенные счета и всё, касающееся распоряжения капиталом. Ящики письменного стола с левой стороны были забиты актами, договорами, текущими делами, в правых же, — а только ими и интересовался Антуан, — содержались, по-видимому, документы личного порядка. Именно здесь он обнаружил завещание и в той же папке запись, касающуюся Жака.

Он помнил, куда их положил. Впрочем, там была только цитата из Библии.

(«Второзаконие», XXI, 18–21.)

Если у кого будет сын буйный, непокорный, не повинующийся голосу отца своего и голосу матери своей, и они наказывали его, но он не слушает их:

То отец его и мать его пусть возьмут его и приведут его к старейшинам города своего и к воротам своего местопребывания.

И скажут старейшинам города своего: «Сей сын наш буен и непокорен, не слушает слов наших!»

Тогда все жители города пусть побьют его камнями до смерти. И так истреби глаз из среды себя, и все израильтяне услышат и убоятся.

Сверху на листке было написано «Жак». А внизу, под текстом: «Буен и непокорен».

Антуан с волнением вглядывался в знакомый почерк. Очевидно, запись относилась к последним годам. Текст «Второзакония» был переписан старательно: последние буквы слов заканчивались уверенным росчерком. Каждая строчка дышала нравственной убеждённостью, рассудительностью, волею. Однако уже само существование такой бумажки, которую старик Тибо не без умысла положил в конверт с завещанием, — разве отчасти не выдавала она споров с совестью, пусть даже мгновенную потребность оправдать себя?

Антуан перешёл к завещанию отца.

Нечто монументальное: страницы перенумерованы, разделено на главы, на параграфы, словно целый доклад, даже оглавление в конце; всё это вложено в особую папочку.

Дата: «Июль 1912 года». Значит, г‑н Тибо приготовил завещание при первых же признаках болезни, приблизительно за месяц до операции. И ни слова о Жаке, речь шла только о «моём сыне», о «моём наследнике».

Антуан прочёл от строчки до строчки раздел, озаглавленный «Церемония похорон», так как вчера только мельком пробежал его.

«Настоящим выражаю желание, чтобы после отпевания в церкви св. Фомы Аквинского, нашей приходской церкви, тело моё было перенесено в Круи. Я желаю, чтобы похоронный обряд происходил в тамошней часовне, в присутствии всех воспитанников. Я желаю, чтобы, в отличие от панихиды в церкви св. Фомы Аквинского, отпевание в Круи происходило со всей торжественностью, какою сочтут уместной члены совета почтить мои останки. Хотелось бы, чтобы до последнего места упокоения меня проводили представители богоугодных заведений, коих был я усердным соревнователем в течение многих лет, равно как и делегация Французской Академии, принадлежностью которой я столь горжусь. Желаю также, если то разрешено правилами, чтобы мне, как кавалеру Почётного легиона, был отдан воинский салют и произведён залп, ибо я всегда отстаивал нашу армию своими речами, пером и участием в голосовании в соответствии со своим гражданским долгом. Наконец, я хочу, чтобы те, кто выразит желание произнести несколько прощальных слов у моей могилы, получили бы на то разрешение без всяких ограничений.

Строки эти отнюдь не выражают того, что я питаю иллюзии насчёт всей тщеты этих посмертных почестей. Уже сейчас, заранее, я с трепетом готовлюсь предстать перед Высшим Судилищем. Но после того, как меня озарил свет размышлений и молитв, я считаю, что в данных обстоятельствах долг человека состоит в том, чтобы заставить умолкнуть чувство праздного самоуничижения и постараться сделать так, чтобы в день моей смерти моё существование могло бы, если то угодно господу, стать в последний раз примером, дабы побудить других христиан из нашей крупной французской буржуазии посвятить себя служению религии и делу католического милосердия».

Следующий раздел носил название: «Прочие указания». Итак, Антуану не требовалось проявлять никакой инициативы: г‑н Тибо дал себе труд разработать от начала до конца всю церемонию. До последней минуты глава семьи держал бразды правления, и это желание его до самой развязки не нарушить целостности своего образа показалось Антуану почти величественным.

Господин Тибо заранее составил даже извещение о своих похоронах, и Антуан просто передал его в похоронное бюро. Все титулы отца были выведены в порядке, очевидно, тщательно продуманном; одно их перечисление занимало с добрый десяток строк. Член Академии — было написано заглавными буквами. Дальше упоминались не только такие звания, как: Доктор юридических наук, Бывший депутат Эра или Почётный председатель комитета Католических богоугодных заведений Парижской епархии, Основатель и Директор Общественного Призрения, Председатель административного совета Общества защиты детей, Бывший казначей Французской секции главного комитета Католической солидарности, — но и такие, что Антуан призадумался: Член-корреспондент Братства святого Иоанна Латранского, или Председатель приходского совета и активный член Религиозного общества при церкви св. Фомы Аквинского. И этот горделивый перечень заканчивался списком наград, в котором орден Почётного легиона был упомянут вслед за орденом Св. Григория, Св. Изабеллы и даже после Южного Креста. Все эти орденские знаки должны быть пришпилены к крышке гроба.

Большую часть завещания составлял длинный список пожертвований отдельным лицам и богоугодным заведениям, о многих Антуан даже никогда не слышал.

Имя Жиз приковало его взгляд. Г‑н Тибо в качестве приданого завещал «мадемуазель Жизель де Вез», которую он «воспитал», как было написано, и которую считал «почти родной дочерью», — значительный капитал, «с условием заботиться до последних дней об её тётке». Таким образом, будущее Жиз было обеспечено, и прекрасно обеспечено.

Антуан прервал чтение. Он даже покраснел от удовольствия. Никогда бы он не подумал, что эгоистичный старик способен на такое трогательное внимание и на эту широту. Внезапно он ощутил прилив благодарности и уважения к отцу, и дальнейшее чтение лишь укрепило его в этом. Видно, г‑н Тибо и впрямь старался всех осчастливить: прислуга, консьержка, садовник из Мезон-Лаффита — никто не был забыт.

Конец этого труда был посвящён различным проектам создания новых благотворительных учреждений, коим присваивалось имя Оскара Тибо. Теперь Антуан из чувства любопытства выхватывал наугад отдельные строки. «Дар Оскара Тибо Французской Академии, для учреждения премии за добродетель». Ещё бы! Премия Оскара Тибо, присуждаемая каждый пять лет Академией моральных наук за лучшее сочинение, «могущее помочь борьбе с проституцией и положить конец существующей в отношении её терпимости…» Ну ясно! «…со стороны Французской республики». Антуан улыбнулся. Деньги, завещанные Жиз, настроили его на всепрощающий лад. И к тому же в этом желании, упорно повторяемом завещателем, послужить делу религии, он не без волнения обнаруживал тайную настойчивую мысль, — сам Антуан, несмотря на свой возраст, был ей не совсем чужд: надежда увековечить себя в мирском.

Но самым наивным, самым неожиданным из всех этих начинаний было распоряжение вручить довольно значительную сумму его высокопреосвященству епископу города Бовэ с целью издания ежегодного «Альманаха Оскара Тибо», который следует выпускать «в возможно большем количестве экземпляров», и который следует «продавать по самой низкой цене во всех писчебумажных магазинах и на рынках прихода», и который под видом «практического сельскохозяйственного календаря» должен «проникнуть в каждый католический очаг для воскресных чтений в зимние вечера» и содержать «подбор забавных и назидательных историй».

Антуан отложил завещание. Он торопился просмотреть остальные бумаги. Засовывая объёмистый труд в картонную папку, он вдруг поймал себя на мысли, и мысли довольно приятной: «Раз он проявил такую щедрость, значит, оставил нам значительное состояние!..»

В верхнем ящике лежал ещё большой кожаный портфель с застёжками и с надписью «Люси» (так звали покойную г‑жу Тибо).

Антуан отпер замочек не без чувства лёгкого смущения. И однако ж!

Первым делом самые разнообразные вещицы. Вышитый носовой платок, ларчик для драгоценностей, пара маленьких серёжек, очевидно ещё девичьих; в кошелёчке из слоновой кости, подбитом атласом, сложенный вчетверо билет причастницы, чернила совсем побелели, разобрать ничего нельзя. Несколько выцветших фотографий, их Антуан никогда не видел: его мать девочкой; его мать в восемнадцать, а может быть, в девятнадцать лет. Он удивился, как это отец, человек отнюдь не сентиментальный, хранил все реликвии и хранил именно в этом ящике, который находился у него под рукой. Тёплое чувство нежности охватило Антуана при виде этой свежей, весёлой девушки, при виде своей матери. Но, вглядываясь в забытые черты, он главным образом думал о себе. Когда г‑жа Тибо скончалась после рождения Жака, Антуану было лет девять-десять. В ту пору он был мальчик упрямый, прилежный, самостоятельный, и надо признать, «не слишком чувствительный». И, не задерживаясь на этих не очень приятных эпитетах, он заглянул в другое отделение портфеля.

Вытащил оттуда две пачки писем одинакового объёма.

Письма Люси.

Письма Оскара.

Второй пакет был перевязан узенькой шёлковой ленточкой и подписан косым ученическим почерком, очевидно, г‑н Тибо обнаружил его в таком виде в секретере покойной жены и благоговейно сохранил.

Антуан нерешительно вертел пачку писем в руке; будет ещё время вернуться к ним на досуге. Но когда он отложил пачку в сторону, завязочка ослабла, и на глаза ему попали строчки, и эти строчки вне связи со всем остальным, строчки, дышавшие подлинной жизнью, вдруг осветили скрывавшееся во мраке прошлое, о котором он никогда даже не подозревал, даже не догадывался о нём.

«…Напишу тебе из Орлеана, перед Конгрессом. Но мне хочется, любимая, послать тебе ещё сегодня же вечером биение моего сердца, дабы призвать тебя к терпению и помочь тебе перенести первый день нашей недельной разлуки. Суббота не за горами. Покойной ночи, любовь моя. Непременно положи маленького к себе в спальню, чтобы чувствовать себя не такой одинокой…»

Прежде чем взяться за следующее письмо, Антуан встал и запер дверь на ключ.

«…Люблю тебя всей душой, моя драгоценная. Разлука сковала моё сердце льдом ещё сильнее, чем снег и зимний холод в этой чужой стране. Ждать В. П. в Брюсселе не буду. Не позже субботы я снова прижму тебя к своей груди, дорогая моя Люлю. Люди не способны разгадать нашу с тобой тайну: никто ещё никогда так не любил друг друга, как любим мы с тобой…»

Антуан был до того удивлён, обнаружив эти слова, вышедшие из-под отцовского пера, что не решился снова связать пачку.

Однако не все письма были проникнуты таким жарким чувством:

«…Признаюсь, одна фраза в твоём письме пришлась мне не по душе. Заклинаю тебя, Люси, не пользуйся моим отсутствием и не теряй слишком много времени за фортепиано. Поверь мне. Музыка вызывает экзальтацию такого рода, которая оказывает пагубное воздействие на чувствования ещё юной души, она приучает к праздности, развязывает воображение и, того и гляди, отвратит женщину от её прямых, положенных ей обязанностей…»

Иной раз тон становился даже раздражённым:

«…Ты не хочешь меня понять, и вижу, что ты никогда меня не понимала. Ты обвиняешь меня в эгоизме, это меня-то, чья жизнь без остатка отдана другим. Если наберёшься смелости, осведомись у аббата Нуайеля, что следует думать на сей счёт! Ты бы возблагодарила бога, гордилась бы тем, что моя жизнь сплошное самопожертвование, если бы только могла вникнуть в её суть, нравственное величие, в высшую цель! А ты низко ревнуешь и думаешь лишь о том, как бы из личных соображений лишить благотворительные заведения моего руководства, в котором они нуждаются!»

Но большинство писем дышало глубокой нежностью:

«…Ни слова от тебя вчера, ни слова сегодня. Ты так нужна мне, что я не могу уже обходиться без твоих писем, жду их каждое утро, и, если при пробуждении не обнаруживаю твоего послания, весь рабочий день идёт кое-как. За неимением лучшего, перечитывал твоё, такое милое, письмецо от четверга, полное чистоты, прямоты, нежности. О, добрый ангел, посланный мне самим богом! Подчас я упрекаю себя за то, что люблю тебя не так, как ты того заслуживаешь. Я же знаю, любимая моя, что ты не позволишь сорваться с твоих губ ни единой жалобе. Но какой низостью было бы с моей стороны делать вид, что я забыл все нанесённые тебе обиды, и скрывать от тебя моё раскаяние!

Нашу делегацию очень чествовали. Мне было отведено весьма почётное место среди прочих её членов. Вчера обед на тридцать кувертов, тосты и т.д. Думаю, моя ответная речь произвела впечатление. Но каковы бы ни были все эти почести, я ни на минуту не забываю вас обоих: в перерыве между заседаниями думаю только о тебе, моя любимая, и о малыше…»

Антуан почувствовал какое-то необычайное волнение. Когда он клал пачку на место, руки его тряслись. «Ваша святая мать», — неизменно говорил г‑н Тибо за столом, когда вспоминал какое-нибудь событие своей жизни, связанное с покойной женой, и при этих словах как-то по-особенному вздыхал и возводил очи к потолку, бросая косвенный взгляд на люстру. Из этого краткого вторжения в никому не ведомую до сих пор сферу он узнал куда больше о молодых годах своих родителей, чем из тех намёков, что слышал от отца в течение двадцати лет.

Второй ящик был забит другими пачками.

Письма от детей. Воспитанники и арестанты.

«Тоже члены его семьи», — подумалось Антуану.

В этой области прошлого он чувствовал себя не столь неловко, но удивлён был, пожалуй, не меньше. Кто бы мог подумать, что г‑н Тибо сбережёт все письма Антуана, все письма Жака, даже письма Жиз, весьма, правда, немногочисленные, и сохранит их под общей рубрикой: «Письма от детей»?

Наверху пачки лежал листок без даты, неуклюже нацарапанный карандашом, — первое послание дитяти, чьей ручонкой водила рука матери:

Дорогой папочка, целую тебя и желаю весёлых праздников.

Антуан.

На мгновение он умилился этому уцелевшему от предысторических времён памятнику и взялся за следующую папку.

Письма от воспитанников и арестантов особого интереса не представляли.

Господин председатель!

Нынче вечером нас отправляют на остров Рэ. Не могу покинуть тюрьму, не выразив Вам свою благодарность за все Ваши благодеяния…………

Милостивый государь и благодетель!

Тот, кто пишет Вам это письмо и подписывает его, стал вновь честным человеком и поэтому осмеливается просить Вашей рекомендации; прилагаю при сём письмо моего отца, и, надеюсь, Вы простите эти погрешности против французского языка и стиля… Обе мои дочурки каждый вечер молятся за того, которого называют «папиным крёстным»……

Господин председатель!

Вот уже двадцать шесть дней, как я заключён в тюрьму, и очень огорчаюсь, что все эти двадцать шесть дней я видел следователя всего только один раз, хотя представил в письменном виде вполне обоснованные объяснения………

Засаленный листок с пожелтевшими уже чернилами и надписью «Лагерь Монтравель, Новая Каледония», — кончался следующими каллиграфически выведенными словами:

…В ожидании лучших дней, прошу Вас благосклонно принять мои заверения в совершенной признательности и почтении.

Ссыльный № 4843.

И опять все эти письма, свидетельства благодарности и доверия, эти руки отверженных, тянувшихся к его отцу, растрогали Антуана.

«Надо бы эти письма показать Жаку», — подумал он.

В самой глубине ящика маленькая папочка без этикетки, а в ней три любительские фотографии с загнутыми от времени уголками. На первой, самой большой, — женщина лет тридцати на фоне горного пейзажа, у опушки сосновой рощицы. И хотя Антуан и так и этак подставлял карточку под свет лампы, лицо этой женщины было ему незнакомо. Впрочем, шляпка с бантами, платье с высоким воротником, буфы на рукавах свидетельствовали об очень давней моде. На втором снимке, поменьше, была изображена та же самая дама уже без шляпки, на сей раз на скамье в сквере, а может быть, в садике перед отелем; а у ног незнакомки под скамейкой сидел в позе сфинкса белый пудель. На третьей карточке был снят без хозяйки один пудель с бантом на голове, он стоял на садовом столе, гордо задрав мордочку. В той же папке хранился ещё один конверт, в котором лежал негатив большой фотографии горного пейзажа. Ни имени, ни даты. Если приглядеться повнимательнее к силуэту незнакомки, ещё стройной, видно было, что ей уже сорок, а то и больше. Тёплый серьёзный взгляд, хотя губы тронуты улыбкой: внешность привлекательная, и Антуан, заинтригованный, все смотрел и смотрел на карточку, не решаясь убрать её в папку. Уж не самовнушение ли это? Ему вдруг почудилось, что где-то, когда-то он, возможно, и встречал эту даму.

В третьем полупустом ящике лежала только одна старая бухгалтерская тетрадь, и Антуан решил было не открывать её. Старая тетрадь, с вытисненными на сафьяновом переплёте инициалами г‑на Тибо: но, как оказалось, никакого отношения к бухгалтерии она не имела.

На первой странице Антуан прочёл:

«Подарок Люси по случаю первой годовщины нашей свадьбы: 12 февраля 1880 года».

В середине следующей страницы Оскар Тибо написал теми же красными чернилами:

Наброски

О РОЛИ РОДИТЕЛЬСКОЙ ВЛАСТИ

в истории человечества

Но заголовок этот был зачёркнут. Очевидно, проект отпал сам собой. «Странное всё-таки намерение, — подумал Антуан, — для человека, женатого всего год, когда первый ребёнок даже не появился на свет!»

Но когда он перелистал тетрадь, любопытство его снова пробудилось. Лишь немногие страницы остались незаполненными. По менявшемуся почерку видно было, что тетрадь служила хозяину в течение долгих лет. Но это был не дневник, как поначалу решил Антуан и даже в душе надеялся на это: просто отец выписывал различные цитаты, очевидно, по ходу чтения.

Сам выбор этих текстов оказался весьма знаменательным, — и Антуан впился в них испытующим взором.

Редко что представляет большую опасность, чем привнесение малейших новшеств в установленный порядок.

(Платон).

Мудрец (Бюффон{104}).

«Довольствуясь своим положением, он не желает быть иным, чем был всегда, не желает жить иначе, чем жил: он довольствуется собственным обществом и испытывает лишь слабую потребность в других» и т.д.

Некоторые из этих цитат оказались поистине неожиданными.

Существуют сердца ожесточившиеся, горькие и огорчённые по самой природе своей, и всё, что соприкасается с ними, становится равно горьким и жёстким.

(святой Франциск Сальский{105}).

Мало на свете таких душ, которые любили бы сердечнее, нежнее, преданнее, чем я; и я даже чрезмерен в своём обожании.

(святой Франциск Сальский).

Возможно, молитва затем и дана человеку, чтобы он мог позволить себе ежедневный вопль любви, за который не приходится краснеть.

Этот последний афоризм не имел ссылки и написан был беглым почерком. Антуан заподозрил даже, что автором его является сам отец.

Впрочем, г‑н Тибо именно с этого времени приобрёл, по-видимому, привычку переслаивать цитаты плодами своих собственных раздумий. И, перелистывая страницы, Антуан, к своему удовольствию, убедился, что тетрадь довольно быстро утратила первоначальное назначение и стала почти целиком собранием личных размышлений Оскара Тибо.

Поначалу большинство этих максим касалось в основном политических или общественных вопросов. Без сомнения, г‑н Тибо заносил сюда общие мысли, которые ему посчастливилось обнаружить в процессе подготовки к очередной речи. На каждой странице Антуан наталкивался на знакомую ему вопросительно-отрицательную форму: «Не являются ли?», «…Не следует ли?» — столь характерную для отцовского мышления и его бесед.

Авторитет патрона есть такая власть, которой достаточно, дабы узаконить его компетенцию. Но только ли это? Не следует ли для того, чтобы процветало производство, установить моральные узы между теми, кто участвует в этом производстве? И не является ли ныне организация хозяев необходимым органом для моральной связи между рабочими?

Пролетариат восстаёт против неравенства условий и называет „несправедливостью“ чудесное разнообразие, коего возжелал сам господь.

Не существует ли в наши дни склонность забывать то, что добродетельный человек неизбежно является также человеком, владеющим добром?

Антуан перескочил сразу через два-три года. Соображения общего порядка, видимо, всё больше и больше уступали место размышлениям, в которых звучало что-то интимно-личное:

Не то ли даёт нам уверенность чувствовать себя христианином, что Церковь Христова есть также и Власть земная?

Антуан улыбнулся. «Вот такие вот честные люди, — подумалось ему, — коль скоро они мужественны и пылки, подчас опаснее любого негодяя!.. Они навязывают свою волю всем — преимущественно лучшим, — они до того уверены, что истина у них в кармане, что ради торжества своих убеждений не останавливаются ни перед чем… Ни перед чем… Я сам был свидетелем того, как отец ради блага своей партии, ради успеха любой из своих благотворительных затей разрешал себе кое-какие штучки… Словом, разрешал себе то, что никогда не разрешил бы, если бы речь шла о его личных делах, интересах, — чтобы, например, получить орден, заработать деньги!»

Глаза его бегали по страницам, выхватывая наудачу абзацы.

Не является ли вполне законной и благотворной некая разновидность эгоизма или, лучше скажем, способ использования эгоизма в благочестивых целях: например, пропитать эгоизмом нашу христианскую деятельность и даже нашу веру?

Тому, кто не знал самого Оскара Тибо или его жизни, некоторые утверждения могли показаться просто циничными.

Благотворительность. То, что составляет величие и, главное, ни с чем не сравнимую социальную действенность нашей католической Филантропии («Благотворительность», «Сестры св. Венсана де Поля» и т.д.) — сводится, в сущности, к тому, что распределение материальной помощи касается лишь покорных и благомыслящих и не рискует поощрять недовольных, мятежных, словом, тех, кто не желает мириться со своим низким положением, тех, у кого с губ не сходят такие слова, как «неравенство» и «требования».

Истинное милосердие — не в том, чтобы просто желать счастья ближним.

Господи, дай нам силу принудить тех, кого нам надлежит спасать.

Мысль эта, очевидно, преследовала его, так как через несколько месяцев он записал:

Быть жестоким по отношению к себе самому, дабы иметь право быть жестоким в отношении других.

Не следует ли числить в первом ряду непризнанных добродетелей именно ту, что даётся тяжким искусом, ту, что в моих молитвах я уже давно именую: «Очерствением»?

И ещё одна запись на отдельной чистой странице звучала совсем страшно:

«Творить насилие силою добродетели».

«Очерствение», — думал Антуан. Он вдруг осознал, что отец был не только чёрствым, но и очерствевшим, намеренно очерствевшим. Впрочем, он не мог отказать в некоторой мрачной прелести этому непрерывному самопринуждению, даже если оно вело к бесчеловечности… «Добровольно кастрированная чувствительность?» — подумал он. Иногда ему казалось, что Оскар Тибо страдал от себя самого и своих заслуг, завоёванных в такой суровой борьбе.

Уважение вовсе не исключает дружбу, но рождает её лишь в редких случаях. Восхищаться не значит любить; и если с помощью добродетели можно добиться уважения, то нечасто она открывает сердца людей.

Тайная горечь водила его рукой, когда несколькими страницами ниже он написал:

Человек добродетельный не имеет друзей. Бог посылает ему в утешение облагодетельствованных им.

То здесь, то там, — правда, редко, — раздавался крик человека, и он долго ещё звучал в ушах ошеломлённого Антуана.

Если я не творил добра по природной склонности, пусть я творил его хотя бы с отчаяния или, на худой конец, просто чтобы не творить зла.

«Есть во всём этом кое-что от Жака», — подумал Антуан. Но определить это «кое-что» было нелегко. То же обуздание чувствительности, такое же глубинное буйство инстинктов, та же суровость… Антуану даже пришла в голову мысль: уж не потому ли такую неприязнь вызывал у отца авантюристический нрав Жака, что порой чувство это ещё подкреплялось сходством, правда, скрытым, их темпераментов?

Многие записи начинались словами «Козни дьявола».

Козни дьявола: тяга к истине. Разве не труднее подчас мужественно упорствовать во имя верности самому себе, своему пусть даже поколебленному убеждению, чем самонадеянно сотрясать столпы, рискуя разрушить всё здание?

Разве не выше духа правды дух логики?

Козни дьявола. Таить свою гордыню вовсе не значит быть скромным. Лучше открыто проявлять свои не до конца усмирённые недостатки и превращать их в силу, нежели лгать и ослаблять себя, скрывая их.

(Слова «гордыня», «тщеславие», «скромность» встречались буквально на каждой странице.)

Козни дьявола. Принижать себя, говоря уничижительно о самом себе; разве это не та же гордыня, только притворная? Единственно что нужно — это о себе молчать. Но эта задача для человека посильна лишь в том случае, если он уверен, что о нём, на худой конец, будут говорить другие.

Антуан снова улыбнулся. Но ироническая складка губ не сразу исчезла.

Какой грустью веяло хотя бы от этой довольно-таки избитой мысли, когда она вышла из-под пера Оскара Тибо:

«Разве есть хотя бы одна жизнь — пусть даже жизнь святого, — над которой ежедневно не властвовала бы ложь?»

Впрочем, безмятежность из года в год постепенно покидала эту душу, закованную в броню непогрешимости; и это было неожиданностью для Антуана, особенно когда он припоминал отца в старости.

«Коэффициент полезного действия любого существования, размах деяний человека, их ценность диктуется жизнью сердца, хотя часто считается иначе. Иным, чтобы оставить после себя достойное их наследие, не хватает одного — тепла родной души».

Временами чувствовалась даже тайная боль.

«Разве не совершённая ошибка не способна так же искалечить характер человека и так же опустошить его внутреннюю жизнь, как подлинно совершённое преступление? Тут есть всё: даже укоры совести».

«Козни дьявола. Не смешивать с любовью к ближнему волнение, кое охватывает нас, когда мы приближаемся, прикасаемся к некоторым людям…»

Эта запись обрывалась на полустрочке, всё остальное было зачёркнуто. Однако не так густо, чтобы Антуан не смог прочитать на свет:

«… к молодым и даже детям».

На полях пометки карандашом:

«2 июля. 25 июля. 6 августа. 8 августа. 9 августа».

А дальше через несколько страниц тон резко менялся, хотя бы в этой записи:

«Господи, тебе ведома слабость моя, ничтожество моё. Нет у меня права на прощение твоё, ибо я не отошёл, не могу отойти от своего греха. Укрепи волю мою, дабы избег я дьявольских козней».

И вдруг Антуану припомнились те несколько непристойных слов, которые раза два срывались с губ отца в минуты бреда.

Эти покаянные строчки исповеди то и дело прерывались мольбами к богу:

«Господи, тот, кого ты возлюбил, болен!»

«Остерегайся меня, боже, ибо если ты меня покинешь, я предам тебя!»

Антуан перевернул несколько страниц.

Одна запись привлекла его взгляд, сбоку на полях было написано карандашом: «Август 95-го года».

«Знак внимания влюблённой женщины. На столе лежала книга друга; одна страница была заложена газетой. Кто же мог быть здесь так рано утром? Василёк, такие васильки вчера украшали её корсаж, а сегодня послужили закладкой».

Август 1895 года? Поражённый Антуан стал рыться в памяти. В девяносто пятом ему было четырнадцать. Как раз тогда отец возил их на каникулы под Шамоникс. Встреча в гостинице? И сразу же он подумал о той фотографии, где была запечатлена дама с пуделем. Вдруг он найдёт объяснение этому в дальнейших записях? Но нет, ни слова больше о «влюблённой».

Однако, перелистав несколько страниц, он обнаружил цветок, — уж не василёк ли? — сухой, расплющенный, по соседству с нижеследующей классической цитатой:

«В ней сочетаются все качества, дабы быть превосходной подругой; но есть в ней также то, что заведёт вас дальше дружбы»

(Лабрюйер{106})

Ниже за тот же год, под 31 декабря, словно подбивая итог, латинская фраза выдавала бывшего воспитанника иезуитов:

«Saepe venit magno foenore tardus amor»[74]{107}.

Но напрасно Антуан ломал себе голову, вспоминая о каникулах девяносто пятого года, в памяти своей он не обнаружил ни буфов на рукавах, ни белого пуделька.

Прочесть всё подряд за один вечер, особенно сегодняшний, он был просто не в состоянии.

Впрочем, г‑н Тибо, по мере того как становился важной персоной в мире благотворительности, поглощённый своими многочисленными функциями за последние десять — двенадцать лет, постепенно совсем забросил тетрадь. Писал он только во время каникул, и благочестивые записи попадались всё чаще и чаще. Последняя запись датировалась сентябрём 1909 года. Ни строчки после бегства Жака, ни строчки во время болезни.

На один из последних листков была занесена менее твёрдым почерком следующая, лишённая всяческих иллюзий, мысль:

«Когда человек добивается почестей, он большей частью уже не заслуживает их. Но, возможно, господь бог в несказанной милости своей посылает их человеку, дабы помочь ему переносить неуважение, которое он питает к себе самому и которое в конце концов отравляет и иссушает источник всякой радости, всякого милосердия».

Последние страницы тетради были не заполнены.

В самом её конце к муаровому форзацу переплётчик приладил кармашек, где оказались ещё какие-то бумаги. Антуан извлёк оттуда две смешные фотографии Жиз в детстве, календарчик за 1902 год, где были отмечены все воскресенья, и письмо на розоватой бумаге:

7 апреля 1906 г.

Дорогой В. Икс. 99.

Всё то, что Вы рассказали мне о себе, с таким же основанием могла бы я рассказать и о себе тоже. Нет, не берусь объяснять, что заставило поместить это объявление меня, женщину, получившую такое воспитание, как я. До сих пор я думаю об этом с удивлением, как, очевидно, удивились и Вы, начав просматривать «Брачные предложения» в газете и уступив искушению написать неизвестной адресатке, скрывшейся под инициалами, полными для Вас тайны. Ибо я тоже верующая католичка, безоговорочно преданная принципам религии, которым я не изменяла никогда, и вся эта история, столь романтическая, не правда ли, — по крайней мере, романтическая для меня, — явилась как бы указанием свыше; видимо, господь послал нам эту минуту слабости, когда я поместила объявление, а Вы его прочитали и вырезали. За семь лет моего вдовства я, надо Вам сказать, страдаю с каждым днём всё больше именно оттого, что моя жизнь лишена любви, особенно ещё и потому, что у меня не было детей, и я лишена даже этого утешения. Но, очевидно, это не такое уж утешение, коль скоро Вы, отец двух взрослых сыновей, имеющий, наконец, домашний очаг, и, как я догадываюсь, человек деловой и очень занятый, коль скоро Вы тоже жалуетесь, что страдаете от одиночества и окружающей Вас чёрствости. Да, я, как и Вы, считаю, что сам бог вложил в нас эту потребность любить, и я молю его денно и нощно помочь мне обрести в браке, благословлённом свыше, дорогого мне человека, способного согреть мне душу, быть пламенным и верным. Этому человеку, посланцу Господню, я принесу в дар пылкую душу и всю свежесть чувств, являющуюся священным залогом счастья. Но хотя я рискую огорчить Вас, я не могу прислать то, о чём Вы просите, хотя отлично понимаю, чем продиктована ваша просьба. Вы не знаете, что я за женщина, каковы мои родители, ныне уже покойные, но по-прежнему живые для меня в моих молитвах, не знаете, в какой среде я жила до сих пор. Прошу Вас снова и снова, не судите меня по той минуте слабости, когда я, тоскуя по любви, поместила это объявление, и поймите, что такая женщина, как я, не может посылать свои фотографии, даже лестные для неё. Единственно, что я могу сделать и сделаю весьма охотно, — это попрошу своего духовника, кстати, с прошлого рождества он назначен первым викарием одного из парижских приходов, — повидаться с аббатом В., о котором Вы упоминаете в Вашем втором письме, и дать ему все сведения. А что касается моей внешности, я могу лично нанести визит аббату В., которому Вы так доверяете, и он потом Вам…»

Этими словами оканчивалась четвёртая страница. Антуан поискал в кармашке. Но ничего больше не обнаружил.

Действительно ли письмо было адресовано его отцу? Конечно, ему, тут и сомнений быть не может: два сына, аббат В. …

Спросить Векара?.. Но если даже он в курсе этих матримониальных отцовских замыслов, он ничего не скажет. Дама с пуделем? Нет: это письмо датировано 1906 годом, то есть совсем недавнего происхождения: как раз в это время Антуан начал работать интерном у Филипа, а Жак как раз тогда же был направлен в исправительное заведение в Круи. Нет, с этой относительно недавней датой не сочетались ни та шляпка, ни перетянутая осиная талия, ни буфы на рукавах.

Приходилось довольствоваться гипотезами.

Антуан положил тетрадь на место, закрыл ящик и поглядел на часы: уже половина первого.

— Довольствоваться гипотезами, — повторил он вполголоса, подымаясь из-за стола.

«Вот он, отстой целой жизни, — думал он. — И, вопреки всему, широта этой жизни! Любая человеческая жизнь всегда шире того, что о ней знают другие!»

С минуту он глядел на кожаное кресло красного дерева, словно стараясь вырвать у него тайну, на это кресло, с которого он только что встал и с которым словно бы сросся г‑н Тибо и, наклонившись вперёд всем корпусом, провозглашал отсюда свои сентенции, то насмешливые, то резкие, то торжественные.

«Что я знал о нём? — думал Антуан. — Знал только со стороны обязанностей отцовских, знал как человека, волею божьею управлявшего мною, всеми нами, тридцать лет кряду, впрочем, с полнейшей добросовестностью: ворчливый и суровый из самых лучших побуждений; привязанный к нам узами долга… А что я ещё знал? Верховный жрец в общественной сфере, почитаемый и грозный. Но он-то, он, каким был он, когда оставался сам с собой, кем он был? Не знаю. Никогда он не выразил при мне ни мысли, ни чувства, в которых я мог бы уловить хоть что-то такое, что было бы действительно его глубинно личным, без всяких маскировок!»

С той минуты, когда Антуан коснулся этих бумаг, приподнял краешек завесы, кое о чём догадался, он не без тоскливого чувства понял, что умер человек, — возможно, несчастный человек, вопреки своей величественной внешности, — что этот человек был его отцом, а он его совсем не знал.

И вдруг Антуан в упор спросил себя:

«А что знал он обо мне? Ещё меньше, чем я о нём! Ровно ничего не знал! Любой школьный товарищ, которого я не видел целых пятнадцать лет, и тот знает обо мне больше! Его ли это вина? А не моя ли? С этим просвещённым старцем, которого многие действительно выдающиеся люди считали благоразумным, опытным, прекрасным советчиком, я — его родной сын — советовался только для проформы и то сначала наводил справки на стороне и уже сам решал всё заранее. Когда мы оставались с глазу на глаз, просто сидели друг против друга двое мужчин одной крови, одного корня, и двое этих мужчин — отец и сын — не находили общего языка, — не было между нами возможности словесного обмена: двое чужих».

«Всё-таки нет, — спохватился он, шагая по кабинету. — Неправда. Мы не были друг для друга чужими. И вот что странно. Между нами существовала связь, и связь безусловная. Да, да, узы, идущие от отца к сыну и от сына к отцу, как ни смешно даже подумать об этом, особенно если вспомнить наши отношения, эта ни на что не похожая, единственная в своём роде связь. Она существовала, жила себе и жила в душе каждого из нас!

Именно поэтому я так сейчас взволнован; впервые со дня моего рождения я ощутил как очевидность, что под этим полным непониманием существовало что-то потайное, погребённое в недрах: возможность, даже редкая возможность, взаимного понимания! И теперь я чувствую, больше того, уверен, что вопреки всему, — хотя между нами даже намёка ни на какую духовную близость не имелось, — вопреки всему никогда не было и никогда не будет на целом свете другого человека — даже Жак не в счёт, — который, казалось, был создан так, чтобы мне было легко постигать самую глубину его сути, и особенно, чтобы разом проникать в глубины сути моей… Потому что он был мой отец, потому что я его сын».

Антуан незаметно дошёл до двери кабинета.

«Пора спать», — подумал он.

Но прежде чем потушить свет, он оглянулся ещё раз, чтобы обнять взглядом этот рабочий кабинет, опустевший теперь, как ячейка сотов.

«А сейчас уже слишком поздно, — подвёл он итог своим размышлениям, — всё кончено, навсегда кончено».

Из-под двери столовой пробивалась полоса света.

— Но вам уже пора уходить, господин Шаль, — крикнул Антуан, приоткрыв дверь.

Скорчившись между двух пачек извещений, Шаль надписывал конверты.

— A-а, это вы? Вот именно… Есть у вас свободная минуточка? — спросил он, не подымая головы.

Антуан решил, что дело идёт об уточнении какого-нибудь адреса, и доверчиво шагнул вперёд.

— Минуточка? — продолжал старичок, продолжая писать. — Что, что? Я хочу вам кое-что объяснить насчёт капитальца, как я уже вам говорил.

И, не дожидаясь ответа, он отложил перо, ловко сманипулировал своими вставными челюстями и безмятежно взглянул на собеседника. Антуан был обезоружен.

— Значит, вы совсем не хотите спать, господин Шаль?

— Нет, нет! Сейчас мне помогают бодрствовать идеи… — Всем своим маленьким тельцем он потянулся к Антуану, стоявшему поодаль. — Пишу адреса, пишу… А тем временем, господин Антуан… (Он хитро улыбнулся, так улыбается добродушный фокусник, решивший открыть публике один из своих трюков.) А тем временем в голове мысли кружатся, кружатся без конца.

И прежде чем Антуан сумел найти подходящую отговорку, продолжал:

— Так вот, с этим маленьким капитальцем, о котором вы мне говорили, господин Антуан, я могу претворить в жизнь одну свою идею. Да, да, собственную свою идею. «Контора». В сущности, это название сокращённое. Контора. Можно, конечно, назвать «Дело». Лавка, наконец, да, да. На первых порах лавка. Магазин на бойкой улице, в каком-нибудь населённом пункте. Но лавка эта только так, внешняя сторона. А под ней идея.

Когда какая-нибудь мысль западала старику в голову, как, например, сейчас, говорил он отрывочными фразочками, задыхался, клонился то влево, то вправо, вытягивал руки и складывал ладони. Между фразами он делал короткие паузы, что позволяло ему подготовлять в уме следующую; казалось, и этим покачиванием из стороны в сторону, и подготовленными заранее словами, срывающимися с его губ, заведует одна и та же пружина; потом он снова замолкал, будто мог выделять из себя не больше полумысли зараз.

Антуан решил было, что, очевидно, мозги г‑на Шаля сегодня ещё больше набекрень, чем обычно: последние события, бессонные ночи…

— Латош об этом лучше рассказал бы, чем я, — бубнил своё старичок. — Уж сколько времени я его, Латоша, знаю, получил о его прошлом самые лучшие отзывы. Словом, элита. Сплошные идеи. Вроде меня. А вместе у нас возникла великая идея: эта самая знаменитая «Контора». Контора современного изобретательства… Понятно?

— Да не совсем.

— Так вот, в конечном счёте мелкие изобретения. Мелкие практические изобретения!.. Всех скромных инженеров, которые изобрели какой-нибудь пустячок и не знают, куда с ним сунуться. Мы с Латошем будем централизовать все эти изобретения. Дадим объявления в местные газеты.

— А в какой, в сущности, местности?

Господин Шаль посмотрел на Антуана, словно бы и не понял его вопроса.

— Во времена покойного, — продолжал он, помолчав, — я бы от стыда сгорел, если бы начал рассказывать об этих вещах. Но теперь… Уже тринадцать лет, господин Антуан, я вынашиваю один проектик. Ещё со всемирной выставки. Я сам, собственноручно изобрёл кучу всяких маленьких чудес. Например, каблук-шагомер, автоматический вечный увлажнитель для марок. — Он соскочил со стула и приблизился к Антуану. — Но самое главное — это яйцо. Квадратное яйцо. Остаётся только найти подходящий раствор. Вот я и веду по этому вопросу переписку с исследователями. Самая подходящая кандидатура — сельские священники; зимними вечерами после всенощной у них уйма свободного времени, вот пусть и ковыряются. Я их всех бросил на раствор. А когда раствор у меня будет… Но раствор — это так, пустяки. Самое трудное — идея…

Антуан вытаращил глаза.

— А когда у вас будет раствор, то?..

— Тогда я погружаю в него яйцо… как раз на такой срок, чтобы успела размягчиться скорлупа, а белок с желтком не пострадали! Понятно?

— Нет.

— Потом яйца высушиваются в специальных формах…

— Квадратных?

— Разумеется.

Господин Шаль извивался, как перерубленный лопатой земляной червяк. Антуан никогда не видел его в таком состоянии.

— Сотнями! Тысячами! Фабрика! Квадратное яйцо. Долой рюмочки для яиц. Квадратное яйцо можно поставить прямо на стол. А скорлупа остаётся в хозяйстве. Можно из неё спичечницу сделать или приспособить под горчицу! Квадратное яйцо можно укладывать в ящики навалом, как бруски мыла! А брать такое яйцо с собой в экспедицию, представляете себе, а?

Господин Шаль попытался взобраться на свою скамеечку, но, словно ужаленный, тут же соскочил на пол.

Он даже побагровел от смущения.

— Простите, я на минуточку, — пробормотал он, бросаясь к двери. — Мочевой пузырь… Чисто нервное… Стоит мне заговорить об этом квадратном яйце…

XI

На следующий день, в воскресенье, Жиз, проснувшись, уже не чувствовала себя разбитой, — очевидно, лихорадка окончательно прошла, — напротив, она была полна решимости и нетерпения.

Из-за слабости в церковь она не пошла и всё утро провела у себя в комнате: молилась, собиралась с мыслями. Её раздражало, что она не может спокойно и с толком обдумать то положение, какое создалось в связи с возвращением Жака: ничего определённого впереди не было; и сегодня при свете дня она ощущала после вчерашнего визита Жака неприятный привкус разочарования, почти отчаяния и сама не могла понять, откуда оно взялось. Значит, надо объясниться, рассеять недоразумение. Тогда всё станет ясно.

Но Жак всё утро не показывался. Антуана с тех пор, как тело положили в гроб, тоже почти не было видно. Тётка с племянницей позавтракали вдвоём. Потом Жиз снова ушла к себе.

Печально тянулся этот туманный холодный день.

Сидя в одиночестве, не способная ничем заняться, Жиз, вся во власти навязчивой идеи, дошла до состояния такого нервного возбуждения, что часа в четыре, когда тётка ещё не вернулась с вечерней молитвы, схватила пальто и одним духом спустилась на первый этаж, где Леон провёл её в комнату Жака.

Жак читал газету, придвинув стул к амбразуре окна.

Его силуэт чётко вырисовывался против света на фоне синеватого стекла, и Жиз поразила ширина его плеч; не видя Жака, она как-то забывала, что он стал мужчиной, и представляла его подростком с детскими чертами лица, таким, какой три года назад прижал её к себе под липами Мезона.

С первого же взгляда, даже не разобравшись в своём впечатлении, Жиз заметила, что Жак как-то боком притулился на складном стульчике и что в комнате ужасный беспорядок (на полу открытый чемодан, шляпа нацеплена на стенные часы, а часы не ходят, письменным столом явно не пользуются, перед книжным шкафом — пара ботинок), словом, всё свидетельствовало о том, что здесь лишь временный бивуак, случайный приют, к которому нечего и привыкать.

Жак поднялся и шагнул ей навстречу. И когда её голубой лаской коснулся его взгляд, где читалось лишь изумление, Жиз до того смутилась, что не могла вымолвить ни одной из придуманных фраз, долженствовавших оправдать её появление здесь; в голове у неё осталось лишь самое важное: неодолимое желание выяснить всё до конца. Поэтому, пренебрегши всякими уловками, она, бледная и отважная, остановилась посреди комнаты и сказала:

— Жак, нам необходимо поговорить.

Она успела заметить в его глазах, только что так ласково приветствовавших её, короткую и жёсткую вспышку, тут же притушенную движением ресниц.

Жак рассмеялся несколько искусственно:

— Боже, до чего серьёзна!

Она похолодела, услышав это ироническое восклицание. Однако улыбнулась: трепетная улыбка, закончившаяся страдальческой гримаской; на глазах её выступили слёзы. Она отвернулась, сделала несколько шагов и села на раскладной диван, но, так как надо было вытереть слёзы, уже катившиеся по щекам, она проговорила с упрёком, хотя сама считала, что говорит почти весело:

— Вот видишь, ты уже довёл меня до слёз… Глупо как…

Жак чувствовал, что в нём закипает глухая ненависть. Уж таков он был: с самого раннего детства носил этот гнев в себе, в потаённых своих глубинах, — так вот, думал он, и земля носит в своих недрах расплавленную магму, — и эта глухая ярость, эта злоба прорывалась порой наружу потоком раскалённой лавы, которую ничто не могло удержать.

— Ну ладно, говори тогда! — крикнул он враждебно и с досадой. — Я тоже предпочитаю покончить со всем этим!

Меньше всего Жиз ждала грубой вспышки, и на вопрос, который она задала, уже был дан ответ этим бешеным взрывом, ответ столь красноречивый, что она опёрлась о спинку дивана, приоткрыв побледневшие губы, словно Жак и впрямь её ударил. Она протянула руку, — это и была вся её защита, — и прошептала: «Жако», — таким раздирающим голосом, что Жака всего перевернуло.

Ошеломлённый, забыв всё на свете, он сразу перешёл от воинствующей неприязни к самой непроизвольной, к самой иллюзорной нежности: он бросился на диван, сел рядом с Жиз и привлёк её, рыдающую, к себе на грудь. Он бормотал:

— Бедняжка ты моя… Бедняжка ты моя…

Лицо Жиз было так близко, что он видел атласную матовость её кожи, видел вокруг глаз прозрачную и тёмную синеву, придававшую её влажным, вскинутым на него глазам выражение грусти и ласки. Но тут же к нему вернулась способность мыслить трезво, вернулась полностью, даже, пожалуй, обострившись, и пока он сидел, склоняясь к ней, касаясь ноздрями её волос, он отметил про себя, будто речь шла о другом человеке, что это чисто физическое влечение весьма сомнительного свойства. Стоп! Уж он вступил однажды на скользкий путь жалости, и тогда пришлось ради спасения обоих остановиться вовремя — и бежать. (Впрочем, раз он может в такую минуту рассуждать, взвешивать все эти неопасные опасности, которым они подвергались, — не доказывает ли это посредственность его увлечения? Разве не было это мерилом того ничтожного самообмана, жертвами которого они чуть не стали?)

И тут же, одержав над собой, впрочем, не слишком блистательную победу, он отказал себе в сладости поцелуя, хотя губы его уже касались её виска; он ограничился тем, что нежно прижал Жиз к плечу и стал ласково гладить кончиками пальцев смуглую атласную щёку, ещё мокрую от слёз.

Приникнув к Жаку, Жиз, чувствуя, как неистово бьётся её сердце, подставляла под эти ласкающие прикосновения щёку, шею, затылок. Она не шевелилась, но готова была соскользнуть к ногам Жака, обнять его колени.

А он, напротив, чувствовал, что с каждой минутой всё ровнее и ровнее бьётся его пульс; он вновь обрёл какое-то чудовищное спокойствие. На мгновение он даже рассердился на Жиз за то, что она внушает ему самое банальное желание и то временами; он дошёл до того, что чуточку стал презирать её. Вдруг образ Женни подобно молнии ожёг его и тут же растаял, но мысль стала работать яснее. Затем, всё отринув вновь, он спохватился, и ему стало стыдно. Насколько Жиз лучше его. Эта пылкая любовь преданного зверька, любовь, которую после трёх лет отсутствия он обнаружил неизменной, равно как и её манеру слепо отдаваться своему уделу влюблённой, уделу трагическому, ибо она принимала всё, не дрогнув, презрев любой риск, — чувство её, безусловно, более сильно, более чисто, чем всё, что сам он способен был испытать. Он взвешивал, размышлял невозмутимо, с внутренним холодком и мог поэтому теперь, ничего не опасаясь, держать себя с Жиз ласково…

Так он переходил от одной мысли к другой, меж тем как Жиз упрямо думала об одном, только об одном… И она так тянулась к этому единственному своему помыслу, к этой любви, стала такой восприимчивой, такой чувствительной ко всему, что исходило от Жака, что сразу, хотя он не сказал ни слова, не изменил своей позы, всё так же гладил щёчку, прижавшуюся к его плечу, — только по тому, как невнимательно-нежно двигались его пальцы от губ к виску и от виска к губам, она вдруг прозрела: поняла, что связывавшие их узы порваны навсегда и бесповоротно и что для Жака она ничто.

Уже ни на что не надеясь, — так человек проверяет что-то, давно уже не нуждающееся в проверке, — и желая убедиться наверняка, Жиз резко отстранилась от Жака и посмотрела ему прямо в лицо. Он не успел изменить сухое выражение глаз, и тут она окончательно уверилась, что всё кончено бесповоротно.

Но в то же время она совсем по-ребячьи боялась услышать это из его уст: тогда страшная истина сгустится до нескольких вполне недвусмысленных слов, которые обоим им суждено навсегда хранить в памяти. Сознавая свою слабость, она вся собралась, лишь бы Жак не заподозрил её растерянности. У неё хватило мужества отодвинуться подальше, улыбнуться, заговорить.

Обведя комнату неопределённым жестом, она пробормотала:

— Сколько же времени я здесь не была!

На самом же деле с предельной ясностью она вспомнила, как последний раз сидела здесь, на том же диване, в этой самой комнате рядом с Антуаном. Какой же она тогда считала себя несчастной! Считала, что нет горшего испытания, чем отсутствие Жака, чем смертная тоска по нём, не оставлявшая её ни на минуту. Но что всё это по сравнению с тем, что выпало ей сегодня? Тогда стоило только закрыть глаза, и Жак возникал, как живой, покорный её зову, и был именно таким, каким она хотела его видеть. А сейчас? Сейчас, когда она вновь обрела его, она воочию убедилась, что значит жить без него! «Как же это возможно? — думала она. — Как такое могло случиться?» И тоска стала такой непереносимо острой, что она на секунду прикрыла глаза.

Жак поднялся, чтобы зажечь свет, подошёл к окну и опустил занавески, но не вернулся, не сел с нею рядом на диван.

— Не простудишься? — спросил он, заметив, что Жиз вздрогнула.

— Нет, но в комнате у тебя всё-таки топят плохо, — ответила она, обрадовавшись хоть этой теме. — Знаешь, я лучше пойду к себе.

Звук голосов, разорвавших тишину, отчасти подбодрил её, подкрепил. Сила, которую черпала Жиз в этой видимой естественности, была слишком эфемерна, но ей так требовалась ложь, что ещё несколько минут она продолжала болтать, судорожно бросая слова, лишь бы укрыться за ними, как укрывается каракатица за облачком выпущенных ею чернил. А он, стоя посреди комнаты, подбадривал её улыбкой, тоже втянувшись в эту игру, и, возможно, подсознательно радовался, что и сегодняшний день тоже обошёлся без объяснений.

Жиз наконец удалось подняться. Они посмотрели в глаза друг другу. Оба были почти одинакового роста. Жиз твердила про себя: «Никогда, никогда я не смогу обходиться без него!» Но твердила лишь затем, чтобы не подпустить к себе другую, жестокую мысль: «Он-то сильный, он-то без меня прекрасно обходится!» И вдруг её осенило: Жак с чисто мужской жестокостью и холодностью сам выбирал свою судьбу, а она, она… Ох, ни за что ей не выбрать своей, и как бы скромна ни была её участь, даже направить её она не сумеет.

Тогда она в упор спросила:

— Когда ты уезжаешь?

Ей казалось, что спросила она это непринуждённым тоном.

Жак сдержался, рассеянно прошёлся по комнате, потом бросил вполоборота:

— А ты?

Нельзя было показать более наглядно, что он и в самом деле уедет и даже представить себе не может, что Жиз останется во Франции.

Жиз неопределённо пожала плечами и, с усилием улыбнувшись в последний раз, — теперь ей уже легче удавалась улыбка, — открыла дверь и исчезла.

Он не попытался её удержать, но следил за ней взглядом в неожиданном приливе чистой нежности. Ах, как бы ему хотелось, чтобы можно было, ничего не опасаясь, обнять её, убаюкать, защитить… От кого защитить? От неё самой? От него? От того зла, какое он ей причиняет? (Впрочем, сам он лишь смутно осознавал это.) От того зла, какое он ей ещё причинит; от того зла, которого он не мог ей не причинить.

Засунув руки в карманы, расставив ноги, Жак так и остался стоять посреди неубранной комнаты. Рядом на полу валялся раскрытый чемодан, весь в пёстрых наклейках.

И вдруг он перенёсся мыслью в Анкону, а может быть, было это в Триесте, в полутёмном трюме пакетбота; он увидел себя в толпе эмигрантов, переругивавшихся на непонятном ему диалекте; от адского хриплого гула машины сотрясались недра судна, потом лязг железа заглушил голоса спорящих; выбрали якорь, качка усилилась: внезапно воцарилась мёртвая тишина; пакетбот отчалил, пакетбот пустился в открытое море!

Грудь Жака распирало. Это почти болезненная тяга к борьбе — он и сам толком не знал к какой, — к созиданию, к абсолютной полноте существования наталкивалась на этот дом, на этого покойника, на Жиз, на всё минувшее, где всё было капканы и оковы.

— Бежать отсюда, — буркнул он, сцепив челюсти, — бежать к чёртовой матери!

В лифте Жиз рухнула на скамеечку. Хватит ли у неё сил добраться до своей комнаты?

Итак, свершилось: объяснение, на которое она, вопреки всякой очевидности, возлагала столько надежд, — объяснение это состоялось, исчерпало себя. И для этого хватило всего четырёх фраз: «Жак, нам надо поговорить!» — на что он ответил: «Я тоже предпочитаю покончить с этим!» А потом два вопроса, оставшиеся без ответа: «Когда ты уезжаешь?» — «А ты?»

Четыре коротеньких фразы, которые Жиз тупо повторяла про себя.

А что теперь?

Когда Жиз очутилась в просторной прихожей верхней квартиры, где в спальне две монахини бодрствовали у гроба и где уже ровно ничего не осталось от надежды, витавшей здесь ещё полчаса назад, у неё так сильно сжалось сердце, ей стало так страшно остаться одной, что страх этот пересилил слабость и потребность в покое. Вместо того чтобы прямо пройти к себе, она зашла к тётке.

Старушка Мадемуазель вернулась из церкви. Она, как и обычно, сидела у своего рабочего столика, заваленного накладными, какими-то образцами, проспектами и лекарствами.

Узнав Жиз по походке, она с трудом повернула к ней свою скованную болезнью шею:

— Ах, это ты? А я как раз…

Жиз бросилась к тётке, хотя её шатало, поцеловала этот лоб цвета слоновой кости, прикрытый седыми бандо, и упала перед ней, как ребёнок, на колени, потому что слишком выросла и не могла, как прежде, укрыться на груди старушки.

— А я как раз хотела тебя спросить, Жиз… Они никаких распоряжений о генеральной уборке и насчёт дезинфекции не сделали? А ведь существуют на сей счёт соответствующие законы! Спроси-ка Клотильду! Ты должна поговорить с Антуаном. Сначала надо пригласить муниципальную дезинфекционную бригаду. А потом для верности ещё обкурить квартиру, купить в аптеке специальный прибор для обкуривания, Клотильда знает: законопатим все щели. И ты нам тогда поможешь…

— Но, тётя, — пробормотала Жиз, и глаза её снова наполнились слезами, — я должна уехать, я… Меня там ждут…

— Как это там? После того, что произошло? Значит, ты собираешься оставить меня одну? — Нервическое покачивание головы сопровождало каждое слово Мадемуазель. — И это в моём состоянии, мне ведь уже семьдесят восемь…

«Уехать, — думала Жиз. — И Жак тоже уедет. И всё будет как раньше, не будет только надежды… Никакой, никакой надежды не будет!..» Виски у неё ломило. Мысли мешались. Жак стал для неё теперь каким-то совсем непонятным, и это было мучительнее всего. Непонятным, и это он, — тот, которого, как ей казалось, она понимала так хорошо, даже когда его не было рядом! Как же такое могло получиться?

Вдруг ей пришла в голову новая мысль: «Уйти в монастырь?» Там вечный покой, покой Христов.

Да, но отказаться от всего! Отказаться… Сможет ли она?

Уже не в силах сдерживаться, она разрыдалась и, приподнявшись с колен, судорожно обняла тётку.

— Ох, — простонала она, — это же несправедливо, тётя. Как всё несправедливо!

— Да о чём ты? Что несправедливо? Что это ты такое мелешь, перестань! — проворчала Мадемуазель, она и встревожилась и рассердилась одновременно.

Жиз снова без сил опустилась на колени. И, как бы ища опоры, желая почувствовать хоть чьё-то присутствие, она тёрлась щекой о грубую ткань платья, натянутого острыми старушечьими коленями, и слушала, как сварливо твердит тётка, неодобрительно покачивая головой.

— В семьдесят восемь лет остаться одной, да ещё в таком состоянии…

XII

Маленькая часовенка при исправительной колонии в Круи была набита до отказа. Несмотря на холодную погоду, двери распахнули настежь; уже целый час во дворе, где от сотен ног снег превратился в грязное месиво, стояли строем, не двигаясь, без головных уборов двести восемьдесят шесть воспитанников колонии; их новые холстинковые куртки были стянуты поясами со сверкающей медной пряжкой, где был выбит номер, а стерегли их стражники в полной форме, с кобурой на боку.

Заупокойную мессу служил аббат Векар, но отпущение грехов дал епископ епархии Бовэ своим басистым глухим голосом.

Торжественные песнопения следовали одно за другим и мгновение витали в гулкой тишине маленького нефа:

— «Pater noster…»[75]

— «Requiem aeternam dona ei, Domine…»[76]

— «Requiescat in pace…»[77]

— Amen.[78]

Потом на хорах в шесть голосов был исполнен заключительный псалом.

Антуан, чья мысль с самого утра работала на редкость чётко, хотя и отвлекалась зрелищем, подумал: «Почему-то все прямо помешались на траурном марше Шопена и непременно играют его на похоронах, да какой же он траурный! Быстротечная печаль, и тут же сразу же — переход к радости, потребность иллюзии… Просто легкомыслие больного туберкулёзом, думающего о собственной смерти!» Он вспомнил последние дни Дэрни, тоже музыканта, лежавшего в их госпитале: «Все умиляются, ищут здесь экстаз умирающего, которому открываются небеса… А на самом-то деле для нас это лишь один из симптомов заболевания, вернее, просто один из болезненных признаков, как, например, температура!»

Впрочем, он не мог отрицать, что великая патетическая скорбь была бы довольно неуместной в данных обстоятельствах. Никогда ещё похоронная церемония не проходила с такой сугубо официальной помпой. Сам Антуан, если не считать г‑на Шаля, который сразу же по приезде юркнул в толпу, был единственным «близким». Двоюродные братья, дальние родственники, присутствовавшие при отпевании в Париже, не сочли для себя обязательным тащиться по такому холоду в Круи. Публика сплошь состояла из коллег покойного и делегатов от различных благотворительных обществ. «Из „представителей“, — подумал про себя Антуан, и эта мысль даже развеселила его. — А я тоже „представитель семьи“. — Но тут же не без грусти отметил: — И ни одного друга». Это означало: «Никого, кто бы был моим другом. И поделом мне». (После смерти отца он вдруг сделал открытие, что у него нет настоящих друзей. За исключением, быть может, Даниэля, никогда он не имел друга, только товарищей. И в этом виноват был он сам: зачем так долго жил, не думая о людях. Вплоть до последних лет он чуть ли не гордился этой своей обособленностью. А сейчас начал от неё страдать.)

Он с любопытством следил за манипуляциями священнослужителей. «А что будет сейчас?» — подумал он, заметив, что всё духовенство скрылось в ризнице.

Оказывается, ждали, когда служащие похоронного бюро водрузят гроб на катафалк, установленный на паперти часовни. Тут снова появился распорядитель всё с тем же чопорным видом балетмейстера средней руки, склонился перед Антуаном, пристукнув по плитам своим чёрным жезлом, издавшим меланхолический звон, после чего провожающие гуськом потянулись к дверям, сгрудились под аркой, чтобы слышать речи. С достоинством выпрямившись, Антуан покорно выполнял все пункты церемониала, его поддерживала мысль, что на него устремлены десятки глаз. Присутствовавшие расступились, каждому не терпелось увидеть, как за сыном Тибо проследуют субпрефект, мэр Компьена, генерал-комендант крепости, директор конского завода, муниципальный совет Круи в полном составе и в сюртуках, молодой епископ in partibus[79], который «представлял» его преосвященство кардинала-архиепископа города Парижа, и прочие знаменитости, чьи имена называли шёпотом, в том числе несколько членов Академии моральных наук, приехавших в качестве друзей отдать последний долг останкам своего собрата.

— Господа… — прогремел чей-то зычный голос. — Французский институт возложил на меня эту печальную, но почётную обязанность…

Говорил Луден-Костар, юрисконсульт, лысенький, дородный, в очень узкой шубе с меховым воротником. Он, видимо, вознамерился дать широкий очерк биографии покойного.

— …Его юность, исполненная трудов и рвения, протекала неподалёку от отцовской фабрики, в Руанском лицее.

Антуан припомнил фотографию, на которой был изображён ученик коллежа, опёршийся локтем о стопку книг, полученных в награду. «Юность Отца… — думал он. — Кто бы мог тогда предсказать дальнейшее? Человека удаётся понять полностью только после его смерти, — заключил он. — Пока человек жив, всё то, что он может ещё совершить, то, что неведомо для других, составляет неизвестное, которое путает все расчёты. И только смерть закрепляет его контуры, личность, так сказать, отделяется от возможных вариантов и обособляется, тогда можно обойти его вокруг, наконец-то увидеть его со спины, вынести целостное суждение… Недаром я всегда говорил, — мысленно добавил он, невольно улыбнувшись, — что нельзя ставить окончательного диагноза до вскрытия».

Антуан сам чувствовал, что он далеко ещё не исчерпал своих мыслей о жизни и характере отца, и что ещё долго в этих своих размышлениях он будет находить повод оглянуться на себя самого, каждый раз обнаруживая нечто весьма любопытное и поучительное.

— …Когда он был призван принять участие в трудах нашего достославного института, мы памятовали не только о его бескорыстии, его энергии, его любви к человечеству, даже не так из-за того высокого и бесспорного авторитета, в силу коего он стал наиболее примечательной личностью среди самых представительных…

«И он тоже, оказывается, „представитель“», — подумал Антуан.

Он слушал эти славословия, и они отнюдь не оставляли его безучастным. Он даже пришёл к мысли, что всегда недооценивал отца.

— …Склонимся же, милостивые государи, перед этим благородным сердцем, которое до последней минуты билось ради прекрасного и справедливого дела.

Бессмертный{108} закончил. Он сложил листки, засунул руки в подбитые мехом карманы и, отступив, скромно занял место среди своих собратьев.

— Господин председатель Комитета Католических богоугодных заведений Парижской епархии, — с достоинством возгласил балетмейстер.

Почтенный старец, вооружённый слуховым рожком и поддерживаемый лакеем, почти таким же дряхлым и таким же немощным, как и хозяин, приблизился к катафалку. Это был не только преемник г‑на Тибо как председателя приходского Комитета, но и близкий друг покойного, единственный оставшийся в живых из группы юных руанцев, прибывших вместе с Оскаром Тибо в Париж учиться на юридическом факультете. Он был абсолютно глух, и глух уже очень давно, так что Антуан с Жаком ещё в детстве окрестили его «Глухарём».

— Чувство, которое привело нас всех сюда, милостивые государи, это не только чувство печали, — завизжал старичок; и этот пронзительный блеющий голос напомнил Антуану, как третьего дня Глухарь явился к ним, поддерживаемый всё тем же развалюхой-лакеем. «Орест, — взвизгнул он ещё с порога спальни, где лежало тело. — Орест хочет отдать Пиладу последний долг дружбы!» Его подвели к покойному, и он долго смотрел на него, моргая воспалёнными красными глазами; потом выпрямился и, рыдая, крикнул Антуану так, будто тот находился на расстоянии трёх десятков метров от него. «Какой он был красавец в двадцать лет!» (Сейчас это воспоминание позабавило Антуана. «До чего же быстро всё меняется в жизни», — отметил он про себя; ведь он-то хорошо помнил, что всего два дня назад, стоя у гроба, по-настоящему растрогался.)

— В чём был секрет его силы? — взывал старичок. — Откуда, из каких источников черпал Оскар Тибо это непогрешимое равновесие, этот возвышенный оптимизм, эту веру в себя, сметающую любые препятствия и приносившую ему успех в любом самом трудном начинании?

Разве не к вящей и вечной своей славе католическая религия, милостивые государи, формирует таких людей, такие жизни?

«Вот это, бесспорно, правильно, — мысленно согласился Антуан. — В своей вере Отец нашёл такую опору, какой не мог найти нигде. Благодаря ей он никогда не ведал стесняющих человека пут: раскаяния, чрезмерного чувства ответственности, сомнения в себе и всего такого прочего. Человеку верующему только и действовать». Ему даже пришла в голову мысль: и уж не выбрали ли такие люди, как его отец и этот Глухарь, в сущности, самый мирный путь, ведущий человека от рождения к смерти. «В общественном плане, — думал Антуан, — они принадлежат к числу тех, кому наилучшим образом удаётся сочетать своё личное существование с существованием коллективным. Они, без сомнения, повинуются инстинкту, который делает возможным и приемлемым муравейник и улей, только, конечно, в человеческом преломлении. А это не пустяк. Даже самые ужасные недостатки, в которых я упрекал Отца, — гордыня, жажда почестей, склонность к деспотизму, — надо признать, что именно они позволили ему в общественном плане проявить себя гораздо ярче, чем если бы он был покладистым, на всё согласным, скромным…»

— Милостивые государи, этому великому борцу ни к чему сейчас наши бесплодные почести, — продолжал Глухарь уже сильно охрипшим голосом. — Наступил решающий час! Так не будем же тратить драгоценное время на то, чтобы хоронить наших мертвецов. Так будем же черпать силы всё из того же священного источника и, главное, поторопимся, поторопимся…

Увлечённый искренностью своего порыва, он ступил было вперёд, но вынужден был вцепиться в не слишком богатырское плечо своего лакея. Однако этот прискорбный эпизод не помешал ему проверещать:

— Поторопимся же, милостивые государи, поторопимся вернуться на славное поле битвы!

— Господин председатель Моральной лиги материнства и младенчества, — провозгласил балетмейстер.

Маленький старичок с седой бородкой неловко выступил вперёд, казалось, он промёрз насквозь и даже двигаться не может. Зубы его выбивали дробь; от лысины отхлынула кровь. Так его скрючило от мороза, так его доняло, что даже жалко было на него смотреть.

— Я сражён тем… (Казалось, он делает нечеловеческие усилия, чтобы расцепить смёрзшиеся челюсти)… сражён горестным волнением…

— Дети насмерть простудятся в своих холстинковых куртках, — буркнул еле слышно Антуан, которого забирало нетерпение. И его тоже пробирал холод, замёрзли ноги, и даже под пальто заледенела крахмальная грудь сорочки.

— …он проходил среди нас, сея добро. Лучшей эпитафией ему будет: Pertransiit benefaciendo! [80]

Он ушёл от нас, милостивые государи, сопровождаемый зримым свидетельством нашего всеобщего уважения…

«„Уважения“ — вот оно! — подумал Антуан. — Да чьё уважение-то?» Он обвёл жалостливым взглядом ряды почтенных старичков, дряхлых, закоченевших от мороза, со слезящимися глазками, с мокрыми на морозе носами, тянувших к оратору своё не окончательно оглохшее ухо и подчёркивавших каждую фразу одобрительным покачиванием головы. Не было среди них ни одного, который бы не думал о собственных похоронах и не завидовал бы этим «зримым свидетельствам уважения», столь щедро раздаваемым их прославленному коллеге, отошедшему в лучший мир.

Старичок с бородкой скоро выдохся. И тут же уступил место следующему.

Этим следующим оказался благообразный старик с поблекшими, но пронзительными нездешними глазами. Это был вице-адмирал в отставке, отдавшийся благотворительным делам. Первые же его слова вызвали в Антуане внутренний отпор:

— Оскар Тибо, обладая ясным и искушённым умом, неизменно умел прозревать в злосчастных распрях нашего смутного времени благо и трудился ради будущего…

«Вот это уж неправда, — запротестовал в душе Антуан. — Отец ходил в шорах и так прошёл всю жизнь, не увидев ничего, кроме того, что непосредственно примыкало к раз и навсегда выбранной им узенькой тропке. Больше того, по самому духу своему он был типичный „последователь“. Ещё на школьной скамье он полностью отказался от попыток найти себя самого, свободно истолковывать факты, открывать, познавать. Умел только идти след в след. Нацепил на себя ливрею…»

— Существует ли более завидная доля? — вопросил адмирал. — Разве подобная жизнь, милостивые государи, не является воплощением…

«Ливрею, — думал Антуан, снова оглядев ряды внимательно слушавших оратора старцев. — Совершенно верно, все они из одного теста. Взаимозаменяемые. Описать одного из них — значит обрисовать всех. Зябкие, моргающие, подслеповатые, а главное, всего боятся: боязнь мысли, боязнь социальной эволюции, боязнь всего, что может смести их твердыню! Осторожнее на поворотах, — одёрнул он сам себя, — видно, я тоже заразился их краснобайством. Но „твердыня“ — это я верно сказал: все они живут с ощущением людей осаждённых и без передышки пересчитывают друг друга, дабы убедиться, что за укреплёнными стенами их осталось ещё достаточно!»

Антуаном всё больше завладевало чувство неловкости, и он перестал слушать оратора: но взглядом невольно следил за его широкими жестами, сопровождавшими заключительную часть речи:

— Прощай, наш дорогой председатель, прощай! Пока будут живы те, кто видел твои деяния…

Директор исправительной колонии выступил из рядов. Последний в списке ораторов. Хоть этот имел возможность наблюдать вблизи того, кому было посвящено его надгробное слово:

— …Дорогой основатель нашего заведения был чужд искусству обряжать свою мысль в покровы легкодоступной обходительности и, постоянно побуждаемый необходимостью действовать, имел мужество отбрасывать в сторону все церемонии никому не нужной учтивости.

Заинтересованный началом речи, Антуан прислушался.

— …Его доброта скрывалась под суровым мужеством, что сообщало ей особую действенность. Непримиримые суждения, высказываемые им на собраниях нашего совета, были одним из проявлений его энергии, его уважения к праву, к высокому сознанию справедливости, которые он выработал в себе на своём директорском посту. Всё в нём было борьбой, незамедлительно оканчивавшейся победой. Любое слово его вело всегда к непосредственной цели. Оно было оружием, палицей…

«Верно, несмотря ни на что, Отец был силою — вдруг подумалось Антуану. И он сам удивился, откуда это убеждение, успевшее уже пустить в нём корни. — Отец мог бы стать другим… Отец мог бы стать великим человеком».

Но директор уже простёр руку в направлении воспитанников, стоявших рядами под конвоем стражников. Все головы повернулись к малолетним преступникам, застывшим и посиневшим от холода.

— …Этим молодым правонарушителям, с колыбели приверженным ко злу, Оскар Тибо протянул руку; эти злосчастные жертвы нашего социального порядка, увы слишком несовершенного, милостивые государи, пришли засвидетельствовать вечную свою благодарность и скорбеть вместе с нами о нашем общем благодетеле, коего они лишились!

«Да, у Отца были задатки крупной личности… Да, Отец мог бы…» — твердил про себя Антуан, твердил с упорством, сквозь которое пробивалась смутная надежда. И вдруг его осенила мысль, что если на сей раз природа не сумела вырастить творца на этой мощной ветви, то…

Его словно порыв подхватил. Всё будущее раскрылось перед ним.

Тем временем носильщики взялись за гроб. Всем не терпелось скорее окончить церемонию.

Балетмейстер снова склонился перед Антуаном, снова пристукнул по каменным плитам паперти своим жезлом. И Антуан с непокрытой головой невозмутимо и легко занял своё место впереди траурного кортежа, который наконец-то предаст останки Оскара Тибо земле. «Quia pulvis es, et in pulverem reverteris» [81].

XIII

Всё утро Жак провёл в своей комнате, запершись на ключ, хотя в нижнем этаже никого, кроме него, не было. (Понятно, Леон пожелал присутствовать на похоронах.) Для пущей надёжности, не доверяя себе, Жак не раскрыл ставен, чтобы в ту минуту, когда мимо окон пройдёт похоронный кортеж, не соблазниться и не выискивать в толпе знакомых лиц; поэтому он лёг, не раздеваясь, на кровать, засунул руки в карманы, вперив взор в освещённый лампой потолок, и начал потихоньку насвистывать.

Около часу он вскочил, изнервничавшийся, изголодавшийся. Очевидно, в часовне при колонии торжественное отпевание в полном разгаре. Мадемуазель и Жиз давно вернулись с мессы, которую служили в церкви св. Фомы Аквинского, и, должно быть, сели завтракать, не дождавшись его. Впрочем, он твёрдо решил сегодня ни с кем не встречаться. А в буфете, конечно, найдёт что-нибудь пожевать.

Когда он направился на кухню через прихожую, взгляд его упал на письма и газеты, подсунутые под входную дверь. Он нагнулся за ними, и вдруг в глазах у него потемнело: почерк Даниэля!

Господину Жаку Тибо.

Пальцы так дрожали, что он не сразу распечатал конверт.

«Дорогой мой Жак, друг мой настоящий, дорогой мой! Получил вчера открытку от Антуана…»

В состоянии владевшей им подавленности этот зов проник в душу Жака с такой остротой, что он резким движением сложил письмо вчетверо, потом ещё раз, ещё, пока оно не поместилось в судорожно сжатом кулаке. Яростно шагая, он вернулся к себе в комнату, запер дверь, совсем забыв, зачем выходил. Пройдясь бесцельно по комнате, он остановился под лампой, развернул скомканный листок, пробежал его, нервно мигая, не особенно вникая в смысл, пока наконец то имя, которое он искал в этих строках, словно ударило его с размаху по лицу:

«…Женни последние годы что-то плохо переносит парижские зимы, и вот уже месяц как обе они в Провансе…»

Снова всё тем же резким движением он смял письмо и на сей раз засунул комок бумаги себе в карман.

В первую минуту он был потрясён, ошеломлён, но потом вдруг пришло облегчение.

Через минуту, будто эти четыре прочтённые строчки разом изменили его намерения, он бросился в кабинет Антуана и открыл железнодорожный справочник. С момента пробуждения его мысль была прикована к Круи. Если он немедленно выйдет из дома, то успеет на скорый двухчасовой поезд. Приедет он в Круи ещё засветло, но уже после окончания церемонии, и даже много позже после отправления обратного поезда, значит, можно быть полностью уверенным, что не встретит там никого из провожающих. Он прямо пройдёт на кладбище и тут же вернётся. «Обе они в Провансе…»

Но Жак не предвидел, до какой степени эта поездка взбудоражит его. Он не мог усидеть на месте. К счастью, поезд оказался пустым, в его купе, да и во всём вагоне не было никого, кроме одной пассажирки — пожилой дамы в чёрном. Не обращая на неё внимания, Жак шагал взад и вперёд по коридору, как дикий зверь в клетке. Не сразу он заметил, что его бессмысленные метания привлекли внимание пассажирки и, возможно, встревожили её. Он искоса посмотрел на неё: какое бы, пусть даже ничем не примечательное существо ни попадалось по игре случая на его пути, он всякий раз приглядывался к этому новому для него образчику человеческой породы. А у этой дамы наружность была, безусловно, приятная. Красивое лицо, правда, бледное, худое, с явными пометами лет, взгляд скорбный и тёплый, затуманенный нелёгкими воспоминаниями. К её облику, спокойному и чистому, очень шла седина венчающих лоб волос. Несмотря на траур, одета она была тщательно, — должно быть, уже давно живёт одна и с достоинством несёт своё одинокое существование. Дама, возвращающаяся в Компьень, а может быть, в Сен-Кэнтен. Из провинциальной буржуазии. Вещей у неё нет. Только рядом на скамье огромный букет пармских фиалок, завёрнутых в шелковистую бумагу.

Когда поезд остановился в Круи, Жак, чувствуя биение собственного сердца, выпрыгнул из вагона.

На перроне ни души.

Воздух был ледяной, по-зимнему прозрачный.

Как только он вышел из здания вокзала, сердце его сжалось при виде знакомого пейзажа. Вместо того чтобы пойти более коротким путём или по шоссе, он сразу свернул влево и зашагал по дороге на Голгофу, хотя шла она в обход и получался крюк в три километра.

Со всех четырёх сторон с рычанием налетали свирепые порывы ветра и низко проносились над ещё белыми от снега полями, над этой глушью. Солнце, очевидно, уже опускалось к горизонту где-то позади этих ватных облаков. Шёл Жак быстро. С утра он ничего не ел, но голода не чувствовал, его пьянил холод. Он припоминал всё: каждый поворот тропинки, каждую полянку, каждый кустик. Голгофу он узнал ещё издали по купе голых деревьев; там расходились целых три дороги. Вот та ведёт в Вомениль. А сколько раз в хижине путевого обходчика он пережидал дождь вместе со своим стражником во время ежедневных прогулок! Два или три раза с дядюшкой Леоном, раз, если не изменяет память, с Артуром. Артур, с его плоской физиономией честного лотарингца, с бесцветными глазками — и вдруг эта недвусмысленная ухмылка…

Воспоминания подстёгивали его не меньше, чем ледяной ветер, от которого резало лицо, стыли кончики пальцев. Теперь он уже совсем не думал об отце.

Короткий зимний день быстро угасал; было ещё светло, хотя и тускловато.

Добравшись до Круи, Жак решил было сделать, по обыкновению, крюк и пройти по улочке за домами, словно он и сейчас ещё боялся, что мальчишки будут тыкать в него пальцем. Но кто же узнает его сейчас, после этих восьми лет?

К тому же на улице не было ни души, все двери на запоре; казалось, даже, деревенская жизнь закоченела, однако из всех труб в серенькое небо подымались столбы дыма. Вот и харчевня с крыльцом на углу, со скрежещущей на ветру вывеской. Ничто не изменилось. Даже этот снег, таявший на известковой почве. Век он будет помнить белёсое месиво, где вязли его тогдашние казённые башмаки. Харчевня: здесь дядюшка Леон, желавший сократить время прогулки, запирал Жака в пустой прачечной, а сам закатывался в кабачок! Какая-то девушка в косынке взбежала на крыльцо, громко щёлкая галошами по каменным ступенькам. Новая служанка? А может, дочка трактирщика, та самая девчонка, которая бросилась наутёк при виде «арестантика»? Прежде чем переступить порог, девушка украдкой оглянулась на незнакомого молодого человека.

Жак ускорил шаги.

Вот и околица. Когда Жак миновал последние дома, он заметил посреди равнины огромное здание, отделённое от всего остального мира поясом высокой ограды, крышу, засыпанную снегом, ряды окон, забранных решёткой. Ноги у него подкосились. Ничто не изменилось. Ничто. Главная аллея без единого дерева, ведущая к подъезду, превратилась в сплошной ручей грязи.

Конечно, человек, чужой в этих местах, да ещё в зимних сумерках, вряд ли бы разобрал золотые буквы, выгравированные на стене над окнами второго этажа. Но Жак без труда прочёл горделивую надпись, от которой не мог отвести глаз:

«ФОНД ОСКАРА ТИБО»

Тут только он сообразил, что сам Основатель скончался, что эти грязные колеи проложены экипажами, в которых ехали провожавшие, что только ради отца предпринял он это паломничество; и, чувствуя внезапное облегчение оттого, что может повернуться спиной к этой зловещей картине, он не раздумывая взял влево, ориентируясь на две туи, росшие по обе стороны кладбищенских ворот.

Обычно наглухо запертые ворота были сейчас распахнуты. Следы колёс указывали дорогу: Жак машинально направился к груде венков, уже тронутых морозом и напоминавших не цветущий холмик, а просто кучу мусора.

Перед могилой одиноко умирал на снегу огромный букет пармских фиалок, наполовину обёрнутых шелковистой бумагой и, очевидно, положенный сюда совсем недавно, уже после похорон.

«Смотри-ка», — подумал Жак; впрочем, особого любопытства это совпадение в нём не пробудило.

Он стоял перед свежеразворошенной землёй, и ему внезапно привиделся труп, уже засосанной этой грязью, такой, каким видел он его в последний раз — в ту трагическую и нелепую минуту, когда служащий похоронного бюро, учтиво поклонившись родным закрыл, навсегда закрыл саваном это уже неузнаваемое лицо.

«Гоп! Гоп! Милая ждёт!» — подумал он с чувством острой тоски и вдруг, задыхаясь, зарыдал в голос.

Со дня его отъезда из Лозанны он жил от часа к часу, жил как во сне, отдавшись на волю событий, увлекавших его за собой. Но здесь вдруг пробудилась в Жаке прежняя любовь, мальчишеская, неистовая, одновременно нелогичная и неоспоримая, и именно благодаря ей так жгуче было чувство смятения и раскаяния. Теперь-то он понял, почему он сюда явился. Он припомнил свои вспышки гнева, презрение, ненависть, желание отомстить, всё то, что постепенно отравило его юность. Десятки забытых подробностей, вынырнув из забытья, впились в него рикошетом, как пули. Несколько минут, полностью очистившийся от злобы, отдавшись на волю сыновнему инстинкту, он оплакивал своего отца. В этот день, в течение немногих минут два существа, повинуясь голосу сердца, сторонясь официальной церемонии, испытали потребность прийти погоревать на эту могилу. Жак был одним из этих двоих, единственных на свете людей, которые в этот день по-настоящему оплакивали г‑на Тибо.

Но Жак слишком привык смотреть прямо в лицо фактам, и вся преувеличенная сторона его горя, его сожалений, тут же предстала перед ним. Он-то знал, наверняка знал, что, если бы отец был жив, он ненавидел бы его по-прежнему, снова убежал бы из дому. Однако он понуро стоял здесь, став добычей смутных и умилительных чувств. Он сожалел о чём-то, но о чём — и сам не знал, возможно, о том, что могло бы быть… Ему приятно было представить себе хотя бы на минуту отца нежным, великодушным, всё понимающим, чтобы иметь право жалеть о том, что сам не был безупречным сыном любящего отца.

Потом, пожав плечами, он повернулся и побрёл с кладбища.

К вечеру деревня стряхнула с себя сонное оцепенение. Земледельцы возвращались с полей. В окнах зажглись огни.

Желая избежать домов, Жак направился не прямым путём к вокзалу, а свернул на дорогу в Мулен-Нёф и через несколько шагов очутился в поле.

Теперь он шёл не один. Въедливая и упорная, как запах, Она шагала рядом, Она цеплялась за него. Она постепенно завладела всеми его помыслами. Она шествовала с ним бок о бок по этой безмолвной равнине, под этим мерцающим светом, бегущим по снегу, в этом воздухе, уже не таком резком, умиротворённом! Жак не боролся, он покорялся гнёту Смерти, и даже то упорство, с каким ему в эти минуты являлась вся ненужность жизни, тщета любых усилий, отзывалось во всём его существе каким-то сладостным возбуждением. К чему желать? На что надеяться? Всякое существование смехотворно. Ничто, абсолютно ничто не стоит труда, раз знаешь, что смерть есть! Он понял, что на сей раз задеты какие-то самые сокровенные глубины его существа. Ни к чему ни страсть к господству, ни желание осуществить что-либо. И он не мыслил, что может когда-нибудь исцелиться от этой тоски, обрести хоть какое-то успокоение, ему даже не было дано мужества уверовать в то, что, если жизнь коротка, человек кое-когда успевает укрыть от разрушения хотя бы частицу самого себя, что иной раз ему дозволено вознести над уносящей его волной кусочек своей мечты, дабы уцелело на поверхности хоть что-то от него, когда сам он уже пойдёт ко дну.

Он шёл, не разбирая дороги, быстрым и неровным шагом, внутренне оцепенев, словно бежал от погони и нёс на груди что-то бесценно хрупкое. Убежать от всех! И не только от общества и его оков, не только от семьи, дружбы, любви, не только от себя самого, от тирании атавизма и привычек, убежать также и от собственной своей потаённой сути, от этого нелепого инстинкта, который приковывает к жизни самые, казалось бы, ничтожные обломки человечества. Снова в голову ему пришла вполне логическая в абстрактной её ипостаси мысль о самоубийстве, о добровольном уходе из жизни. В общем, причалить без мысли. Вдруг ему привиделся отец в гробу, его прекрасное лицо, на которое снизошёл покой.

«— Мы отдохнём, дядя Ваня… Мы отдохнём».

Грохот нарушил напряжённый ход его размышлений. Навстречу двигалась вереница фонарей, с визгом подскакивали на колеях повозки, нёсся смех и крики возниц.

Одна мысль видеть людей была ему непереносима. Не колеблясь, Жак спрыгнул в придорожную канаву, засыпанную снегом, пересёк, спотыкаясь, твёрдую, как железо, пашню, добрался до опушки рощицы и углубился в неё.

Под ногой хрустели схваченные морозом листья, острые ветки злобно хлестали его по лицу. Он нарочно засунул руки поглубже в карманы и с каким-то хмельным чувством брёл напролом в чащобе, радуясь этому бичеванию, не зная, куда идёт, но твёрдо решив избегать дорог, людей, всего на свете!

Оказывается, он попал в узкую полосу насаждений и быстро выбрался оттуда. Сквозь стволы он снова заметил под хмурыми небесами перерезанную лентой дороги белую равнину, а прямо напротив на горизонте здание колонии и ряд её огней: как раз в этом этаже помещались мастерские и классные комнаты.

Тут безумная мысль пронеслась у него в голове, словно развернулся в воображении целый кинофильм: влезть на низенькую стену сарая, добраться по гребню крыши до окна склада, разбить стекло, зажечь спичку и бросить внутрь через решётку пучок подожжённой соломы. Там навалены деревянные койки, они вспыхнут, как факел, огонь подберётся к директорскому флигелю, пожрёт его бывшую камеру, его стол, его стул, чёрную доску, кровать. Огонь уничтожит всё!

Жак провёл ладонью по исцарапанному лицу. Он понимал, что бессилен и смешон, и это было мучительно.

Окончательно повернувшись спиной к колонии и кладбищу, ко всему минувшему, он крупно зашагал в направлении вокзала.

Поезд семнадцать сорок только что ушёл. Надо было набраться терпения и ждать почтового, который отходил в девятнадцать часов.

В зале ожидания было холодно, как в погребе, и так же разило плесенью.

Жак долго шагал взад и вперёд по пустынному перрону, щёки его горели, а пальцы судорожно мяли лежавшее в кармане письмо Даниэля: он дал себе слово не открывать его.

Наконец он подошёл к фонарю, освещавшему циферблат вокзальных часов, привалился к стене, вытащил из кармана письмо и начал читать:

Дорогой мой Жак, друг мой настоящий, дорогой мой! Получил вчера открытку от Антуана и всю ночь не сомкнул глаз. Если бы я мог добраться до тебя вчера вечером и вернуться к утру, увидеть тебя хотя бы всего на пять минут, я не колеблясь перелез бы через забор, да, да, перелез, презрев любой риск, лишь бы увидеть тебя, дружище, снова побыть с тобой, побыть с Жаком, живым Жаком! В гнусной каморке, где я обретаюсь с двумя другими унтер-офицерами, я всю ночь, пока они мирно храпели, смотрел на побелённый известью потолок, залитый лунным светом, и на нём, как на экране, проходило наше детство, вся наша с тобой совместная жизнь, лицейские годы, послелицейские, — словом, всё, всё! Друг мой, старый мой друг, брат мой! Как мог я жить всё это время без тебя? Послушай: никогда, ни на одну минуту я не сомневался в твоей дружбе. Видишь, я пишу тебе сегодня же утром, сразу после конца учения, получив от Антуана открытку, ещё не зная никаких подробностей, даже не задумываясь над тем, какими глазами ты будешь читать моё письмо, даже ещё не поняв толком, почему и как мог ты подвергнуть меня пытке этого трехлетнего гробового молчания. Как же мне тебя недоставало, как недостаёт и сейчас! Особенно же мне недоставало тебя перед моей военной службой в последние годы моего штатского существования. Ты хоть догадываешься об этом? Та сила, что ты мне давал, всё то прекрасное, что жило во мне лишь потенциально, — ты один умел вытянуть наружу, и никогда бы без тебя, без твоей дружбы…

Трясущимися руками Жак подносил к глазам смятые листки, с трудом разбирая слова под этим жалким светом и сквозь слёзы, застилавшие взор. Как раз над его головой без передышки позвякивал станционный звонок, въедливый и сверлящий, как бурав.

… Думаю, ты никогда не догадывался, потому что в те времена я был слишком обуян гордыней и не желал в этом признаваться никому, а тебе и подавно. И когда ты исчез, я не мог этому поверить, я ровно ничего не понимал. Как же я намучился! И особенно от этой тайны! Возможно, в один прекрасный день я всё пойму. Но в самые тяжёлые минуты тревоги и даже обиды никогда я и мысли не допускал, что твои чувства ко мне (если только ты ещё был жив) могли измениться. Как видишь, я и теперь не сомневаюсь в тебе.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Пришлось отложить письмо из-за служебных хлопот.

Укрылся в уголке столовой, хотя в это время быть здесь запрещается. Ты, понятно, и представления не имеешь, что такое казарменная жизнь, весь этот мир, куда я попал и откуда выберусь только через тринадцать месяцев. Но пишу я тебе не для того, чтобы болтать о казарме.

Пойми, как это чудовищно не знать толком, что сказать друг другу, о чём говорить. Ты понимаешь, конечно, что с моего пера готовы сорваться тысячи вопросов. Но к чему? Мне хотелось бы только, чтобы ты согласился ответить хотя бы на один из них, потому что это вопрос, наиболее мучительный: увижусь ли я с тобой, скажи? Кончен ли весь этот кошмар? Ты насовсем «нашёлся»? Или ты… Или ты снова исчезнешь? Послушай, Жак, я уверен, что это письмо ты прочтёшь непременно, но коль скоро у меня есть только одна эта минута, чтобы быть услышанным тобой, не отвергай крика моей души. Я способен всё понять, всё принять от тебя, но, умоляю, каковы бы ни были дальнейшие твои замыслы, не исчезай больше так, окончательно, из моей жизни! Ты мне нужен. (Если бы ты только знал, как я горжусь тобой, как многого я жду от тебя и как сам дорожу этой своей гордостью!) Заранее принимаю любые твои условия. Если даже ты потребуешь, чтобы я не знал твоего адреса, чтобы между нами не было переписки, чтобы я тебе никогда не писал, если ты потребуешь, чтобы я никогда никому не сообщал, даже бедняге Антуану, полученные от тебя вести, — обещаю, да, да, соглашаюсь заранее на всё, обязуюсь всё соблюсти. Но подавай же мне время от времени знак, что ты жив, любое доказательство того, что существуешь на белом свете и думаешь обо мне! Зачем только я написал эти последние слова, очень сожалею о них и вычёркиваю, потому что знаю, уверен, ты обо мне думаешь! (В этом я, впрочем, тоже никогда и не сомневался. Я даже представить себе не мог, что ты жив и не думаешь обо мне, о нашей дружбе.)

Пишу, пишу, но мысль бессильна, и я отлично понимаю, что мне не удастся выразить всего того, что чувствую, ну да ладно, всё равно после этого гробового молчания — писать тебе просто наслаждение.

Придётся рассказать про себя, чтобы ты мог, думая обо мне, думать обо мне о таком, каким я теперь стал, а не только о том Даниэле, с которым ты расстался. Возможно, Антуан расскажет тебе обо мне. Он меня хорошо знает. Мы часто виделись после твоего отъезда. А сам не знаю, с чего начать. Столько всего отошло, что прямо руки опускаются. И потом, тебе известно, каков я есть: живу, иду, весь в сегодняшней минуте и не умею возвращаться вспять. Военная служба прервала мою работу как раз в тот момент, когда, по крайней мере, мне так кажется, я сумел разглядеть многое существенное и в самом себе, и в искусстве, и в том, что я всегда искал, возможно, и не сознавая. Но говорить о таких вещах сейчас — просто идиотство какое-то! Впрочем, я ни о чём не жалею. Казарменная жизнь для меня нечто новое и весьма впечатляющее, великое испытание, а также и великий опыт, особенно с тех пор, как мне приходится командовать людьми. Но, повторяю, чистое идиотство говорить об этом сейчас.

Единственно, что меня по-настоящему огорчает, — это то, что я уже год разлучён с мамой, тем более что обе они, я это чувствую, тоже страдают от нашей разлуки. Надо тебе сказать, что здоровье Женни не особенно-то блестяще, и мы не раз по-настоящему за неё тревожились. Мы — это я, так как мама, — ты ведь её знаешь, — представить себе не может плохого оборота событий. Тем не менее даже мама вынуждена была признать, что последние годы Женни не слишком хорошо переносит парижские зимы, и вот уже месяц, как они обе живут в Провансе, в каком-то санатории или что-то вроде этого, где Женни будет отдыхать и лечиться до весны. У них столько причин волноваться и огорчаться! Отец мой всё такой же… Ладно, не будем о нём говорить. Сейчас он в Австрии, но у него по-прежнему вечные истории.

Дорогой друг, вдруг я вспомнил, что твой отец только что умер. Прости меня, но именно с этого я собирался начать письмо. Впрочем, мне трудно говорить с тобой об этом горе. И, однако, я чувствую волнение при мысли что довелось тебе испытать: я почти уверен, что это событие отозвалось в тебе неожиданным и жестоким ударом.

Кончаю, уже пора, да — полковой почтарь сейчас уходит. Хочу, чтобы это письмо дошло до тебя как можно скорее.

Так вот, старина, на всякий случай, злоупотребляя твоим терпением, хочу тебе сообщить следующее: в Париж приехать не могу, я человек подневольный, нет никакой возможности добраться до тебя. Но Люневиль всего в пяти часах езды от Парижа. Здесь я на хорошем счёту. (По поручению полковника я, само собой разумеется, размалевал офицерское собрание.) Поэтому пользуюсь я относительной свободой. Мне дадут отпускную, если ты… ты… Но нет, не хочется даже мечтать об этом! Повторяю, я заранее готов всё принять, всё понять и всегда буду любить тебя, как моего единственного настоящего друга, друга на всю жизнь.

Даниэль

Жак прочитал эти восемь страничек одним духом. Его трясло, он умилялся, но был расстроен, сбит с толку. Однако чувства эти шли не только от пробуждения былой дружбы, — при своём пылком нраве Жак был вполне способен нынче же вечером вскочить на поезд, отправляющийся в Люневиль, — но было здесь ещё что-то, какая-то непонятная тоска грызла иной, потаённый, наболевший участок его сердца, а он не мог, да и не хотел проливать на него свет.

Он прошёлся по перрону. Его била дрожь не так от холода, как от нервного перенапряжения. Письмо он всё ещё держал в руке. Потом он снова вернулся на прежнее место, встал у стены и, под адское звяканье звоночка, постарался, взяв себя в руки, спокойно перечитать всё письмо от начала до конца.

Когда Жак вышел на Северном вокзале, было уже половина восьмого. Вечер выдался прекрасный, чистый, вода в сточных канавах замёрзла, на тротуарах сухо.

Он буквально умирал с голоду. На улице Лафайет он заметил пивную, вошёл, без сил рухнул на диванчик и, не снимая шляпы, даже не опустив воротника пальто, с жадностью съел три крутых яйца, порцию кислой капусты и с полфунта хлеба.

Утолив голод, он выпил подряд два стакана пива и огляделся. В зале почти никого не было. Напротив него на таком же диванчике, только в другом ряду сидела в одиночестве женщина перед пустым стаканом и смотрела, как Жак расправляется с едой. Была она брюнетка, широкоплечая, ещё молодая. Жак поймал её соболезнующий взгляд и почувствовал лёгкое волнение. Одета слишком скромно для тех профессионалок, что бродят вокруг вокзала. Может, начинающая?.. Глаза их встретились. Жак отвёл взгляд: достаточно только знака с его стороны, и она усядется за его столик. Выражение лица её было наивное и в то же время грустно-умудрённое, и было в этом что-то влекущее, притягательное. Поддавшись искушению, Жак с минуту колебался: как бы его освежило нынче вечером это простое, близкое к природе существо, ровно ничего о нём не знающее… Она открыто следила за ним, казалось, она угадывала его колебания. А он всячески избегал встречаться с ней взглядом.

Наконец он взял себя в руки, расплатился с гарсоном и быстро вышел, не оглянувшись в её сторону.

На улице его сразу пронизал холод. Вернуться домой пешком? Уж очень он устал. Встав на краю тротуара, Жак следил за проезжающими мимо машинами и сделал знак первому свободному такси.

Когда такси остановилось, кто-то коснулся его, — оказывается, та женщина пошла за ним, она тронула его за локоть и с явной натугой произнесла:

— Если хотите, поедемте ко мне. Улица Ламартина.

Он отрицательно, но дружелюбно покачал головой и открыл дверцу машины.

— Хоть довезите меня до улицы Ламартина, дом девяносто семь, — молила женщина, будто решила не отставать от Жака.

Шофёр с улыбкой взглянул на него:

— Ну как, хозяин, поехали на улицу Ламартина, девяносто семь?

Женщине показалось или она сделала вид, что ей показалось, будто Жак согласился, и быстро впорхнула в машину.

— Ну ладно, на улицу Ламартина, — согласился Жак.

Машина тронулась.

— Чего ты со мной-то крутишь? — сразу же спросила она, и голос у неё оказался такой, каким ему и полагалось быть по её внешнему виду, — тёплый. Потом, лукаво улыбнувшись, она наклонилась к нему и добавила: — Неужто ты воображаешь, что сразу не видно, что ты сам не свой!

Она ласково обхватила Жака обеими руками, и от этого прикосновения, от этой теплоты он совсем раскис.

Так приятно, когда тебя жалеют! Жак поддался искушению и вместо ответа подавил вздох. Но это молчание отдало Жака в её власть, она обняла его ещё крепче, сняла с него шляпу и положила его голову себе на грудь. А он не противился: его вдруг охватило такое уныние, что он заплакал, сам не зная, почему плачет.

Дрожащим голосом она шепнула ему на ухо:

— На мокрое дело ходил, а?

Жак снова промолчал. Вдруг он сообразил, что действительно мог сойти за злоумышленника — в этом сухом морозном Париже в замазанных до колен брюках, с расцарапанной ветвями физиономией. Он закрыл глаза: он испытывал сладкое хмельное чувство, оттого что уличная девка приняла его за бандита.

А она опять истолковала его молчание как знак согласия и страстно прижала к груди его голову.

Потом предложила совсем уже другим тоном, энергичным тоном сообщницы:

— Хочешь, я спрячу тебя?

— Нет, не стоит, — ответил он и не пошевелился.

Видимо, жизнь научила её принимать даже то, что было ей непонятно.

— Хрустов тебе хоть не надо? — спросила она после небольшого колебания.

На сей раз Жак открыл глаза и приподнялся…

— Чего? Чего?

— У меня есть с собой триста сорок монет, надо? — сказала она, отпирая сумочку. В разбитном её тоне слышалась грубоватая, чуть сердитая нежность старшей сестры.

Жак был так растроган, что не сразу ответил.

— Спасибо… Не надо, — пробормотал он, покачав головой.

Машина замедлила ход и остановилась у дома с низкой входной дверью. На плохо освещённом тротуаре не было ни души.

Жак решил, что сейчас она попросит его зайти к ней. Что тогда делать?

Но зря он беспокоился. Женщина поднялась. Потом обернулась к нему и, опершись коленкой в сиденье, в темноте на прощание ещё раз обняла Жака.

— Экий бедняга, — вздохнула она.

Найдя его губы, она яростно прижалась к ним поцелуем, как бы желая вырвать тайну, упиться вкусом преступления, но тут же отстранилась.

— Смотри хоть не попадись, дурачок!

С этими словами она выскочила из машины и захлопнула дверцу. Потом протянула сто су шофёру.

— Поезжайте по улице Сен-Лазар. А где нужно, этот господин вас остановит.

Такси отъехало. Жак едва успел разглядеть, как незнакомка, не обернувшись, исчезла в тёмном подъезде.

Он провёл рукой по лбу. Его словно оглушило.

Машина шла, не замедляя хода.

Он опустил стекло, в лицо ему ударил свежий ветер, будто заново окрестив его; он вздохнул полной грудью, улыбнулся и, наклонившись к шофёру, весело крикнул:

— Отвезите меня на Университетскую, четыре-бис.

XIV

Как только провожающие продефилировали мимо могилы, Антуан велел шофёру отвезти себя в Компьень, сославшись на то, что ему нужно дать кое-какие указания мраморных дел мастеру, но на самом деле он боялся очутиться на обратном пути, в толпе знакомых, в ненужной близости к ним. Скорый поезд семнадцать тридцать доставит его в Париж к ужину. Он надеялся совершить это путешествие в одиночестве.

Но он не учёл игры случая.

Выйдя на перрон за несколько минут до прихода поезда, он с удивлением обнаружил рядом с собой аббата Векара и с трудом удержался от досадливого восклицания.

— Его преосвященство по доброте своей предложил довезти меня на автомобиле, чтобы мы могли поговорить дорогой, — пояснил он.

Тут он заметил усталую, хмурую физиономию Антуана.

— Бедный мой друг, да вы, должно быть, совсем без сил. Столько народу… Все эти речи… Однако позже этот день войдёт в анналы вашей памяти как одно из величайших воспоминаний… Очень жалко, что Жак не мог присутствовать…

Антуан начал было объяснять, что при данных обстоятельствах отсутствие брата на похоронах кажется ему вполне естественным, но аббат не дал ему договорить:

— Понимаю, понимаю… Действительно, лучше, что он не пришёл. Вы сообщите ему, сколь эта церемония была… назидательной. Сообщите, да?

Тут Антуан не выдержал.

— Назидательной — возможно. Для всех прочих — да, а вот для меня — нет, — буркнул он. — Поверьте мне, эта пышность, это официальное красноречие…

Взгляд его встретился с глазами аббата, и Антуан уловил, что в них вспыхнул лукавый огонёк. Аббат придерживался точно такого же мнения относительно надгробных речей.

Поезд подошёл к перрону.

Они выбрали плохо освещённый, зато пустой вагон и устроились там.

— Не курите, господин аббат?

Священник торжественно поднёс указательный палец к губам.

— Искуситель, — сказал он, беря сигарету.

Прижмурив веки, он закурил, потом вынул сигарету изо рта, с удовольствием оглядел её и выпустил через ноздри струйку дыма.

— В таких вот церемониях, — добродушно продолжал он, — неизбежно есть одна сторона, — воспользуемся словами вашего друга Ницше, — человеческая… слишком человеческая…{109} И всё-таки коллективное проявление религиозного чувства, чувства высшего порядка, всегда действует волнующе, и вряд ли кто может остаться к этому равнодушным. Разве не так?

— Не знаю, — осторожно ответил Антуан после паузы.

Потом повернулся к аббату и молча уставился на него.

За двадцать лет Антуан уже успел изучить эту кроткую физиономию, и этот мягкий, но настойчивый взгляд, и этот доверительный тон, и эту манеру держать голову склонённой к левому плечу, а руки на уровне груди, отчего казалось, что аббат постоянно сосредоточен. Но нынче вечером Антуан обнаружил, что их отношения чем-то изменились. До сих пор он рассматривал аббата Векара только как производное от Оскара Тибо, — для него аббат был лишь духовным наставником отца. Смерть уничтожила это средостение, исчезли причины для более чем разумной сдержанности. Сейчас они с Векаром были просто два человека, сидевших друг против друга. И так как после целого дня испытаний Антуан уже с трудом подбирал подобающие выражения, он даже с каким-то облегчением заявил без обиняков:

— Признаюсь откровенно, такие чувства мне полностью чужды…

В голосе аббата прозвучала насмешка:

— Однако ж религиозное чувство, если не ошибаюсь, весьма распространено среди прочих человеческих чувств… Что вы об этом скажете, друг мой?

Антуан и не думал шутить:

— Никогда не забуду одну фразу аббата Леклерка, директора Эколь Нормаль, который сказал мне, когда я учился на философском отделении: «Существуют люди вполне интеллигентные, но полностью лишённые чувства артистизма… Так вот, возможно, и вы лишены религиозного чувства…» Понятно, наш милейший аббат хотел просто сострить, но мне кажется, что в тот день он проявил недюжинную проницательность.

— Ежели это так, бедный мой друг, — возразил Векар, не складывая, однако, оружия мягкой иронии, — ежели это так, вас можно только пожалеть, ибо половина мира для вас закрыта! Да, да, человек, который подходит к большим проблемам без религиозного чувства, осуждён на то, чтобы понимать лишь малую толику. Красота нашей религии в том… Чему вы улыбаетесь?

Антуан и сам не знал, почему он улыбнулся. Быть может, просто такова была нервная реакция после целой недели тревог, после сегодняшнего дня долготерпения.

Аббат тоже улыбнулся.

— В чём же тогда дело? Значит, вы отрицаете красоту нашей религии?

— Нет, нет, — шутливо отнекивался Антуан. — Готов признать, что она «прекрасна». — И добавил задорно: — Только чтобы сделать вам приятное… Но всё-таки…

— Что всё-таки?

— Но всё-таки, быть «прекрасным» — это ещё не значит, что не нужно быть при этом разумным!

Аббат осторожно поиграл пальцами.

— Разумным, — пробормотал он с таким видом, будто это слово подняло целый океан вопросов, о которых он считал ненужным говорить в данную минуту, хотя знал их разгадку.

Он подумал и продолжал уже более напористо:

— Очевидно, вы принадлежите к числу тех людей, которые воображают, будто для современных умов религия теряет свой авторитет?

— Чего не знаю, того не знаю, — признался Антуан; и его сдержанный ответ удивил аббата. — Возможно, и нет. Возможно даже, все усилия современных умов — я имею в виду и тех, кто наиболее далёк от веры как таковой, — смутно тяготеют к конструированию каких-то религиозных принципов, к увязыванию понятий, которые в совокупности своей образовали бы некое целое, не так уж сильно отличающееся от того представления, какое многие верующие создают себе о боге.

Священник охотно подхватил слова Антуана:

— А как же иначе? Нельзя забывать условия человеческого существования. Единственно только одна религия может уравновесить дурную сторону наших инстинктов, ощутимую для нас самих. Это единственный критерий достоинства человека. И также лишь она одна способна дать человеку утешение в его муках, стать единственным источником смирения.

— Вот это верно, — иронически воскликнул Антуан, — лишь малое количество людей готово поступиться своим личным комфортом ради истины! А религия как раз — это сверхкомфорт, конечно, морального порядка! Простите на слове, господин аббат. И тем не менее существуют такие умы, для которых важнее понять, нежели верить. И они-то…

— Что они-то? — возразил священник. — Они неизменно становятся на позицию, весьма шаткую, куцую — интеллекта и рассудка. И не способны подняться над ними. Мы можем лишь жалеть их, мы, чья вера живёт и развивается совсем в иной области, бесконечно более обширной: в области воли, в области чувств… Разве не так?

Антуан снова двусмысленно улыбнулся. Но вагон был освещён так плохо, что аббат ничего не заметил, он продолжал своё, и именно эта его настойчивость свидетельствовала о том, что он не так уж сильно обманывается насчёт этого самого «мы», только что им произнесённого.

— В наши дни воображают, будто желание человека всё «понять» само по себе есть свидетельство его силы. А ведь верить — это понять. А понять — это верить. Или, проще, скажем так: «понимание» и «веру» нельзя мерить одною меркой. В наши дни кое-кто не желает считать истиной то, чего не в силах охватить его разум, недостаточно к тому подготовленный или же совращённый односторонним воспитанием. Но это просто означает, что люди топчутся на месте. А ведь вполне возможно достоверное познание бога и доказательство его существования с помощью разума. Ещё со времён Аристотеля, который, прошу помнить, был учителем святого Фомы Аквинского, разум доказывает, и весьма убедительно…

Антуан не прерывал аббата, но и не спускал с него скептического взгляда.

— Наша философия религии, — продолжал аббат; ему уже становилось не по себе от этого молчания, — даёт нам по таким вопросам доказательства, самые точные, самые…

— Господин аббат, — вдруг весело прервал его Антуан, — а имеете ли вы право говорить: религиозное мышление, философия религии?

— Право? — недоуменно переспросил аббат Векар.

— Да-с, именно право! Собственно говоря, вряд ли существует религиозное мышление, коль скоро мыслить — значит прежде всего сомневаться…

— О, мой милый друг, так мы с вами бог знает до чего договоримся, — воскликнул аббат.

— Я отлично знаю, что церковь такими пустяками не смутишь… В течение сотни, даже больше, лет она всячески изощряется, чтобы установить связи между религией и философией или религией и современной наукой, но, простите на слове, всё это очень смахивает на ловкий трюк, поскольку то, что питает веру, то, что является её предметом и столь сильно привлекает к ней натуры верующие, — это как раз и есть то сверхъестественное, которое отрицают и философия и наука!

Аббат пошевелился на скамейке: он начинал понимать, что дело пошло всерьёз. И поэтому в голосе его прозвучала досада:

— Вы, очевидно, совершенно не учитываете того, что именно с помощью интеллекта, с помощью философских рассуждений большинство молодёжи в наши дни приходит к вере.

— О-го-го! — бросил Антуан.

— Что? Что?

— Признаюсь вам, я лично могу воспринимать веру лишь как слепую и идущую от интуиции. А когда она заявляет, что опирается на разум…

— Стало быть, вы считаете, что наука и философия отрицают сверхъестественное? Заблуждение, мой юный друг, грубейшее заблуждение. Наука просто пренебрегает им, и это совсем другое дело. А философия, любая философия, достойная этого наименования…

— Достойная этого наименования… Браво, браво! Вот опасные соперники и выведены из игры!

— …Любая философия, достойная этого наименования, неизбежно ведёт к сверхъестественному, — продолжал аббат, не давая себя перебить. — Но пойдём дальше: если даже вашим современным учёным и удалось бы доказать, что между их главнейшими открытиями и учением церкви существует кардинальная антиномия, хотя при теперешнем состоянии нашей апологетики это воистину лукавая и нелепейшая гипотеза, что это могло бы доказать, спрашиваю я вас?

— Ну и ну! — улыбнулся Антуан.

— Ровно ничего, — с жаром продолжал аббат. — Доказывает только, что ум человека ещё не в состоянии объединить все свои знания, и он продвигается вперёд, прихрамывая на обе ноги, а это, — добавил он, дружелюбно улыбнувшись, — не такое уж великое открытие…

Видите ли, Антуан, живём-то мы не во времена Вольтера! Стоит ли напоминать вам, что так называемый «разум» ваших философов-атеистов всегда одерживал над религией лишь весьма обманчивые, лишь весьма эфемерные победы. Существует ли хоть один-единственный символ веры, в нелогичности коего можно было бы уличить церковь?

— Согласен, ни одного! — смеясь, прервал его Антуан. — Церковь всегда умела вовремя спохватиться. Ваши теологи недаром признанные мастера в искусстве фабрикации тонких и, по-видимому, даже логичных аргументов, что и позволяет им быстро оправляться после атак логиков. С некоторых пор, — вынужден признаться, — они ведут игру с… с… обескураживающей изобретательностью. Но поддаётся этой иллюзии лишь тот, кто заранее хочет, чтобы ему поставляли иллюзии.

— Нет, друг мой! Согласитесь же, что последнее слово, напротив, всегда оставалось за логикой церкви, ибо она гораздо…

— …гораздо гибче, гораздо упорнее…

— …гораздо глубже, чем ваша. Возможно, вы согласитесь со мной, что, когда наш разум черпает только из собственных своих источников, он способен лишь к словесным конструкциям, которые ничего не говорят нашему сердцу. А почему? Не только потому, что существует категория истин, которые неподвластны общепринятой логике, не только потому, что понятие бога, по видимости, превосходит возможности ума посредственного: главное же происходит это потому, — постарайтесь понять меня, — потому, что наш рассудок, предоставленный самому себе, не способен разобраться в таких тонких материях — ему просто недостаёт силы, недостаёт хватки. Иными словами, подлинная вера, вера живая, имеет право требовать объяснений, которые полностью удовлетворяют разум; но зато наш разум не должен отказываться от такого наставника, как благодать. Благодать просвещает. Истинно верующий человек не только направляет все силы своего разума на поиски бога, он обязан в равной мере смиренно поручить себя богу, тому самому богу, который ищет его; и когда он подымется до бога с помощью рационального мышления, он должен стать пустым и полым, должен стать… зияющим, дабы принять, дабы вместить в себя бога, что и будет ему наградой.

— Иными словами, мысли как таковой ещё недостаточно, дабы постичь истину, и требуется взывать к тому, что вы именуете благодатью. Вот это признание, и признание весьма важное, — добавил Антуан, сделав многозначительную паузу.

Произнесены эти слова были таким тоном, что аббат не замедлил с ответом:

— Ох, бедный мой друг, вы жертва своего времени… Вы рационалист!

— Я… я… знаете ли, нелегко ответить на вопрос, кто ты таков, но признаюсь, я лично за удовлетворение требований разума.

Аббат замахал руками.

— И за все соблазны сомнения… Ибо тут и сказываются остатки романтизма: человек готов кичиться тем, что у него голова идёт кругом, гордиться своей возвышенной мукой…

— Вот этого-то как раз и нет, господин аббат, — воскликнул Антуан. — Вовсе у меня голова кругом не идёт, незнакомы мне также и возвышенные муки, ни это хмельное состояние души, как вы изволили говорить. Нет человека, менее склонного к романтизму, чем я. Мне чужды тревоги такого рода.

(Но, произнеся эти слова, Антуан спохватился, что его заявление уже не совсем точно. Конечно, никаких чисто религиозных тревог у него не было, в том смысле, какой вкладывал в эти слова аббат Векар. Но вот уже года три-четыре, как он не без страха познал чувство растерянности человека перед лицом Вселенной.)

— Впрочем, — продолжал он, — если я и неверующий, то было бы не совсем правильно утверждать, что я утратил веру: я склонен считать, что вообще никогда её не имел.

— Оставьте, — перебил его священник. — Неужели вы забыли, Антуан, каким вы были набожным ребёнком?

— Набожным? Нет: послушным, прилежным и послушным. Не более того. Выполнял свои религиозные обязанности, просто как хороший ученик, вот, в сущности, и всё.

— Вы слишком стараетесь обесценить свою юношескую веру.

— Да какую веру-то: просто религиозное воспитание. А это, знаете ли, огромная разница.

Антуан не так стремился поразить аббата, как хотел быть искренним с самим собой. На смену прежней усталости пришло лёгкое возбуждение, оно-то и развивало в нём азарт спорщика. И он вслух сделал полный смотр своему прошлому, что для него было внове.

— Да, да, воспитание, — повторил он. — Вы только взгляните, господин аббат, как всё тут увязано. С четырехлетнего возраста ребёнку, полностью зависящему от взрослых, и мать и нянька твердят при всяком удобном и неудобном случае: «Боженька на небе, боженька тебя знает, это он тебя сотворил; боженька тебя любит, боженька тебя видит, осуждает твои шалости, боженька тебя накажет, боженька тебя вознаградит…» Подождите-ка! В восемь лет ребёнка ведут на торжественную мессу для спасения души, а вокруг взрослые, распростёртые ниц; потом ему указывают на красивый раззолоченный потир среди цветов и яркого света, в облаках ладана, под звуки органа. И оказывается, это всё тот же боженька, и он заключён в этих белых облатках. Прекрасно!.. В одиннадцать лет ему рассказывают с кафедры, рассказывают со всей авторитетностью, как нечто само собой разумеющееся, о святой троице, о воплощении, об искуплении грехов, о вознесении Христовом, о непорочном зачатии и обо всём прочем. Он слушает, он со всем согласен. А как же ему прикажете не соглашаться? Как может он усомниться хоть чуточку в тех верованиях, которыми щеголяют его родители, его соученики, его учителя, верующие, заполняющие храм божий? Как же ему, совсем маленькому, усомниться передо всеми этими тайнами? Ему, затерянному в мире, с первого дня рождения живущему в непосредственной близости с таинственными явлениями? Задумайтесь над этим, господин аббат: я полагаю, что это, пожалуй, главное. Да, да, суть вопроса в этом! Для ребёнка всё в равной степени непостижимо. Земля под его ногами совсем плоская, а оказывается, она круглая; с виду она никуда не движется, а оказывается, кружится в пространстве, как волчок… Солнечные лучи наливают зерно. Из яйца выходит совсем готовенький цыплёнок… Сын божий сошёл с небес, и его распяли во искупление наших грехов… А почему бы и нет? Бог бе слово, а слово стало плотью. Кому дано — поймёт, а нет — не важно, фокус удался!

Поезд замедлил ход. Кто-то в темноте визгливо выкрикнул названые станции. Новый пассажир, решив, что купе свободно, рывком открыл дверь и, чертыхнувшись, захлопнул её.

Порыв ледяного ветра прошёл по их лицам.

Антуан повернулся к священнику, теперь он с трудом различал его черты, так как фонарь почти погас.

Аббат молчал.

Тогда снова заговорил Антуан, но уже более спокойным тоном:

— Так можно ли, по-вашему, это наивное верование ребёнка назвать верой? Разумеется, нет. Вера — она приходит позже. Вырастает совсем из других корней. И могу сказать, что как раз веры у меня и не было.

— Правильнее, вы не дали ей расцвести в вашей душе, хотя она была к этому прекрасно подготовлена, — возразил аббат, и голос его внезапно дрогнул от негодования. — Вера есть дар божий, как, скажем, память, и она, подобно всем прочим дарам божьим, нуждается в том, чтобы её развивали… А вы… вы!.. Как и многие, вы пошли на поводу у гордыни, у духа противоречия, у суетных притязаний свободомыслия, соблазнились возможностью взбунтоваться против установленного порядка…

Но аббат тут же раскаялся в своём праведном гневе. Он ведь твёрдо решил не давать вовлечь себя в религиозные споры.

Впрочем, его ввёл в заблуждение тон Антуана; аббат предпочитал сомневаться в полной искренности своего собеседника, не смущался ни едкими репликами, ни этими чуть ли не весёлыми нападками, тем более что во всём этом пыле чувствовалась несколько вымученная бравада. Уважение, которое он питал к Антуану, не то чтобы поколебалось, в это уважение прокралась надежда, да нет, уверенность, что старший сын г‑на Тибо не будет держаться своей жалкой, чересчур уязвимой позиции.

Антуан задумался.

— Нет, господин аббат, — ответил он спокойно. — Всё это получилось само собой, без всякого предвзятого намерения бунтовать, без всякой гордыни. Даже помимо моего сознания. Насколько я припоминаю, я после первого причастия начал смутно ощущать, что во всём, чему нас учили о религии, есть нечто, — не знаю, как бы лучше выразиться, — смущающее, что ли, тревожащее, что-то тёмное, и не только для нас, детей, но и вообще для всех. Да, да, и для взрослых тоже. И даже для самих священников.

Аббат, не удержавшись, развёл руками.

— О, конечно, — продолжал Антуан, — я не ставил под сомнение, да и сейчас не ставлю искренность знакомых мне священнослужителей, ни их религиозного рвения или, вернее, потребности в нём… Но и они сами, во всяком случае, на мой взгляд, с трудом, на ощупь пробирались в потёмках, с чувством некоей пусть неосознанной неловкости, кружили вокруг этих сокровенных догм. Они возвещали. Но что возвещали? То, что им самим возвестили. Разумеется, они не сомневались в тех истинах, которые передавали людям. Но внутреннее их убеждение, было ли оно так же сильно, так же непоколебимо, как то, что они возвещали? Поэтому меня не слишком-то легко было убедить. Надеюсь, я не шокирую вас? А материал для сравнения нам поставляли наши школьные учителя. У них, признаюсь, была более твёрдая почва; их отрасли знания имели более прочный «фундамент». Учили нас грамматике, истории, геометрии, и у нас у всех создавалось впечатление, что они полностью понимают то, чему учат.

— Следует, по-моему, сравнивать лишь то, что сравнимо, — поджал губы аббат.

— Но я же не говорю о сущности, о предмете преподавания: я имею в виду лишь отношение наших учителей к тому, что они нам преподавали. Даже когда их наука не всё могла объяснить, они вели себя так, будто ничего в этом подозрительного нет: они не боялись выставить на свет свои колебания, даже неосведомлённость. И, клянусь вам, это внушало доверие; не могло пробудить даже самой мимолётной мысли о том, что здесь… передержка. Нет, «передержка» не совсем точное слово, и уверяю вас, господин аббат, по мере того как я переходил в старшие классы, наши законоучители внушали мне всё меньше доверия, как раз того доверия, которое я, безусловно, испытывал к университетским профессорам.

— Будь ваши законоучители, — возразил аббат, — будь они настоящими богословами, вы наверняка отнеслись бы к ним с полным доверием. (Векар вспомнил своих семинарских учителей и себя — юношу трудолюбивого и доверчивого.)

Но Антуан не унимался.

— Вы только подумайте! Мальчика постепенно вводят в курс математических наук, физики, химии! Перед ним вдруг открывается вся вселенная, и он часть этой громады! Естественно, что после всего этого религия кажется ему узкой, шаткой, бессмысленной. Он утрачивает доверие.

Тут аббат выпрямился и протянул руку.

— Бессмысленной? Неужели вы всерьёз говорите: бессмысленной?

— Да, — с силой подтвердил Антуан. — Только сейчас я сообразил одну вещь, о которой раньше как-то не думал, а именно: вы, священнослужители, исходите из неколебимой веры и, дабы защитить её, призываете на подмогу рассуждения, тогда как мы, такие люди, как я, скорее исходим из сомнения, равнодушия и доверяемся разуму, даже не задаваясь вопросом, куда он нас заведёт. Если, господин аббат, — с улыбкой продолжал Антуан, не дав своему собеседнику даже рта раскрыть, — если вы начнёте вести со мной настоящий спор, вы в два счёта докажете мне, что в таких вопросах я ровно ничего не смыслю. Сдаюсь заранее. Такими вопросами я просто никогда не интересовался: возможно, впервые сегодня вечером я так много размышляю на эту тему. Вы сами видите, я не строю из себя свободомыслящего. Я только пытаюсь объяснить вам, каким образом моё католическое воспитание не помешало мне стать таким, каков я ныне: полностью неверующим человеком.

— Меня не пугает ваш цинизм, дорогой мой друг, — сказал аббат с чуть наигранным добродушием. — Я о вас гораздо лучшего мнения, чем вы сами! Но продолжайте, продолжайте, я слушаю.

— Ну так вот, на самом-то деле я ещё долго, очень долго ходил, как и все прочие, в церковь, молился. Ходил с полнейшим безразличием, в чём, конечно, не признавался даже себе, — с безразличием… вежливым, что ли. Но и позже я никогда не брал на себя труд пересматривать свои взгляды, доискиваться; возможно, в глубине души просто не придавал этому особого значения… (Таким образом, я был весьма далёк от того состояния духа, в каком пребывал один мой приятель, который собирался поступать на инженерный факультет и который, пережив кризис веры, как-то написал мне: «Я тщательно осмотрел всё сооружение. Так вот, старина, советую тебе быть поосторожнее, боюсь, что держаться оно не будет, слишком многих скреп не хватает!..») А я в то время приступил к изучению медицины; разрыв — вернее отход — уже совершился: я, ещё не закончив первого года обучения, уже уяснил себе, что верить без доказательств нельзя…

— Без доказательств!

— … и что следует отказаться от понятия непреходящей истины, потому что признать что-либо истинным можно лишь со всей возможной осторожностью и пока вам не будет доказано обратное. Я понимаю, мои слова вас шокируют. Но не прогневайтесь, господин аббат, это-то, в сущности, я и хотел сказать: я представляю собой случай, — если угодно, случай чудовищный, — естественного, инстинктивного неверия. Это так. Чувствую я себя хорошо, натура, по-моему, я достаточно уравновешенная, весьма по своему темпераменту деятельная, и я чудесно обходился и обхожусь без всякой мистики. Ничто из того, что я знаю, ничто из того, что мне довелось наблюдать, не позволяет мне верить в то, что бог моих детских лет существует; и до сих пор, признаться, я прекрасно без него обхожусь. Мой атеизм сформировался одновременно с моим разумом. Мне ни от чего не приходилось отказываться, — только, пожалуйста, не подумайте, что я принадлежу к числу верующих, утративших веру, которые продолжают в сердце своём взывать к богу, принадлежу к числу мятущихся, которые в отчаянии воздевают руки к небесам, хоть и обнаружили, что там лишь пустота… Нет, нет, я как раз из тех субъектов, что вообще рук не воздевают. Мир без божественного провидения ничуть меня не смущает. И, как видите, я чувствую себя в нём вполне уютно.

Аббат помахал рукой в знак окончательно несогласия.

Но Антуан не сдавался:

— Вполне уютно. И длится это уже пятнадцать лет…

Он замолк, выжидая, что тут-то и прорвётся негодование аббата. Но аббат молчал и только тихонько покачивал головой.

— Это же чисто материалистическая доктрина, бедный мой друг, — наконец выговорил он. — Неужели вы ещё не выбрались из этого? Послушать вас, так вы верите только в свою плоть. А это всё равно, что верить только в одну половину самого себя — да ещё в какую половину! К счастью, всё это внешнее и происходит, так сказать, на поверхности. Вы сами не знаете подлинных ваших возможностей, не знаете, какие скрытые силы вашего христианского воспитания до сих пор живут в вас. Вы эту силу отрицаете; но ведь она же вас ведёт, бедный мой друг!

— Ну, что вам сказать? Уверяю вас, я лично ровно ничем церкви не обязан. Мой ум, воля, характер развивались вне религии. Могу даже добавить: в противовес ей. По-моему, мне так же далека католическая мифология, как мифология языческая. По мне, всё одно, что религия, что суеверия. Да, говорю это без всякой предвзятости, осадок, оставленный во мне моим христианским воспитанием, сводится к нулю.

— Слепец! — воскликнул аббат, резким движением вскинув руку. — Неужели вы не видите, что вся ваша повседневная жизнь, посвящённая трудам, долгу, любви к ближнему, прямо опровергает ваш материализм. Пожалуй, немногие с такой наглядностью доказывают своей жизнью существование бога. Кто, как не вы, обладает таким обострённым ощущением возложенной на него миссии! Кто, как не вы, так ощущает свою ответственность перед миром! Что же из этого следует? Следует, что вы тайно принимаете промысел божий. Перед кем же тогда отвечать вам, как не перед господом!

Антуан ответил не сразу, и аббат решил было, что удар его достиг цели. В действительности же возражения священника показались Антуану лишёнными всякого основания: добросовестное отношение к своей работе отнюдь не предполагало ни существования бога, ни ценности христианской теологии, ни наличия метафизической данности. Разве сам он не был тому примером? Но уже не в первый раз он почувствовал, что между полным отсутствием истинной веры и предельной добросовестностью, какую он вносил во всё, существует необъяснимая непримиримость. Надо любить то, что делаешь. Но почему всё-таки надо? Потому что человек животное общественное и обязан содействовать своими усилиями процветанию общества, его прогрессу… Неосновательные утверждения, смехотворные постулаты! А во имя чего? Вечно этот вопрос, на который он никогда не умел найти настоящего ответа.

— Н-да, — пробормотал Антуан. — Откуда, спрашивается, эта добросовестность? Наслоения, скопившиеся в каждом из нас за девятнадцать веков христианства… Возможно, я сейчас чуточку поторопился, сводя к нулю коэффициент моего воспитания или, вернее, наследственности…

— Нет, друг мой, — этот пережиток не что иное, как то священное бродило, которое я давеча имел в виду. В один прекрасный день бродило действительно забродит, и подымается тесто! И в тот день ваша внутренняя жизнь, которая худо ли, хорошо ли, а главное, независимо от вас и вопреки вам, идёт себе понемножку, обретает свою ось, свой истинный смысл. Пока вы отвергаете бога, более того — даже пока вы только ищете бога, вы не способны его понять. Вы увидите в один прекрасный день, сами того не желая, что причалили к берегу. И тогда-то вы узнаете наконец, что достаточно верить в бога — и всё осветится и согласуется!

— Ну что ж, это я готов принять, — улыбнулся Антуан. — Впрочем, я знаю, что наши потребности чаще всего сами находят себе средства удовлетворения, и я охотно признаю, что у большинства людей потребность верить столь настоятельна, инстинктивна, что их уже не интересует, достойно ли называться верой то, во что они верят: они нарекают истиной всё, к чему их влечёт потребность верить. Впрочем, — добавил он как бы про себя, — всё равно меня не переубедить в том, что большинство мыслящих католиков, — и как раз многие образованные священники, — сами того не подозревая, являются в той или иной мере прагматиками. Если я чего-либо не принимаю в христианских догмах, то это должно быть равно неприемлемо для любого ума, сформированного современной культурой. Другое дело, что верующие дорожат своей верой и, боясь поколебать её, стараются думать поменьше, цепляются за ту её сторону, которая взывает к чувствам, к морали. И к тому же их так долго и так упорно убеждали что церковь, мол, уже давным-давно блистательно опровергла все могущие быть возражения, что им и в голову не приходит разбираться в таких вопросах самим… Но, прошу прощения, это я просто так, между прочим. Я хотел сказать, что потребность верить в любой, самой общей форме не может служить достаточным оправданием для христианской религии, которая полна туманностей, старых мифов…

— Незачем оправдывать бога тому, кто чувствует бога, — заявил на сей раз священник безапелляционным тоном. Но тут же он дружески наклонился к своему собеседнику: — Непостижимо другое, а именно то, что вы, вы, Антуан Тибо, говорите это! В большинстве наших христианских семей дети, увы, видят, что их родители строят свою повседневную жизнь так, словно бы и не существовало бога, в которого детей сызмальства приучают верить. Но вы-то! Вы, который с самых ранних дней могли ежеминутно ощущать присутствие бога у вашего семейного очага! Вы, который видели, что любой поступок вашего бедного отца вдохновлялся свыше…

Наступило молчание. Антуан пристально смотрел на аббата и, казалось, удерживал слова, готовые сорваться с языка.

— Да, — наконец проговорил он, не разжимая губ. — Именно так: я видел бога, увы, лишь через своего отца. — Его взгляд, звук голоса договаривали то, чего он не сказал вслух. — Но сейчас не время распространяться на эту тему, — добавил он, чтобы кончить разговор. И прижался лбом к вагонному стеклу. — Вот и Крейль, — объявил он.

Поезд замедлил ход, остановился. Фонарь разгорелся ярче. Антуан мечтал, чтобы к ним в купе вошёл какой-нибудь пассажир и положил конец их беседе. Но на перроне никого не было. Поезд тронулся.

После довольно долгого молчания, когда оба собеседника, казалось, ушли каждый в свои мысли, Антуан снова нагнулся к священнику.

— Как видите, господин аббат, по меньшей мере две причины мешали и мешают мне вернуться к католицизму. Первая — проблема греховности: по-моему, я просто не способен испытывать ужас перед грехом. Вторая — проблема провидения: я не могу принять своего личного бога.

Аббат молчал.

— Да, да, — продолжал Антуан. — То, что вы, католики, именуете грехом, для меня это, напротив, нечто живое, сильное, подсознательное, назидательное, то, что позволяет — как бы лучше выразиться — осязать существующую реальность. А также двигаться вперёд. Никакой прогресс, — о, конечно, я не заблуждаюсь насчёт слова «прогресс», просто оно удобнее!.. — так вот, никакой прогресс не был бы возможен, если бы человек покорно сторонился греха… Но, боюсь, это заведёт нас слишком далеко, — добавил он и в ответ на еле приметное движение плечей аббата иронически улыбнулся. — Что касается гипотезы провидения, тут уж нет! Если и существует идея, которую я мог бы принять безоговорочно, так это идея всеобщего равнодушия!

Аббат даже подскочил:

— Ну, а сама ваша наука с большой буквы, хочет она того или нет, она только и делает, что подтверждает наличие Верховного Порядка. (Я с умыслом не прибег к более точному выражению — «божественный промысел».) Но, бедный мой друг, если бы мы позволили себе отрицать этот высший Разум, каковой управляет всеми явлениями, след коего носит на себе всё сущее, если бы мы отказались признать, что всё в природе имеет свою цель, что всё создано ради некоей гармонии, — тогда уж никто ничего не смог бы понять!

— Пусть даже так!.. Вселенная для нас непостижима. Принимаю это как факт.

— А непостижимость, друг мой, и есть бог!

— Только не для меня. Я ещё не дошёл до искушения называть «богом» всё, чего не понимаю.

Он улыбнулся и несколько минут молчал.

Аббат взглянул на него, готовый к обороне.

— Впрочем, — всё так же улыбаясь, заговорил Антуан, — для большинства католиков идея божества сводится к довольно-таки ребяческой концепции «доброго» боженьки, своего личного боженьки, который с каждого из нас не спускает глаз, который с умилением и неустанно следит за малейшими колебаниями нашей капельной совести и к которому любой из нас может в любую минуту обратиться с мольбой: «Господи, просвети меня… Господи, сделай так, чтобы…» и т.д. и т.п. Поймите меня, господин аббат. Я вовсе не собираюсь оскорблять вас дешёвыми сарказмами. Но никогда мне, видно, не постичь, как можно допускать наличие хоть малейшей психологической связи, малейшего диалога, состоящего из вопросов и ответов, между одним из нас, бесконечно малой частицей вселенской жизни (я беру только землю, эту пылинку среди прочих пылинок) и этим великим Всем, этим универсальным Принципом! Ну, как же можно приписывать ему антропоморфические чувства, отцовскую нежность, сострадание! Ну как же можно принимать всерьёз таинства, перебирание чёток, мессы, которые заказывают за деньги и служат ради такого-то человека, ради упокоения такой-то души, временно водворённой в чистилище! Подумайте сами, честное слово, нет никакой существенной разницы между всеми этими обрядами, этой верой в католическое богослужение и обрядами любой первобытной религии, языческими жертвоприношениями, дарами, которыми дикари осыпают своих идолов!

Аббат хотел было ответить, что и впрямь существует религия естественная, общая для всех людей, а это-то именно и есть догмат веры. Но он опять сдержался. Забившись в уголок купе, сложив руки и сцепив пальцы под обшлагами рукавов, он сидел с терпеливым, покорным и чуть насмешливым видом, и казалось, он ждёт завершения этой импровизации.

Впрочем, путешествие близилось к концу. Вагон уже потряхивало на стыках рельс, шедших через предместья Парижа. Сквозь запотевшее стекло видно было, как во мраке поблёскивают бесчисленные огоньки.

Антуан, который ещё не успел высказать всего, торопливо добавил:

— Кстати, господин аббат, не истолкуйте ложно кое-какие мои слова. Хотя я сам понимаю, что вряд ли имею право забираться в такие философские дебри, я просто хочу быть до конца искренним. Я вот тут говорил о Порядке, о Всеобщем Принципе… Говорил то, что обычно говорят в подобных случаях. В действительности же мне кажется, что лично я имею столько же оснований сомневаться в этом Порядке, как и верить в него. Животное человеческой породы, каким являюсь и я, находясь на определённой точке развития, не может не видеть всеобщей путаницы разнузданных сил природы… Но эти силы, повинуются ли они какому-либо общему закону, лежащему вне их и от них отличному? Или же повинуются они, — как бы лучше выразиться? — законам внутренним, присутствующим в каждом отдельном атоме и вынуждающим его выполнять своё «личное» предопределение? Законам, которые не управляют этими силами извне, а слиты с ними, которые в какой-то мере лишь одухотворяют эти силы? Больше того, существует ли какая-то последовательность — и какая именно — в этой непрерывной игре стихийных явлений? Я не прочь допустить, что причины бесконечно порождают другие причины, что каждая причина — производное другой причины и каждое следствие — причина других следствий. К чему же тогда надо непременно любой ценой выдумывать себе какой-то Высший Порядок? Уж не соблазн ли это для наших логизирующих умов? Почему обязательно отыскивать силу, направляющую все движения, которые взаимоотталкиваются до бесконечности? Лично я часто думаю, что всё происходит так, будто ничто ни к чему не ведёт, будто ничто вообще не имеет смысла…

Аббат молча вскинул глаза на Антуана, посмотрел на него, потупился и проговорил чётко, с холодной усмешкой:

— Ну, ниже уж спуститься некуда…

Потом поднялся и застегнул своё пальто на ватной подкладке.

— Простите меня, господин аббат, за всё, что я тут наговорил, — сказал Антуан в порыве искреннего раскаяния. — Такие разговоры никогда ни к чему не приводят: только оскорбляют собеседника. Сам не знаю, что это меня нынче так разобрало.

Теперь оба стояли. Аббат печально глядел на Антуана.

— Вы говорили со мной свободно, как с другом. И за это я вам, во всяком случаю, благодарен.

Он явно собирался добавить ещё что-то, но запнулся. Поезд остановился у дебаркадера.

— Хотите, я довезу вас в машине? — предложил Антуан уже совсем иным тоном.

— Буду очень рад…

Сидя в такси, Антуан, уже вновь втянутый в круг той сложной жизни, которая поджидала его, озабоченно молчал. Молчал и его спутник; казалось, он о чём-то размышляет.

Но когда они переехали Сену, аббат наклонился к Антуану.

— Вам сколько… лет? Тридцать?

— Скоро тридцать два.

— Вы ещё молоды… Вот увидите… другие тоже в конце концов поняли! Наступит и ваш черёд. Бывают в жизни человека такие часы, когда уже нельзя обойтись без бога. И среди них один самый страшный час: последний час…

«Да, — подумал Антуан, — этот страх перед смертью… который тяжким грузом лежит на каждом цивилизованном европейце. Таким тяжким, что в той или иной мере портит вкус к жизни…»

Священник хотел было намекнуть на кончину Оскара Тибо, но спохватился.

— Вы представляете себе, что это значит, — сказал он, — прийти, не веря в бога, к рубежу вечности, не видя на другом её берегу нашего всемогущего и всемилостивого отца, простирающего к нам руки? Умереть в полном мраке, без единого проблеска надежды!

— Это, господин аббат, я знаю так же хорошо, как и вы, — живо отозвался Антуан (он тоже подумал о смерти отца). — Моё ремесло, — продолжал он после минутного колебания, — моё ремесло, так же, как и ваше, заключается в том, чтобы оказывать помощь агонизирующим. Думаю, я видел больше, чем видели вы, умирающих атеистов и сохранил такие жестокие воспоминания, что с удовольствием делал бы моим больным in extremis [82] впрыскивание веры. Я не принадлежу к числу тех, кто относится с чисто мистическим уважением к стоицизму, проявляемому в последние часы; скажу, не стыдясь; лично я хотел бы в эту минуту обрести утешение и уверенность. И я боюсь конца без надежды так же, как агонии без морфия.

Он почувствовал прикосновение к своей руке трепетной руки аббата. Очевидно, священник решил принять это нечаянное признание за благой знак.

— Да, да, — подхватил он, сжимая руку Антуана с пылом, близким к благодарности. — Так вот, поверьте мне: не закрывайте всех дверей перед Утешителем, в котором вы, как и все мы прочие, рано или поздно ощутите нужду. Я хочу сказать, не отказывайтесь от молитвы.

— От молитвы? — переспросил Антуан, тряхнув головой. — От этого бессмысленного призыва… к кому? К этому весьма проблематичному Порядку? К этому слепому, немому и ко всему равнодушному Порядку?

— Не важно, не важно… Пускай «бессмысленный призыв». Поверьте мне! В какую бы временную форму ни отлилась в конце концов ваша мысль, каково бы ни было, вопреки всем феноменам, даже самое смутное представление о Порядке, о Законе, как вспышкой молнии прорезающее ваше сознание, — вы должны наперекор всему обращаться к нему и молиться! Заклинаю вас, — лучше любое, чем похоронить себя в вашем одиночестве! Поддерживайте связь, найдите мыслимый для вас общий язык с вечностью, даже если вы не установите этой связи, даже если, по видимости, это будет лишь монолог! Это будет лишь кажущийся монолог!.. Даже если это будет неохватный мрак, безличность, неразрешимая загадка, всё равно молитесь ей! Молитесь Непознаваемому. Но молитесь. Не отказывайтесь от этого «бессмысленного призыва», ибо на этот ваш призыв будет дан ответ, и в один прекрасный день вы познаете внутреннюю тишину, чудо успокоения…

Антуан ничего не ответил.

«Глухая стена…» — подумалось ему.

Но, чувствуя, что священник взволнован до крайности, он решил молчать, а главное, не сказать ничего такого, что могло бы ещё сильнее задеть собеседника.

Впрочем, они уже катили по улице Гренель.

Такси остановилось.

Аббат Векар взял Антуана за руку и пожал её, но прежде чем выйти из машины, нагнулся в темноте и пробормотал взволнованным голосом:

— Католическая религия — это нечто совсем иное, поверьте мне, друг мой. Она куда больше, гораздо больше того, о чём вам доныне дано было лишь смутно догадываться…

Примечания

Мысль о написании романа «Семья Тибо» возникла у Роже Мартен дю Гара в январе 1920 года, о чём свидетельствует запись в его «Воспоминаниях»: «Меня захватила идея написать историю двух братьев, двух совершенно различных и разнонаправленных характеров, но людей, отмеченных существенным, хотя и едва ощутимым сходством… Эта идея давала мне возможность выразить разом две противоречащие друг другу тенденции моей собственной натуры: инстинкт независимости, бегства, бунта, отказа от всякого конформизма — и инстинкт упорядоченности, меры, отказа от крайностей, — именно те свойства, которые были мною унаследованы».

Весной 1920 года, в фамильном доме в Верже-д’Оржи. Мартен дю Гар в течение нескольких недель создаёт полный и тщательно отработанный план всего романа «Семья Тибо». Он составляет огромную картотеку, в которой на отдельные карточки им записываются как основные черты характеров и поступки героев, так и наиболее важные события, звенья движения общего сюжета. В одну комнату были снесены все столы, имевшиеся в доме, и на них Мартен дю Гар разложил свои записи соответственно хронологии событий. «Ни строчки из романа ещё не было написано, а он весь был здесь, у меня перед глазами», — писал Мартен дю Гар в «Воспоминаниях».

В июне 1920 года писатель переезжает в Клермон, городок, расположенный в часе езды от Парижа, и там в полном уединении пишет четыре книги первого тома «Семьи Тибо».

Серая тетрадь. Эта первая часть романа была написана к декабрю 1920 года и опубликована в апреле 1922 года в издательстве Гастона Галлимара, с которым Мартен дю Гара связывала многолетняя и прочная дружба. Многие эпизоды «Серой тетради» находятся в несомненной связи с детскими впечатлениями Мартен дю Гара. Даже само название напоминает об одном из значительных обстоятельств его детства. В «Воспоминаниях» мы находим следующую запись: «Нередко мальчик на пороге возмужания встречает в один прекрасный день соученика или старшеклассника, чьи вкрадчивые слова, как некая червоточина, проникают в его сознание. Маленький сосед по даче сыграл для меня эту роль обольстителя, когда мне было девять или десять лет… Он был года на два старше меня. Этот ученик шестого класса писал трагедии в стихах». Далее Мартен дю Гар вспоминает, как в каникулы он переписывал в «толстую серую тетрадь» сочинения своего друга, которые остались в его памяти на всю жизнь. Строки из них, приводимые в «Воспоминаниях», напоминают сочинения Жака Тибо, о которых идёт речь в «Серой тетради». Мезон-Лаффит, дачный пригород Парижа, в котором сосредоточены многие сцены романа, также связан с детством Мартен дю Гара, который несколько раз проводил там школьные каникулы. «Католический лицей» очень напоминает «Школу Фенелона», где до пятого класса учился Мартен дю Гар. В «Серой тетради» можно найти и другие биографические совпадения, однако они претерпевали в процессе творчества весьма сложный переплав. Так, образ Даниэля несёт в себе черты детского друга Мартен дю Гара, но, несомненно, связан и со «взрослыми» отношениями писателя с Андре Жидом, которые сам Мартен дю Гар определял как «дружбу-вражду». Многое из того, что говорит в романе Даниэль, внутреннее его несходство с Жаком, происхождение из пуританской семьи — всё это восходит к облику Андре Жида. Не случайно настольной книгой Даниэля становится один из его романов.

Исправительная колония. Написана к февралю 1921 года, опубликована в мае 1922 года. Первые две книги цикла были прочитаны издателю Гастону Галлимару, и одно из его замечаний Мартен дю Гар записал в «Воспоминаниях»: «Гастон Галлимар, прослушав „Серую тетрадь“ и „Исправительную колонию“, сказал: „Зачем так отрабатывать стиль?.. Предоставь другим эти замысловатости, синтаксические вольности, погоню за редкими эпитетами… удовольствуйся стилем ясным, обнажённым, точным, который не бросается в глаза…“» За этой записью следует другая: «После посещения Галлимара я пересмотрел рукопись „Серой тетради“ и „Исправительной колонии“. И во многом учёл его мудрые предостережения в дальнейшем».

В «Исправительной колонии», так же как в «Серой тетради», немало автобиографических реминисценций. Одна из них относится к Пьеру Маргаритису, которому посвящён весь роман. Дружба Мартен дю Гара с ним была особенно тесной с 1912 года. Пьер Маргаритис, родственник Дю Гара, был одарённым юношей и мечтал посвятить себя музыке. Он умер 30 октября 1918 года в военном госпитале. Сочинения Пьера Маргаритиса, по выраженному им перед смертью желанию, были переданы дю Гару и сожжены последним. Маргаритис во многом послужил прототипом Жака Тибо. (Четырнадцати лет он бежал из дому, был разыскан и, по воле деспотичного отца, помещён в исправительную колонию.)

Мартен дю Гар прочитал первые две книги романа Андре Жиду, и тот, сравнив их со своими произведениями, сказал: «Это две разные эстетические системы». Об этой же творческой несовместимости пишет и сам Мартен дю Гар: «Ни одна книга Андре Жида не была для меня той настольной книгой, которая становится помимо твоей воли… образцом для тебя. Толстой — да. Чехов, Ибсен, Джордж Элиот — да. Но Жид — нет. Ни его „Яства“, ни его „Дневник“».

Пора расцвета. Опубликовано в октябре 1923 года. В этой книге впервые обозначено время действия — 1910 год. Тем самым семейная хроника включается в современную историю.

Наибольшие расхождения в оценке критиков вызвал образ Рашели. Так, Альбер Камю считал, что «сияние чувственности Рашели озаряет весь роман»; другие критики находили этот образ надуманным, «вымученным».

Единодушное восхищение читателей и критики вызвала сцена ночной операции, написанная, как было отмечено, с поразительной профессиональной достоверностью. Медицина всегда привлекала Мартен дю Гара, он относил её к «самым высоким профессиям», в юности был дружен с врачом Даньян-Бувере и часто посещал больницы, где тот практиковал, присутствовал на приёмах больных и при хирургических операциях. «Если бы Мартен дю Гар не был романистом, он стал бы врачом», — писал Гастон Галлимар.

День врача. Эта книга появилась только через пять лет после опубликования «Поры расцвета», в апреле 1928 года. Такой перерыв в работе объяснялся тяжёлыми семейными обстоятельствами (в апреле 1924 г. умер отец писателя, а вскоре заболела и в 1925 г. скончалась его мать).

Сестрёнка. Опубликовано в мае 1928 года. Мартен дю Гар писал, что наибольшую трудность в этой части романа представляла для него новелла, сочинённая Жаком Тибо, чтение которой раскрывает Антуану подлинный смысл событий, происходивших до бегства его брата в Швейцарию. «Создание этой новеллы доставляло мне невероятные мучения… Я был убеждён, что правдоподобие требует, чтобы я изобрёл особый стиль Жака, непохожий на мой собственный: стиль свежий, витиеватый, временами манерный и вместе с тем несущий на себе отсвет страстной натуры Жака и следы его писательской неопытности».

Смерть отца. Опубликовано в мае 1929 года. Критик Жак Бреннер в своей книге о Мартен дю Гаре писал: «Роже Мартен дю Гар очень старался, чтобы к его персонажам нельзя было „приклеить ярлык“. Например, неверно считать отца Тибо только воплощением крупной буржуазии. Отец Тибо — не аллегория… Оскар Тибо персонаж очень сложный».

Любопытно, что в записях Оскара Тибо мы находим совпадения с мыслями самого писателя, зафиксированными в его воспоминаниях, дневниках и письмах. В одном из своих последних писем Мартен дю Гар цитирует Бюффона — высказывание о смерти, которое заставляет нас вспомнить соответствующие записи Оскара Тибо.

Первые шесть книг «Семьи Тибо» вышли отдельным изданием в 1930 году в издательстве «Галлимар» с иллюстрациями Жака Тевене.

Примечания

1

Слова Гёте (Е.Г.).

2

Христианское научное общество (англ.).

3

О нет! (англ.).

4

Дорогая (англ.).

5

Откройте окно (англ.).

6

Дорогая (англ.).

7

Закройте (англ.).

8

Здесь: милочку, малышку (англ.).

9

Дому (англ.).

10

Отобрал [силой] (лат.).

11

Прощай и люби меня! (лат.).

12

Твой (лат.).

13

О дорогой мой! (лат.).

14

Приветствую тебя, Цезарь! (лат.).

15

Друг своему другу! (лат.).

16

Без тебя, мой дорогой! (лат.).

17

Море! Море!{18} (древнегреч.).

18

Ради вящей славы господней (лат.).

19

Лейся, мой ручей, стремись! Жизнь уж отцвела{36}… (нем.).

(Перевод В. А. Жуковского)

20

Танцевальной школе (нем.).

21

Любимый (нем.).

22

Мальчик (англ.).

23

Да (англ.).

24

Бедняга! (англ.).

25

Прекрасно (англ.).

26

Марш! (англ.).

27

Послушайте (англ.).

28

Здесь: по кругу знакомых (англ.).

29

Обладание пурпурными одеждами… пурпурные одежды, которыми обладают (лат.).

30

«Хоэфоров»{43} (греч.).

31

Мальчуган (итал.).

32

Девушки (англ.).

33

Вы, проститутки{48}, великолепные на панели и бесстыдные в ваших спальнях.

Кто я такой, чтобы называть себя менее бесстыдным, чем вы? (англ.).

34

Английский язык (англ.).

35

Такое же (лат.).

36

Я тот, кого любовный пыл терзает{49} (англ.).

37

И разве не притягивает нас к себе земля?

И разве вся материя всегда не мучается тяготением к всему? Как плоть моя к всему, кого я на пути встречаю (англ.).

38

Муж волосатый (лат.).

39

Налей-ка вина своей соседке, мой милый (англ.).

40

Пульс нормальный, моча нормальная, но больной умирает (лат.).

41

Жареная смесь (англ.).

42

С удовольствием (англ.).

43

И не такое ещё бывает (итал.).

44

Но не очень хорошо (нем.).

45

Слова! Слова! Слова! (англ.).

46

«Большие ожидания» (англ.).

47

«Пансион Росье Матильда» (голл.).

48

Добрый день (голл.).

49

Понимаете? (голл.).

50

Полиции (голл.).

51

Завтра же… завтра же… Полиция! (голл.).

52

Пупок твой подобен сосуду из слоновой кости (лат.).

53

Живот твой подобен… подобен чаше! (лат.).

54

Вина (лат.).

55

Срочную (лат.).

56

Пупок твой подобен сосуду из слоновой кости (лат.).

57

Обречённый на смерть (лат.).

58

Чтобы казалось, что кое-что делается (лат.).

59

Начальника столичной полиции (англ.).

60

Учитель (лат.).

61

Дорогая (англ.).

62

«Немецкая типография» (нем.).

63

«Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя твое, да будет воля твоя, яко на небеси и на земли» (лат.).

64

«Quia pulvis es et in pulverem reverteris» (лат.) = «ибо прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3:19).

65

Вернуться туда, откуда ты пришёл, что в этом трудного?.. (лат.).

66

На тебя, господи, уповаю (лат.).

67

Отстраните преходящее и ищите вечное (лат.).

68

Я есмь воскресение и жизнь (лат.).

69

Из бездны… (лат.).

70

Взываю к тебе, господи! (лат.).

71

Вручаю себя тебе, господи! (лат.).

72

Отпускаю тебе грехи твои… Во имя отца, и сына, и святого духа… (лат.).

[*]

В оригинале: «Je sais bien qu’il n’y a pas de terme plus impropre que le néant, puisque c’est agglomération de vies qu’il faut dire : germinations à l’infini !»

73

Ах, нет, я мать! (нем.).

74

Часто запоздалая любовь овладевает человеком с огромной силой{107} (лат.).

75

«Отче наш…» (лат.).

76

«Вечный покой дай, господи…» (лат.).

77

«В мире почил…» (лат.).

78

Аминь (лат.).

79

Ещё не получивший сана (лат.).

80

Умер, творя добро! (лат.).

81

«Ибо прах еси и в землю отыдешь» (лат.).

82

В последнюю минуту (лат.).

И. Подгаецкая

Комментарии

{1}

Стр. 26. «Ревю де Дё Монд» — литературно-научный журнал, основанный в 1829 г.; перестал выходить в 1944 г.

{2}

Стр. 28. «Девы скал» — мистико-эротический роман итальянского писателя Габриеле Д’Аннунцио (1863–1938).

{3}

Третий класс. — Во французской школе принят иной, чем в СССР, порядок нумерации школьных классов: первому году обучения соответствует наибольший порядковый номер (восьмой класс); соответственно третий класс — это шестой год обучения.

{4}

Стр. 29. В Мезоне… — Имеется в виду Мезон-Лаффит, дачное место в окрестностях Парижа, получившее своё наименование по старинному замку, построенному знаменитым французским архитектором Луи Мансаром (1598–1666) и в XIX в. купленному финансовым магнатом времён Июльской монархии Жаком Лаффитом (1767–1844).

{5}

Стр. 30. Пюи-де-Дом — гористая область в Оверни, получившая название по центральной горе массива, где добывают горный хрусталь.

{6}

Стр. 32. …пророкотал барабан. — О закрытии парков в Париже извещается барабанной дробью.

{7}

Стр. 43. Варфоломеевская ночь. — В ночь на 24 августа 1572 г., (ночь святого Варфоломея) по приказу Карла IX и Екатерины Медичи в Париже были истреблены тысячи гугенотов.

{8}

Стр. 59. Роберт Благочестивый — король Франции с 966 по 1031 г.

{9}

Стр. 60. …как Петроний обнимал божественную Эвнику! — Петроний (I в.) — римский писатель. Его любовь к вольноотпущеннице Эвнике описана в романе польского писателя Генрика Сенкевича «Камо грядеши?» (1894–1896).

{10}

Стр. 64. Жип — литературный псевдоним французской писательницы Сибиллы де Мартель (1850–1932). «Она и он» (1885) — один из её многочисленных романов.

{11}

Гармодий и Аристогитон — афинские юноши, которые в 514 г. до н. э. убили тирана Гиппарха. Прославлены в народном предании как герои-тираноборцы.

{12}

Стр. 65. Лойя Фюллер (1869–1928) — популярная в своё время танцовщица.

{13}

«Олимпия» — парижское варьете.

{14}

Лазарист — член миссионерского Братства святого Лазаря, основанного в 1625 г.

{15}

Стр. 66. …фальшь… лжегениев, о которой говорит Мопассан… — В путевых очерках «На воде», в части, озаглавленной «Канн. 7 апреля», Мопассан даёт галерею портретов художников и поэтов, угождающих вкусу салонной публики и обладающих лишь видимостью таланта.

{16}

Стр. 69. Окарина — небольшой духовой музыкальный инструмент яйцевидной формы.

{17}

Стр. 75. Каннебьер — старая марсельская улица, связывающая порт с центром города. Излюбленное место прогулок марсельцев.

{18}

Стр. 84. Море! Море! — Согласно Ксенофонту (ок. 430–355 гг. до н. э.), афинскому философу, историку и полководцу, этот радостный возглас издали ведомые им воины, когда после шестимесячного отступления они увидели берега Понта Эвксинского (Чёрного моря).

{19}

Стр. 85. Першероны — порода ломовых лошадей, разводимых в Перше (старое название области на северо-западе Франции).

{20}

Стр. 97. Ганимед (греч. миф.) — красивый троянский царевич, унесённый Зевсом на Олимп.

{21}

Стр. 103. Лапрад Виктор-Ришар де (1812–1883) — французский поэт, автор «Евангелических поэм».

{22}

Сюлли-Прюдом Арман (1839–1907) — французский поэт, автор утончённо-любовных стихотворений.

{23}

«Звезда вечерняя, посланница печали…» — Строки из стихотворения Альфреда де Мюссе «Ива».

{24}

«Уж сколько лет, как ты…» — Строки из поэтического цикла Виктора Гюго «Легенда веков».

{25}

Стр. 105. …как на гравюре с картины Грёза… — Имеется в виду картина на евангельский сюжет «Блудный сын» французского художника Жан-Батиста Грёза (1726–1805).

{26}

Стр. 116. Бельфорский лев — бронзовая копия статуи, символизирующей героическую защиту города Бельфора в 1870–1871 гг. во время франко-прусской войны. В Париже эта статуя установлена на площади Данфер-Рошро, получившей своё название по имени полковника Данфер-Рошро, руководившего защитой Бельфора от прусской армии.

{27}

Стр. 122. Ла-Рокет — тюрьма для малолетних преступников в Париже.

{28}

…в год Выставки… — Имеется в виду Всемирная выставка 1900 г.

{29}

Стр. 138. Бечевник — дорога, по которой тянут бечевой суда.

{30}

Стр. 140. …у него в четырёх академиях связи. — Французский Институт (Академия наук) состоит из пяти отделений, которые называются «академиями»; в том числе Французская Академия (литература) и Академия моральных и политических наук (философия, политическая экономия, право), куда баллотируется г‑н Тибо.

{31}

Стр. 161. Католический институт — высшее учебное заведение в Париже, основанное в 1876 г.

{32}

Стр. 169. Вспомните раба, который закопал… талант. — Намёк на евангельскую притчу о господине, давшем трём рабам своим по монете — таланту. Двое из них умножили данное им, тогда как третий закопал монету в землю, за что и был наказан.

{33}

Стр. 182. Мальгашка. — Мальгаши — коренное население Мадагаскара.

{34}

Таматава — крупный порт на восточном побережье Мадагаскара.

{35}

Стр. 185. Мак-Магон Патрис де (1808–1893) — реакционный политический деятель, маршал Франции; в 1873 г. сменил Адольфа Тьера на посту президента Французской республики.

{36}

Стр. 198. «Лейся, мой ручей, стремись…» — Строка из песенки Гёте «К луне».

{37}

«Мария Стюарт» (1799) — трагедия Шиллера.

{38}

…точно Миньона… — Имеется в виду персонаж романа Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера» (1799), бродячая девочка-певица, тоскующая о родной Италии.

{39}

Стр. 213. Иов многострадальный. — Согласно Библии, патриарх Иов подвергался всяческим испытаниям и несчастьям, лишился всего состояния, но не утратил твёрдой веры в бога («Книга Иова»).

{40}

Стр. 239. Кабур — большой морской курорт в департаменте Кальвадос, в Нормандии.

{41}

Дюпарк Анри (1848–1933) — французский композитор, возродивший мелодический рисунок старинных французских баллад.

{42}

Стр. 244. Опустевшие комнаты! Чудо отъезда… и далее. — Цитата из романа французского писателя Андре Жида (1869–1951) «Яства земные» (1897), написанного в жанре лирической прозы и пронизанного духом эстетства и крайнего индивидуализма.

{43}

Стр. 247. «Хоэфоры» («Приносительницы жертвенных возлияний», в русской традиции, «Жертва у гроба») — вторая часть трагической трилогии «Орестея» древнегреческого поэта Эсхила (V в. до н. э.).

{44}

Стр. 248. Эколь Нормаль — высшее учебное заведение в Париже, готовящее преподавателей коллежей. Имеет два факультета: литературы и точных наук.

{45}

Стр. 250. Сладковолосый корсиканец… — Искажённые строки из стихотворения «Кумир», посвящённого Наполеону I (уроженцу Корсики), французского поэта Огюста Барбье (1805–1882).

{46}

Стр. 253. Большой Трианон — дворец, расположенный в Версальском парке и построенный в 1687 г. архитектором Ардуэн-Мансаром.

{47}

Стр. 254. Галереи Одеона. — Во внешних галереях театра Одеон парижские издательства выставляют на обозрение публики новые издания и каталоги уже вышедших книг.

{48}

Стр. 264. «Вы, проститутки…» — Цитата из поэмы «Осенние ручьи», входящей в книгу «Листья травы» (1856) американского поэта Уолта Уитмена (1819–1892).

{49}

Стр. 269. Я тот, кого любовный пыл терзает… — Цитата из поэмы Уитмена «Дети Адамовы».

{50}

Стр. 278. Лоуренс Томас (1769–1830) — английский портретист; его картины отличаются сочностью и яркостью красок.

{51}

Стр. 281. Почему вас зовут Пророком? — Даниэль — французская транскрипция имени Даниил, которым зовётся один из библейских пророков. Отсюда и прозвище Даниэля де Фонтанена.

{52}

Стр. 284. Трокадеро — дворец и парк в Пасси, отдалённом районе Парижа, перестроенный в 1937 г. и переименованный во дворец Шайо.

{53}

Стр. 302. …так… смотрела Марфа на Спасителя, когда Лазарь поднялся… — По евангельскому мифу, Иисус Христос воскресил брата Марфы Лазаря, скончавшегося за четыре дня до этого.

{54}

Стр. 306. …«Марсельезы» на… баррикадах. — Имеется в виду картина Эжена Делакруа (1799–1863) «Свобода, ведущая народ 28 июля 1830 года» («Свобода на баррикадах»). В центре её на баррикаде возвышается молодая статная женщина во фригийском колпаке, олицетворяющая свободу.

{55}

Стр. 316. Лафайет Мари-Жозеф де (1757–1834) — французский генерал и политический деятель, участвовал в войне Американских Штатов за независимость против Англии (1774–1783 гг.) на стороне американцев.

{56}

Стр. 327. …с министром, графом де Виллелем. — Граф Жозеф де Виллель — реакционный политический деятель периода Реставрации; с 1822 по 1827 г. был премьер-министром.

{57}

Стр. 329. «Маленький савояр» — популярная детская книжка.

{58}

Стр. 330. Марли (Королевский Марли) — городок с парком на берегу Сены в окрестностях Версаля, построенный при короле Людовике XIV.

{59}

Стр. 337. Неккеровская больница — больница для бедных, основанная Сюзанной Неккер, женой французского министра финансов при Людовике XVI Жака Неккера.

{60}

Стр. 343. Надо Гюстав (1820–1893) — французский поэт-песенник.

{61}

Стр. 374. …под аркой старинных ворот… — Имеются в виду ворота, построенные ещё в XVII в. архитектором Мансаром.

{62}

Стр. 375. «Вот листья, и цветы, и плод на ветке спелый…» — Строки из стихотворения «Зелень» Поля Верлена (1844–1896) (перевод Б. Пастернака).

{63}

«Мудрость» — книга стихов Верлена (1881).

{64}

Стр. 377. Конт Огюст (1798–1857) — французский философ-позитивист.

{65}

Эмерсон Ральф Уолдо (1803–1882) — американский философ, основатель трансцендентализма. Речь идёт о его книге «Представители человечества», где изложена идея самоусовершенствования и ухода человека к природе.

{66}

…сжигал… Малерба или… Буало. — Франсуа Малерб (1555–1628) и Никола Буало (1636–1711) — французские поэты и теоретики классицизма.

{67}

Стр. 389. Дуар (арабск.) — палаточный лагерь.

{68}

Стр. 390. Мериленд — американский сорт табака, разводимый в штате Мериленд.

{69}

«Песнь песней» — одна из книг «Ветхого завета»; воспевает пламенную любовь иудейского царя Соломона и прекрасной Суламифи.

{70}

Стр. 394. Князь Пётр. — Имеется в виду Пётр I Карагеоргиевич (1846–1921) — король Сербии с 1903 г.

{71}

Убежище святой Анны — парижская больница для умалишённых.

{72}

Стр. 395. Марракеш — древняя столица Марокко.

{73}

Мешед — город в Иране.

{74}

Стр. 396. Сен-Клу — городок на Сене, в окрестностях Версаля; старая резиденция французских королей.

{75}

Стр. 406. Гри-гри — амулет у африканских племён.

{76}

Бубу — набедренная повязка. Тарбу — феска.

{77}

Стр. 407. …отрывок из «Валькирии»… — Имеется в виду прелюдия к опере «Валькирия» немецкого композитора Рихарда Вагнера (1813–1883), которая является второй частью его тетралогии «Кольцо Нибелунгов».

{78}

«Мейстерзингеры», или «Нюренбергские мастера пения» — музыкальная комедия Рихарда Вагнера.

{79}

Стр. 409. Фальер Арман (1841–1931) — французский политический деятель; с 1906 по 1913 г — президент Франции.

{80}

Латам Юбер (1883–1912) — французский авиатор, который в 1909 г. впервые попытался перелететь через Ла-Манш.

{81}

Стр. 413. Казаманка — река в Сенегале.

{82}

Стр. 415. Каид — вождь племени (арабск.).

{83}

Ломэ — порт в Гвинейском заливе, столица бывшей французской колонии Того.

{84}

Стр. 418. …Давида, испытывающего свою пращу. — По библейской легенде, царь Давид, будучи ещё совсем юным, убил из пращи гиганта Голиафа.

{85}

Тубиб — лекарь (арабск.).

{86}

Стр. 453. Салоники — порт на берегу одноимённого залива Эгейского моря, до Первой балканской войны (1912–1913 гг.) принадлежал Турции.

{87}

Берк (Berck) — город на побережье Ла-Манша, с большим количеством детских санаториев.

{88}

Стр. 489. Королева Елизавета. — Имеется в виду супруга Альберта I, короля Бельгии с 1909 г.

{89}

…открыть в Лейпциге памятник… — В октябре 1813 г. армия Наполеона потерпела поражение от соединённой армии России, Австрии, Пруссии и Швеции. Это событие вошло в историю под названием «Битва народов». В день её столетия в Лейпциге состоялось открытие обелиска в честь победы над французами, сопровождавшееся антифранцузскими манифестациями.

{90}

Стр. 490. Тисса уже метит на место Берхтольда. — Тисса Иштван (1861–1918) — с 1913 по 1917 г. глава правительства Венгрии. Берхтольд Леопольд (1864–1918) — в 1912–1915 гг. министр иностранных дел Австро-Венгрии.

{91}

Стр. 512. Афазия — потеря речи в связи с нарушением деятельности головного мозга.

{92}

Стр. 530. Ницше Фридрих (1844–1900) — немецкий философ, создавший индивидуалистическое учение о «сверхчеловеке», который будто бы сам определяет свои этические нормы.

{93}

Стр. 538. Зуав. — Зуавами назывались солдаты французской колониальной пехоты в Северной Африке, получившие своё имя от кабильского племени «Зуауа», из которого вначале набирался пехотный корпус. Впоследствии он целиком состоял из французов, носивших арабскую военную форму.

{94}

Стр. 539. Венсан де Поль (1581–1660) — французский священник, основатель благотворительного приюта для подкидышей.

{95}

Стр. 571. Ренан Эрнест (1823–1892) — французский писатель, историк и философ-позитивист.

{96}

…«с кощунством на устах». — Цитата из сочинения Ренана «Детские и юношеские воспоминания» (1831).

{97}

Стр. 584. Пеги Шарль (1873–1914) — французский поэт-католик, в 1900-е годы близкий к социалистическим кругам. Погиб на фронте первой мировой войны. В его журнале «Двухнедельные тетради» печатались Жорес, Анатоль Франс, Ромен Роллан и другие.

{98}

Стр. 637. Каморра (от исп. camorra — борьба) — тайная уголовная организация в Сицилии.

{99}

Стр. 638. …кем был он для молодёжи… — Видимо, речь идёт об Эмиле Золя, имевшем в 80-е годы XIX в. особую популярность среди студенческой молодёжи.

{100}

Стр. 641. Люневиль — город на северо-востоке Франции; до первой мировой войны находился вблизи франко-немецкой границы.

{101}

Стр. 642. «Жак-фаталист». — «Жак-фаталист и его Хозяин» (1771) — роман французского писателя и философа Дени Дидро (1713–1784).

{102}

Стр. 657. «Подражание Христу» — анонимный латинский богословский трактат, переведённый на все европейские языки; согласно последним исследованиям, автором трактата является голландский теолог Герт Гроот (1340–1384).

{104}

Стр. 730. Бюффон Жорж-Луи Леклерк де (1707–1788) — выдающийся французский учёный-естествоиспытатель.

{105}

Франциск Сальский (1567–1622) — женевский епископ, автор «Введения в благочестивую жизнь».

{106}

Стр. 735. Лабрюйер Жан де (1645–1696) — французский писатель-моралист. Приведённые слова взяты из основного произведения Лабрюйера «Характеры, или Нравы нашего века».

{107}

Стр. 736. «Часто запоздалая любовь овладевает человеком с огромной силой». — Строка из древнеримского поэта Овидия (I в. до н. э. — I в. н. э.), широко изучавшегося в коллеже иезуитов.

{108}

Стр. 751. Бессмертный. — Так иронически называют членов Французской Академии; число академиков постоянно (сорок человек), и выборы нового академика назначаются только после смерти одного из них.

{109}

Стр. 769. …человеческая… слишком человеческая… — Аббат использует в качестве цитаты название книги Ницше («Человеческое, слишком человеческое»).

Content

Роже Мартен дю Гар
Семья Тибо
Том I

Е. Гальперина: «Семья Тибо»

Семья Тибо

Серая тетрадь Перевод М. Ваксмахера

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Исправительная колония Перевод М. Ваксмахера

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Пора расцвета Перевод Г. Худадовой

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

День врача Перевод Н. Рыковой

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Сестрёнка Перевод Н. Жарковой

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Смерть отца Перевод Н. Жарковой

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Примечания

Примечания