Социальные функции права: материалы круглого стола

Круглый стол № 1

Методологическое, теоретическое и практическое значение исследования проблемы и функции права

Т.Н. Радько

Доктор юридических наук, профессор

Проблема функций права в последние годы стала одной из активно обсуждаемых и исследуемых, что свидетельствует о ее важности для юридической науки и практики, она привлекает внимание советских и российский ученых все последние десятилетия.

По ней изданы солидные монографии, опубликовано множество статей, защищено несколько диссертаций, что свидетельствует не только о ее актуальности, но и о ее большом значении для юридической науки и практики.

Во всех работах анализируется, уточняется, развиваются, углубляются положения о понятии функций права, критериях их классификации, видах, наименованиях, формах реализации, функциях отраслей, институтов, норм права и т. д. Наибольшее внимание уделяется вопросу понятия и классификации функций права.

В юридической литературе отдельными авторами высказывается мысль, что понятие функций права является концептуальным, порождающим многообразие подходов, имеющих неоднозначное множество смыслов, задающим горизонт познанию общественной практики.

На современном этапе развития российского общества перед юридической наукой стоят ответственные задачи, направленные на дальнейшее повышение ее эффективности, развертывание фундаментальных исследований, на наиболее важных и перспективных проблемах.

Жизнь показывает, что потребность в дальнейшей творческой разработке правовой теории не уменьшается, а напротив, возрастает. Положение о том, что нет ничего более практичного, чем хорошая теория остается в силе и сегодня.

Одной из важнейших задач юридической науки является выработка научно-основанных предложений, необходимых правотворческим и правоприменительным органам, обеспечение должной эффективности правового регулирования. А научная обоснованность правового регулирования может быть достигнута на основе системного анализа государственно-правовых явлений, правильного определения сущности подвергаемых регулированию общественных отношений, познания глубоких внутренних взаимосвязей, тенденций этих отношений, предвиденья социальных результатов действия права.

В условиях усложнения социальных связей, повышения роли всех элементов государственно-правового механизма в строительстве правового государства и формирования рыночных отношений наблюдается (наряду с дифференциацией отраслей и институтов права) процесс их интеграции, усиления взаимосвязей. Этот объективный процесс ставит на повестку дня научные проблемы интегрального, системного значения, которые охватывают широкий комплекс правовых средств, воздействующих на общественное развитие. К их числу относится и проблема функций права, включающая экономико-правовые, политико-правовые аспекты правового воздействия, непосредственно связанная с регулятивным и охранительным механизмом, воспитательной ролью права.

Комплексный характер проблемы функций права дает возможность не размельчать многообразные направления правового воздействия, уясняя творческие особенности каждой отдельной правовой нормы, института или отрасли, а видеть магистральные пути воздействия всей системы права на общественные отношения. Воздействие права в данном случае исследуется не по отдельным его структурным элементам, а комплексно, широко.

Подобный подход в отличие, например, от отраслевого стоит на более высоком познавательном уровне, так как позволяет видеть в правовом воздействии не отдельное, а прежде всего общее.

Данная проблема позволяет преодолеть «отраслевой барьер» и при рассмотрении таких правовых категорий как правосубъектность, правоспособность, компетенция, юридическое лицо и т. п., которые нуждаются в углубленной разработке именно в общетеоретическом аспекте.

Названные правовые явления входят в механизм регулятивной функции, связанной с координацией субъектов общественных отношений, с управленческой ролью права. Поэтому они не могут рассматриваться (только в отраслевом) цивилистическом, или административно-правовом плане, а их юридические свойства должны быть проанализированы на общетеоретическом уровне, с более широких методологических позиций.

Право как особое социальное явление отличается от близких к нему феноменов (морали, например) не только своей историей, сущностью, формой, но и наличием выполняемых функций. А это означает, что познание функций права приводит не только к более глубокому уяснению самого права, его качественных признаков и характерных свойств, но и к более четкому отграничению его от других близких к нему социальных регуляторов, одновременно функционирующих с ним в социальной системе. Ведь наряду с правом функции осуществляет государство, имеются функции правосознания, политики, морали. Исследование функций права предполагает также анализ их отличия от функций перечисленных выше социальных феноменов, что не может не вести к более глубокому познанию самого права.

Познание функций права не только позволяет глубже познать структуру правовой системы, более четко отграничить ее некоторые составные части от других сходных с ними элементов, но и предполагает необходимость более углубленного исследования таких правовых явлений как «направление правового воздействия», «социальное назначение права», которые до постановки вопроса о функциях права не подвергались пристальному изучению. Вместе с тем очевидно, что в условиях более активного использования права в строительстве правового государства познание основных направлений его воздействия на общественные отношения приведет и к более эффективному применению правовых средств в решении задач демократического общества.

Имеются и другие аспекты возрастающей актуальности рассматриваемой проблемы. В юридической литературе достаточно обоснованно указывалось на то, что функции права и его отдельных подразделений (отраслей, институтов) являются одним из важнейших системообразующих факторов и что со спецификой функций связано обособление правовых общностей, в частности отраслей права. Поэтому вполне закономерно, что в последние годы стали активно исследоваться функции отраслей российского права.

Разработка проблемы функций права имеет важное значение и для уяснения правовых методов, каждый из которых так или иначе связан с соответствующей функцией права.

В философской литературе отмечается, что функцией системы является не только сама деятельность системы во всей ее многомерности, но и способ, благодаря которому эта деятельность направляется и осуществляется. Данное положение дает основание считать, что своеобразие метода регулирования во многом предопределяется функциями, осуществляемыми соответствующей правовой общностью (отраслью, институтом, правом в целом). В.М. Горшенев правильно обратил внимание на то, что сущность той или иной функции непосредственно определяет содержание методов регулирования, используемых для воздействия на волю участников общественных отношений.

Познание основных функций права будет способствовать более углубленному пониманию правоприменительной деятельности органов государства, т. е. способствовать совершенствованию эффективности государственно-правового механизма, повышению действенности управленческой стороны права, ибо сам правоприменительный процесс предопределяется объективными требованиями социального управления. А функции применения права вытекают из социального назначения и функций самого права, так как первые являются в известной степени производственными от вторых.

В последние годы юридическая наука обращает все большее внимание на исследование социальной ценности права, стремится всесторонне выяснить его аксиологические качества. Выполнению этой задачи в известной мере будет способствовать анализ социальных функций права, то есть определяемых назначением права основных направлений его воздействия на экономику, политику и идеологию. Ведь эффективность механизма правового регулирования, воздействие права на общественные отношения тем будет выше, чем мы яснее будем представлять все пути и формы реализации правовых норм в самых разнообразных жизненных ситуациях. Действенность же права будет тем результативнее, чем естественнее, обычнее будет выглядеть правовое регулирование экономических и политических отношений, воздействие права на сознание людей.

Выяснение социальных функций права позволяет увидеть творчески-организующее значение права, так как внимание здесь сосредотачивается на его ценностных, позитивных свойствах, на тех результатах, которые достигаются при помощи права в экономической, политической и духовной сферах общественной жизни.

Можно отметить и такую важную особенность проблемы функций права: нельзя все виды и формы влияния права на поведение людей, всю его активную роль в жизни общества связывать только с регулированием им общественных отношений, а нужно исследовать и другие формы воздействия права, находящиеся вне механизма правового регулирования.

Рассмотрение воспитательной функции права, выделение ее из числа регулятивных функций позволяет исследовать мотивационное значение права, его возможности влияния на психологию людей, формирование им мотивов, стимулов поведения, т. е. выполнение правом не только чисто юридических (регулятивных или охранительных), но иных социальных задач.

Анализ воспитательной функции права наряду с экономической, политической, регулятивной и охранительной дает также возможность более наглядно увидеть взаимодействие правовых норм с сознанием и психикой людей, т. е. рассмотреть взаимосвязь социально-психологического и правового механизмов при регулировании ими поведения людей и их коллективов.

Проблема функций права, имея комплексный характер, позволяет не допустить и другой крайности – оторвать правовое регулирование от правовой идеологии, правовой психологии, общественного и индивидуального правосознания. Дело в том, что иногда вопросы правового регулирования рассматриваются изолированно, вне связи с вопросами правосознания. Анализ практики убедительно показывает, что влияние права на поступки людей невозможно представить без его воздействия на их волю и сознание. В свою очередь правовая система, ее отрасли, институты и нормы неразрывно связаны с правосознанием и общества и индивида[1].

Проблема функций права теснейшим образом связана с социологией права, она занимает важное место в ее предмете, так как предметом социологии на любом ее уровне является генезис, социальное место и социальные функции того или иного общественного явления.

Правда, предмет социологии права не может сводиться только к функциям права, он более широк, поскольку включает весь процесс действия права в обществе. Но поскольку большинство вопросов социологии права охватывается рамками правовых функций, то эту проблему следует считать одной из важнейших в учении об общественной роли права.

В.П. Казимирчук недостаточно четко проводил различие между социологией права и его социальными функциями. Он пишет: «Социология права изучает процесс общественного действия права, взятого в системе в полном ее объеме, т. е. и вне правоотношений». Неточность данной мысли состоит в том, что через социальные функции права также раскрывается действие права вне правоотношений. Сама постановка вопроса о социальных функциях имела целью отграничить формально-юридический аспект действия права от предметно-социального. Система социальных функций права, их конкретные формы реализации, пути воздействия на общественные отношения дают нам широкую панораму действия права, выполнения им творческих программ в экономике, политике, идеологии, как посредством конкретных правоотношений, так и вне их. Например, воспитательная функция права не может ограничиваться рамками правоотношений любого вида, типа и уровня. Ее анализ предполагает исследование путей интеллектуального и даже эмоционального воздействия правовых норм на сознание людей.

Наконец существует методологическое сходство в подходе к познанию сущности и творческой роли права и исследованиями сущности и роли государства, в которых с самого начала активно используется именно категория «функция государства».

Гносеологическая же особенность разработки проблемы функций права заключается в том, что при анализе большинства из них положение о зависимости права от экономики как бы отступает на второй план и резюмируется, остается вне исследования. На первое же место выдвигается тезис об относительной самостоятельности права, его активной роли и творческих возможностях, содержащихся в нем как в продукте сознательной интеллектуально-волевой деятельности людей, которая «не только отражает объективный мир, но и творит его». Но это должно в свою очередь предостеречь от правового идеализма, от преувеличения реальных возможностей права. Здесь данная проблема смыкается с более широкой – проблемой научного руководства обществом, где право используется в качестве одного из важнейших средств управления, ибо нельзя не признать, что ценность права состоит, в том числе и в том, что оно является необходимым способом (элементом) социального управления.

Таким образом, проблема функций права представляет собой научное направление, имеющее несколько аспектов, необходимость исследования которых диктуется особенностями сложного процесса функционирования права в обществе.

Однако проблема функций права, несмотря на достаточно большой период ее исследования, еще не получила комплексного освещения в российской юридической литературе. Отдельные ее фрагменты рассмотрены в статьях, разделах монографий, исследованиях конкретных функций права. Поэтому многие вопросы остаются нерешенными, дискуссионными, а отдельные не исследованы вообще.

Наука «каждой эпохи, – писал Ф. Энгельс, – располагает в качестве предпосылки определенным мыслительным материалом, который передан ей ее предшественниками и из которого она исходит». Это означает, что каждое положение необходимо рассматривать исторически в развитии, т. е. исследуя какое-либо явление, какую-либо научную проблему, важно выяснить их предшествующую историю, проанализировать уже имеющийся материал в виде концепций, теорий, выводов, сопоставить их с действительным состоянием научных разработок в настоящее время.

Данное положение имеет прямое отношение к исследованию функций права, так как развитие теории функций права имеет свою историю, оно не избежало крайностей и ошибок.

Современный этап познания функций права означает становление и развитие новых взглядов, соответствующих современным задачам юридической науки и практики. Разумеется, это не означает полного отрыва от прежнего знания, абсолютного забвения всего того, что было сделано юридической наукой в предшествующие годы. Развитие самого объекта познания (в данном случае – функций права) и знания о них происходит диалектически.

На каждой ступени дальнейшего развития, писал Гегель, – знание «поднимает выше всю массу своего предыдущего содержания и не только ничего не теряет вследствие своего диалектического поступательного движения, не только ничего не оставляет позади себя, но уносит с собой все приобретенное и обогащается и уплотняется внутри себя».

Диалектический подход означает, что между новым в предмете (и в познании) и тем, что отрицается, всегда существует преемственность, новое может возникнуть и развиться лишь на базе старого. Поэтому прежнее знание о функциях не отвергается, а обогащается, превращается в более полное.

Сущность социальных оснований изменения пределов юридической ответственности

А.Г. Чернявский

Доктор юридических наук, профессор

Говоря о пределах юридической ответственности необходимо исходить из таких категорий как «действие права», «действие правовых норм». Известно, что право существует лишь тогда, когда оно действует и проявляет активность в общественной среде. Рассмотрение права в аспекте его действия отображает основное качество права– способность оказывать воздействие на деятельность и поведение людей, а через это осуществлять изменения в обществе.

Под действием права С. С. Алексеев понимает пути и формы влияния права на общественные отношения, а также способы реализации юридических норм в практической деятельности людей и общественных образований. В.И. Гойман определяет действие права как обусловленное социально-экономическими условиями, потребностями и интересами людей свойство(способность) права в определенной среде оказывать информативное и ценностно-мотивационное воздействие на личность, общности людей и вследствие этого обеспечивать соответственно целям, принципам и предписаниям права правомерный характер их деятельности и поступков, достижение цивилизованными средствами фактических результатов и на этой основе способствовать утверждению реального господства права в общественных отношениях. По мнению В.В. Лазарева, действие права-это его информационное, ценностно-мотивационное и непосредственно регулирующее воздействие на общественные отношения в пределах определенного пространства, времени и круга лиц. В работе В.С. Нерсесянца отмечается, что действие права(право в его динамике) – это завершающая стадия правового регулирования, правовое регулирование в его предельно конкретизированной форме– в виде конкретизации общего регулятивно-правового значения абстрактной нормы применительно к конкретному поведению конкретного лица в конкретных условиях[2].

Правовое регулирование в юридической науке определяется как осуществляемое при помощи права и всей совокупности правовых средств юридическое воздействие на общественные отношения. Одной из стадий процесса правового регулирования выделяется стадия действия норм права. Некоторые стороны действия юридических норм проявляются через их внешнюю форму – нормативно-правовые акты. Действие нормативно-правовых актов и установленных в них правовых норм имеет свои пределы, определяемые временными и территориальными границами такого действия, а также рамками объектов нормативно-правовой регуляции и кругом адресатов соответствующих норм права.

Точное установление границ действия нормативных юридических актов является элементарным, первейшим условием правового регулирования. Оно необходимо потому, что каждый нормативный акт когда-то издан и когда-то прекращает свое действие, функционирует на определенной территории, нередко адресован только той или иной категории субъектов. Традиционно в общей теории права отмечается, что нормативные правовые акты действуют в рамках, обозначенных во времени, пространстве и по кругу лиц. Наряду с приведенными критериями некоторыми авторами выделяются предметные пределы действия нормативных актов.

Определяя пределы юридической ответственности, мы исходим из того, что юридическая ответственность немыслима без правовой нормы, которая не только определяет объем и меру юридической ответственности, но и является ее юридическим основанием. Фактическим основанием юридической ответственности является совершение правонарушения, то есть деяние конкретного субъекта права, нарушающее требование норм права. Учитывая, что юридическая ответственность вытекает из нормы права как юридического ее основания, а правовая норма имеет пределы своего действия по различным критериям, следует предположить, что юридическая ответственность за правонарушение также имеет свои пределы: предметные, временные, пространственные, субъектные.

Понятие пределов юридической ответственности практически не рассматривается в юридической литературе, встречается редко. Так, А.В. Маркин отмечает, что пределы действия юридической ответственности– границы применения мер юридической ответственности, определяемые в зависимости от различного рода факторов субъективного и объективного характера. Субъективными пределами действия юридической ответственности, по его мнению, являются границы осуществления мер юридической ответственности, определяемые в зависимости от свойств субъекта правоотношения, а объективными пределами действия юридической ответственности– границы осуществления мер юридической ответственности, определяемые в зависимости от различного рода обстоятельств фактического характера[3].

На наш взгляд, пределы юридической ответственности за правонарушение вытекают из пределов действия нормативно-правовых актов и норм, содержащихся в них. Следовательно, под пределами юридической ответственности понимаются обусловленные определенными факторами границы, в рамках которых наступает юридическая ответственность за совершение правонарушения. Это предметные, временные, пространственные и субъектные факторы, соответственно к видам пределов юридической ответственности относятся предметные, временные, пространственные и субъектные пределы.

Предметные пределы юридической ответственности определяют, в рамках каких общественных отношений она наступает исходя из предмета и, соответственно, метода правового регулирования. Как отмечают Н.А. Чечина и П.С. Элькинд, будучи произволен от материального признака-предмета правового регулирования, соответствующий метод, а тем самым и вид правовой ответственности отражает своеобразие общественных отношений, которые лежат в основе отпочкования определенной группы правовых норм в самостоятельную отрасль права. Следовательно, различая отрасли права по предмету и методу правового регулирования, надо различать их по виду юридической ответственности[4].

В связи с этим выделяется отраслевой критерий классификации юридической ответственности на конституционную, уголовную, административную, гражданско-правовую, трудовую, финансовую, уголовно-процессуальную, уголовно-исполнительную, гражданско-процессуальную и др.

По общему правилу юридическая ответственность за правонарушение наступает на основании законодательства, действующего во время и по месту совершения правонарушения. Соответственно, временные пределы юридической ответственности определяют период времени от момента вступления в силу нормативно-правового акта, устанавливающего юридическую ответственность и являющегося его нормативным основанием, до момента утраты данным актом юридической силы, а также критерии распространения действия нормативно-правового акта на правонарушения, совершенные до издания и вступления в его в силу. Кроме того, в аспекте временных пределов юридической ответственности определяется момент наступления и прекращения юридической ответственности. Пространственные пределы юридической ответственности определяют границы наступления юридической ответственности за совершение правонарушения на различных видах территории.

По общему правилу территориальная юрисдикция государства осуществляется в пределах его территории, является полной, исходя из положения о верховенстве государства на своей территории. Отсюда, лицо, совершившие правонарушение на территории соответствующего государства подлежит юридической ответственности по законам последнего. В отличие от территориальной экстерриториальная юрисдикция представляет собой проявление суверенитета государства за пределами его территории, практически никогда не бывает полной. Исходя из этого юридическая ответственность лица за совершение правонарушения вне территориальной юрисдикции государства наступает по законам последнего только в строго установленных пределах, в том числе с учетом международно-правовых норм.

Субъектные пределы юридической ответственности определяют круг лиц, в отношении которых наступает юридическая ответственность за совершение того или иного правонарушения в зависимости от общих признаков субъекта юридической ответственности, а также специальных– политико-правового положения, демографического признака, профессионального и должностного положения, характеру обязанностей граждан в отношении государства и др.

Рассматривая вопрос о субъектных пределах юридической ответственности необходимо учитывать такой фактор, как наличие у субъекта юридического иммунитета, то есть привилегии, связанной с полным или частичным освобождением носителя иммунитета от юридической ответственности, предусмотренной нормами различных отраслей права.

Социальные основания и пределы юридической ответственности лица должны соответствовать социальной значимости его деятельности (чем больше полномочий, тем больше и действеннее ответственность). Так, например, существующий правовой статус депутатов Государственной Думы РФ и членов Совета Федерации Федерального Собрания РФ не соответствует этому правилу. Наряду с широкими полномочиями и привилегиями сведена к минимуму конституционно-правовая ответственность парламентариев. С нашей точки зрения, необходимо закрепление в Федеральном законе «О статусе члена Совета Федерации и статусе депутата Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации» полного перечня оснований, процедур и санкций, образующих их конституционно-правовую ответственность. В перечень оснований лишения депутатского мандата обязательно должно входить как владение акциями хозяйственных обществ, так и наличие незадекларированного имущества в крупном размере. Кроме того, существует правовая возможность депутатов находиться в ситуации конфликта интересов, не подвергаясь привлечению к юридической ответственности: прямой запрет заниматься предпринимательской деятельностью (в том числе путем вхождения в состав органа управления коммерческой организацией) нивелируется решениями Конституционного Суда РФ о том, что деятельность акционеров не является предпринимательской, при этом депутату разрешается владение акциями. Процедура привлечения депутатов к ответственности также должна быть урегулирована законом и предусматривать судебную проверку фактов, являющихся основаниями ответственности. Ратификация статьи 20 Конвенции ООН против коррупции путем введения в Уголовный кодекс РФ состава преступления «Незаконное обогащение» может стать эффективной антикоррупционной мерой, сделав конституционно-правовую ответственность реальной, неотвратимой. В этом случае мерой ответственности депутата будет досрочное прекращение его полномочий вследствие постановления обвинительного приговора суда, а основанием самой ответственности неисполнение депутатом обязанности руководствоваться в своей деятельности Конституцией и законодательством Российской Федерации[5].

Характерно, что к имущественному положению депутатов в настоящее время прикован значительный интерес общественности.

Так, например, Зампред СФ, глава комиссии по контролю за достоверностью сведений о доходах и расходах сенаторов Юрий Воробьев сообщил, что для «проверки достоверности» информации Фонда борьбы с коррупцией (ФБК) Алексея Навального о наличии у сенатора Фетисова трех активов на Кипре «будут направлены запросы в компетентные органы». На проверку, как сказал господин Воробьев «Интерфаксу», понадобится не менее двух месяцев. Именно столько отводится для этого регламентом верхней палаты, но если «компетентным органам» потребуется больше времени, этот срок может быть и продлен, отметил зампред СФ. Напомним, что 17 марта 2015 г. ФБК Алексея Навального опубликовал данные, согласно которым, 6 сентября 2011 года Вячеслав Фетисов приобрел акции двух кипрских офшорных компаний (Omnliner Ltd и Safetel Ltd), а 12 декабря 2011 года учредил на Кипре компанию F. I.S. S. Chess 4x4 Ltd. На данный момент, по информации ФБК, господин Фетисов еще не продал акции офшорных компаний, хотя занимает пост члена СФ с 2008 года. Вячеслав Фетисов заявил, что передал все активы партнеру в 2011 году, и «не знает, почему это осталось в реестре». А Валентина Матвиенко, комментируя расследование ФБК в отношении активов сенатора, 1 апреля сообщила, что Вячеслав Фетисов выполнил процедуру передачи офшоров другому лицу, но его «подвел компаньон». «Там не так все однозначно в этой ситуации. Еще в 2011 году сенатор Фетисов передал своему компаньону право владения офшорами, но не до конца проконтролировал выполнение юридических процедур», – сказала госпожа Матвиенко, отметив, что дала поручение профильной комиссии СФ провести проверку. По ее словам, сенатор «морально своей вины не чувствует», поскольку был уверен в том, что все юридические процедуры полностью соблюдены и он не является владельцем компаний[6].

Обращает на себя внимание субъектная характеристика изменения пределов юридической ответственности, в частности, расширение перечня оснований для увольнения государственных служащих. Такого рода примеры все чаще появляются в судебной практике.

Как подчеркнул суд, из материалов дела следует, что К. ДД.ММ.ГГГГ приказом N – к принят на федеральную государственную службу и назначен на должность межрегионального отдела по надзору за оборудованием, работающим под давлением, тепловыми установками и сетями Дальневосточного управления Федеральной службы по экологическому, технологическому и атомному надзору. В связи с ликвидацией и переименованием отделов Дальневосточного управления Федеральной службы по экологическому, технологическому и атомному надзору ДД.ММ.ГГГГ К. назначен на должность межрегионального отдела по надзору за объектами магистрального трубопроводного транспорта.

Приказом Дальневосточного управления Федеральной службы по экологическому, технологическому и атомному надзору от ДД.ММ.ГГГГ N – тк служебный контракт с К. расторгнут, К. освобожден от замещаемой должности и уволен с федеральной государственной гражданской службы на основании пунктов 13, 14 части 1 статьи 33 ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации».

В ходе служебной проверки, по результатам которой издан указанный выше приказ, установлено, что при проверке поднадзорного предприятия государственный инспектор К. указал представителю предприятия на то, что у экспертной организации, проводившей экспертизы для предприятия, отсутствует лицензия на указанные виды работ, при этом он настоятельно рекомендовал другую экспертную организацию.

Пунктами 13 и 14 части 1 статьи 33 ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации» предусмотрено, что общими основаниями прекращения служебного контракта, освобождения от замещаемой должности гражданской службы и увольнения с гражданской службы являются:

• несоблюдение ограничений и невыполнение обязательств, установленных настоящим Федеральным законом и другими федеральными законами;

• нарушение запретов, связанных с гражданской службой, предусмотренных статьей 17 настоящего Федерального закона.

В соответствии с п. 13 статьи 17 ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации» В связи с прохождением гражданской службы гражданскому служащему запрещается: использовать должностные полномочия в интересах политических партий, других общественных объединений, религиозных объединений и иных организаций, а также публично выражать отношение к указанным объединениям и организациям в качестве гражданского служащего, если это не входит в его должностные обязанности.

Именно на нарушение указанного запрета, содержащегося в ст. 17 ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации» указывает работодатель в заключении по результатам служебной проверки, проведенной с ДД.ММ.ГГГГ по ДД.ММ.ГГГГ.

Между тем, применение указанной нормы в данном случае необоснованно, поскольку предусматривает запрет на использование государственным служащим должностного положения во взаимоотношениях между ним и политическими партиями, общественными объединениями и религиозными организациями, а не любыми организациями вообще, как трактует данное положение работодатель.

В соответствии со ст. 73 ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации» федеральные законы, иные нормативные правовые акты Российской Федерации, законы и иные нормативные правовые акты субъектов Российской Федерации, содержащие нормы трудового права, применяются к отношениям, связанным с гражданской службой, в части, не урегулированной настоящим Федеральным законом. В связи с указанным регулирование правоотношений сторон при решении вопросов увольнения государственных гражданских служащих осуществляется на основании положений ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации».

Несоблюдение ограничений и невыполнение обязательств, установленных настоящим Федеральным законом и другими федеральными законами, может являться основанием к увольнению государственного гражданского служащего при соблюдении условий, предусмотренных ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации».

Ограничения, несоблюдение которых может послужить основанием для увольнения гражданского служащего, предусмотрены ч. 1 ст. 16 указанного Закона. Причем несоблюдение некоторых из этих ограничений указано как основание увольнения в ряде других статей Закона о гражданской службе. Пунктом 10 части 1 статьи 16 ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации» определено, что гражданский служащий не может находиться на гражданской службе в случае утраты представителем нанимателя доверия к гражданскому служащему в случаях несоблюдения ограничений и запретов, требований о предотвращении или об урегулировании конфликта интересов и неисполнения обязанностей, установленных в целях противодействия коррупции настоящим Федеральным законом и Федеральным законом «О противодействии коррупции».

Обязанности гражданского служащего не исчерпываются собственно должностными обязанностями. Федеральное законодательство возлагает на него и ряд общих обязанностей, вытекающих из особенностей государственной службы. Федеральным законом от 25 декабря 2008 г. № 273-ФЗ «О противодействии коррупции».

На государственных служащих возложены обязанности представлять сведения о доходах, об имуществе и обязательствах имущественного характера и уведомлять представителя нанимателя (работодателя) об обращениях в целях склонения к совершению коррупционных правонарушений. Нарушение этих обязанностей может повлечь увольнение гражданского служащего по п. 13 ч. 1 ст. 33 Закона о гражданской службе.

Таким образом, Законом «О Государственной гражданской службе Российской Федерации» предусмотрена возможность привлечения государственного гражданского служащего к дисциплинарной ответственности за несоблюдение гражданским служащим ограничений и запретов, требований о предотвращении или об урегулировании конфликта интересов и неисполнение обязанностей, установленных в целях противодействия коррупции настоящим Федеральным законом, Федеральным законом от 25 декабря 2008 года 273-ФЗ «О противодействии коррупции» и другими федеральными законами. В этом случае налагаются следующие взыскания: замечание; выговор; предупреждение о неполном должностном соответствии, что предусмотрено ст. 59.1 ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации».

Увольнение в виде дисциплинарного взыскания применяется к государственному гражданскому служащему, согласно ст. 59.2 ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации», в связи с утратой доверия в случае:

1) непринятия гражданским служащим мер по предотвращению и (или) урегулированию конфликта интересов, стороной которого он является;

2) непредставления гражданским служащим сведений о своих доходах, об имуществе и обязательствах имущественного характера, а также о доходах, об имуществе и обязательствах имущественного характера своих супруги (супруга) и несовершеннолетних детей либо представления заведомо недостоверных или неполных сведений;

3) участия гражданского служащего на платной основе в деятельности органа управления коммерческой организацией, за исключением случаев, установленных федеральным законом;

4) осуществления гражданским служащим предпринимательской деятельности;

5) вхождения гражданского служащего в состав органов управления, попечительских или наблюдательных советов, иных органов иностранных некоммерческих неправительственных организаций и действующих на территории Российской Федерации их структурных подразделений, если иное не предусмотрено международным договором Российской Федерации или законодательством Российской Федерации.

Таким образом, действующее законодательство, регулирующее вопросы увольнения государственного гражданского служащего, содержит исчерпывающий перечень оснований для увольнения в связи с утратой доверия нанимателя в отношении государственного гражданского служащего в случаях несоблюдения ограничений и запретов, требований о предотвращении или об урегулировании конфликта интересов и неисполнения обязанностей, установленных в целях противодействия коррупции.

Учитывая, что ответчиком в ходе рассмотрения дела, в нарушение ст. 56 ГПК РФ, не представлено доказательств совершения истцом нарушений, являющихся основанием к увольнению, предусмотренных ст. 59.2 ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации», суд пришел к верному выводу о незаконности увольнения К. и восстановлении его на службе в занимаемой ранее должности. Вопрос о взыскании заработной платы суд верно разрешил, руководствуясь ст. ст. 139, 394 Трудового кодекса РФ, приняв за основу расчет среднедневной заработной платы, представленный ответчиком[7].

Как обращает внимание Верховный Суд РФ, анализ норм действующего законодательства, содержащих понятие дисциплинарного проступка государственных и муниципальных служащих, позволяет сделать вывод о том, что применение дисциплинарных взысканий связывается с нарушением служебной дисциплины. Нарушение служебной дисциплины выражается в противоправном виновном неисполнении или ненадлежащем исполнении служебных обязанностей, в том числе установленных в целях противодействия коррупции, за которые представитель нанимателя вправе применять к государственным, муниципальным служащим различные виды дисциплинарных взысканий, и в частности, увольнение по соответствующему основанию «в связи с утратой доверия».

При рассмотрении дел по спорам, связанным с привлечением государственных и муниципальных служащих к дисциплинарной ответственности за совершение коррупционных проступков, судами устанавливался факт противоправного, виновного неисполнения государственным, муниципальным служащим обязанности, предусмотренной соответствующими нормативными правовыми актами.

Дисциплинарный проступок, в том числе коррупционный, является единственным основанием дисциплинарной ответственности. Следовательно, уголовно-процессуальные действия, осуществляемые в отношении муниципального или государственного служащего, в том числе задержание, возбуждение уголовного дела, вынесение обвинительного приговора, не являются обязательным условием для наступления дисциплинарной ответственности в связи с коррупционным проступком.

Отказ в возбуждении уголовного дела в отношении государственного или муниципального служащего сам по себе не является основанием для его освобождения от дисциплинарной ответственности.

Пример. Ж. обратился в районный суд с иском к органу внутренних дел о восстановлении срока для обращения в суд, признании приказа об увольнении незаконным, восстановлении на службе, взыскании денежного довольствия за время вынужденного прогула и компенсации морального вреда.

Решением районного суда иск Ж. в части восстановления срока для обращения в суд, признании приказа об увольнении незаконным и восстановлении на службе удовлетворен, в остальной части иск удовлетворен частично.

Суд апелляционной инстанции, отменяя решение суда и принимая новое решение об отказе в удовлетворении заявленных Ж. требований, указал, что постановление об отказе в возбуждении уголовного дела по статьям 285 (злоупотребление должностными полномочиями), 286 (превышение должностных полномочий), 290 (получение взятки), 291 (дача взятки), 291.1 (посредничество во взяточничестве) Уголовного кодекса Российской Федерации в отношении Ж. за отсутствием составов указанных преступлений не может быть положено в основу вывода о незаконности увольнения истца, поскольку для увольнения на основании пункта 22 части 2 статьи 82 Федерального закона от 30 ноября 2011 года № 342-ФЗ «О службе в органах внутренних дел и внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» не требуется наличие состава уголовного преступления, а достаточно установления факта совершения лицом дисциплинарного коррупционного проступка.

Пример. Р. обратился в городской суд с иском к главному управлению Министерства внутренних дел Российской Федерации по субъекту Российской Федерации, межмуниципальному управлению Министерства внутренних дел Российской Федерации о признании незаконно уволенным со службы в органах внутренних дел и восстановлении на службе.

Решением городского суда Р. в иске отказано.

Отказывая в удовлетворении иска, суд указал, что факт отказа в возбуждении уголовного дела по статьям 285 (злоупотребление должностными полномочиями), 290 (получение взятки) Уголовного кодекса Российской Федерации в отношении Р. не может служить основанием для освобождения его от дисциплинарной ответственности при наличии доказательств, подтверждающих факт совершения дисциплинарного коррупционного проступка.

Учитывая, что необходимым условием применения дисциплинарной ответственности за совершение дисциплинарного коррупционного проступка является соразмерность взыскания содеянному (нарушению) и личности нарушителя, суды проверяли не только установление факта дисциплинарного коррупционного проступка, но и соответствие примененного дисциплинарного взыскания тяжести совершенного проступка, обстоятельства, при которых он совершен, соблюдение служащим других ограничений и запретов, требований о предотвращении или об урегулировании конфликта интересов и исполнение им обязанностей, установленных в целях противодействия коррупции, а также предшествующие результаты исполнения гражданским служащим своих должностных обязанностей (часть 2 статьи 59.3 Федерального закона от 27 июля 2004 года № 79-ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации», часть 4 статьи 27.1 Федерального закона от 2 марта 2007 года № 25-ФЗ «О муниципальной службе в Российской Федерации»).

Пример. Б. обратился в суд с иском к Федеральному агентству по рыболовству и его территориальному управлению о признании незаконным увольнения.

Решением районного суда в удовлетворении иска отказано.

Судом установлено, что Б. назначен на должность руководителя территориального управления Федерального агентства по рыболовству, с ним заключен служебный контракт.

В адрес начальника государственной службы и кадров Федерального агентства по рыболовству поступило сообщение в отношении Б., в котором указано, что Б. в нарушение норм части 1 статьи 8 Федерального закона от 25 декабря 2008 года № 273-ФЗ «О противодействии коррупции» не указал сведения об имеющемся у него счете в банке и движении денежных средств по нему. За период с 21 мая 2010 года по 22 февраля 2011 года на данный счет Б. было переведено около 22 миллионов рублей, из которых впоследствии 15,8 миллиона рублей были подвергнуты конверсии и переведены в адрес контрагентов – резидентов Швеции.

По приказу Росрыболовства ввиду факта возможного представления неполных сведений о доходах, об имуществе и обязательствах имущественного характера в отношении Б. была назначена проверка в соответствии с Положением о проверке достоверности и полноты сведений, представляемых гражданами, претендующими на замещение должностей федеральной государственной службы, и федеральными государственными служащими и соблюдения федеральными государственными служащими требований к служебному поведению, утвержденным Указом Президента Российской Федерации от 21 сентября 2009 года № 1065.

Признавая увольнение правомерным и отказывая в удовлетворении заявленных требований, суд указал, что при прекращении служебного контракта с Б. ответчиком учтен характер совершенного правонарушения, его тяжесть (сокрытие получения дохода в размере двадцати двух миллионов рублей) и тот факт, что ранее к Б. уже применялось взыскание за аналогичное нарушение. Кроме того, суд учел, что Б. не представил объяснений по факту допущенных нарушений, а также уклонился от явки на заседание комиссии Росрыболовства по соблюдению требований к служебному поведению федеральных государственных гражданских служащих и урегулированию конфликта интересов, которая проводила проверку по факту возможного представления им неполных сведений о доходах, об имуществе и обязательствах имущественного характера[8].

Расслоение общества – процесс социально-антропологический, и потому предотвратить его невозможно. Однако, как показывает история, если страной руководят некомпетентные управленцы, то в качестве своего основного «спасительного лозунга» они провозглашают социальное равенство.

«Во-первых, сама причастность к общественному разделению труда обусловливает социальную дифференциацию: разные группы людей характеризуются неодинаковыми структурами деятельности и отношений, мерой социальной ответственности, качеством образования, степенью развитости профессиональных навыков»[9]. Во-вторых, существуют различия в уровне и образе жизни. В-третьих, различия в культурных запросах обусловливают плюрализм стилей жизни. Наконец, в-четвертых, демографическая неоднородность общества также жестко связана с культурными различиями.

Таким образом, социокультурная дифференциация очень затрудняет разработку эффективной стратегии управления обществом. В качестве простейшего выхода из столь сложного положения субъект управления предпочитает поддерживать в обществе экстремальные условия. Ведь известно: когда люди находятся в условиях длительной угрозы – войны, голода, эпидемий, катастроф и других неподконтрольных им бедствий, у них, как правило, остается один интерес – выжить. В подобных условиях на второй план отходят групповые, т. е. культурно обусловленные, интересы. Следовательно, политика создания экстремальных ситуаций резко свертывает плюрализм социальных интересов. В результате достигается искомая социальная однородность.

Кроме того, в социальном расслоении также важную роль играет время. С его течением некоторая часть людей перестает считать условия жизни экстремальными и начинает жить одним днем, не заглядывая вперед. Другая же часть выбирает эскапизм – начинает «отгораживаться» от каждодневного существования, находя для себя некую «экологическую» нишу, которая микширует стрессогенные факторы каждодневной жизни. «Так постепенно возникают предпосылки для формирования групп интересов даже в экстремальных условиях. А по мере формирования они начинают оказывать сопротивление попыткам воспроизвести экстремальность. Конечно, это выливается в социальный кризис»[10]. Следовательно, мнимое единство общества постепенно разрушается.

Долгое время не замечались управленческими структурами и национальные проблемы. Такая стратегия управления многонациональным государством не могла не вызвать межнациональное напряжение. В некоторых точках они переросли в этнические конфликты. Различного уровня управленческие структуры отрасли культуры своей недальновидной политикой в сфере национального вопроса сами являются в какой-то мере (а иногда прямо) триггером межнациональных конфликтов, принося существенный вред государственной культурной политике.

Все эти изменения вызывают состояние нестабильности и неопределенности социокультурной ситуации в России. Кроме того, существенные изменения происходят в настоящее время и в нормативной сфере, т. е. в правовой.

В течение длительного времени общество не было правовым, хотя государство имело и Конституцию, и свод законов. Однако в России большинству людей, в том числе и государственным деятелям, не было понятным, как может стать регулятором жизни социума закон, который независим от людей, его применяющих. В обществах с традиционалистской установкой власть всегда персонифицирована, а социальные отношения регулируются, как правило, принятыми обычаями.

То же относится и к стихийным (некодифицированным) нормам социокультурной жизни. В развитой модернизированной социальной системе основными регуляторами общественной жизни являются юридические законы и этические нормы, в то время как в традиционалистском – обычное право и нормативы, регулирующие поведение индивида, т. е. нравы. Поскольку традиция объединяет самые общие существенные черты конкретной культуры, то этическая система в традиционалистском обществе представляет собой экстракт наиболее важных для выживания коммуникативных и поведенческих паттернов и основанных на традиции норм, регулирующих отношения людей друг с другом.

Существующие законы действуют в России плохо, а социально значимые решения и принимаются, и реализуются на основе устаревших обычаев и паттернов, сложившихся в отношениях между управляющими и исполнителями этих решений. В качестве примера можно привести декларируемую органами управления «свободу печати» (попытка привести имидж государства в соответствие с требованиями международного сообщества) и одновременное существование контроля как над распределением полиграфических ресурсов, так и над содержанием публикаций (желание контролировать благонадежность граждан). Многие существенные стороны общественной жизни вообще в правовом отношении не обеспечены: личное достоинство граждан, многие гражданские права, права потребителя и пр.

Граждане слабо защищены от давления государственных структур управления, с одной стороны, и от криминала – с другой.

С нашей точки зрения, нельзя забывать и о социальных предпосылках изменения пределов юридической ответственности, которые проявляются, в частности, в криминализации и декриминализации отдельных правонарушений, в уменьшении или увеличении размеров санкций.

Если взять за основу определенную схему построения института пределов юридической ответственности из четырех блоков элементов (идейно-целевой, нормативный, организационный и поведенческий блоки), то можно предложить в качестве варианта идею разделения легитимного процесса образования социальных институтов соответственно на четыре стадии, каждая из которых сосредоточена на тщательной проработке элементов отдельного блока. Последовательностью работы над блоками элементов, а значит, и последовательность стадий выглядит следующим образом:

Социальная ответственность в отличие от юридической – это определенная степень добровольного отклика на социальные проблемы в соответствии с социальными нормами, ценностями, особенностями субкультуры и моральными обязанностями.

Социальная ответственность лежит вне требований, определяемых законом или регулирующими органами. В качестве примера социально ответственного поведения можно привести пожертвования в целях помощи больным детям, инвалидам и др. Такое поведение не регулируется юридическими законами и является добровольным. Другой пример проявления социально ответственного поведения – донорская деятельность для оказания экстренной помощи больному. Это пример альтруистического поступка, связанного с осознанием долга.

Формированию социальной ответственности предшествует явление социализации.

Социализация – это результат включения человека в социальные отношения, благодаря которым он усваивает социальный опыт, а затем воспроизводит его в деятельности. Индивид никогда не смог бы стать личностью, если бы не был необходимым образом социализирован.

Психологи рассматривают социализацию как одно из необходимых условий развития личности, но это не значит, что развитие личности можно свести только к социализации.

Человек как член социума приобретает нужные знания, умения и навыки общения с людьми в процессе воспитания и обучения.

Социальная ответственность связана с выполнением общих правил, которые усваиваются человеком.

Социальные нормы поведения формируются начиная с детского возраста. В процессе взросления постепенно из внешних требований они становятся внутренними, психологическими образованиями.

Социальная ответственность служит средством внутреннего контроля личности (его называют самоконтролем), т. е. психологической регуляции деятельности, которая осуществляется сознательно и добровольно.

Осознание человеком необходимости социальной ответственности связано с действием различных факторов – познавательных, мотивационных, ситуационных, характерологических, личностных и др.

Создавая реальные институты в экономике и политике, люди чаще всего поступают как им удобно, стараются использовать только полезные для себя возможности и, конечно, не придерживаются какой-либо последовательности действий. В стремлении найти самый короткий путь к цели, перескочить через этапы развития, ускорить и упростить решения социальных проблем лежат истоки наиболее распространенных причин неудачного институционального строительства. В итоге появляются скороспелые, непродуманные институты, непрочные структуры, плохо приспособленные друг к другу и общественной среде. Между тем представляется вполне логичным и оправданным вначале четко сформулировать идею и основную цель будущего института, затем на основе соответствующей идем (идей) и под эту цель создать хорошо продуманную нормативную базу, вслед и согласно которой необходимо сформировать оптимальные организационные структуры (органы, учреждения, функции, должности и т. д.). После чего наступает время приобретения практического опыта, свойственного именно этим организационным структурам в виде определенных форм и моделей поведения, профессиональных знаний и умений, технологий и других эмпирических наработок.

Чтобы более четко представить себе значение указанных блоков в инновационных процессах сферы социальных институтов, выделим основные формы, которые присущи динамике институциональных изменений. Речь может идти о:

• обновлении (инновации, новеллизации) отдельного института, структурные блоки которого оказались рассогласованными по причине неудачного проектирования либо ошибок при построении института, устаревания, поломок, утраты некоторых элементов, изменения условий внешней среды, требующих более совершенного институционального решения. Это своего рода ремонт института, его переделка, достройка, смысл которых состоит в том, чтобы привести институт, насколько это возможно, в соответствие с регулируемой им средой, подтвердить и уточнить его целенаправленность. Операции по обновлению институтов, которые могут затрагивать элементы одного и больше, чем одного, блоков, носят рутинный, постоянные характер, они не обязательно связаны с институтогенезом, но могут, очевидно, рассматривать как институционализация на этапе корректирования института, его апробации, приспособления к действительности;

• реформе одного или нескольких институтов, образующих отдельное звено институциональной системы, что влечет за собой последовательные изменения в других институтах, звеньях институтов и во всей системе в целом. Преобразования осуществляются внутри системы институтов, главная их задача заключается в рационализации внутрисистемных связей между элементами данной системы. При этой форме институциональных изменений демонтаж старых и образование новых институтов являются неизбежными, поэтому здесь развертываются процессы институтогенеза с детальной проработкой элементов идейно-целевого, нормативного, организационного и поведенческого блоков;

• реформе одной или нескольких институциональных систем, существенном изменении большинства или множества социальных институтов, действующих в обществе. Инновационные процессы приобретают широкие масштабы, принимают вид последовательно и одновременно проходящих, эшелонированных реформ, объединяемых общим замыслом и направленных к единым стратегическим целям. В эпохи реформирования многие, если не все, сферы общественной жизни вовлечены в своего рода колебательное движение, но причины и мотивы реформ лежат обычно в области экономики либо политики, или сразу в обеих областях. Крупные юридические, нравственные и даже религиозные преобразования корнями уходят, в конечном счете, глубоко в экономику и политику. Реформа, задуманная в качестве экономической, не может не перейти в область политики, не затронуть весь институциональный мир – от права до бытовых отношений. Времена, когда проходят массированные реформы крупных институциональных систем, отмечены особым напряжением, неустойчивостью, огромным социальным риском, наличием точек бифуркации, за которыми может последовать неожиданный для реформатов поворот дела, а некоторые процессы могут выйти из-под их контроля. В это время изменяются фундаментальные социальные структуры, идут масштабные и интенсивные процессы институтогенеза, нарождается новое поколение социальных институтов.

Не подлежит сомнению, что принимаемые законодателем нормы права осуществляют те приоритетные функции, которые поставил законодатель в момент их принятия.

Другой вопрос насколько законодатель опирался на социальные основания возникновения функций различного объема, уровня, иначе говоря, приоритеты общественного спроса в тот или иной период времени.

Нормы права создаются. Чтобы осуществлять целенаправленное воздействие на регулирование общественных отношений и помимо этого должны формироваться на основе политико-нормативного прогноза развития формации.

Так в нормах основного закона Российской Федерации – Конституции РФ определены основные цели развития важнейших сфер государственной и общественной жизни – политической, экономической, социально-культурной – определены принципы построения идеологии в различных сферах деятельности государства. Однако именно законодательным и исполнительным органам государственной органам власти дано право определять, в зависимости от социального заказа правовые ограничения объема возможностей и прав личности, т. е. путем установления обязанностей, запретов, наказаний и т. д. Причем именно эти органы определяют в каких рамках и пределах эти запреты направлены на защиту общественных интересов.

Опять же как были определены или определялись социальные основания пределов широты или пределы ограничений, а соответственно пределы юридической обязанности в широком смысле и юридической ответственности в узком смысле граждан и организаций.

Именно социальный заказ должен диктовать пределы правовых ограничений в сторону их сужения или расширения объема регулирования, границ имеющихся у человека прав, а дело государственной власти их обеспечить и самое главное достигнуть неотвратимость наказания за их несоблюдение соответствующим субъектов должным соблюдать эти ограничения.

Дело правоведа не изучать правовой акт, принятую норму права, брать за аксиому выработанную другим ученым, даже признанным, методологию права, а развивать ее, уметь прогнозировать ее изменение и самое главное на базе социальных и экономических оснований, на четком понимании внутреннего состояния общества.

Конечно, создавая какие либо ограничения, притом, что механизм и основания установления правовых ограничений, а соответственно установления пределов юридической ответственности регламентированы достаточно четко, то механизмы реабилитации от последствий применения юридической ответственности, мягко сказать, расплывчаты и в практике трудны к реализации.

Нельзя не отметить остаточные явления долгое время действовавшей в советский период презумпции виновности.

Это показательно еще и в том, что если основная функция юридической ответственности наказание, то основная функция правовосстановительных мер – восстановление прежнего положения субъекта.

Может быть, здесь необходимо ввести отложение срока исполнения наказания, особенно по делам, где сам субъект не является опасным для общества и это решение возможно судом развивающегося института присяжных заседателей. Особенно это важно когда не до конца определена роль данного субъекта в совершенном преступлении и следствие не окончено по различным основаниям. Данный посыл может дать более эффективно сработать правовосстановительным механизмам.

Многие вопросы, связанные с пределами юридической ответственности, рассматриваются в Государственной Думе по инициативе Правительства РФ.

Так, в настоящее время планируется ужесточить наказания за незаконное получение и разглашение информации, составляющей коммерческую, налоговую или банковскую тайну, поскольку действующие взыскания являются несущественными для кредитных организаций. Так, за сбор коммерческой, налоговой, банковской тайны, путем похищения документов, подкупа, угроз, согласно проекту, будет полагаться штраф в 500 000 руб. вместо нынешнего в 80 000 руб. (ст.183 УК РФ). Если тайная информация была использована или разглашена без согласия ее владельца, то виновному придется уплатить в казну 1 млн руб., а не 120 000 руб. как сейчас. В случае, если виновный причинил крупный ущерб (более 1,5 млн руб.) пострадавшему от разглашения тайны, ему будет грозить штраф в 1,5 млн руб., а не 200 000 руб. как сейчас.

Разработчики законопроекта отмечают, что новые санкции будут аналогичны взысканиям за мошенничество в предпринимательской сфере (ст. 1594 УК РФ). Примечательно, что в декабре прошлого года Конституционный суд раскритиковал эту статью, решив, что мошенничество в «крупном и особо крупном» размере для предпринимателей начинается с суммы в шесть раз более высокой, чем для остальных фигурантов (6 млн руб. против 1 млн руб.), но предполагает вдвое более мягкое наказание (пять лет лишения свободы против 10)[11].

Несомненно, есть специфика и социальных оснований изменения пределов административной ответственности.

В литературе, в научных дискуссиях высказываются различные мнения (краткие, развернутые) по поводу содержания и определения понятия «административная ответственность». Иногда проскальзывает мнение, что административная ответственность устанавливается за менее общественно опасные деяния, за незначительные проступки, нарушения, что эта ответственность менее жесткая и суровая по сравнению, скажем, с уголовной.

К сожалению, в КоАП РФ нет общего определения административной ответственности как правового института. В КоАП РСФСР 1984 г. (ст. 23) устанавливалось: «Административное взыскание является мерой ответственности и применяется в целях воспитания лица, совершившего административное правонарушение».

П.П. Серков понимает под административной ответственностью комплексный правовой механизм реагирования государства на проявление административной противоправности, содержащий материально-правовые основания и процессуальный порядок производства по делам об административных правонарушениях. Основу (основания) административной ответственности, по его мнению, составляют дифференцированная административная противоправность, состав административного правонарушения, административное наказание (материально-правовой аспект) и процессуальная форма[12].

О процессуальной форме следует сказать особо.

Отметим, что 08.03.2015 г. принят Кодекс административного судопроизводства[13], который вводится в действие 15 сентября 2015 г.

Кодексом регулируется порядок осуществления административного судопроизводства при рассмотрении и разрешении Верховным Судом РФ, судами общей юрисдикции административных дел о защите нарушенных или оспариваемых прав, свобод и законных интересов граждан, прав и законных интересов организаций, а также других административных дел, возникающих из административных и иных публичных правоотношений и связанных с осуществлением судебного контроля за законностью и обоснованностью осуществления государственных или иных публичных полномочий, в том числе:

• об оспаривании нормативных правовых актов;

• об оспаривании решений, действий (бездействия) органов государственной власти, иных государственных органов, органов военного управления, органов местного самоуправления, должностных лиц, государственных и муниципальных служащих;

• об оспаривании решений, действий (бездействия) некоммерческих организаций, наделенных отдельными государственными или иными публичными полномочиями, в том числе саморегулируемых организаций;

• о защите избирательных прав и права на участие в референдуме граждан РФ;

• о присуждении компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок по делам, рассматриваемым судами общей юрисдикции, или права на исполнение судебного акта суда общей юрисдикции в разумный срок;

• о приостановлении деятельности или ликвидации политической партии, другого общественного объединения, религиозной и иной некоммерческой организации, об исключении сведений о некоммерческой организации из государственного реестра;

• о прекращении деятельности средств массовой информации;

• о взыскании денежных сумм в счет уплаты установленных законом обязательных платежей и санкций с физических лиц;

• об установлении, продлении, досрочном прекращении административного надзора, а также о частичной отмене или дополнении ранее установленных поднадзорному лицу административных ограничений;

• о госпитализации гражданина в медицинскую организацию, оказывающую психиатрическую помощь в стационарных условиях, в недобровольном порядке;

• о госпитализации гражданина в медицинскую противотуберкулезную организацию в недобровольном порядке;

• иные административные дела о госпитализации гражданина в медицинскую организацию непсихиатрического профиля в недобровольном порядке.

Положения Кодекса не распространяются на производство по делам об административных правонарушениях, а также на производство по делам об обращении взыскания на средства бюджетов бюджетной системы РФ.

Учитывая, что дела, возникающие из публичных правоотношений, по существу имеют те же процессуальные формы рассмотрения, что и частно-правовые, Кодекс административного судопроизводства может стать переходной ступенью к дальнейшей унификации всех процессуальных норм, за исключением уголовного процесса, в едином кодифицированном акте. Однако это, с нашей точки зрения, произойдет нескоро.

Как отмечается некоторыми авторами, правоприменение в России находится в системном кризисе. Правоприменительная практика КоАП РФ свидетельствует о том, что любое, даже минимальное увеличение сумм штрафов, появление «лишенческих» статей и новых мер обеспечения приводит лишь к многократному увеличению взяток.

Со стороны органов власти не ведется мониторинг эффективности правоприменительной практики. Вместо этого для отчетности и статистики государство в лице МВД фиксирует лишь количество возбужденных дел.

Появление новых мер обеспечения (задержание транспортных средств, регистрационных номерных знаков, арест товаров и вещей) по делам, предусматривающим административный штраф, увеличивает суммы взяток – от 4 до 10 раз от размера административного штрафа.

На практике должностное лицо, составившее протокол, выступает в четырех качествах:

• инициатора административного преследования;

• свидетеля по делу;

• при рассмотрении дела – по умолчанию одновременно обвинителя лица, привлекаемого к административной ответственности;

• при обжаловании постановления суда – активного участника производства по делу об административном правонарушении, свидетеля и обвинителя лица, в отношении которого возбуждено дело.

Наделив правом обжалования постановление суда, законодатель одновременно ввел должностное лицо в ранг активного участника административного производства, при том что должностное лицо не является участником административного производства.

Правоприменительная практика свидетельствует о том, что показания-доказательства свидетеля – должностного лица почти всегда по немотивированным причинам признаются судьями и должностными лицами «достовернее» доводов, изложенных в объяснении, ходатайствах и жалобе лица, в отношении которого ведется производство по делу об административном правонарушении, и его защитника. В связи с чем реализация прав лица, в отношении которого возбуждено дело, по заявлению им ходатайств и отводов, дачи объяснений в части принятия по ним решений ограничивается усмотрением судьи.

Таким образом, должностное лицо получило значительно больше возможностей для обвинения, нежели лицо, привлекаемое к административной ответственности – для защиты своих прав[14].

В литературе, в научных дискуссиях высказываются различные мнения (краткие, развернутые) по поводу содержания и определения понятия «административная ответственность». Иногда проскальзывает мнение, что административная ответственность устанавливается за менее общественно опасные деяния, за незначительные проступки, нарушения, что эта ответственность менее жесткая и суровая по сравнению, скажем, с уголовной.

К сожалению, в КоАП РФ нет общего определения административной ответственности как правового института. В КоАП РСФСР 1984 г. (ст. 23) устанавливалось: «Административное взыскание является мерой ответственности и применяется в целях воспитания лица, совершившего административное правонарушение».

П.П. Серков понимает под административной ответственностью комплексный правовой механизм реагирования государства на проявление административной противоправности, содержащий материально-правовые основания и процессуальный порядок производства по делам об административных правонарушениях. Основу (основания) административной ответственности, по его мнению, составляют дифференцированная административная противоправность, состав административного правонарушения, административное наказание (материально-правовой аспект) и процессуальная форма[15].

Современные задачи государства обусловливают и новый современный облик института административной ответственности.

При этом важно, чтобы он соответствовал ожиданиям современного общества. Важно выяснить, за счет каких механизмов должно происходить единообразное установление и применение норм законодательства об административных правонарушениях, достигает ли оно ожидаемого обществом эффекта. Увеличение объема законодательного регулирования административной ответственности в связи со значительным увеличением составов административных правонарушений, их сложностью обусловливает актуальность вопроса о том, сможет ли наука административного права и далее также своевременно предлагать эффективные идеи, методы и способы правового регулирования административной ответственности, а в необходимых случаях конструктивную ее модернизацию[16].

По мнению ряда ученых современное административно-деликтное законодательство Российской Федерации характеризуется отсутствием понятной государственной политики по формированию федерального и регионального административно-деликтного законодательства, максимальной централизацией установления административной ответственности.

Бесконечное изменение Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, к сожалению, не способствует повышению эффективности административно-правовой защиты общественных отношений. А искусственное «раздувание» федерального административно – деликтного законодательства не украшает нашу государственную политику с точки зрения стабильности[17].

Известный административист Н.Г. Салищева прекрасно охарактеризовала действующий КоАП РФ:

До сих пор федеральное законодательство об административной ответственности не приведено к «единому знаменателю», как это предписано главой первой (ст. 1.1) КоАП РФ.

Нормы глав 16 и 18 Налогового кодекса РФ и некоторых законодательных актов о государственных внебюджетных фондах содержат составы административных правонарушений.

КоАП РФ не имеет единой идеологической основы. Если в его Общей части провозглашаются принципы института административной ответственности, в т. ч. такие принципы, как презумпция невиновности, приоритет прав и свобод человека и гражданина, равенство физических и юридических лиц перед законом и судом или иным уполномоченным судом органом административной юрисдикции и другие, то в Особенной части эти принципы размываются.

Имеется в виду неоправданное ужесточение санкций за совершение ряда административных правонарушений, также стремление законодателя к расширению в целом административных санкций за нарушение норм тех отраслевых законов и подзаконных нормативных актов РФ, которые, по существу, могут быть защищены гражданско-правовым механизмом ответственности и мерами дисциплинарной ответственности государственных и муниципальных служащих.

Конечно, с точки зрения ведомственных интересов гораздо проще ввести административные санкции по формальному основанию нарушения тех или иных правил, чем определять фактический ущерб и оценивать иные последствия нанесения вреда государству и обществу в гражданско-правовом порядке, где орган публичной власти выступает в качестве истца от имени государства.

В последние годы не соблюдается соразмерность в административных наказаниях с точки зрения оценки противоправности административных правонарушений и сопоставления их составов.

Законодатель не требует от субъекта законодательной инициативы представления наряду с проектом такого нормативного акта результатов анализа данных о том, как исполняются аналогичные наказания и каковы результаты его позитивного влияния на состояние законности. Предложение об ужесточении административных санкций за нарушения тех или иных правил не сопровождается анализом уже действующих норм, доказательствами их неэффективности и т. д.

Можно сделать вывод о том, что нарушена логика ряда принципиальных позиций Общей части КоАП РФ с точки зрения законодательного регулирования статуса субъектов административной ответственности и системы административных наказаний, когда общие правила, по существу, превращены в перечень изменений, диктуемых нормами Особенной части Кодекса.

Поэтому говорить о стабильности ряда норм Общей части КоАП РФ уже не приходится[18].

Вместе с тем, есть и позитивные моменты.

Так, позитивной тенденцией является введение в Кодекс составов административных правонарушений, направленных на защиту прав и законных интересов хозяйствующих субъектов в условиях рыночных отношений – юридических лиц и индивидуальных предпринимателей. Охрана прав указанных субъектов осуществляется, например, ст. 7.29 – 7.29.2 КоАП РФ, устанавливающими административную ответственность за нарушение требований законодательства о размещении заказов на поставку товаров, выполнение работ, оказание услуг для государственных и муниципальных нужд, за нарушение условий государственного и муниципального контракта.

На практике пополнение Кодекса конкретными составами административных правонарушений осуществляется законодателем с учетом изменений, происходящих в государственном устройстве страны, социально-экономической системе на основе выявления новых общественно вредных явлений, требующих принятия адекватных мер. При этом важно, чтобы новые составы административных правонарушений содержали все признаки, присущие именно этому виду правонарушения, а не какому-либо иному, например, уголовно наказуемому, деянию.

Расширение сферы административной ответственности происходит также путем перевода некоторых деяний из числа преступлений в разряд административных правонарушений. Например, в 2011 г. из разряда преступлений в разряд административных правонарушений переведено «оскорбление» (ныне ст. 5.61 КоАП РФ). Конструируя административную норму, законодатель сохранил в первых двух частях ст. 5.61 КоАП РФ признаки бывшей ст. 130 УК РФ и ввел новый состав административного правонарушения, влекущий административную ответственность за непринятие мер к недопущению оскорбления в публично демонстрирующемся произведении или средствах массовой информации[19].

Перевод деяний из одного разряда в другой зависит от законодательного волеизъявления, выраженного в праве и обусловленного общественными процессами и интересами общества, обстановкой, сложившейся в государстве. Напомним, в свое время из разряда преступлений в разряд административных правонарушений были переведены отдельные виды хулиганства, самовольный проезд в товарных вагонах. За нарушение Правил дорожного движения или правил эксплуатации транспортного средства, повлекшее причинение средней тяжести вреда здоровью потерпевшего, сейчас следует административная ответственность в соответствии с ч. 2 ст. 12.24 КоАП РФ. Ранее же указанный состав деяния квалифицировался как преступление. В свое время такое деяние, как спекуляция, вообще было исключено из разряда противоправных деяний. В настоящее время в научной литературе обсуждается вопрос о целесообразности декриминализации и отнесении к категории административных правонарушений некоторых преступлений в сфере экономической деятельности, не представляющих большой общественной опасности. Это следующие преступные деяния: ч. 1, 2 ст. 174.1 УК РФ (легализация денежных средств и имущества, приобретенных в результате преступной деятельности), ст. 171 УК РФ (незаконное предпринимательство), ст. 176 УК РФ (незаконное получение кредита), ст. 193 УК РФ (уклонение от исполнения обязанностей по репатриации денежных средств в иностранной валюте или валюте РФ). При этом декриминализация должна проводиться таким образом, чтобы административно-правовая превенция могла в достаточном объеме заменить уголовно-правовую, для чего необходимо предварительное проведение научно обоснованных теоретических криминологических и административно-правовых исследований[20].

Анализируя административную ответственность в системе публично-правовой ответственности, С.М. Зырянов указывает, что «отмечаются чрезмерная репрессивность административной ответственности, приводящая к конкуренции с уголовной ответственностью; явное и скрытое дублирование административных запретов, установленных КоАП РФ и законами субъектов РФ об административных правонарушениях, нередко с большими санкциями; сохранение неопределенности значительной части составов административных правонарушений; установление административной ответственности за деяния, которые не совершаются вообще либо встречаются в единичных случаях; изъятия из фундаментальных принципов юридической ответственности для упрощения производства по делам об административных правонарушениях и другие негативные последствия» [21].

Законодатель уделяет особое внимание вопросам совершенствования КоАП РФ, и в частности института административной ответственности юридических лиц. Следует отметить, что развитие института административной ответственности юридических лиц имеет фискальную направленность, обеспечивая пополнение доходной части бюджета.

Усиление административной ответственности юридических лиц достигается путем повышения минимальных и максимальных размеров административных штрафов[22].

Административная ответственность юридических лиц в современных условиях становится мощным рычагом государственного регулирования деятельности хозяйствующих субъектов. И в этом причина столь быстрого и мощного развития данного института, постоянного увеличения числа составов административных правонарушений юридических лиц, их появления и расширения практически во всех сферах общественных отношений.

Но не стоит забывать, что по своей правовой природе и предназначению административная ответственность юридических лиц представляет собой вид юридической ответственности, выступающей как институт государственного регулирования, предназначенный для принуждения юридических лиц к исполнению установленных правил в целях защиты прав и законных интересов граждан, обеспечению общественной безопасности и общественного порядка, предупреждению, предотвращению и пресечению правонарушений и наказанию нарушителей. И как любой вид юридической ответственности должен иметь не только функцию наказания, но и остальные, такие как превенция и воспитание[23].

Говоря о субъектных пределах административной ответственности, весьма актуальным представляется вопрос о соучастии.

Уголовное право предусматривает выявление роли лиц, участвующих в совершении преступления. Административное право, в силу того что институт соучастия в нем отсутствует, оставляет без внимания деятельность лиц, которые способствовали совершению правонарушения, но не были непосредственными участниками его совершения. Очевидно, что это неверно, так как препятствует эффективной борьбе с административными правонарушениями.

Следует учитывать, что большинство составов правонарушений, входящих в КоАП РФ, являются правонарушениями со специальным субъектом, и иначе как через институт соучастия участие иных лиц в совершении правонарушения объяснить невозможно.

Признание того факта, что административные правонарушения также могут быть совершены в соучастии, способствует пониманию следующего: связи между участниками противоправной деятельности могут складываться до совершения правонарушения и сохраняться длительное время, а значит, данные связи могут быть (и должны быть) выявлены и разрушены до совершения правонарушения.

Теоретическим обоснованием необходимости заимствования института соучастия из уголовного права и его внедрения в административно-деликтное законодательство могут служить следующие обстоятельства.

Традиционно административная и уголовная ответственности в российской правовой науке разграничивались по степени общественной опасности деяний, за совершение которых они наступают. Поскольку правонарушения характеризовались как менее общественно опасные в отличие от преступлений, то и наказания за них применялись меньшей тяжести и, как следствие, производство по делам об административных правонарушениях осуществлялось по упрощенным правилам в более сжатые сроки, в силу чего выяснение некоторых подробностей совершения правонарушения (форм умысла и неосторожности, особенностей объективной стороны и т. д.) не входило (и не входит) в предмет доказывания. Как следствие, лицам, привлекаемым к ответственности, предоставлялось (и предоставляется) меньшее число процессуальных гарантий. Однако при этом оба указанных вида публичной ответственности основываются на схожих принципах и используют аналогичные конструкции[24].

Такое положение дел было оправданно и могло существовать только до тех пор, пока к ответственности привлекались одни и те же субъекты. Однако с включением в число субъектов административной ответственности юридических лиц данная схема нарушилась. За правонарушения любой степени общественной опасности юридические лица привлекаются только к административной ответственности, при этом к ним применяются штрафы в очень больших суммах, а также наказание в виде административного приостановления деятельности, не имеющее аналога в УК РФ. Впрочем, и в отношении физических лиц в КоАП РФ иногда предлагается ввести штрафы очень серьезных размеров, да и иные наказания сопоставимы с уголовными. Сказанное свидетельствует о том, что назначаемые в порядке производства по делам об административных правонарушениях санкции уже не соответствуют представлению о «небольшом наказании за небольшой проступок». Следовательно, все большее значение должен приобретать принцип индивидуализации наказания, в предмет доказывания по делам о привлечении к административной ответственности должно входить все более детальное выяснение всех обстоятельств совершения правонарушения с целью защиты лиц от незаконного и необоснованного обвинения, ограничения их прав и свобод.

Сказанное приводит нас к выводу о том, что при привлечении к ответственности, где применяются наказания, сопоставимые с уголовными, следует столь же детально исследовать вопрос об обстоятельствах совершения правонарушения[25].

Отметим, что мысль о заимствовании из уголовного права института соучастия, равно как и ряда других институтов, обусловлена происходящим сближением административной и уголовной ответственности и неоднократно высказывалась различными учеными. Как следует из научной литературы, допускается ситуация совершения несколькими соучастниками налогового правонарушения, нарушения таможенных правил, нарушения законодательства о банках и банковской деятельности[26].

Субъектные пределы административной ответственности интересно рассматривать и на примере отдельных статей КоАП РФ.

Статья 19.28 КоАП РФ предусматривает административную ответственность за незаконное вознаграждение от имени юридического лица.

Одна из существенных особенностей указанной статьи заключается в том, что противоправное деяние совершается неким физическим лицом, а к ответственности привлекается юридическое лицо. При этом поведение физического лица может быть не согласованным с органами управления юридического лица. Так, физическое лицо может действовать, не уведомляя о том юридическое лицо, в интересах которого оно действует, вопреки волеизъявлению органа управления юридического лица и даже ложно понимая интересы юридического лица или заблуждаясь относительно этого интереса. Например, в решении № 1-54/2011 от 4 февраля 2011 г. Ленинского районного суда г. Перми описывается ситуация, когда знакомый учредителя организации, действуя самостоятельно и не поставив в известность ни юридическое лицо, ни его бенефициара, предлагал взятку за возврат конфискованных игровых автоматов.

Наибольшую сложность в квалификации административного правонарушения, предусмотренного ст. 19.28 КоАП РФ, по нашему мнению, представляет установление субъективных признаков.

Во-первых, субъект данного правонарушения не совпадает с субъектом административной ответственности. Противоправное деяние совершается физическим лицом, а к административной ответственности привлекается юридическое лицо. Причем физическое лицо, совершившее противоправное деяние, может занимать какую-либо должность в юридическом лице или в органе управления юридического лица, быть его собственником или одним из собственников, иметь личную заинтересованность в делах юридического лица, не будучи формально связанным с ним. Можно даже предположить, что обещание должностному лицу материальных благ «в интересах юридического лица» сделано действительно вопреки интересам данного юридического лица, именно в целях привлечения его к административной ответственности, причинения вреда деловой репутации.

В правоприменительной практике встречаются примеры привлечения к административной ответственности юридического лица за противоправные действия, совершенные физическим лицом, юридически не связанным с данным юридическим лицом, если есть основания полагать, что эти действия были прямо или косвенно совершены в интересах этого юридического лица[27].

Социальные основы изменения пределов административной ответственности проявляются и при назначении штрафов ниже низшего предела.

Начиная с 2007 г. законодатель последовательно проводит политику ужесточения административной ответственности, в результате КоАП переживает революцию штрафов, размеры которых увеличились многократно, в особенности для юридических лиц. Выбранный законодателем способ построения штрафов (высокий размер – до 1 млн. рублей, узкая вилка, безальтернативный характер) преследовал цель минимизации рисков коррупции и усиления эффекта общей и частной превенции, повышения уровня дисциплины в административно-правовой сфере. Очевидно, что такие драконовские санкции должны были сделать «экономически» невыгодным совершение административных правонарушений. Но повышая уровень дисциплины, а также превенции правонарушений, законодателю важно избегать деформации механизма административной ответственности, который не может нормально работать, если не обеспечиваются соразмерность и индивидуализация наказания. Законодателю необходимо учитывать, что чрезмерное усиление административной ответственности оборачивается общим снижением ее эффективности. Исследователи давно доказали, что усиление ответственности за пределами какого-то критического интервала (порога ощущения) либо теряет всякий смысл и перестает ощущаться, либо вызывает реакции, прямо противоположные ожидаемым[28].

Вместе с тем, тенденция усиления наказания в отдельных случаях продолжается.

Так, Федеральным законом от 08.03.2015 г. № 35-ФЗ установлено, что с 6 сентября 2015 года в абзаце первом части 1 статьи 3.5 слова «20.28 настоящего Кодекса, – трехсот тысяч рублей» будут заменены словами «20.28 настоящего Кодекса, – трехсот тысяч рублей, в случаях, предусмотренных статьей 11.7.1 настоящего Кодекса, – пятисот тысяч рублей."

Важное значение в толковании пределов административной ответственности имеет деятельность Конституционного Суда РФ.

Одной из основных характеристик правовых позиций КС РФ, выделяемых в специальной литературе, является их общий характер.

Как отмечает судья КС РФ Н.С. Бондарь, «это свойство состоит не только в том, что выраженная в решении Конституционного Суда правовая позиция распространяется на всех субъектов права на всей территории России; это универсальная характеристика всех социальных, в том числе правовых, явлений, имеющих не индивидуализированную, адресную направленность своего воздействия, а общий характер. Наряду с данным свойством общности (или – что несколько иное, но также относится к данной характеристике – обобщенности) правовая позиция Конституционного Суда носит общий характер еще и в том плане, что она распространяется не только на тот конкретный случай, который стал предметом рассмотрения в Конституционном Суде, но и на все аналогичные случаи, имеющие место в правовой практике. Внешне это сближает правовую позицию Конституционного Суда с судебным прецедентом. Но это лишь внешнее сходство, если иметь в виду, что под аналогичными случаями в конституционном правосудии подразумеваются прежде всего аналогичные правовые нормы, получившие оценку в рамках правовой позиции Конституционного Суда. Так, признание неконституционной нормы закона одного субъекта Российской Федерации распространяется на аналогичные нормы регионального законодательства всех других субъектов Федерации»29.

Постановлением КС РФ от 17.01.2013 № 1-П положение части 5 статьи 19.8 КоАП РФ, предусматривающее во взаимосвязи с закрепленными данным Кодексом общими правилами назначения административного наказания возможность привлечения юридического лица к административной ответственности в виде административного штрафа в определенных им пределах – от трехсот тысяч до пятисот тысяч рублей, признано не соответствующим Конституции Российской Федерации, ее статьям 17, 19 (части 1 и 2), 34 (часть 1), 35 (части 1 – 3) и 55 (часть 3), постольку, по– [29] скольку установленный этим положением значительный минимальный размер административного штрафа в системе действующего правового регулирования, не допускающего назначение административного наказания ниже низшего предела соответствующей административной санкции, не позволяет во всех случаях в полной мере учесть характер совершенного административного правонарушения, имущественное и финансовое положение юридического лица, а также иные имеющие значение для дела существенные обстоятельства и тем самым – обеспечить назначение справедливого и соразмерного административного наказания.

КС РФ указал, что впредь до внесения в КоАП РФ надлежащих изменений размер административного штрафа, назначаемого юридическому лицу за совершение административного правонарушения, предусмотренного частью 5 статьи 19.8 КоАП РФ, может быть снижен антимонопольным органом или судом на основе требований Конституции Российской Федерации и правовых позиций КС РФ, выраженных в данном Постановлении.

Отметим, что Федеральным законом от 02.12.2013 г. № 343-ФЗ «О внесении изменений в статью 19.8 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях» минимальный размер административного штрафа за совершение административного правонарушения, предусмотренного частью 5 статьи 19.8 КоАП РФ, снижен с 300 000 до 50 000 рублей.

Постановление КС РФ от 17.01.2013 № 1-П применяется арбитражными судами при рассмотрении дел об оспаривании постановлений антимонопольных органов о привлечении к административной ответственности по части 5 статьи 19.8 КоАП РФ, а также достаточно часто используется при мотивировании выводов о возможности освобождения от административной ответственности на основании статьи 2.9 КоАП РФ.

Некоторые авторы считают, что на основании Постановления КС РФ от 17.01.2013 г. № 1-П снижать размер административного штрафа по каким-либо иным административным правонарушениям, кроме части 5 статьи 19.8 КоАП РФ, не представляется возможным.

В частности, Е. Тарибо и М. Козленко отмечают, что «в противном случае возникают серьезные риски механического переноса правовых позиций Суда на составы административных правонарушений, имеющие в основе своей специфику как с точки зрения объекта охраняемых законом правоотношений, так и с учетом состава лиц, которые в них участвуют. Однако это не препятствует при наличии к тому поводов и оснований ставить вопрос о конституционности соответствующего размера административного штрафа в Конституционном Суде»[30].

Однако Е. Овчарова и Е. Лазарева полагают, что «позиция Конституционного Суда РФ об учете при рассмотрении дела об административном правонарушении характера и обстоятельств совершенного административного правонарушения, имущественного и финансового положения правонарушителя, иных имеющих значение для дела существенных обстоятельств в целях обеспечения назначения справедливого и соразмерного административного наказания и о возможности назначения административного наказания ниже низшего предела соответствующей административной санкции имеет универсальный характер и может быть использована при рассмотрении любых категорий дел об административных правонарушениях»[31].

Критикуя правоприменительную практику тех арбитражных судов, которые выступают за ограничительное применение рассматриваемой правовой позиции КС РФ, данные авторы отмечают, что, «поскольку предметом рассмотрения являлась конституционность части 5 статьи 19.8 КоАП РФ, соответственно, в резолютивной части указанного Постановления разрешен вопрос о конституционности оспариваемой нормы.

Однако в пункте 4 мотивировочной части КС РФ указывает, ссылаясь на правовые позиции, сформулированные в Постановлениях от 15 июля 1999 года № 11-П и от 27 мая 2008 года № 8-П, что при привлечении юридических лиц к административной ответственности необходимо по аналогии с уголовным законодательством учитывать требования адекватности санкции характеру и тяжести совершенного деяния, последствия ее применения для юридического лица и вред, который был причинен в результате деяния, а также иные существенные обстоятельства, обусловливающие индивидуализацию при применении той или иной санкции. <..>

Таким образом, полагаем, что на основании Постановления КС РФ № 1-П можно ставить вопрос о снижении размеров административных штрафов ниже низшего предела и по другим составам административных правонарушений, а не только по части 5 статьи 19.8 КоАП РФ».

Практика законодательного регулирования административных штрафов, применяемых к юридическим лицам, сложившаяся после принятия Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, показывает, что их размеры, изначально установленные за те или иные административные правонарушения, в том числе применительно к наиболее значимым для прав и свобод граждан, рыночной экономики, общественной безопасности, охраны окружающей среды и природопользования сферам общественных отношений, подверглись корректировке в сторону существенного увеличения, что было обусловлено различными факторами, связанными преимущественно с формированием ответственного отношения к правовым предписаниям, основанного на осознании важности их безусловного исполнения.

Как подчеркнул Конституционный Суд РФ, само по себе законодательное регулирование, направленное на усиление административной ответственности, не выходит за рамки полномочий федерального законодателя, который, как отмечал Конституционный Суд Российской Федерации, вправе вводить более строгие – соразмерные реалиям того или иного этапа исторического развития – административные наказания за административные правонарушения, объектами которых выступают общественные отношения, нуждающиеся в повышенной защите государства (постановления от 17 января 2013 года № 1-П и от 14 февраля 2013 года № 4-П). В таком контексте положения Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, являющиеся предметом рассмотрения Конституционного Суда Российской Федерации по настоящему делу и предусматривающие повышенные размеры административных штрафов за деяния, которые – в их крайне противоправном выражении – могут существенно затрагивать интересы недропользования как одной из основ благосостояния страны, создавать реальную угрозу жизни и здоровью граждан вследствие грубого нарушения требований промышленной безопасности или технических регламентов, приводить к дестабилизации финансовой системы страны, деформированию корпоративных начал экономического развития и тем самым – к заметному ухудшению социально-экономической ситуации, не могут расцениваться как отступление от критериев конституционной соразмерности.

Таким образом, положения части 1 статьи 7.3, части 1 статьи 9.1, части 1 статьи 14.43, части 2 статьи 15.19, частей 2 и 5 статьи 15.23.1 и статьи 19.7.3 КоАП Российской Федерации, устанавливающие минимальные размеры административных штрафов, применяемых в отношении юридических лиц, совершивших предусмотренные ими административные правонарушения, не соответствуют Конституции Российской Федерации, ее статьям 17 (часть 3), 19 (части 1 и 2), 34 (часть 1), 35 (части 1, 2 и 3) и 55 (часть 3), в той мере, в какой в системе действующего правового регулирования эти законоположения во взаимосвязи с закрепленными данным Кодексом общими правилами применения административных наказаний не допускают назначения административного штрафа ниже низшего предела, предусмотренного соответствующей административной санкцией (сто тысяч рублей и более), и тем самым не позволяют надлежащим образом учесть характер и последствия совершенного административного правонарушения, степень вины привлекаемого к административной ответственности юридического лица, его имущественное и финансовое положение, а также иные имеющие существенное значение для индивидуализации административной ответственности обстоятельства и, соответственно, обеспечить назначение справедливого и соразмерного административного наказания.

Вводя для юридических лиц административные штрафы, минимальные размеры которых составляют значительную сумму, федеральный законодатель, следуя конституционным требованиям индивидуализации административной ответственности и административного наказания, соразмерности возможных ограничений конституционных прав и свобод, обязан заботиться о том, чтобы их применение не влекло за собой избыточного использования административного принуждения, было сопоставимо с характером административного правонарушения, степенью вины нарушителя, наступившими последствиями и одновременно позволяло бы надлежащим образом учитывать реальное имущественное и финансовое положение привлекаемого к административной ответственности юридического лица[32].

КС РФ обратил внимание на особую роль суда как независимого и беспристрастного арбитра и наиболее компетентного органа государственной власти в сфере определения правовой справедливости. В связи с этим, пока в КоАП РФ не внесены изменения, предусматривающие возможность снижать минимальный размер административного штрафа, принятие решения о назначении юридическому лицу административного штрафа ниже низшего предела санкции нормы об административной ответственности допускается только в исключительных случаях и лишь в судебном порядке как при рассмотрении, так и при пересмотре судом дела об административном правонарушении юридического лица.

Эта правовая позиция, как отметил КС РФ, не может быть применена в делах об административных правонарушениях, постановления либо решения по которым уже приняты, но не вступили в законную силу. Исключение составляют дела заявителей жалоб в КС РФ, по которым было вынесено Постановление № 4-П.

Однако возможности Конституционного Суда не безграничны, он не может давать толкования в каждой неоднозначной ситуации. Практика конституционного правосудия показала, что нельзя абсолютизировать значение принципов соразмерности и индивидуализации, не стоит принуждать законодателя осуществлять дифференциацию наказаний повсеместно. Иначе без достаточных оснований он будет поставлен перед необходимостью коренного пересмотра не только КоАП, но и других актов, где есть безальтернативные недифференцированные штрафы. Вместе с тем в отличие от Конституционного Суда, связанного принципом конституционной сдержанности, законодатель не лишен возможности активно совершенствовать механизм административной ответственности, наделяя правоприменителя дополнительными возможностями для маневра. В том числе путем установления мер, призванных компенсировать строгость повышенных фиксированных штрафов за совершение административных правонарушений в области дорожного движения, несмотря на их относительную простоту и очевидность. Учитывая, что состояние дел в законодательстве об административных правонарушениях далеко от благополучия, потенциальная возможность совершенствования в данной сфере на сегодняшний день приобретает характер насущной и острой необходимости.

Итак, практика Конституционного Суда по делам о проверке КоАП показывает следующее. Курс на усиление административной ответственности выявил несбалансированность решений, принимаемых законодателем: репрессивные меры оказались не обеспечены необходимыми компенсаторными механизмами. Обнаружилось, что имеющиеся в КоАП правовые средства, призванные обеспечивать соблюдение принципов соразмерности и индивидуализации наказания, либо недостаточны (институт рассрочки штрафа), либо работают неудовлетворительно (институт малозначительности). При этом другие механизмы сознательно устранены из КоАП (институт «ниже низшего», более глубокая дифференциация штрафа либо его замена альтернативным наказанием в виде предупреждения). На этом фоне вступили в противоречие основополагающие нормы КоАП, регулирующие порядок назначения наказаний. С одной стороны, при назначении наказания необходимо максимально учесть характер совершенного правонарушения, имущественное и материальное положение правонарушителя, а также смягчающие обстоятельства. С другой стороны, правоприменительные органы жестко связаны правилом о недопустимости выхода за пределы санкции.

Отмеченные недостатки механизма административной ответственности лишний раз подтверждают выводы о системных проблемах законодательства об административных правонарушениях. Как отмечают специалисты, его развитие осуществлялось преимущественно посредством мер точечного (фрагментарного) характера, при этом нарушалось целостное восприятие и согласованное применение административной ответственности. На официальном уровне открыто признается общее неблагополучие в развитии КоАП, который страдает из-за многочисленных и ситуативных изменений более чем какой-либо другой кодифицированный закон. Поэтому неудивительно, что проблемы административной ответственности становятся предметом разбора Конституционного Суда, которому приходится исправлять перекосы законодательной политики средствами конституционного правосудия, в рамках которого неизменно подтверждается исключительная конституционная значимость принципов соразмерности и индивидуализации наказания[33].

Федеральному законодателю необходимо внести в КоАП РФ изменения для того, чтобы учесть предусмотренную Постановлением № 4-П правовую позицию с учетом не только возможности, но и ограничений применения административных штрафов в качестве меры административного наказания юридического лица ниже низшего предела санкции нормы об административной ответственности.

Отметим, что с 11 января 2015 г. вступили в силу дополнения в КоАП РФ, направленные на решение вышеозначенной проблемы.

Новой редакцией ст.4.1 КоАП РФ установлено, что при наличии исключительных обстоятельств, связанных с характером совершенного административного правонарушения и его последствиями, личностью и имущественным положением привлекаемого к административной ответственности физического лица, судья, орган, должностное лицо, рассматривающие дела об административных правонарушениях либо жалобы, протесты на постановления и (или) решения по делам об административных правонарушениях, могут назначить наказание в виде административного штрафа в размере менее минимального размера административного штрафа, предусмотренного соответствующей статьей или частью статьи раздела II настоящего Кодекса, в случае, если минимальный размер административного штрафа для граждан составляет не менее десяти тысяч рублей, а для должностных лиц – не менее пятидесяти тысяч рублей.

При назначении административного наказания в соответствии с частью 2.2 настоящей статьи размер административного штрафа не может составлять менее половины минимального размера административного штрафа, предусмотренного для граждан или должностных лиц соответствующей статьей или частью статьи раздела II настоящего Кодекса.

При назначении административного наказания юридическому лицу учитываются характер совершенного им административного правонарушения, имущественное и финансовое положение юридического лица, обстоятельства, смягчающие административную ответственность, и обстоятельства, отягчающие административную ответственность.

В случаях, предусмотренных частью 3 статьи 28.6 настоящего Кодекса, административное наказание назначается в виде административного штрафа. При этом размер назначаемого административного штрафа должен быть наименьшим в пределах санкции применяемой статьи или части статьи раздела II настоящего Кодекса, а в случаях, когда в санкции применяемой статьи или части статьи раздела II настоящего Кодекса предусмотрено административное наказание в виде лишения права управления транспортными средствами или административного ареста и не предусмотрено административное наказание в виде административного штрафа, административное наказание назначается в виде административного штрафа в размере пяти тысяч рублей.

При наличии исключительных обстоятельств, связанных с характером совершенного административного правонарушения и его последствиями, имущественным и финансовым положением привлекаемого к административной ответственности юридического лица, судья, орган, должностное лицо, рассматривающие дела об административных правонарушениях либо жалобы, протесты на постановления и (или) решения по делам об административных правонарушениях, могут назначить наказание в виде административного штрафа в размере менее минимального размера административного штрафа, предусмотренного соответствующей статьей или частью статьи раздела II настоящего Кодекса, в случае, если минимальный размер административного штрафа для юридических лиц составляет не менее ста тысяч рублей.

При назначении административного наказания в соответствии с частью 3.2 настоящей статьи размер административного штрафа не может составлять менее половины минимального размера административного штрафа, предусмотренного для юридических лиц соответствующей статьей или частью статьи раздела II настоящего Кодекса.

Особое значение социальные пределы изменения юридической ответственности имеют при определении обстоятельств, исключающих преступность деяния.

Так или иначе, но в имеющихся попытках определить социально-правовое назначение нормативной основы обстоятельств, исключающих преступность деяния в литературе четко прослеживается тенденция, когда ответ на этот вопрос подменяется другим: определением роли предписаний гл. 8 УК только в самом уголовном законе.

Так, трудно не согласиться с мнением В.И. Михайлова о том, что «предназначение уголовно-правовых норм об обстоятельствах, исключающих преступность деяния, сводится к отграничению преступных от непреступных случаев причинения вреда. Поэтому они и предусмотрены в уголовном законе, определяющем, какие именно общественно опасные деяния являются преступлениями, и устанавливающем за их совершение определенные меры ответственности»[34]. Однако опять же неясно, какая цель преследуется наличием таких норм в уголовном законе. Автор справедливо полагает, что социально-юридический аспект текста норм об обстоятельствах, исключающих преступность деяния, определяется содержанием той социальной ситуации, которая в них закреплена. Для определения социально-правового значения норм об ОИПД методологически важным является учет двух исходных посылок.

Во-первых, следует особо подчеркнуть то, что институт обстоятельств, исключающих преступность деяния, как и любой другой институт права, лишь обеспечивает достижение целей, как правило внешних, для законодательства вообще и уголовного в частности. Поэтому в данном случае речь идет о социально-правовом назначении не самого по себе, например, права на необходимую оборону, а юридических норм, обеспечивающих реализацию этого права. От того, насколько полноценной будет регламентация таких норм в смысле подчиненности их содержания идее естественного права обороны, можно говорить о действительной заинтересованности государства в его реализации[35].

Во-вторых, специфика институтов права, аналогичных институту оснований, исключающих преступность деяния, (например, института освобождения от уголовной ответственности), состоит в том, что помимо общей идеи, объединяющей нормативный материал, в них входящий, отдельные нормы таких институтов (или комплексы норм) имеют свои цели-задачи, свое социально-правовое назначение. В рамках практической реализации данной исходной посылки определения социально-правового назначения нормативно-правовой основы обстоятельств, исключающих преступность деяния, необходимо учитывать еще и то, что отдельные обстоятельства могут иметь не только межотраслевую юридическую природу, но и иное самостоятельное – не уголовно-правовое – значение, а соответственно выполнять иную, чем в уголовном праве, роль. Наглядным примером может служить институт задержания, который, в отличие от уголовного в административном законодательстве, выступает одной из мер обеспечения производства по делам об административных правонарушениях; в уголовно-процессуальном – эта мера также имеет процессуальный характер, и ее целями являются установление и собирание доказательств по уголовному делу[36].

Несомненно, социальные основы изменения пределов юридической ответственности коренятся в социальной концепции государства и права.

Говоря о социальной концепции права, необходимо отметить главный побудительный мотив ее подготовки. Анализ динамики ситуации в обществе позволяет выделить ряд негативных тенденций, в том числе атомизацию социальных отношений, при которой люди замыкаются на своих делах, отношение к праву – безразличное, а к государственным институтам – критическое. Данное отчуждение отчасти объясняется увеличением экономико-технологических трактовок права. Таково понимание права как орудия политики и власти, как «текстового регулятора», как имеющего информационную природу. Социология права и юридическая психология остаются в стороне. В итоге допускается явная недооценка правовой ориентации на активное правомерное поведение людей и социальной отчужденности.

Социальная концепция права призвана отразить онтологическое направление научного анализа функционирования права в обществе в социальном аспекте, охватывающего вопросы социальной обусловленности права, эффективности правовых установлений, мотивов и стимулов правомерного поведения, социального действия права.

Основными положениями концепции являются: а) высокий уровень правосознания, правовой культуры и гражданской позиции; б) социально-правовые роли и действия; в) обеспечение равенства и гармонизации социальных отношений; г) обеспечение легитимности публичных и правовых институтов; д) поиски гибкого сочетания институтов частной жизни и механизмов социализации человека; е) саморегулирование (самоорганизация, стимулирование, самоответственность); ж) преодоление конфликтов.

Концепция получила отражение в законодательстве посредством: а) формирования отраслей социального законодательства; б) включения социальных регуляторов в содержание экономических и иных отраслей права; в) специфики норм (многовариантность, широта выбора решений, нормы-самообязательства). [37]

Методология познания функций права: дискуссионные вопросы

Д.А. Пашенцев

Профессор кафедры теории и истории государства и права Московского городского педагогического университета,

доктор юридических наук

Проблема функций права не является новой для отечественной юриспруденции. В советский период благодаря усилиям Т.Н. Радько и его последователей сформировался единый поход к пониманию сущности функций права, под которыми стали понимать основные направления воздействия права на общественные отношения. При этом конкретные определения функций права в современной научной и учебной литературе значительно отличаются друг от друга, различается и количество выделяемых учеными функций.

В современных условиях методологического плюрализма закономерно возрастает интерес к исследованию различных аспектов, связанных с понятием, содержанием и видами функций права. В итоге в научной и особенно в учебной литературе можно встретить немало различных определений данного понятия, порой достаточно сильно отличающихся друг от друга. Это можно объяснить тем фактом, что ученые сегодня стоят на различных позициях правопонимания, и от типа правопонимания зависит, как они определяют собственно право и, как следствие, функции права.

Также наблюдается плюрализм точек зрения по вопросу о классификации функций права. Например, один из признанных специалистов в данной сфере Т.Н. Радько в своей монографии перечисляет множество имеющихся научных подходов и возможных классификаций[38]. Такое многообразие точек зрения он объясняет возможностью брать за основу классификации самые различные основания. В итоге единого подхода к классификации функций права в отечественной юридической науке так и не выработано[39]. Каждый автор учебника приводит свою собственную классификацию, при этом далеко не все указывают даже ее основания. В результате появляются все новые и новые функции права, как общеправовые, так и отраслевые. В этих условиях закономерно возникает вопрос: есть ли предел выявлению и описанию новых функций права? Является ли процесс придумывания новых классификаций для этих функций конечным?

Теоретически функции права, как и почти любой иной правовой феномен, могут быть классифицированы по множеству самых различных оснований. Но нужно ли такое множество классификаций? Что дают они для развития юридической науки и практики? Представляется, что современная теория права должна выделить и обосновать некий достаточный минимум действительно значимых оснований для классификаций функций права. Из всей массы классификаций в науке должны остаться только те, которые имеют методологическое значение и помогают в решении научных задач.

Представляется, что дальнейшее развитие теории функций права должно осуществляться, во-первых, через снятие имеющихся в ней противоречий, во-вторых, с помощью применения новой научной методологии.

В современных условиях мы наблюдаем переход от классической к постклассической науке. Научная картина мира меняется, привычные представления подвергаются обоснованным сомнениям. Во многом такой переход обусловлен успехами физики и других точных наук, что закономерно влечет за собой и появление новых концепций в рамках социально-гуманитарного знания. На смену прежним принципам и критериям научного знания, таким, как детерминизм, объективность, универсальность, истинность, приходят плюрализм точек зрения, признание ненаучного компонента (мифы и стереотипы), антропоцентризм и связанная с ним относительность[40].

Изменения, которые произошли в видении научной картины мира и, главное, в отношении к ней современных ученых, позволяют поставить вопрос об ограниченности всякого детерминизма, о новых подходах к взаимоотношению порядка и хаоса, подвергнуть сомнению саму идею постоянного прогресса. «Старое представление о том, что наука развивается путем накопления все большего количества «абсолютных истин в последней инстанции» сменяется новым: наука развивается путем смены системы постулатов, причем при этом нередко возвращается к тем положениям, которые были раньше как бы окончательно отвергнуты»[41]. Сегодня многомерная научная картина мира все больше не укладывается в рамки одномерного, узконаправленного материалистического подхода. На смену господствовавшей долгое время точке зрения о безальтернативности общественного развития приходит представление о его многовариантности.

Как отмечает И. Л. Честнов, в качестве принципов постклассической юридической картины мира выступают многомерность права, сконструированность правовой реальности, релятивизм и неопределенность[42].

Представляется, что применение методов, предлагаемых современной юридической наукой, позволяет поставить новые задачи перед теорией функций права, обозначить вопросы и поискать на них адекватные ответы.

Постклассическая наука предлагает юриспруденции целый ряд методов, одним из которых выступает конструктивизм. Как полагает И.Л. Честнов, конструктивизм «выступает как эпистемологической парадигмой, общеметодологическим ориентиром, так и конкретной научно-исследовательской программой, «работающей» на уровне конкретного исследования»[43]. При этом сторонники конструктивизма полагают, что наука, вопреки общепринятому мнению, не открывает явления, существовавшие и до акта их описания и измерения, а именно создает, конструирует их описанием и измерением. Применение методологии конструктивизма позволяет поставить вопрос о том, насколько теория функций права является объективной. Можно предположить, что теория функций права – это искусственно созданный учеными конструкт. Он помогает изучать и интерпретировать право, но при желании можно создать и иной конструкт, опирающийся на иную систему координат, иную научную терминологию, и тогда функции права станут тоже иными.

В пользу правильности конструктивисткой парадигмы применительно к функциям права свидетельствует как многообразие их классификаций, о чем уже упоминалось выше, так и многочисленность подходов к выделению самих функций права. Благодаря защищаемым диссертациям, каждая из которых должна обладать научной новизной, исследователи придумывают все новые и новые функции права и стараются их обосновать. Наряду с уже привычными политической и экономической появляются и такие функции права, как экологическая даже и демографическая. Так существуют ли все эти функции как явление объективной реальности либо они придуманы, сконструированы учеными и не всегда в строго научных целях? Вопрос пока остается без ответа.

Одним из широко распространенных и влиятельных научных направлений, особенно в западных странах, выступает социологическая юриспруденция. Ее сторонники понимают под правом не нормы, а правоотношения, то есть нормы в действии.

Разработанная немецким правоведом О. Эрлихом концепция «живого права» утверждает, что настоящим, живым правом являются только те нормы, которые реально действуют и регулируют общественные отношения. Нормы, которые ни разу не применялись, нельзя считать подлинным правом. Но и простой реализации норм правоприменителями недостаточно. «Принятие закона и даже его исполнение органами государственной власти еще не означает, что этот акт стал «живым» правом»[44]. Необходимо, чтобы норма получила распространение в массовом поведении населения, не избегающего этой нормы, воспроизводящего ее своими действиями.

В рамках применения данной методологии к изучению функций права логично поставить вопрос: а действуют ли функции права в сфере конкретных правоотношений? Реализуются ли все они и в полном объеме на практике?

Конечно, сложно спорить с тем, что право устанавливает позитивные правила поведения, предоставляет субъектам права субъективные права и возлагает на них юридические обязанности. Следовательно, регулятивная функция права существует и играет важную роль в обществе. Но возьмем, например, функцию охранительную, которая призвана защищать регулируемые правом отношения с помощью мер юридической ответственности. Рассмотрим официальную статистику МВД России за январь 2015 г. В этом месяце зарегистрировано 162 тысячи преступлений, возбуждено 121,4 тыс. уголовных дел. Рост регистрируемых преступлений отмечен в 44 субъектах федерации. Было зарегистрировано 88 преступлений террористической направленности (рост на 63 %) и 93 преступления экстремистской направленности (рост на 24 %). Не раскрыто 62,8 тыс. преступлений [45].

По нашем мнению, рост преступности свидетельствует о том, что охранительная функция права не реализуется в полном объеме. Право не в состоянии защитить себя же, не говоря уже о добропорядочных членах общества, от преступных посягательств. Ученые уверенно говорят о выборочности юридической ответственности[46]. Может быть, это свидетельствует о том, что охранительной функции у права вообще нет? А если она есть, то находится она в области должного или сущего? И что необходимо предпринять, чтобы данная функция действительно эффективно участвовала в упорядочении общественных отношений?

Важным элементом современной научной картины мира выступает антропоцентризм, который ярко проявляется и в праве. Как полагает И.Л. Честнов, в нынешних условиях «субъект права должен трактоваться не просто как субъект правоотношений, а гораздо шире – как центр правовой системы, ее творец и постоянный деятель. Именно субъект права формирует и воспроизводит своими действиями правовую реальность»[47]. Соглашаясь с данной позицией, Е.М. Крупеня отмечает, что индивид как человек, личность и гражданин «является созидателем всего политико-правового опыта»[48].

С позиций данного подхода, нельзя рассматривать любые аспекты права, исключая из этого процесса его субъекта как центральное звено правовой системы, как основную движущую силу права, включая как правотворчество, так и правоприменение. В то же время, современная теория функций права, созданная в основе своей в период господства нормативизма, практически полностью не учитывает субъекта права.

Реализация функций права, как и реализация правовых норм, происходит не сама по себе. Правовые предписания воплощаются только в конкретных действиях конкретного субъекта. Все формы реализации права: соблюдение, исполнение, использование, применение – это действия субъектов права, в последнем случае наделенных особыми полномочиями. Очевидно, что ни одна функция права не существовала бы без субъекта права. Поэтому, по нашему мнению, следует исправить имеющийся в теории функций права пробел и ввести в нее субъекта права, определив его место и роль как в понятии, так и в основании классификаций функций права. Отдельный важный аспект – определение роли субъекта в реализации функций права. В этом контексте важное значение приобретает правосознание, так как взаимосвязь правосознания и функций права становится очевидной.

В процитированной выше работе А.Г. Чернявского и Ю.К. Погребной убедительно обосновано наличие у права идеологической функции. Фактически в данной монографии получила подтверждение и развитие мысль Г.В. Мальцева о том, что право – это преображенная форма идеологии. В контексте идеологической функции права получило особое значение правосознание, так как оно выступает в качестве связующего звена между функциями права и субъектом права.

Рассматривая субъект права как центральное звено механизма реализации функций права, необходимо учитывать, что деятельность субъекта права в контексте развития социальных процессов зависит от целой совокупности факторов, в том числе и психологического характера. Как справедливо отмечает член-корреспондент РАН Г.В. Мальцев, «социальная эволюция, развитие индивидов и сообществ людей определяются в значительной мере биологическими и психическими детерминантами, которые проявляют себя как под контролем человеческого сознания, так и в обход его, образуют параллельные либо пересекающиеся линии регуляции индивидуального и коллективного поведения»[49]. В итоге функции права в контексте их реализации, то есть действительного, а не теоретического проявления, зависят от множества факторов, которые лежат вне сферы права. Это относится и к внутренним функциям права, которые получают ментальное, психическое, биологическое измерения.

Если мы соглашаемся, что функции права зависят от субъекта права, приходится также согласиться, что субъект права формируется имеющейся в данном конкретном государстве правовой традицией.

Правовая традиция – это исторически сложившаяся и развивающаяся совокупность принципов построения правовой системы, которая выражается в нормах, правовых обычаях, понятиях, ценностях и представлениях. Правовая традиция представляет собой право в развитии, в объективной и субъективной обусловленности, в особенностях применения и интерпретации. Без традиций исключается сохранение целостности общества и его национальной идентичности.

В контексте признания важности правовой традиции стоит согласиться, что «право – не только свод правил, но и люди, которые издают законы, выносят судебные решения, отправляют правосудие, ведут переговоры…»[50].

Действия субъекта права, осуществляемые в контексте реализации функций права, детерминированы правовой традицией. Из этого следует, что в разных правопорядках могут существовать различные модели реализации функций права.

Современные научные исследования вполне уверенно позволяют говорить о принадлежности государства к одному из двух основных типов цивилизации: традиционалистскому или техногенному. По мнению академика РАН В.С. Степина, «Динамизм техногенной цивилизации разительно контрастирует с консервативностью традиционных обществ, где виды деятельности, их средства и цели меняются очень медленно, иногда воспроизводясь на протяжении веков»[51]. Это проявляется и в праве, которое, являясь регулятором общественных отношений, развивается с той же скоростью, что и эти отношения. Постоянный поиск и применение новых технологий социального управления и социальных коммуникаций, характерные для техногенной цивилизации, нетипичны для правовых систем традиционалистского типа. В итоге, становится понятно, что существуют как минимум два основных и практически противоположных направления реализации функций права, которые в свою очередь могут быть разделены на достаточно большое количество более мелких направления в рамках национальных правовых систем и национальных правовых традиций.

Наконец, еще один важный вопрос заключается в таком аспекте, как динамика функций права. Право меняется, так как меняются регулируемые правом общественные отношения. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить, скажем, Русскую правду и Уголовный кодекс Российской Федерации. Логично предположить, что вместе с правом должны претерпевать изменения и его функции. Но динамика функций права пока вызывает больше вопросов, чем ответов.

По нашему мнению, которое граничит с предположением, основные внутренние функции права: регулятивная и охранительная – были всегда. На всех этапах своего развития право устанавливает определенный порядок общественных отношений, регулирует их, охраняет от посягательств. Одни нормы права защищают другие нормы права от нарушения. В то же время, изменение общественных отношений сказывается на этих функциях права, преимущественно касательно особенностей их реализации. Именно порядок реализации внутренних функций права может меняться, сами функции остаются такими же.

Иная ситуация наблюдается в отношении внешних функций права. Если проанализировать работы современных ученых, очевидно, что большинство из них отмечают как минимум процесс расширения числа этих функций, повышения значимости некоторых из них. Например, если сегодня многие авторы, включая основоположника данного научного направления Т.Н. Радько, выделяют социальную (в узком значении) функцию права, то в ретроспективе весьма сложно было бы говорить о том, что право ориентировано на оказание поддержки социально незащищенным слоям населения, на решение социальных (в узком смысле) вопросов.

По нашему мнению, внешние функции права, которые непосредственным образом связаны с общественными отношениями, обладают гораздо большей динамикой по сравнению с внутренними функциями.

Таким образом, можно сделать следующие выводы:

1) Функции права, как и право в целом, неразрывно связаны с целой совокупностью факторов, лежащих вне самого права;

2) Реализация функций права во многом определяется человеком как субъектом права и его правосознанием, которое, в свою очередь, детерминировано существующей в данном социуме правовой традицией. В настоящее время роль субъекта права в реализации функций права в юридической науке почти не разработана;

3) Теория функций права представляет собой созданный учеными искусственный конструкт, вполне пригодный для исследовательских целей и постоянно обновляемый; при этом развитие теории функций права не всегда адекватно соотносится с их практической динамикой;

4) Развитие теории функций права зависит от тех методологических позиций, на которых стоит каждый конкретный исследователь. Возможное многообразие теорий функций права определяется существующим в юриспруденции методологическим плюрализмом, а также сложностью самого права как социального феномена.

Литература

Берман Г. Дж. Вера и закон: примирение права и религии. М., 2008.

Дорская А.А. Честнов И.Л. Эволюция системы права России: теоретический и историко-правовой подходы. СПб., 2010.

Крупеня Е.М., Смолина И.Г. Правовая культура избирательного процесса персоноцентристский анализ. М., 2012.

Любищев А.А. Расцвет и упадок цивилизации. СПб., 2008.

Малахов В.П. Мифы современной общеправовой теории. М.: Юнити-Дана, 2013.

Мальцев Г. В. Социальные основания права. М.: Норма, 2011.

Радько Т.Н. Теория функция права. М.: Проспект, 2014.

Степин В.С. Устойчивое развитие и перспективы цивилизации // Социальная политика и социология. 2005. № 1.

Чернявский А.Г., Погребная Ю.К. Идеологическая функция права. М.: Альфа-М, 2015.

Честнов И.Л. Постклассическая теория права. Монография. СПб., 2012.

Честнов И.Л. Конструктивистская парадигма в историко-правовой науке // Права и свободы человека и гражданина: теоретические аспекты и юридическая практика: Материалы ежегодной научной конференции памяти профессора Ф.М. Рудинского. М.: АПКиППРО, 2013.

Честнов И.Л. Человеческое измерение правовой реальности: на пути к формированию персоноцентристской теории права // Актуальные проблемы права в современной России: Сб. науч. статей. Вып. 10 / под ред. Д.А. Пашенцева. М., 2009.

Функции права: их содержание и классификация

В.М. Шамаров

Доктор юридических наук, профессор

В юридической науке функции права принято рассматривать как специфическое образование, раскрывающее сущность права как социального регулятора, и представляющее собой определенную систему.

Ведущим учеными – теоретиками права Т.Н. Радько, М.И. Байтиным, В.К. Бабаевым, В.В. Лазаревым, В.П. Казамирчуком А.С. Палазян, А.И. Абрамовым и другими теория функций права разработана достаточно основательно.

Однако до сих пор между отдельными учеными ведутся споры вокруг видов функций права, их роли и месте в иерархической системе функций права, классификации функций, их соотношения между собой[52].

Можно констатировать, что в современный период разногласия ученых по поводу выделения в структуре функций права двух групп: собственно юридических – регулятивной и охранительной и социальных практически прекратились. Различия наблюдаются лишь в вопросах о выделении тех или иных социальных функций, а также оснований классификации функций права на отдельные виды.

Несомненно, что определенный интерес представляет анализ взглядов ученых на содержание понятия «функции права», так как сформулировать хорошее определение – значить раскрыть сущность определяемого объекта исследования[53]. Проведенный анализ, предложенных теоретиками права дефиниций функций права, позволяют сделать несколько обобщений.

Во-первых, абсолютное большинство ученых считают, что функции права – это основные направления юридического (правового) воздействия на общественные отношения (М.И. Байтин, Л.А. Морозова, М.М. Рассолов, С. А. Жинкин, В.И. Гойман и др,)[54].

При этом под правовым воздействием понимают пути, формы, способы влияния права на общественные отношения, путем реализации правовых принципов, установлений, запретов, предписаний норм права в деятельности государства, его органов и граждан[55].

Наиболее характерное для данного подхода понятие сформулировано Л.А. Морозовой: «Функции права – основные направления правового воздействия на общественные отношения в целях их упорядочения, урегулирования и придания им необходимой стабильности, единства, динамизма»[56].

Отдельные авторы добавляют и поведения людей (В.Д. Перевалов, Л.П. Рассказов, В.В. Оксамытный), с чем нельзя не согласиться. По мнению В.Д. Перевалова, «Функции права отражают основные направления воздействия права на общественные отношения и поведения людей, позволяют дать обобщающую характеристику «работы» юридических норм»[57].

Во-вторых, отдельные авторы включают в данное понятие категорию сущности и природы права (А.В. Малько, Е.И. Темнов, В.И. Гойман, М.И. Байтин и др.). Так, по мнению М.И. Байтина – это общечеловеческая и классовая природа права[58], Т.Н. Радько рассматривает эту качественную самостоятельность права как самостоятельный феномен, В.Д. Перевалов – как обобщающую характеристику «работы» юридических норм[59].

В-третьих, ряд авторов выделяют в понятии такие характерные черты, как упорядочение, урегулирование и придание праву необходимой стабильности, единства и динамизма (Л.А. Морозова), соответствие функций целям и задачам демократического государства[60].

В-четвертых, Т.Н. Радько отмечает обусловленность функций права социальным назначением и неразрывную взаимосвязь системы функций права с системой права: «Функции права – это проявление его имманентных, специфических свойств. В функции аккумулируются свойства права, вытекающие из его качественной самостоятельности как социального феномена»[61].

В-пятых, А.Г. Чернявский и Ю.К. Погребная функции права определяют как обусловленные социальным назначением направления правового воздействия на общественные отношения[62].

Как правило, под социальным назначением права понимают урегулирование общественных отношений, предание им должной стабильности, создание необходимых условий для реализации прав граждан и нормального существования гражданского общества в целом[63].

Добавим к этому, что другие ученые выделяют еще ряд характерных признаков функций права (См.: Приложение № 1).

Предметное научное исследование содержания понятия «функции права» позволяет сформулировать авторское понятие этой дефиниции. Функции права – это обусловленные социальным назначением основные направления юридического (правового) воздействия на общественные отношения и поведения людей, выражающие связь права с реалиями бытия, присущие тому или иному историческому этапу развития общества и государства, и базирующиеся на сущности и природе права, в целях упорядочения, урегулирования и придания праву необходимой стабильности, единства и динамизма в системе права.

Как известно, в научном исследовании классификация объекта исследования является одним из наиболее эффективных средств изучения его характерных черт, свойств, выделения тех или иных особенностей. При этом отметим, что при классификации необходимо определение единого основания систематизации, т. е. того критерия, по которому возможно сгруппировать элементы системы, т. е. «отсутствие единого критерия может повлечь за собой произвольные группировки функций в зависимости от субъективного усмотрения того или иного автора»[64].

Между тем, встречаются работы, в которых функции права не классифицируются, а только приводится их перечень. Так, Р.З. Лифшиц выделяет функции обеспечения прав человека, П.А. Панченко называет стимулирующую, регламентационную, организационную, пресекательную, вытеснительную функции[65], И.А. Иванников называет регулятивно-статистическую, регулятивно-динамическую, гуманистическую, идеологическую, ограничивающую функции права, А.В. Селянин отмечает культурно-историческую, воспитательную, социально-контролирующую, информационно-ориентирующую, регулятивную и охранительную функции права[66].

Таким образом, отсутствие единых оснований классификации функций права приводит к смешиванию чисто юридических функций с общесоциальными функциями, вносит путаницу и неразбериху в теорию права.

Отметим, что наиболее весомый вклад в разработку теории функций права внес профессор Т.Н. Радько, который предметно исследовал данную научную проблему, предложил основания классификации функций права[67].

Систему функций права ученый рассматривает как сложное, многоплановое, многоуровневое, иерархическое и в определенном степени динамическое образование[68], которое самым непосредственным образом связано с системой права[69]. А так как последняя также является системным образованием, то и функции права, по мнению Т.Н. Радько, присущи каждому элементу этой системы.

В этой связи автор, приняв за основание классификации связь функций права с системой права, вычленяет следующие функции: общеправовые, межотраслевые, отраслевые, функции правовых институтов, норм права.

Примечательно, что ни Т.Н. Радько, ни отдельные ученые, разделяющие подобное основание классификации, не называют перечень функций, относящихся к общеправовым, межотраслевым и отраслевым функциям права[70].

В этой связи представляет интерес научная позиция М.В. Кузьминой, исследовавшей компенсационную функцию права, которую она относит ее к общеправовым функциям права. При этом, какие еще функции права входят в эту группу, автор также не называет[71].

Другое основание классификации функций права, предложенное профессором Т.Н. Радько, – деление всех функций права на две группы: социальные и собственно юридические. «Первые показывают, на какие сферы общественной жизни осуществляется юридическое воздействие, а вторые – каким образом это юридическое воздействие осуществляется» [72].

Отметим, что в юридической литературе изложены различные основания классификации функций права: способы воздействия норм права на поведение людей и на общественные отношения[73], способы реализации функций и методы их осуществления[74].

Полагаем, что авторские подходы по классификации функций права можно обобщить следующим образом.

1. Сведение функций права только к специально юридическим: регулятивной и охранительной (А.В. Мелехин)[75].

2. Выделение в функциях права единственной главной и определяющей функции – регулятивной (М.И. Байтин)[76].

3. Классификация функций права по нескольким основаниям:

• по направленности действия: экономическая, политическая, социальная, экологическая;

• по основным субъектам государственной власти: законодательная, исполнительная, судебная;

• по социальному назначению: воспитательная, культурная, информационная;

• по собственно юридическому предназначению: регулятивная и охранительная[77].

4. Систематизация функций права с позиций регулятивноуправленческого подхода к регулированию или управлению поведением людей посредством норм права на следующие функции: обеспечение порядка, мира и безопасности людей; разрешение конфликтов между людьми; обеспечение свободы человека[78].

5. Выделение в функциях права двух групп: социальных (общесоциальных) и собственно юридических (регулятивной и охранительной). Подобной классификации придерживается основная масса теоретиков права (С.С. Алексеев, Т.Н. Радько, В.В. Лазарев, С.А. Комаров, В.Д. Перевалов, А.В. Малько, В.И. Червонюк, В.И. Леушин, А.Ф. Черданцев и др.).

При исследовании содержания собственно-юридических функций наблюдается практически полное единодушие в их делении на две функции: регулятивную и охранительную Регулятивная функция является определяющей функцией права, так как правовое регулирование – важнейшая часть воздействия права на общественные отношения.

В свою очередь, регулятивная функция, как правило, подразделяется на регулятивно-статическую и регулятивно– динамическую подфункции[79].

Вместе с тем, рядом ученых предложены новации, отличные от общепринятых научных взглядов. Так, В.И. Леушин, В.Д. Перевалов раскрывают функциональное предназначение права через следующие функции: регулятивно-статическую, регулятивно-динамическую, охранительную и оценочную[80]. По мнению авторов, оценочная функция позволяет праву выступать в качестве критерия правомерности либо неправомерности чьих-либо решений или поступков.

Полагаем, что оценочная функция права проистекает из социологического подхода к праву. Она односторонняя, так как характеризует только один аспект права, не раскрывая его комплексного содержания и поэтому рассматривать ее как самостоятельную в рамках собственно-юридической функции сомнительно. К этому можно добавить, что оценка правовой нормы, ее действенности характерно для динамичных отношений. В этой связи можно полагать, что она по своему содержанию может рассматриваться не в качестве функции, а только подфункции регулятивно динамической функции права.

Вызывает сомнение выделение В.И. Червонюком в группе собственно юридических функций регулятивной (статистической и динамической), охранительной и идейно-мотивационную функций права. Под последней ученый понимает воздействие права на сознание (психику) и поведение его адресатов, имеющее целью побудить их действовать правомерно, сформировать у них позитивное восприятие права[81].

Как и оценочная, мотивационная функция вытекает из социологического подхода к праву. Следовательно, она имеет весьма узкое содержание, по сути, раскрывает только психологические возможности права, так как «воздействует на сознание (психику) и поведение адресатов» (В.И. Червонюк),

Представляется, что эта «авторская функция права» скорее является подфункцией регулятивно статистической функции. В первую очередь она воздействует на юридическую практику изаконодателей, которые, исходя из объективных потребностей общественной жизни, собственных политических и идеологических взглядов, закрепляют в правовых актах государственно-волевые установления, обязательные для правоприменителей.

Проведенный анализ содержания регулятивной (приложение № 2). и охранительной функций права (приложение № 3), позволяет интегративно обобщить взгляды ученых на их содержание.

Представляется, что регулятивно статическая подфункция (приложение № 2а) включает в себя:

1. Фиксацию субъективного состава правовых отношений.

2. Определение границ возможного поведения (позитивных правил) в правовой сфере, предоставление субъектам права субъективных прав и возложение на них юридических обязанностей //Теория государства и права (под ред. В.Я. Кикотя, В.В. Лазарева).

3. Закрепление, фиксацию в правовых институтах существующих общественных отношений и тех или иных статусов в статике (А.Ф. Червонюк), определение компетенций госорганов, полномочий должностных лиц (А.Ю. Ларин).

4. Установление запретов, предписаний, воздержаний от посягательств на определенные общественные отношения (В.В. Лазарев, С.В. Липень).

5. Определение оптимального типа правовго регулирования (общедозволительного, разрешительного) применительно к конкретным общественным отношениям (А.Ю. Ларин). Реализация данной подфункции с помощью управомочивающих норм (В. Д. Перевалов).

6. Нормативное установление в законодательстве мер поощрения, льгот, иных привилегий, иных дозволений (Д. А. Липинский).

Именно эта подфункция закрепляет:

• правовые институты собственности, авторского и избирательного права, формы государственного правления и государственно-территориального устройства, политический режим;

• круг субъектов права, их правоспособность;

• права и свободы граждан;

• компетенцию государственных органов и органов местного самоуправления, полномочия должностных лиц;

• правовой статус юридических лиц и пр.

Регулятивно динамическая подфункция (приложение № 2б), в свою очередь, включает в себя.

1. Воздействие права на общественные отношения путем оформления их развития (движения) (М.М. Рассолов, В.П. Малахов, В.Н. Казаков).

2. Обеспечение процесса достижения намеченных задач, определенного запрограммированного результата (М.И. Байтин).

3. Закрепление норм, регулирующих те или иные процедуры (Л.П. Рассказов).

4. Определение юридических фактов, связанных с возникновением, изменением и прекращением правоотношений, оптимального типа правового регулирования (общедозволительного, разрешительного) применительно к конкретным общественным отношениям (В.Н. Синюков, В.И. Червонюк, А.Ю. Ларин).

5. Установление предписаний, обязывающих совершать определенные активные действия (В.В. Лазарев, С.В. Липень).

6. Формулирования составов правомерного поведения (Н.Н. Вопленко).

Эта подфункция закрепляет:

• предписания, обязывающие совершать определенные активные действия, в том числе, платить налоги, служить в армии;

• отношения купли-продажи, подряда, перевозки, поставки продукции, финансовые, трудовые и процессуальные правоотношения и пр.

Охранительной функции права вторична и ее содержание охватывает:

• воздействие права на поведение субъектов угрозой санкций, а также установлением запретов и реализацией юридической ответственности;

• охрану и защиту регулируемых правом отношений и вытеснения явлений, чуждых данному обществу;

• предупреждение, пресечение правонарушений, разрешение правовых споров;

• установление правовых ограничений: обязанностей, запретов, приостановлений, санкций;

• реализацию юридической ответственности в рамках юридического процесса при нарушении правовых норм.

Основная масса ученых исследует охранительную функцию права без ее дифференцации на отдельные подфункции.

Вместе с тем, И.Ф. Казьмин, различает в охранительной функции права пять подфункций: профилактическую, контрольную, конфликтную, восстановительную, карательную[82].

О. С. Лапшина подразделяет охранительную функцию на следующие подфункции:

• юридической ответственности (карательная, превентивная, восстановительная),

• юридических мер защиты (предупредительная, восстановительная, пресекательная),

• мер безопасности (превентивная, пресекательная),

• контрольно-надзорная,

• обеспечения юридического процесса[83].

На подобной научной позиции находятся А.Г. Чернявский и Ю.К. Погребная[84].

Л. А. Морозова выделяет в этой функции превентивную подфункцию[85], А.М. Лушников заявляет о наличии в ее содержании превентивной, правовостановительной, компенсационной, карательной[86], Д.А. Липинский – общепривентивной, частнопривентивной, карательной, восстановительной, контрольной подфункций[87], О.М. Беляева – оперативности и превентивную[88].

Полагаем, что компенсационная подфункции права по своему содержанию более присуща регулятивно динамичной функции права, а не охранительной. Ее также можно отнести, в соответствии с классификацией Т.Н. Радько, к неосновным собственно юридическим функциям права.

Включение превентивной и карательной подфункций в охранительную функцию права, по нашему мнению, научно состоятельно.

Возникает вопрос: почему Л.А. Морозова и О.М. Беляева не выделяют в охранительной функции права основополагающей для нее карательной подфункции?

Утверждение Т.Н. Радько о том, что под функциями права надо понимать либо социальное назначение, либо направление правового воздействия на общественные отношения, либо то и другое вместе позволяет классифицировать функций права на две группы: собственно юридические, многие теоретики права эту группу именуют внутренней, и социальные – соответственно называется внешней.

Своеобразна научная позиция профессора В.В. Оксамытного, который классифицирует функции права по такому основанию как зависимость от связей с государством. Автор выделяет внутренние и внешние функции. К внутренним он относит те функции, которые научное сообщество включает в группу общесоциальных функций (экономическая, социальная, правоохранительная и пр.), внешние – это функции, способствующие выполнению государством его международных правомочий и обязательств[89].

Полагаем, что по данному основанию классификации произошло смешение функций государства с функциями права и поэтому оно сомнительно, требует дополнительной научной аргументации.

При чем, как внутренние, так и внешние функции отдельные ученые подразделяют на основные и неосновные (Т.Н. Радько, Л.А. Морозова, М.М. Рассолов, Р.В. Енгибарян и Ю.К. Краснов).

Необходимо констатировать, что Т.Н. Радько относит к основным общесоциальным функциям экономическую, политическую, воспитательную. К неосновным – информационную, социальную, экологическую.

Между тем, подобная научная позиция разделяется не всеми учеными. В обобщенном виде различия сводятся к следующему.

Во-первых, общесоциальные функции не подразделяют на основные и неосновные (А.В. Малько, Н.М. Чистяков, Л.П. Рассказов, А.М. Лушников, С. А. Жинкин, Р.В. Енгибарян, Ю.К. Краснов и др.).

Во-вторых, без достаточных на то оснований в данную группу включаются не характерные для нее функции. В частности, А. Ю. Ларин включает в нее компенсационную и восстановительную функции[90], которые свойственны собственно юридическим функциям права.

В-третьих, рядом авторов функции либо только перечисляется, без раскрытия их содержания[91], либо их состав существенно расширяется. Так, В.И. Червонюк называет функции социального контроля, культурологическую, информационно-познавательную, функцию согласования интересов[92], Д.А. Липинский – коммуникативную[93], С.А. Жинкин – гуманистическую[94], А.М. Лушников – демографическую, общественного компромисса[95].

Полагаем, что функции согласования интересов (В.И. Червонюк), общественного компромисса (А.М. Лушников), да и другие названные выше функции сомнительно рассматривать в качестве основных функций права, скорее всего, их надо квалифицировать в качестве подфункций ряда отраслей права.

В-четвертых, при устоявшимся в теории права делении функций права на: регулятивную, охранительную и социальную[96], авторы включают в последнюю функцию совершенно другое содержание. По мнению ученых, эта функция «охватывает своим содержанием ту часть воздействия, которая осуществляется не специально-юридическими, а общесоциальными нормами и средствами (правовое воспитание, формирование правосознания и правовой культуры, профилактика правонарушений)»[97].

Таким образом, по их мнению, социальная функция права по существу выражает содержание практической правовой деятельности, которую никак нельзя рассматривать в качестве функции права.

Схожую научную позицию, с вышеприведенной, занимает и В.И. Червонюк. Он замечает, что в классификации, предложенной Т.Н. Радько, речь идет не столько о функциях права, сколько о сферах его действия. По мнению ученого, к социальным функциям права необходимо отнести те функции, которые реализуют обще– социальное предназначение права, придавая общественным отношениям качества стабильности, системности, устойчивости, организованности. В частности, такими социальными функциями являются культурологическая, информационно-познавательная, социального контроля и воспитательная[98].

Неоднозначно отношение авторов учебной литературы к выделению самостоятельной информационной функции права. Примерно только в половине учебников эта функция называется. При этом ученые относят ее в разные группы функций права. По мнению Т.Н. Радько – это неосновная социальная функция[99], Л.А. Морозова относит эту функцию в группу внешних функций[100], Л.П. Рассказов, В.И. Червонюк, А.М. Лушников, А.Ю. Ларин, Н.М. Чистяков[101] в группу социальных (социальной направленности) функций.

В монографии А.В. Червяковского довольно аргументировано, с научных позиций, обосновывается идея об отнесении информационной функции права в группу основных социальных функций[102]. По мнению автора, информационную функцию можно определять как «общеправовую основную социальную постоянно действующую функцию, конечной целью которой является поведение человека, основанное на правовой информированности»[103], с чем можно согласиться.

Среди ученых не наблюдается единства при рассмотрения соотношения воспитательной и идеологической функций права. В теории права по этому вопросу имеется три подхода:

• основная масса теоретиков права вообще идеологическую функцию не выделяют в системе функций права, ограничиваясь воспитательной. Исключение – И.А. Иванников называет идеологическую функцию права и не отмечает воспитательной[104];

• различают идеологическую и воспитательную функцию Т.Н. Радько, Ю.А. Свирин, А.Г. Чернявский и Ю.К. Погребная, Г. А. Воронцов [105];

• в качестве идентичных понятий их рассматривает А.В. Червяковский[106];

• объединяет в единую идеолого-воспитательную функцию права И. Л. Слюсаренко[107].

Наиболее глубокое теоретическое исследование общих черт и различий этих функций проведено Т.Н. Радько, А.Г. Чернявским и Ю.К. Погребной. В частности, Т, Н, Радько отмечает, что воспитательная функция права есть результат способности права выражать идеологию определенных классов и социальных сил и оказывать влияние на чувства и мысли людей (формирования соответствующего правосознания и правомерного поведения граждан)[108].

Идеологическая же функция права состоит во внедрении в жизнь общества идей гуманизма, приоритета прав и свобод человека, идей демократизма[109]. И поэтому, «осуществляя идеологическую функцию, право как бы решает сверхзадачу, становится инструментом идеологии, т. е принимает на себя определенную часть социальной нагрузки, которые должны нести другие надстроечные феномены»[110]. При этом идеологическая функция характеризуется следующими признаками:

• функция есть отражение правом определенной идеологии конкретного общества;

• она всегда направлена на укрепление идеологии политических сил, стоящих у власти;

• характеризует право как прогрессивный или, напротив, регрессивный идеологический инструмент;

• относится к внешним функциям права[111].

Именно поэтому, исходя из сущности права, необходимо выделять, наряду с воспитательной функцией, и идеологическую функцию права.

В теории права наблюдается неоднозначное отношение к вопросу о месте компенсационной и восстановительной (правовосстановительной) функций в системе функций права. Т.Н. Радько, Л. А. Морозова относят их в группу неосновных собственно юридических функций права. В то время как А. М. Лушников включает их в качестве подфункций в охранительную функцию права.

Полагаем, что последнее проистекает из того обстоятельства, что А. М. Лушников не подразделяет функции права на основные и неосновные. Поэтому названные функции им рассматриваются как подфункции охранительной функции права.

В юриспруденции наличествует и отождествление восстановительной и компенсационной функций права[112], различия которых научно исследовано и убедительно аргументировано.

По мнению ученых, «восстановительная функция всегда связана с нарушение права и обеспечивает устранение его последствий путем «возврата назад», к тому состоянию, которое было до нарушения. Компенсационная функция, как правило, начинает реализовываться тогда, когда восстановить нарушенное невозможно, но для восстановления социальной справедливости возместить ущерб необходимо»[113].

При этом компенсационную функцию исследователи относят к общеправовым функциям ввиду ее распространенности на отрасли публичного, частного и международного права[114].

Подобный взгляд на отнесение компенсационной функции к группе общих функций права высказывает и И. А. Власенко[115].

В теории функций права особое место занимает проблема социального предназначения права, т. е. раскрытие содержания социальных функций права, под которыми понимается обусловленное социальным назначением направления правового воздействия на общественные отношения[116].

Весьма примечательно, что в советский и постсоветский периоды основополагающее научное положение о социальном предназначении права подвергается критическому переосмыслению.

Появилось ряд научных статей, учебников по теории государства и права, в которых научное содержание социальной функции права оценивается неоднозначно. В частности, Ф.Н. Фаткуллин полагает, что право при выполнении любой социальной задачи в рамках любого вида общественных отношений участвует путем модульно-информационного, регулятивного, идеологического и оценочного воздействия[117].

Как уже ранее отмечалось, право с помощью функций права воздействует на общественные отношения, в том числе и в социальной сфере. Вместе с тем, право не только закрепляет и регулирует, но и охраняет социальные отношения (в широком смысле слова), о чем ученый умалчивает.

Сходные научные позиции занимает и С. С. Соколова, которая на основе критического анализа трудов зарубежных и отечественных ученых пришла к выводу о необходимости учета в функциональном анализе права следующее.

1. Право проявляет себя в самых различных аспектах своего социального предназначения и поэтому критерии классификации функций права могут быть различными:

а) с точки зрения интересов личности:

• – обеспечения прав и свобод, защиты интересов, разрешения конфликтов, утверждение и распространения правовых ценностей;

б) выполнения интеграционных задач:

• осуществление социального контроля;

• закрепление позитивных социальных изменений;

• ограничение негативных последствий общественных преобразований;

• сохранение социального единства, достижение равновесия между противоположными интересами.

Все это, по мнению автора, позволяет утверждать о приоритетном положении интегративной функции права в современном обществе.

2. Функционирование права имеет социальный характер, так как порождает соответствующие изменения в поведении людей. Следовательно, все функции права по своей направленности являются общесоциальными, а по механизму воздействия на поведение людей – специально-юридическими [118].

Полагаем, что выделение в системе функций права интегративной является научной новацией и поэтому требует глубокого теоретического осмысления.

Приходится констатировать, что деление функций права на основные и неосновные, предложенное еще С. С. Алексеевым и И.Е. Фарбером[119], и, основательно исследованное в трудах Т.Н. Радько, не получило широкого распространения в юриспруденции. Только отдельные авторы, разделяют выше обозначенную научную позицию[120].

При этом отметим, что если Т. Н. Радько выделяет основные и неосновные функции, как в собственно-юридической, так и социальной группах, то Л.А. Морозова неосновные среди социальных функций не называет[121].

По мнению Т.Н. Радько основные функции права охватывают все отрасли права. К ним он относит: собственно юридические функции: регулятивную и охранительную и общие социальные функции: экономическую, политическую, воспитательную.

Неосновными функциями права, величине переменной, по его мнению, являются такие функции, которые не свойственны всем отраслям права и которые воздействуют на менее широкий круг общественных отношений, входят в качестве подфункций в одну или несколько основных функций.

К неосновным собственно юридическим функциям Т.Н. Радько и ряд ученых относят ограничительную, компенсационную и восстановительную функции, которые предметно исследованы в юридической науке.

По мнению теоретиков права, компенсационная функция выражается в возмещении материального или морального ущерба или вреда, причиненного незаконными действиями и противоправными посягательствами субъектов права[122].

Ограничительная функция выражается в ограничении прав и свобод субъектов права, ущемляющих права других лиц, в интересах всего общества[123].

Восстановительная функция права выражается в восстановлении нарушенных правонарушениями прежнего правового положения[124].

К неосновным социальным функциям Т.Н. Радько относит информационную, экологическую, функцию права в социальной сфере.

Весьма примечательно, что до сих пор в науке не определено единое основание для классификации функций права на основные и неосновные. Так, С.С. Алексеев их классифицирует по двум основаниям: специфики правового регулирования и назначения права [125].

Т.Н. Радько принимает за основания классификации:

• значение воздействия прав на общественную жизнь;

• сущностные качества правового воздействия;

• объемы правового воздействия и регулирования;

• постоянство его осуществления[126].

Таким образом, основания классификации функций права у Т. Н. Радько разноплановые. Они включают весьма широкий спектр правовых явлений: не только значение и сущность права, но и объемы правового регулирования и воздействия, а также временные параметры – по продолжительности их действия функции бывают постоянные и временные.

Авторский коллектив учебного пособия по теории государства и права (под ред. Л.В. Смирнова) основаниями классификации определяют постоянство и интенсивность правового воздействия[127], т. е. одно из предложенных Т.Н. Радько оснований.

Существует и следующая научная позиция – основными функциями права являются регулятивная и охранительная, все остальные относятся к неосновным функциям права[128]

Исторический подход к определению оснований классификаций функций права, определяющий продолжительность действия каждой функции, предложен А.В. Червяковским[129].

Полагаем, что данный подход научно состоятелен, так как в результате взаимодействия права с внешними условиями, с процессами, происходящими в обществе, сами функции права преобразуются, приспосабливая правовую систему к новым условиям[130].

История теории права свидетельствует, что такая функция права как социальная (в узком смысле слова) вплоть до ХХ столетия не входила в систему функций права. Воспитательная же функция, присущая праву на всем его историческом пути развитии, в полном объеме раскрылась в советский период, в условиях воплощения в жизнь государственной идеологии, пронизывающей все сферы общественной жизни, в том числе и правовую.

Нестандартна, по нашему мнению, научная позиция М.И. Байтина в этом вопросе. Принимая за основание классификации характер и цели правового воздействия, а также сферы правового воздействия, подпадающие под правовое регулирование, ученый все функции права подразделяет на шесть групп.

Первые три группы функций автор классифицирует по горизонтали. В генеральную группу функций права, именуемой общими основными функциями права, включены регулятивно-статистическая, регулятивно-динамическая, регулятивно-охранительная и воспитательная функции.

Группа общих функций права, производна из вышестоящей, и включает в себя экономическую, политическую и социально-культурную функции.

Производными от общих основных функций права – частными функциями, – по мнению автора, являются экологическая и налоговая функции.

Классификация следующих трех групп функций, в отличие от первых, проводится по вертикали: общеправовые функции, функции отраслей права, функции правовых институтов и некоторых норм права[131].

Вместе с тем, полагаем, что, с одной стороны, сведение в одну группу функций, классифицированных по разным основаниям, сомнительно, а с другой, автору следовало бы раскрыть перечень функций, которые входят в группу общеправовых, межотраслевых и отраслевых функций.

Отметим, что многие теоретика права классифицируют функции на внутренние (находящиеся в рамках самого права) и внешние (функции, присущие социальной сфере). Подобный подход получил признание основной массы научного сообщества. В этой связи интересен взгляд на данную проблему профессора

С.А. Комарова «…функции права совпадают с функциями других социальных норм по своим целям. Поэтому экономическая, политическая, идеологическая функции права могут рассматриваться как обще социальные функции в отличие от специально – юридических. Такое деление свидетельствует не о разных функциях права, а о разных свойствах этих функций»[132].

Соглашаясь с вышеизложенным подходом в целом, ряд ученых, между тем, определяют свою, несколько отличную научную позицию. Так, по мнению Л. А. Морозовой внутренние функции права – это способы юридического воздействия на поведение людей и общественные отношения, которые лежат в рамках самого права, К ним относятся регулятивная и охранительные функции. Внешние функции находятся как бы за пределами самого права и характеризуют право как социальный регулятор (общесоциальные функции)[133]. Подобной научной позиции придерживаются и другие ученые[134].

Таким образом, в современных условиях России тенденция вычленения в системе функций права дополнительных (основных и неосновных) социальных функций права, либо утраты значимости отдельных из них сохраняется. Одновременно происходит дальнейшее теоретическое дифференцирование собственно юридических функций на ряд подфункций государства и права.

Подводя итог проведенного анализа, полагаем, что основополагающие научные позиции профессора Т.Н. Радько не претерпели в научном сообществе существенного переосмысления. Те отличия, которые отдельные авторы вносят в концептуальные основы теории функций права, носят, как правило, частный характер. Схожую научную позицию с основоположником теории функций права занимает и автор настоящей работы.

Приложение № 1

Функции права: понятия

Функции права – основные направления правового воздействия на общественные отношения в целях их упорядочения, урегулирования и придания им необходимой стабильности, единства, динамизма.

Морозова Л.А. Теория государства и права: Учебник. М.: Эксмо, 2009. С. 207.

Функции права – это проявление его имманентных, специфических свойств. В функции аккумулируются свойства права, вытекающие из его качественной самостоятельности как социального феномена.

Радько Т.Н. Теория государства и права: Учебник. М.: Проспект, 2009. С. 318.

Функции права – это обусловленные социальным назначением направления правового воздействия на общественные отношения

Чернявский А.Г., Погребная Ю.К. Идеологическая функция права. М.: Альфа-М. 2015 С. 31.

Функции права – это основные направления его юридического воздействия на общественные отношения. Функции права можно разделить на две группы: социальные функции права и собственно юридические.

Ларин А.Ю. Теория государства и права: Учебник. М.: Книжный мир, 2011. С. 100

Функции права отражают основные направления воздействия права на общественные отношения и поведения людей, позволяют дать обобщающую характеристику «работы» юридических норм.

Перевалов В.Д. Теория государства и права: Учебник. М.: Юрайт, 2012. С. 139.

Функции права – это основные направления его воздействия на общественные отношения, на поведение людей.

Рассказов Л.П. Теория государства и права: Учебник. М.: Риор, 2008. С. 224

Оксамытный В.В. Теория государства и права: Учебник. М.: ИМПЭ-ПАБЛИШ, 2004. С. 347.

Функции права – это основные направления правового воздействия на общественные отношения в целях их регулирования и придания им необходимой стабильности, единства, динамизм.

Смоленский М.Б., Борисов Г.А., Мархейм М.В., Тонков Е.Е. Теория государства и права: Учебник. – Ростов н/Дону: Феникс, 2012. С. 248.

Функции права вытекают из его юридической природы и социальной сущности.

Черданцев А.Ф. Теория государства и права: Учебник. М.: Юрайт, 2001. с, 181.

Функции права – это основные направления его воздействия на общественные отношения.

Мелехин А.В. Теория государства и права: Учебник. – М., 2007. С. 222.

Лазарев В.В., Липень С.В. Теория государства и права: Учебник. М.: Спарк, 2000. С. 195.

Теория государства и права: Учебник (под ред. В. Д. Перевалова). М.: Норма, 2007. С. 123.Автор В.И. Леушин

Бабаев В.К., Баранов В.М., Толстик В.А. Теория государства и права в схемах и определениях. М.: Юристъ, 2003. С. 42.

Функции права – это основные направления правового воздействия, выражающие роль права в упорядочении общественных отношений, его сущность, динамику и действие.

Чистяков Н.М. Теория государства и права: Учебное пособие. М.: Финансовая академия при Правительстве РФ., 201 °C. 95

Функции права – это основные направления правового воздействия, выражающие роль права в упорядочении общественных отношений.

Теория государства и права: Учебник (под ред. А.В. Малько). М.: Кнорус, 2012. С. 133. Автор Липинский Д.А.

Малько А.В. Теория государства и права в вопросах и ответах. М.: Юристъ, 1999. С. 95.

Функции права есть наиболее существенные направления и сторонние его воздействия на общественные отношения, в которых раскрывается общечеловеческая и классовая природа и социальное назначения права.

Теория государства и права: Учебник (под ред. Н.И. Матузова, А.В. Малько). М.: Юристъ, 2001. С. 157. Автор М.М. Байтин

Под функцией права понимают либо социальное назначение права, либо направления правового воздействия на общественные отношения, либо то, и другое вместе взятое.

Теория государства и права: Учебник. (под ред. В.К. Бабаева). М.: Юристъ, 1999. С. 257. Автор Т.Н. Радько

Функции права – это основные направления воздействия права на общественные отношения и поведения людей. Они выражают наиболее существенные, главные черты права и направлены на осуществление коренных задач, стоящих перед правом на данном этапе развития общества. В них проявляется сущность и социальное назначение права.

Енгибарян Р.В., Краснов Ю.К. Теория государства и права: Учебное пособие. М.: Норма, 2010. С. 373.

Функции права – это обусловленные социальным назначением права направления правового воздействия на общественные отношения.

Воронцов Г.А. Теория государства и права: Краткий курс. – Ростов н/Д.: Феникс, 2012. С. 78.

Функции права – это общественная роль права и основные направления его воздействия на поведение субъектов. Иными словами, они отражают роль, социальное назначение и основные направления его воздействия на общественные отношения.

Лушников А.М. Теория государства и права: Элементарный курс. М.: Эксмо, 2010. С. 109.

Функции права производны от его сущности и определяются социальным назначением права в обществе; функции права – это такие направления правового воздействия на общественные отношения, потребность в осуществлении которых порождает необходимость существования права как социального нормативно-регулятивного и управленческого явления; они выражают наиболее существенные, главные черты права и направлены на осуществление главных целей и задач, стоящих перед правом в современном обществе.

Рассолов М.М. Теория государства и права: Учебник. М.: Юрайт, 201 °C. 304.

Функции права могут быть определены как главные направления нормативно-правового воздействия государства на общественные отношения, соответствующие социально-политическому, экономическому и идеологическому содержанию регулирования.

Комаров С.А. Теория государства и права: Курс лекций. – М., 1996 С. 45.

Функции права – это основные направления юридического воздействия на общественные отношения, определяемые сущностью и социальным назначением права в жизни общества.

Теория государства и права: Учебник (под ред. В.ВЛазарева). М.: Новый юрист, 1997. С. 104–105. Автор В.И. Гойман

Власов В.И., Власова Г.Б. Теория государства и права: Учебное пособие. Изд. 2-е. – Ростов на Дону: Феникс, 2012. С. 149.

Под функциями права понимают законодательно регламентированные, объективно необходимые, основные направления результативного правового воздействия на общественные отношения, выражающие сущность права и его социальное назначение.

Теория государства и права: Учебное пособие (под ред. Е.И. Темнова). М.: Кнорус, 2007 с. 101.

Функции права – это обусловленные социальным назначением права направления правового воздействия на общественные отношения.

Теория государства и права: Учебное пособие (под ред. Л.В. Смирнова). М.: Книжный мир, 2004. С. 120.

Функции права есть наиболее существенные направления и стороны его воздействия на общественные отношения, в которых раскрывается общечеловеческая и классовая природа, а также социальное назначение права

Байтин М.И. Сущность права (современное нормативное правопо-нимание на грани двух веков). 2-е изд., дополненное М.: изд. дом «Право и государство». 2005. С. 168.

Функции права включают в себя основные направления воздействия права на общественные отношения, которые предопределяются социальным назначением права в жизни общества.

Теория государства и права: Учебник (под ред. А.С. Пиголкина, Ю.А. Дмитриева). М.: Юрайт. 2011.С. 434.

Функции права – это основные направления его длительного воздействия на общественные отношения, определяемые сущностью и социальным назначением права на различных этапах его развития

Иванников И.А. Теория государства и права: Учебник. М.: РИОР. ИНФРА-М. 2011. С. 63.

Функции права – основные направления юридического воздействия на социальные процессы.

Власенко Н.А. Теория государства и права: Учебное пособие. 2-е изд. М.: Проспект. 2015. С. 141.

Функции права – это основные направления правового воздействия, выражающие роль права в упорядочении общественных отношений.

Кулапов В.Л., Малько А.В. Теория государства и права: Учебник. М.: Норма. 2011. С. 135.

Функции права – это основное направление правового воздействия на общественные отношения, выражающие сущность права.

Беляева О.М. Теория государства и права в схемах. Ростов н/Дону: Феликс. 2014. С. 43.

Функции права – это обусловленные социальным назначением права направления правового воздействия на общественные отношения.

Воронцов Г.А. Теория государства и права: Краткий курс. – Ростов на Дону: Феникс, 2012.С. 78.

Функции права – это обусловленные его социальным назначением, задачами правового регулирования направления воздействия на поведение людей, на ту или иную социальную сферу.

Протасов В.Н. Теория государства и права: Учебник для бакалавров. М.: Юрайт. 2014. С. 188.

Функции права представляют собой основные направления его воздействия на общественные отношения в ходе осуществления задач и целей, стоящих перед обществом

Смоленский М.Б. Теория государства и права: Учебник. М.: Инфра-М. 2013. С. 128.

Функции права – это основные направления правового воздействия, выражающие роль права в упорядочении общественных отношений.

Малько А.В., Нырков В.В., Шундиков К.В. Теория государства и права: Элементарный курс. М.: Кнорус. 2015. С. 73.

Приложение № 2

Регулятивная функция права

Регулятивная функция – правовое воздействие, направленное на нормальные (позитивные) общественные отношения с целью установления правил правомерного поведения

Оксамытный В.В. Теория государства и права: Учебник. М.: ИМПЭ-ПАБЛИШ, 2004. С. 347.

Регулятивная функция выражается в установлении определенных правил поведения, которые регулируют общественные отношения, предоставления субъективных прав и возложение юридических обязанностей субъектов права.

Енгибарян Р.В., Краснов Ю.К. Теория государства и права: Учебное пособие. М.: Норма, 2010. С. 374.

Регулятивная функция – направление правового воздействия, выражающая в установлении позитивных правил, предоставлении субъективных прав и возложение на субъектов права юридических обязанностей.

Червонюк В.И. Теория государства и прав: Учебник. М.: Инфра-М., 2009. С. 248.

Регулятивная функция заключается в регулировании, упорядочении общественных отношений, установления такого состояния, которое диктуется наиболее важными общественными интересами общества на определенном этапе его развития.

Чистяков Н.М. Теория государства и права: Учебное пособие. М.: Финансовая академия при Правительстве РФ., 201 °C. 95

Регулятивная функция:

• фиксирует субъективный состав правовых отношений;

• определяет круг юридических фактов, с которыми связывает наступление тех или иных последствий;

• определяет права и обязанности субъектов правовых отношений.

Жинкин С.А. Теория государства и права: Конспект лекций. – Ростов н/Дону: Феникс, 2003. С. 76.

Регулятивная функция имеет первичное значение. Ее правовые стимулы – поощрения, льготы, дозволения, рекомендации. Эта функция направлена на содействие движению общественных отношений в форме правоотношений. Формами выступают:

• определение соответствующих юридических фактов в гипотезах юридических норм;

• установление и изменение правого статуса субъектов права, того или иного типа правового регулирования;

• закрепление в законодательстве мер поощрения, льгот, привилегий, иных дозволений;

• фиксация моделей правоотношений.

Основы государства и права: Учебник (под ред. А.В. Малько). М.: Кнорус, 2010. С. 76–77.

Регулятивная функция заключается в регулировании, упорядочении общественных отношений. Она реализуется путем закрепления соответствующих правил поведения (прав и обязанностей), а также средств их реализации в нормативно правовых актах.

Рассказов Л.П. Теория государства и права: Учебник. М.: Риор, 2008. С. 225.

Регулятивная функция заключается в установлении позитивных правил поведения, в организации общественных отношений, координации социальных взаимосвязей.

Радько Т.Н. Теория государства и права: Учебник. М.: Проспект, 2009. С. 326.

Теория государства и права: Учебное пособие (под ред. В.П. Малахова, В.Н. Казакова). М.: Академический проект, 2002. С. 79. Автор Т.Н. Радько.

Регулятивная функция права заключается в установлении правил поведения, в организации и координации общественных отношений и взаимосвязей.

Рассолов М.М. Теория государства и права: Учебник. М.: Юрайт, 201 °C. 304.

Регулятивная функция права реализуется в основном путем закрепления соответствующих правил поведения, а также средств их реализации в нормативно правовых актах.

Упоров И.В., Старков О.В., Рассказов Л.П. Теория государства и права: Курс лекций, М.: Экзамен, 2005. С. 98.

Регулятивная функция – это такое направление правового воздействия, которое призвано обеспечить четкую организацию общественных отношений, их функционирование и развитие в соответствии с потребностями общественного прогресса.

Хропанюк В.Н. Теория государства и права. – М., 1999. С. 219.

Регулятивная функция рассчитана на правомерное поведение субъектов. Осуществляется посредством наделения субъектов правами и обязанностями, установления определенных рамок их поведения.

Лушников А.М. Теория государства и права: Элементарный курс. М.: Эксмо, 2010. С. 111.

Регулятивная функция права – это обусловленная его социальным назначением основное направление правового воздействия, заключающееся в закреплении, упорядочении общественных отношений и оформления их движения путем дозволений, запретов, обязываний, поощрений.

Регулятивно статическая – закрепление общественных отношений.

Регулятивно динамическая – в оформлении движения общественных отношений.

Теория государства и права: Учебник (под ред. А.В. Малько). М.: Кнорус, 2012. С. 134. Автор Липинский Д.А.

Регулятивная функция права – обусловленное его социальным назначением направление правового воздействия, выражающееся в установлении позитивных правил поведения, предоставлении субъективных прав и возложении юридических обязанностей на субъектов права

Теория государства и права: Учебное пособие (под ред. В.Я. Кикотя, В.В. Лазарева). М.: ИД «Форум»– Инфра-М,2008. С. 299.

Регулятивная функция нацелена на предупреждение, восстановление права, компенсацию ущерба, а санкции выступают в виде правовых стимулов – поощрений, льгот, дозволений.

Теория государства и права: Учебное пособие (под ред. Е.И. Темнова). М.: Кнорус, 2007 с. 103.

Регулятивная функция имеет первичное значение, носит творческий характер, ибо право с помощью ее призвано содействовать развитию наиболее ценных для общества и государства социальных связей. Подобную функцию обеспечивают правовые стимулы – поощрения, льгот, дозволения, рекомендации. Данные средства способствуют удовлетворению интересов лиц, открывая простор для их активности, инициативы и предприимчивости.

Малько А.В. Теория государства и права в вопросах и ответах. М.: Юристъ, 1999. С. 96.

Регулятивная функция – устанавливает позитивные правила поведения, организует общественные отношения, координирует социальные взаимосвязи.

Теория государства и права: Учебное пособие (под ред. Л.В. Смирнова). М.: Книжный мир, 2004. С. 123.

Регулятивная функция направлена на регулирование, упорядочение общественных отношений, установления правил поведения людей. Эта функция опирается на способность права предписывать, устанавливать те или иные варианты поведения. В регулятивной функции проявляется главное предназначение права – упорядочивать общественные отношения.

Воронцов Г.А. Теория государства и права: Краткий курс. – Ростов н/Д.: Феникс, 2012. С. 79.

Регулятивная функция выражается в воздействии права на общественные отношения путем их закрепления в тех или иных правовых актах, а затем в реальном воздействии на реальные процессы, происходящие в государстве и обществе.

Ларин А.Ю. Теория государства и права: Учебник. М.: Книжный мир, 2011. С. 101.

Регулятивная функция по характеру воздействия на общественные отношения выступает главной функцией. Она на основании сочетания характера воздействия права с целью этого воздействия (статической, динамической, охранительной) получает практическое воплощение в трех основных собственно юридических функциях – регулятивно статической, регулятивно динамической, регулятивно охранительной

Байтин М.И. Сущность права (современное нормативное правопо-нимание на грани двух веков). 2-е изд., дополненное М.: изд. дом «Право и государство». 2005. С. 169.

Регулятивная функция упорядочивает общественные отношения и направлена на установления правил поведения людей позитивного свойства, которые лежат в рамках самого права.

Теория государства и права: Учебник (под ред. А.С. Пиголкина, Ю.А. Дмитриева). М.: Юрайт. 2011. С. 436.

Регулятивная функция права – нормативное закрепление определенных общественных интересов, их организационное оформление.

Иванников И.А. Теория государства и права: Учебник. М.: РИОР. ИНФРА-М. 2011. С. 63.

Регулятивная функция права выступает регулятором, организатором наиболее ценных для государства и общества социальных отношений.

Власенко Н.А. Теория государства и права: Учебное пособие. 2-е изд. М.: Проспект. 2015. С. 142.

Регулятивная функция права опирается на способность права предписывать, устанавливать те или иные варианты поведения

Воронцов Г.А. Теория государства и права: Краткий курс. – Ростов на Дону: Феникс, 2012. С. 79.

Регулятивная функция права – направление правового воздействия, нацеленного на организацию социально значимых позитивных отношений с помощью юридических приемов и средств, в соответствии с объективными потребностями общественного развития, а также особенностям внутригосударственной и международной обстановки.

Кулапов В.Л., Малько А.В. Теория государства и права: Учебник. М.: Норма. 2011. С. 137.

Регулятивная функция права – это направление правового воздействия, имеющее целью закрепить или вызвать к жизни необходимые, социально-полезные варианты и формы жизнедеятельности людей.

Протасов В.Н. Теория государства и права: Учебник для бакалавров. М.: Юрайт. 2014. С. 189.

Приложение № 2а

Регулятивно статическая функция права

Регулятивная статическая функция права устанавливает определенные правила поведения, закрепляет определенное состояние общественных отношений.

Лазарев В.В., Липень С.В. Теория государства и права: Учебник. М.: Спарк, 2000. С. 195.

Регулятивно статическая функция права направлена на закрепление в соответствующих нормах и правовых институтах того, что реально достигнуто и составляет экономический, политический, социально-культурный фундамент общества и государства, их последующего развития.

Байтин М.И. Сущность права (современное нормативное правопо-нимание на грани двух веков). 2-е изд., дополненное М.: изд. дом «Право и государство». 2005. С. 169.

Регулятивно статическая функция права выражается в воздействии права на общественные отношения путем их закрепления в принципах и институтах права, устанавливающих основы стабильной жизни общества (собственность, власть).

Теория государства и права: Учебное пособие (под ред. Л.В. Смирнова). М.: Книжный мир, 2004. С. 123.

Регулятивно статическая функция права – это закрепление неизменных общественных институтов, в рамках которых осуществляется реализация права (институт собственности, форма государственного правления).

Рассказов Л.П. Теория государства и права: Учебник. М.: Риор, 2008. С. 225.

Регулятивно статическая функция права устанавливает запреты, предписания воздерживаться от посягательств на определенные общественные отношения, вести себя пассивно.

Лазарев В.В., Липень С.В. Теория государства и права: Учебник. М.: Спарк, 2000. С. 195.

Регулятивно статическая функция права сводится к закреплению, фиксации существующих общественных отношений в их статике: закрепляет формы собственности, круг субъектов права, их правоспособность, структуру государственных органов, круг прав и свобод граждан.

Черданцев А. Ф. Теория государства и права: Учебник. М.: Юрайт, 2001. с, 182.

Регулятивно статическая функция права преследует цели установления и закрепления прав и свобод граждан, определяя таким образом, границы возможного поведения в рамках закона.

Оксамытный В.В. Теория государства и права: Учебник. М.: ИМПЭ-ПАБЛИШ, 2004. С. 347.

Регулятивно статическая функция права – закрепление посредством норм права правоспособности и дееспособности граждан; закрепление и изменение правового статуса граждан; определение компетенции госорганов, полномочий должностных лиц, установления правового статуса юридических лиц.

Червонюк В.И. Теория государства и права: Учебник. – Инфра-М, 2009. С. 248.

Регулятивно статическая функция права направлена на закрепление, стабилизацию общественных отношений. Данная функция в наибольшей степени отражает природу права: гражданам и организациям предоставляет правомочия, в границах которых они действуют самостоятельно, по своему усмотрению. Она реализуется с помощью управомочивающих норм.

Перевалов В.Д. Теория государства и права: Учебник. М.: Юрайт, 2012. С. 139.

Регулятивно статическая функция права заключается в закреплении иных статусов в обществе, обеспечении стабильности и неизменности социально правовых ценностей.

Жинкин С.А. Теория государства и права: Конспект лекций. М.: Ростов н/Дону: Феникс, 2003. С. 76.

Регулятивно статическая функция права направлена на закрепление в соответствующих нормах и правовых институтах того, что реально достигнуто и составляет экономический, политический и социально-культурный фундамент общества и государства, их последующего развития: – основ конституционного строя, форм собственности, правового статуса граждан, форм правления, государственного устройства, политического режима, полномочий государственных органов и местного самоуправления.

Теория государства и права: Учебник (под ред. Н.И. Матузова, А.В. Малько). М.: Юристъ, 2001. С. 157.

Автор М.М. Байтин

Регулятивно статическая функция права направлена на закрепление, стабилизацию общественных отношений. Она выражается при определении статуса субъектов права, правосубъектности граждан и юридических лиц. Реализуется с помощью управомочивающих норм.

Перевалов В.Д. Теория государства и права: Учебник. М.: Юрайт, 2012. С. 139.

Регулятивно статическая функция права выражается в воздействии права на общественные отношения путем их закрепления в тех или иных правовых институтах (право собственности, избирательное, авторское право).

Радько Т.Н. Теория государства и права: Учебник. М.: Проспект, 2009. С. 326.

Теория государства и права: Учебное пособие (под ред. В.П. Малахова, В.Н. Казакова). М.: Академический проект, 2002. С. 79–80. Автор Т.Н. Радько

Регулятивно статическая функция права выражается в воздействии права на общественные отношения путем их закрепления в тех или иных правовых институтах (право собственности, избирательное, авторское право) или их правового статуса

Смоленский М.Б., Борисов Г.А., Мархейм М.В., Тонков Е.Е. Теория государства и права: Учебник. – Ростов н/Дону: Феникс, 2012. С. 249.

Регулятивно статическая функция права сводится к закреплению, фиксации существующих общественных отношений в их статике: закрепляются формы собственности, круг субъектов права, их правоспособность, структура государственных органов, круг прав и обязанностей граждан. И т. д.

Черданцев А.Ф. Теория государства и права: Учебник. М.: Юрайт, 2001. С. 181–182.

Регулятивно статическая функция, или функция закрепления, стабилизации общественных отношений. Проявляется при определении общественного статуса различных субъектов: закреплении основных прав и свобод человека и гражданина, компетенции органов и должностных лиц, правосубъектности физических и юридических лиц, а также их субъективных права. Она отражает природу права: гражданам и организациям предоставляется правомочия, в границах которых они действуют свободно, по своему усмотрению. Реализуется с помощью управомочивающих норм.

Теория государства и права: Учебник (под ред. В. Д. Перевалова). М.: Норма, 2007. С. 123–124.Автор В.И. Леушин

Приложение № 2б

Регулятивно динамическая функция права

Регулятивно динамическая функция права направлена на оформление движения общественных отношений в форме правоотношений. При этом определяется порядок возникновения, изменения и прекращения правоотношений. Эта функция проявляется в системе норм обязательственного права (отношения купли-продажи, подряда, перевозки, финансовые), трудового, процессуального

Черданцев А.Ф. Теория государства и права: Учебник. М.: Юрайт, 2001. С. 182.

Регулятивно динамическая функция права выражается в воздействии права на общественные отношения путем оформления их движения (динамики). Она воплощается в институтах гражданского, трудового, административного, опосредующих процессы в экономике и других сферах общественной жизни.

Теория государства и права: Учебник. (под ред. В.К. Бабаева). М.: Юристъ, 1999. С. 258. Автор Т.Н. Радько

Радько Т.Н. Теория государства и права: Учебник. М.: Проспект, 2009. С. 325.

Регулятивно динамическая функция заключается в установлении позитивных правил поведения, в организации общественных отношений, координации социальных взаимосвязей.

Наиболее характерными путями (элементами) осуществления функции являются:

• определение посредством норм права праводееспособности (правосубъектности) граждан;

• закрепление и изменение правового статуса граждан;

• определение компетенции государственных органов, в том числе и компетенций должностных лиц;

• установление правового статуса юридических лиц;

• определение юридических фактов, направленных на возникновения, изменения и прекращения правоотношений;

• установление конкретной правовой связи между субъектами права (регулятивные правоотношения);

• определение оптимального типа правового регулирования (общедозволительного, разрешительного) применительно к конкретным общественным отношениям.

Теория государства и права: Учебник (под ред. В.ВЛазарева). М.: Новый юрист, 1997. С. 104–105. Автор В.И. Гойман

Регулятивно динамическая функция права направлена на обеспечение процесса достижения намеченных задач, определенного запрограммированного результата

Байтин М.И. Сущность права (современное нормативное правопо-нимание на грани двух веков). 2-е изд., дополненное М.: изд. дом «Право и государство». 2005. С. 169.

Регулятивно динамическая функция права выражается в воздействии права на общественные отношения путем оформления их движения в институтах и конкретных нормах права.

Теория государства и права: Учебное пособие (под ред. Л.В. Смирнова). М.: Книжный мир, 2004. С. 123.

Регулятивно динамическая функция права выражается в воздействии права на общественные отношения путем оформления их развития.

Смоленский М.Б., Борисов Г.А., Мархейм М.В., Тонков Е.Е. Теория государства и права: Учебник. – Ростов н/Дону: Феникс, 2012. С. 249.

Выполняя регулятивно-динамическую функцию, право определяет, каким должно быть поведение людей. Он осуществляется с помощью обязывающих норм.

Теория государства и права: Учебник (под ред. В. Д. Перевалова). М.: Норма, 2007. С. 124.Автор В.И. Леушин

Регулятивно динамическая функция права направлена на обеспечение достижения намеченных задач, определенного запрограммированного результата. Здесь правовое воздействие оказывает влияние на отношение людей, находящихся в движении, динамике

Теория государства и права: Учебник (под ред. Н.И. Матузова, А.В. Малько). М.: Юристъ, 2001. С. 157–158. Автор М.М. Байтин

Регулятивно динамическая функция права закрепляет нормы, регулирующие те или иные процедуры.

Рассказов Л.П. Теория государства и права: Учебник. М.: Риор, 2008. С. 225.

Регулятивно динамическая функция права при помощи предписаний, обязывающих совершать определенные активные действия, обеспечивает развитие соответствующих общественных отношений.

Лазарев В.В., Липень С.В. Теория государства и права: Учебник. М.: Спарк, 2000. С. 196.

Регулятивная динамическая функция права – это направление правового воздействия, имеющее целью вызвать к жизни необходимые, социально-полезные варианты и формы жизнедеятельности людей.

Протасов В.Н. Теория государства и права: Учебник для бакалавров. М.: Юрайт. 2014. С. 189.

Приложение № 3

Охранительная функция

Охранительная функция состоит в охране наиболее важных общественных отношений, общественных ценностей. Целью является искоренение, вытеснение общественно вредных деяний. Средствами выступают юридические обязанности, запреты, санкции.

Морозова Л.А. Теория государства и права: Учебник. М.: Эксмо, 2009. С. 209.;

Жинкин С.А. Теория государства и права: Конспект лекций. – Ростов н/Д.: Феникс, 2003. С. 77.

Охранительная функция осуществляется с помощью правовых ограничений: обязанностей, запретов, наказаний, приостановлений и имеет вторичный характер.

Формами осуществления выступают: установление обязанностей, запретов, приостановлений, мер пресечения, мер принуждения, фиксация негативных санкций – наказаний и процедуры их претворения в жизнь.

Основы государства и права: Учебник (под ред. А.В. Малько). М.: Кнорус, 2010. С. 77.

Охранительная функция направлена на охрану регулируемых правом отношений, на основу основополагающих ценностей, признаваемых в обществе. В ее рамках устанавливаются различные виды юридической ответственности.

Лушников А.М. Теория государства и права: Элементарный курс. М.: Эксмо, 2010. С. 111.

Охранительная функция направлена на борьбу и вытеснение вредных и опасных для общества вариантов поведения, охрану и защиту от нарушений прав личности и других субъектов права, обеспечения охраны законности в стране,

Теория государства и права: Учебник (под ред. А.С. Пиголкина, Ю.А. Дмитриева). М.: Юрайт. 2011. С. 436–437.

Охранительная функция направлена на обеспечение нормального осуществления регулятивно-статической, регулятивно-динамиической функций, охрану от нарушений права в целом.

Байтин М.И. Сущность права (современное нормативное правопо-нимание на грани двух веков). 2-е изд., дополненное М.: изд. дом «Право и государство». 2005.С. 171.

Охранительная функция – правовое воздействие, направленное на защиту и охрану граждан, общества и государства от правонарушителей и последствий их противоправного поведения (Это запрет, состав правонарушения, санкции, применение санкций).

Оксамытный В.В. Теория государства и права: Учебник. М.: ИМПЭ-ПАБЛИШ, 2004. С. 347.

Охранительная функция – такой способ воздействия на поведение людей, который выражается в установлении запретов и реализации юридической ответственности при нарушении правовых норм.

Енгибарян Р.В., Краснов Ю.К. Теория государства и права: Учебное пособие. М.: Норма, 2010. С. 374.

Охранительная функция – направление правового воздействия, связанного с охраной регулируемых правом отношений, путем возможного применения к правонарушителю, предусмотренных в праве, мер принудительного воздействия

Червонюк В.И. Теория государства и права: Учебник. З– М.: Инфра-М, 2009. С. 248.

Охранительная функция осуществляется органами государства в рамках юридического процесса, урегулированного процессуальными нормами. Рассмотрение завершается принятием индивидуальных властных решений, исполнение которых гарантировано государственным принуждением.

Перевалов В.Д. Теория государства и права: Учебник. М.: Юрайт, 2012. С. 139–140.

Охранительная функция осуществляется с помощью правовых ограничений: обязанностей, запретов, наказаний, приостановлений и имеют вторичный характер.

Чистяков Н.М. Теория государства и права: Учебное пособие. М.: Финансовая академия при Правительстве РФ, 2010. С. 96.

Охранительная функция – это обусловленное социальным назначением направление правового воздействия, нацеленное на охрану общезначимых, наиболее важных экономических, политических, национальных, личных отношений, вытеснения явлений, чуждых данному обществу.

Теория государства и права: Учебное пособие (под ред. В.П. Малахова, В.Н. Казакова). М.: Академический проект, 2002. С. 81; Автор Т.Н. Радько

Теория государства и права: Учебное пособие (под ред. В.Я. Кикотя, В.В. Лазарева). М.: ИД «Форум-Инфра-М», 2008. С. 299. С. 81.Автор Т.Н. Радько

Теория государства и права: Учебник (под ред. В.К. Бабаева). М.: Юристъ, 1999 С. 259. С. 81.Автор Т.Н. Радько

Рассолов М.М. Теория государства и права: Учебник. – М.

Юрайт, 2010. С. 305.

Радько Т.Н. Теория государства и права: Учебник. М.: Проспект, 2009. С. 326.

Власов В.И., Власова Г.Б. Теория государства и права: Учебное пособие. Изд. 2-е. – Ростов на Дону: Феникс, 2012. С. 152.

Охранительная функция – это направление правового воздействия, нацеленное на охрану общественных отношений, урегулированных правом.

Лазарев В.В., Липень С.В. Теория государства и права: Учебник. М.: Спарк, 2000. С. 196.

Охранительная функция – это принятие и применение запрещающих норм, которые предусматривают юридическую ответственность в случае нарушения правовых запретов.

Упоров И.В., Старков О.В., Рассказов Л.П. Теория государства и права: Курс лекций. М.: Экзамен, 2005. С. 98.

Охранительная функция – такое направление правового воздействия, которое нацелено на охрану положительных и вытеснения вредных для общества отношений.

Хропанюк В.Н. Теория государства и права. М., 1999. С. 220.

Охранительная функция направлена на охрану регулируемых правом отношений, на охрану основополагающих ценностей, признанных в обществе (Жизнь, честь, свобода личности, собственность, общественный порядок, общественная безопасность, институты демократии). В рамках этой функции устанавливаются различные виды юридической ответственности за действия, посягающие на указанные ценности и предупредительно-охранительные меры иного характера.

Черданцев А.Ф. Теория государства и права: Учебник. М.: Юрайт, 2001. с. 182.

Охранительная функция осуществляется с помощью правовых ограничений – обязанностей, запретов, наказаний, приостановлений – и имеет вторичный характер

Малько А.В. Теория государства и права в вопросах и ответах М.: Юристъ, 1999. С. 96.

Охранительная функция – это обусловленное социальным назначением направление правового воздействия, нацеленное на охрану общезначимых, наиболее важных экономических, политических, национальных, личных отношений, на основе приоритетности обеспечения прав человека, вытеснения явлений, чуждых обществу.

Формы осуществления охранительной функции права:

• закрепляет в нормах права запреты на совершения социально опасных действий;

• определяет в санкциях нории права меры ответственности за правонарушения, а также иные меры принуждения;

• устанавливает виды преступлений и других правонарушений;

• определяет порядок привлечения к юридической ответственности, а также применение иных мер принуждения.

Теория государства и права: Учебное пособие (под ред. Л.В. Смирнова). М.: Книжный мир, 2004. С. 123.124.

Охранительная функция направлена на защиту, охрану наиболее важных для жизни общества общественных отношений. При этом право объявляет их неприкосновенными, а нежелательные, чуждые обществу отношения стремиться вытеснить, ликвидировать. Данная функция имеет своей задачей обеспечить выполнение требований законов, установить режим законности в обществе.

Разграничение регулятивной и охранительной функций в определенной степени условно. Обе они реализуют основное социальное назначение права – упорядочивать общественные отношения, обеспечивать их стабильность, устойчивость, независимость от внешних негативных влияний.

Воронцов ГА. Теория государства и права: Краткий курс. – Ростов н/Д.: Феникс, 2012. С. 79.

Охранительная функция направлена на охрану и защиту наиболее значимых общественных отношений.

Ее содержание охватывается предупреждение и пресечение преступлений и иных правонарушений, защита и восстановление нарушенного права. Она реализуется путем применением специальных охранительных норм, а также действующих в охранительном режиме регулятивных норм.

Смоленский М.Б., Борисов Г.А., Мархейм М.В., Тонков Е.Е. Теория государства и права: Учебник. – Ростов н/Дону: Феникс, 2012. С. 249.

Охранительная функция – это такое направление правового воздействия, которое нацелено на охрану наиболее важных экономических, политических, национальных, личных отношений, их неприкосновенность.

Ларин А.Ю. Теория государства и права: Учебник. М.: Книжный мир, 2011. С. 101.

Охранительная функция осуществляется органами государства в рамках юридического процесса, урегулированного процессуальными нормами. Рассмотрение юридических дел завершается принятием индивидуальных властных решений, исполнение которых гарантировано государственным принуждением. Охранительная функция реализуется путем применения специальных охранительных норм, а также действующих в охранительном режиме регулятивных норм. Последнее имеет место при нарушении субъективных прав и обращения в компетентные органы для их защиты (право притязания).

Теория государства и права: Учебник (под ред. В. Д. Перевалова). М.: Норма, 2007. С. 124.Автор В.И. Леушин

Охранительная функция права – это основное направление правового воздействия, направленное на охрану общественных отношений и вытеснения антисоциальных явлений, противоречащих установленным ценностям.

Теория государства и права: Учебник (под ред. А.В. Малько). М.: Кнорус, 2012. С. 134. Автор Липинский Д.А.

Регулятивно охранительная функция права направлена на обеспечение нормального осуществления регулятивно-статической и регулятивно-динамической функций права, на охрану от нарушений права в целом. Соответственно ее содержанием охватывается предупреждение и пресечение преступлений и иных видов правонарушений, защита и восстановление нарушенного права.

Теория государства и права: Учебник (под ред. Н.И. Матузова, А.В. Малько). М.: Юристъ, 2001. С. 157–158. Автор М.М. Байтин.

Регулятивно охранительная функция права – это правовое воздействие, направленное на защиту предусмотренных и обеспечиваемых правом политических, экономических, идеологических и других отношений, а также на ограничение и запрет отношений враждебных, чуждых данному общественному строю. Эта функция защищает господство определенных классов (наций, рас), политических элит.

. Иванников И.А. Теория государства и права: Учебник. М.: РИОР. ИНФРА-М. 2011. С. 63.

Охранительная функция права – это правовое воздействие, направленное на охрану и защиту наиболее значимых общественных отношений.

Власенко Н.А. Теория государства и права: Учебное пособие. 2-е изд. М.: Проспект. 2015. С. 142.

Охранительная функция права заключается в охране положительных и вытеснения негативных, вредных для общества явлений, в их предупреждении, пресечении и восстановлении нарушенных прав.

Кулапов В.Л., Малько А.В. Теория государства и права: Учебник. М.: Норма. 2011.С. 137.

Охранительная функция права имеет задачу обеспечить выполнение требований закона, установить режим законности в обществе.

Воронцов Г.А. Теория государства и права: Краткий курс. – Ростов на Дону: Феникс, 2012.С. 79.

Охранительная функция права – это направление правового воздействия, имеющая целью вытеснить из общественной жизни вредные, опасные для общества варианты и формы поведения. В рамках этой функции осуществляются меры юридической ответственности и другие меры правового принуждения.

Протасов В.Н. Теория государства и права: Учебник для бакалавров. М.: Юрайт. 2014. С. 189.

Особенности регулятивной функции права в инвестиционных отношениях на современном этапе

Е.Е. Веселкова

Заведующая кафедрой государственно-правовых дисциплин МИЭПП, кандидат юридических наук, доцент

В юридической науке по общему правилу c функциями права обычно связывают направления его влияния на общественные отношения.

Вопросы касательно функций права в инвестиционных отношениях практически не исследованы в отечественной доктрине. Можно сказать, что данной проблематике посвящены только фрагментарные разделы некоторых работ[135].

Тем не менее, учитывая результаты исследования, проведенные указанными авторами, можно охарактеризовать некоторые направления реализации функций права в инвестиционных отношениях, и в частности, регулятивной функции права. Ее можно охарактеризовать как продиктованный общественным предназначением характер правового воздействия, который проявляется в закреплении позитивных основ поведения, гарантировании субъективных прав и возложении юридических обязанностей на субъектов инвестиционного процесса и направленный на установление и поощрение прогресса в отношениях, служащих интересам общества, государства и его граждан.

Наиболее ярко регулятивная функция инвестиционного права проявляется, прежде всего, в установлении правового статуса иностранного инвестора.

Понятие иностранного инвестора закреплено в ст. 2 Федерального Закона «Об иностранных инвестициях в РФ» 1999 года, согласно которой иностранным инвестором является иностранное юридическое лицо, гражданская правоспособность которого определяется в соответствии с законодательством государства, в котором оно учреждено, и которое вправе в соответствии с законодательством указанного государства осуществлять инвестиции на территории Российской Федерации; иностранная организация, не являющаяся юридическим лицом, гражданская правоспособность которой определяется в соответствии с законодательством государства, в котором она учреждена, и которая вправе в соответствии с законодательством указанного государства осуществлять инвестиции на территории Российской Федерации; иностранный гражданин, гражданская правоспособность и дееспособность которого определяются в соответствии с законодательством государства его гражданства и который вправе в соответствии с законодательством указанного государства осуществлять инвестиции на территории Российской Федерации; лицо без гражданства, которое постоянно проживает за пределами Российской Федерации, гражданская правоспособность и дееспособность которого определяются в соответствии с законодательством его постоянного места жительства и которое вправе в соответствии с законодательством указанного государства осуществлять инвестиции на территории Российской Федерации; международная организация, которая вправе в соответствии с международным договором Российской Федерации осуществлять инвестиции на территории Российской Федерации; иностранные государства в соответствии с порядком, определяемом федеральными законами.

Указание на перечень лиц, именуемых иностранными инвесторами, имеет важное значение с точки зрения практической реализации иностранных инвестиций.

Во-первых, признание этого статуса обусловливает предоставление соответствующих привилегий в соответствии с национальным законодательством и международными договорами.

Во-вторых, статус иностранного инвестора важен при государственной регистрации, разрешении на осуществление предпринимательской деятельности.

В-третьих, статус иностранного инвестора предполагает предоставление лицу дипломатической защиты со стороны государства-донора.

Ныне действующий Закон при определении понятия «иностранный инвестор» использует категории международного частного права, как следует из вышеуказанного списка лиц и организаций.

Однако это обстоятельство не является полным для выделения субъектов инвестиционной деятельности. Дело в том, что для выделения субъектов инвестиционной деятельности следует учитывать, во-первых, правовой статус юридического лица как инвестора или как объекта инвестиций согласно национальному законодательству, в частности, в России как в государстве, принимающем иностранные инвестиции. А во-вторых, необходимо принимать во внимание особенности, связанные с определением национальности юридического лица по международному частному праву.

В этой связи хотелось бы отметить, что в доктрине по этому поводу существуют различные точки зрения. Ряд авторов придерживаются теории контроля, например, Вознесенская Н.Н., Фархутдинов И.З.

Доронина Н.Г., считает, а с ней нельзя не согласиться, что для определения правового статуса иностранного юридического лица как инвестора вряд ли целесообразно выяснять, по закону какого государства учреждено данное юридическое лицо. Важнее отнести это юридическое лицо к понятию «иностранное юридическое лицо», то есть учрежденное не по праву Российской Федерации. Тот же автор полагает, что место учреждения юридического лица, по которому определяется его гражданская правоспособность, имеет значение для внешнеэкономической деятельности иностранного юридического лица, но не для регулирования иностранной инвестиционной деятельности в государстве, принимающем инвестиции. Для регулирования иностранных инвестиций на территории Российской Федерации в большей степени важны не коллизионные, а материально-правовые критерии, позволяющие отнести то или иное юридическое лицо, в том числе и иностранное, к понятию «иностранный инвестор»[136].

Регулятивная функция права выражается в закреплении правового режима размещения инвестиций. В самом общем виде правовой режим деятельности иностранных инвесторов можно определить как совокупность условий инвестиционной деятельности, комплекс льгот и гарантий прав и законных интересов иностранных инвесторов.

В научной литературе общепризнанным является деление правовых режимов в области иностранных инвестиций на абсолютные и относительные. Под абсолютным режимом понимается полная и абсолютная защита, гарантированность иностранных инвестиций. В отличие от абсолютного режима относительные режимы предоставляют иностранным инвесторам больший или меньший объем прав, по сравнению с инвесторами из своей страны или какой-либо другой, определенной в договоре страны или стран, то есть относительно других инвесторов. Наиболее часто, как отмечают отдельные авторы, государства придерживаются следующих режимов иностранных инвестиций:

а) национальный режим. При использовании данного режима иностранные инвесторы приравниваются в правах к инвесторам своей страны, то есть одно государство предоставляет на своей территории другому государству такие же права, льготы и привилегии, какие предоставляются ее собственным физическим и юридическим лицам и торговым судам;

б) режим наибольшего благоприятствования. Под режимом наибольшего благоприятствования понимается предоставление одним государством инвесторам другого государства такого же широкого объема гарантий, прав, преимуществ и льгот, какими пользуется и (или) будет пользоваться в дальнейшем любое третье государство на территории первого. То есть режим наибольшего благоприятствования подразумевает предоставление максимально благоприятного для других стран режима и является наглядным воплощением принципа недискриминации;

в) преференциальный режим – особый экономический режим, предоставленный одним государством инвесторам определенного другого государства, не распространяющийся на какие-либо третьи страны;

г) специальный режим является договорным режимом и устанавливается путем указания конкретных специальных прав, предоставляемых, как правило, на основе взаимности, договаривающимися государствами друг другу. Конкретные права, льготы и привилегии должны быть четко указаны в договоре;

д) специальный и дифференцированный (более благоприятный режим) – режим, как правило, предоставляемый развивающимся странам. В общей форме эти льготы выражаются в виде права использовать преференциальные ставки таможенных пошлин в развитых странах при экспорте своих товаров; обязательства развитых стран оказывать техническое содействие в деле приведения законодательных и иных инструментов развивающихся стран в соответствие с требованиями ВТО[137].

В отечественной научной литературе указывается на двусмысленность «записи о режиме иностранных капиталовложений в российском законодательстве», поскольку легальные формулировки содержат «элементы как режима наибольшего благоприятствования, так и национального режима»[138].

Однако, при этом не обращается внимание на одновременное сочетание сразу трех режимов в самом ГАТТ. А именно: при совершении таможенных процедур на иностранцев распространяется режим наибольшего благоприятствования, при налогообложении – национальный, в исключительных случаях могут устанавливаться национальные преференции. Следовательно, и в одновременном существовании нескольких режимов для иностранных инвесторов в РФ нет ничего удивительного. Почти всегда для иностранных инвесторов государства предоставляют и льготы и ограничения. Это вполне естественно, так как «внутреннее право государства, находясь в действии, образует правовой режим, состоящий из множества режимов с разным сочетанием способов, методов, типов правового регулирования[139].

Очевидно, что в России для иностранного инвестирования одновременно существуют режим наибольшего благоприятствования и национальный режим. Было бы неправильно заявлять, что существует только режим наибольшего благоприятствования или национальный режим.

В отдельных сферах хозяйственной деятельности закон не разграничивает субъекты разной национальности, а, даже напротив, указывает на их равенство. В таких случаях речь идет о национальном режиме. В других случаях прямо указывается на различие между деятельностью национальных и иностранных лиц. Тогда говорится о режиме наибольшего благоприятствования. Но изъятия ограничивающего характера устанавливаются одинаково для всех иностранных граждан независимо от страны происхождения инвестора, либо в нормативном документе напрямую фиксируется правило о режиме наибольшего благоприятствования.

Регулятивная функция права в инвестиционных отношениях связана также с установлением юридических фактов по поводу возникновения, изменения или прекращения инвестиционных правоотношений, закрепленных по большей части в инвестиционных договорах и соглашениях.

При этом следует отметить, что договорным формам инвестиционных отношений присущи следующие конкретные особенности.

1. Они носят долгосрочный характер. Примеров этому достаточно много. Так, иностранная фирма отдает российской организации оборудование в лизинг на срок в несколько лет, который обычно соответствует сроку амортизации оборудования. Возможен вариант, когда по соглашению о разделе продукции инвестор готовит участок к функционированию, монтирует оборудование, занимается проведением и финансированием буровых работ, проводит трубопроводы. Период от старта финансирования инвестиционного проекта до добычи полезных ископаемых в объеме, позволяющем восполнить финансовые вложения инвестора, как правило, составляет несколько лет.

2. Наличие предпринимательского риска, связанного с осуществлением капиталовложений. Например, поиск и разведка полезных ископаемых не дали предполагаемого объема их добычи, позволяющего компенсировать затраты инвестора.

3. Целевое использование средств инвестора и, как следствие, право иностранного инвестора оказывать влияние на производственную деятельность стороны, принимающей капиталовложения. Согласно п. 2 ст. 1031 ГК РФ, если договором коммерческой концессии не предусмотрено иное, правообладатель обязан обеспечить государственную регистрацию предоставления права использования в предпринимательской деятельности пользователя комплекса принадлежащих правообладателю исключительных прав по договору коммерческой концессии; оказывать пользователю постоянное техническое и консультативное содействие, включая содействие в обучении и повышении квалификации работников; контролировать качество товаров (работ, услуг), производимых (выполняемых, оказываемых) пользователем на основании договора коммерческой концессии.

4. Нацеленность на получение выгоды, прибыли или иного дохода, который может стать общим имуществом с последующим разделом в соответствии с долей участия в общем бизнесе. На основании ст. 1048 ГК РФ прибыль, полученная товарищами в результате их совместной деятельности, распределяется пропорционально стоимости вкладов товарищей в общее дело, если иное не предусмотрено договором простого товарищества или иным соглашением товарищей. Соглашение об устранении кого-либо из товарищей от участия в прибыли ничтожно.

Существуют различные виды инвестиционных договоров, участником которых может быть иностранный инвестор. Особый интерес среди них представляют соглашения о разделе продукции и концессионные договоры.

Механизм соглашений о разделе продукции представляет интерес с юридической точки зрения, поскольку в данном случае мы имеем дело с особенной формой договора по использованию недр.

В российском законодательстве обычной формой оформления правоотношений собственника недр и иностранного инвестора была и лицензия. Данное разрешение выдается государственным органом в административном порядке и дает право на разработку недр. Эти положения закреплены Федеральным законом от 21 февраля 1992 г. «О недрах», Федеральным законом от 30 ноября 1995 г. «О континентальном шельфе» и рядом других.

Но в условиях глобальной тенденции соединения гражданско-правовых и публично-правовых норм в области правового регулирования иностранного инвестирования в середине 1990-х гг. в России появилась новая договорная форма использования природных ресурсов – соглашения о разделе продукции (далее СРП).

Необходимо отметить, что беспристрастно и непредубежденно затруднительно описать проблемы российских СРП, поскольку информация по всем трем соглашениям является конфиденциальной и их действительные положения известны строго ограниченному кругу лиц. На первоначальном этапе существования СРП вопросы, связанные с их функционированием, регулировались Указом Президента РФ от 24 декабря 1993 г. «Вопросы соглашений о разделе продукции при пользовании недрами». Этот акт носил временный характер и должен был регламентировать указанную сферу до вступления в силу законов РФ, устанавливающих порядок применения и реализации СРП. Его сменил принятый позднее Федеральный закон № 225-ФЗ от 30 декабря 1995 г. «О соглашениях о разделе продукции» (далее – Закон, Закон о СРП), принятый в развитие законодательства Российской Федерации в области недропользования и инвестиционной деятельности, устанавливающий правовые основы отношений, возникающих в процессе осуществления российских и иностранных инвестиций в поиски, разведку и добычу минерального сырья на территории Российской Федерации, а также на континентальном шельфе и (или) в пределах исключительной экономической зоны Российской Федерации на условиях соглашений о разделе продукции.

Настоящий Федеральный закон регулирует отношения, возникающие в процессе заключения, исполнения и прекращения соглашений о разделе продукции, и определяет основные правовые условия таких соглашений.

Соглашение о разделе продукции (далее – соглашение) является договором, в соответствии с которым Российская Федерация предоставляет субъекту предпринимательской деятельности (далее – инвестор) на возмездной основе и на определенный срок исключительные права на поиски, разведку, добычу минерального сырья на участке недр, указанном в соглашении, и на ведение связанных с этим работ, а инвестор обязуется осуществить проведение указанных работ за свой счет и на свой риск. Соглашение определяет все необходимые условия, связанные с пользованием недрами, в том числе условия и порядок раздела произведенной продукции между сторонами соглашения в соответствии с положениями настоящего Федерального закона.

Сторонами соглашения (далее – стороны) являются: Российская Федерация (далее – государство), от имени которой в соглашении выступают Правительство Российской Федерации или уполномоченные им органы; инвесторы – юридические лица и создаваемые на основе договора о совместной деятельности и не имеющие статуса юридического лица объединения юридических лиц, осуществляющие вложение собственных заемных или привлеченных средств (имущества и (или) имущественных прав) в поиски, разведку и добычу минерального сырья и являющиеся пользователями недр на условиях соглашения.

Участок недр предоставляется в пользование инвестору в соответствии с условиями соглашения.

Произведенная продукция подлежит разделу между государством и инвестором в соответствии с соглашением, которое должно предусматривать условия и порядок:

• определения общего объема произведенной продукции и ее стоимости. При этом произведенной продукцией признается количество продукции горнодобывающей промышленности и продукции разработки карьеров, содержащееся в фактически добытом (извлеченном) из недр (отходов, потерь) минеральном сырье (породе, жидкости и иной смеси), первой по своему качеству соответствующей национальному стандарту, региональному стандарту, международному стандарту, а в случае отсутствия указанных стандартов для отдельного добытого полезного ископаемого – стандарту организации, добытое инвестором в ходе выполнения работ по соглашению и уменьшенное на количество технологических потерь в пределах нормативов;

• определения части произведенной продукции, которая передается в собственность инвестора для возмещения его затрат на выполнение работ по соглашению (далее – компенсационная продукция). При этом предельный уровень компенсационной продукции не должен превышать 75 процентов, а при добыче на континентальном шельфе Российской Федерации – 90 процентов общего объема произведенной продукции. Состав затрат, подлежащих возмещению инвестору за счет компенсационной продукции, определяется соглашением в соответствии с законодательством Российской Федерации;

• раздела между государством и инвестором прибыльной продукции, под которой понимается произведенная при выполнении соглашения продукция за вычетом части этой продукции, стоимостный эквивалент которой используется для уплаты налога на добычу полезных ископаемых, и компенсационной продукции за отчетный (налоговый) период;

• передачи инвестором государству принадлежащей ему в соответствии с условиями соглашения части произведенной продукции или ее стоимостного эквивалента;

• получения инвестором произведенной продукции, принадлежащей ему в соответствии с условиями соглашения.

Сравнивая соглашения о разделе продукции с концессионными договорами, Клубничкин М.К. отмечал, что обычное для развитых стран и (пока) стран с переходной экономикой концессионное соглашение предполагает, что все минеральное сырье, добытое на предоставленном в долгосрочное пользование участке недр, поступает в собственность лица (как правило, юридического) или группы лиц, которым государство предоставило такое исключительное право на пользование (в России предоставление права на пользование недр удостоверяется с 1992 г. лицензией). При этом все или абсолютное большинство налогов, сборов, пошлин и других обязательных платежей (далее – налоги), установленных для юридических лиц законодательством этого государства, распространяются на такого владельца прав и фактического пользователя недр[140].

Далее тот же автор замечает, что владелец прав, полученных по концессионному соглашению, как, впрочем, и по соглашению о разделе продукции, и их «пользователь», обычно называемый оператором, часто являются разными юридическими лицами. Эта ситуация считается во всем мире абсолютно нормальной и никак не запрещается государством. В отличие от концессий соглашения о разделе продукции, широко распространенные в нефтедобывающей промышленности ряда развивающихся (и, заметим, весьма успешно развивающихся в сфере нефтедобычи) стран, являются договорами между инвестором и государством. В этих соглашениях инвестору предоставляется право на пользование определенным участком недр на условиях, при которых, с одной стороны, часть добытого им минерального сырья, определяемая в порядке, установленном самим соглашением, должна быть безвозмездно передана в собственность государства, а с другой – инвестор освобождается от обязанности уплачивать большинство налогов в течение всего срока действия такого соглашения. Именно поэтому современные концессии называют часто в англоязычных странах соглашениями «tax-royalty», то есть соглашений «с уплатой налогов», что подчеркивает их основное отличие от соглашений с разделом продукции, который фактически заменяет взимание налогов. В соглашениях о разделе продукции государство часто представляет не государственный орган, а специально созданная для этих целей национальная нефтяная компания, полностью контролируемая государством и выполняющая наряду с функциями государственных органов и некоторые хозяйственные функции в интересах государства. Это обстоятельство породило встречаемую иногда трактовку соглашений о разделе продукции как «особого подрядного договора» между национальной нефтяной компанией и компанией-инвестором. Такая трактовка справедлива с точки зрения юридического оформления сделок между инвестором и государством в большинстве стран, использующих такой тип договорных отношений в сфере использования недр, но не имеет ничего общего с главным (концептуальным) признаком соглашений о разделе продукции и принципиально отличается от концессионных соглашений[141].

Легальное определение понятия концессионного соглашения дано в ч. 1 ст. 3 Федерального закона от 21 июля 2005 г. № 115-ФЗ «О концессионных соглашениях», согласно которому по концессионному соглашению одна сторона (концессионер) обязуется за свой счет создать и (или) реконструировать определенное этим соглашением недвижимое имущество (далее – объект концессионного соглашения), право собственности на которое принадлежит или будет принадлежать другой стороне (концеденту), осуществлять деятельность с использованием (эксплуатацией) объекта концессионного соглашения, а концедент обязуется предоставить концессионеру на срок, установленный этим соглашением, права владения и пользования объектом концессионного соглашения для осуществления указанной деятельности.

При этом продукция и доходы, полученные концессионером в результате осуществления концессионной деятельности, являются собственностью концессионера, если концессионным соглашением не установлено иное (ч. 7 ст. 3 Закона о концессиях). Данное положение соответствует правилу, в соответствии с которым закрепляется принадлежность поступлений, полученных в результате использования имущества иным лицом, чем собственник, лицу, использующему имущество на законном основании (ст. 136 ГК РФ).

На фоне динамично растущей концессионной практики до сих пор нерешенным является вопрос о правовой природе концессионного соглашения. К настоящему времени в юридической доктрине оформились четыре основные концепции касательно правовой природы концессионного договора (соглашения).

Сторонники первой классифицируют концессионное соглашение как публично-правовой акт либо административный (публично-правовой) договор (Ж. Ведель, М. Тривус, И.Н. Бернштейн, Б.А. Ландау, М.М. Богуславский, Д.Н. Бахрах, С.В. Шорохов и др.).

Вторая концепция рассматривает концессионное соглашение как «гетерогенный» договор, обладающий одновременно и частно-правовыми, и публично-правовыми признаками (Л.С. Таль, Е. Носов, С.А. Сосна, Л.К. Линник, О.Н. Савинова, А.В. Багдасарова и пр.).

Согласно третьей концепции концессионный договор является гражданско-правовым договором (А.В. Венедиктов, Н.Г. Доронина, И.С. Вахтинская, Р.М. Жемалетдинов, И. Дроздов и т. д.).

В соответствии с четвертой концепцией концессионный договор считается международно-правовым (например, Е. Нвогугу, Е. Шварценбергер).

В этой связи ряд авторов отмечает, что концессионный договор сочетает в себе элементы различных договоров, что совершенно естественно порождает множественность концепций его правовой природы.

Регулятивная функция права способствует установлению оптимального порядка касательно допуска иностранных инвестиций в экономику России. Особенно наглядно проявления этой функции отражаются в этапах развития отечественного инвестиционного законодательства. Первоначальный этап (1987–1991 гг.) – этап зарождения инвестиционного законодательства. Впервые возможность присутствия иностранных инвестиций в России была закреплена в Законе о собственности, принятом 6 марта 1990 года. Согласно Закону допускалось учреждение компаний, 100 % уставного капитала которых полностью принадлежали иностранным инвесторам.

Указом Президента СССР от 26 октября 1990 года «Об иностранных инвестициях в СССР» намечены основные направления развития инвестиционной политики, в частности, закреплены такие значимые положения, как организация совместных предприятий и предприятий полностью с участием иностранного капитала; возможность для иностранных инвесторов приобретать акции и другие ценные бумаги отечественных предприятий; предоставление иностранным инвесторам национального режима; гарантии свободного реинвестирования прибыли иностранных инвесторов и беспрепятственного перевода ее за границу; разрешение на долгосрочную аренду имущества и земли иностранными инвесторами; создание и функционирование специальных территорий с особыми режимами, то есть особых экономических зон.

10 декабря 1990 года Верховным Советом СССР был принят Закон «Основы законодательства об инвестиционной деятельности в СССР». Законом определялся перечень субъектов инвестиционной деятельности, им устанавливалось, что отношения между субъектами инвестиционной деятельности определяются договором. Закон также закреплял гарантии прав инвесторов и защиты иностранных инвестиций.

Второй этап (1992–2007 гг.) – этап развития инвестиционного законодательства. Он ознаменован созданием, развитием и совершенствованием основополагающих законодательных актов в данной области.

В их число входит Закон РСФСР «Об инвестиционной деятельности в РСФСР» от 26 июня 1991 г. и Закон РСФСР «Об иностранных инвестициях в РСФСР» от 4 июля 1991 г., который вступил в силу 1 сентября 1991 г.

Законом РСФСР «Об иностранных инвестициях в РСФСР» от 4 июля 1991 года закреплялись правовые и экономические основы реализации иностранных инвестиций на территории РСФСР. Данный нормативный документ служил цели привлечения и продуктивного применения в экономике Российской Федерации иностранных материальных и финансовых ресурсов, прогрессивной заграничной техники и технологий, передового управленческого опыта. Положения этого акта охватывали вопросы гражданского, валютного, земельного, налогового, трудового законодательства, но в большинстве случаев присутствовала банальная отсылка к российскому законодательству, регулирующему соответствующие области.

Основной причиной принятия Федерального закона «Об иностранных инвестициях в Российской Федерации» от 9 июля 1999 года, сменившего прежний Закон, стало отставание акта 1991 года от реалий текущего момента и практики осуществления иностранной инвестиционной деятельности, а также неадекватное регулирование вопросов, связанных с привлечением и защитой иностранных инвестиций в изменившейся экономической ситуации.

Современный этап начался в 2008 году, продолжается до настоящего времени и характеризуется принятием 29 апреля 2008 года нового Закона № 57 – ФЗ «О порядке осуществления иностранных инвестиций в хозяйственные общества, имеющие стратегическое значение для обеспечения обороны страны и безопасности государства», который принципиально изменил систему допуска иностранных инвестиций на территорию страны. Закон устанавливает ограничения на участие иностранных инвесторов или групп лиц в уставных капиталах хозяйственных обществ, имеющих стратегическое значение для обеспечения обороны страны и безопасности государства, а также регулирует отношения, связанные с совершением иных сделок, в результате которых иностранные инвесторы или группы лиц устанавливают контроль над хозяйственными обществами (ст. 2 Закона). Россия присоединилась к числу стран, в которых выделение стратегических отраслей на основе приоритетных для экономики страны критериев направленно на предотвращение угрозы суверенитету, технологической зависимости, возможности осуществлять выбор ведущих направлений развития.

С регулятивной функцией права также связано установление адекватного правового режима гарантий прав и законных интересов иностранных инвесторов на территории России. Федеральный Закон «Об иностранных инвестициях в РФ» 1999 г. предусматривает следующие важные гарантии для иностранных инвесторов на территории России, а именно:

– гарантию правовой защиты деятельности иностранных инвесторов (ст. 5);

– гарантию использования иностранным инвестором различных форм осуществления инвестиций (ст. 6);

– гарантию перехода прав и обязанностей иностранного инвестора другому лицу (ст. 7);

– гарантии компенсации при национализации и реквизиции имущества иностранного инвестора или коммерческой организации с иностранными инвестициями (ст. 8);

– гарантию обеспечения надлежащего разрешения спора, возникшего в связи с осуществлением инвестиций и предпринимательской деятельности на территории РФ иностранным инвестором (ст. 10);

– гарантию использования на территории России и перевода за пределы России доходов, прибыли и других правомерно полученных денежных сумм (ст. 11);

– гарантию права иностранного инвестора на беспрепятственный вывоз за пределы России имущества и информации в документальной форме или в форме записи на электронных носителях, которые были первоначально ввезены на территорию РФ в качестве иностранной инвестиции (ст. 12);

– гарантию права иностранного инвестора на приобретение ценных бумаг (ст. 13);

– гарантию участия иностранного инвестора в приватизации (ст. 14);

Правовая защита собственности иностранных лиц в Российской Федерации включает в себя:

во-первых, закрепление прав иностранных лиц в правовых актах (Конституция, Гражданский кодекс, специальные законы об инвестициях, закон об иностранных гражданах 2002 г., о недрах, о концессиях);

во-вторых, право иностранных лиц (физических и юридических лиц) на обжалование в суд или административное обжалование и;

в-третьих, предоставление гарантий государства иностранным инвесторам в виде обязательств государства создать безопасный режим инвестирования иностранной собственности.

Если судить по опыту зарубежных стран, то набор гарантий, предоставляемых иностранному инвестору, практически одинаков. Анализ инвестиционного законодательства указанных стран позволяет сформировать три основные группы таких гарантий:

• гарантии, обеспечивающие неприкосновенность имущества, составляющего иностранную инвестицию;

• гарантии, закрепляющие право иностранного инвестора пользоваться результатами своей инвестиционной деятельности;

• гарантии, касающиеся порядка рассмотрения инвестиционных споров.

Наиболее важной в числе гарантий, даваемых государством иностранным инвесторам, является гарантия неприкосновенности их инвестиций, неподверженности принудительным мерам со стороны государства, которые влекут переход права собственности на эти инвестиции к государству без согласия иностранного инвестора. К такого рода мерам относятся национализация, реквизиция и конфискация. Иностранному инвестору важно, чтобы принимающее инвестиции государство предоставляло надлежащую защиту и безопасность капиталовложений[142].

Лукашук И.И. подчеркивает, что наиболее опасной для любого инвестора является национализация, в силу которой частная собственность становится государственной. Советская Россия была первым государством, которое не только применило термин – национализация, но и на практике показало всему миру, в чем она заключается. Тема национализации

была особенно актуальна в 1917–1922 гг. – в период становления Советской республики, когда национализировались все предприятия в стране, в том числе принадлежащие иностранному капиталу. По мнению юристов-международников, национализация иностранной собственности представляет одну из главных проблем инвестиционного права, да и международного права в целом[143].

По этому поводу Богуславский М.М. замечает, что термин «национализация» был введен в гражданское законодательство недавно. Статья 235 ГК РФ определила национализацию как «обращение в государственную собственность имущества, находящегося в собственности граждан и юридических лиц», и установила, что требуется возмещение стоимости этого имущества и других убытков в порядке, предусмотренном статьей 306 ГК РФ. Национализация – акт государственной власти. Никто, помимо уполномоченного государственного органа исполнительной власти не имеет права осуществлять национализацию имущества, что уже само по себе является, как считает М.М. Богуславский, своеобразной гарантией[144].

В настоящее время такие решения принимаются Государственной Думой, которая сначала издает индивидуально-правовой акт о принудительном[145] изъятии определенного имущества. Затем представители этого органа описывают и отдают указанное имущество на ответственное хранение.

После этого предусмотрена выплата равноценной компенсации, далее следует изъятие у владельца национализируемого имущества и передача его в собственность государства.

Национализация – это узаконенное действие, поскольку на этапе осуществления национализации должен быть в силе нормативный акт, на основании которого проводится национализация. В противном случае данные действия могут квалифицироваться как акт насилия и произвола со стороны должностных лиц органов государственной власти.

Национализация представляет собой принудительный акт. Оспаривать законность национализации не представляется реальным.

И, наконец, национализация обладает возмездным характером, поскольку должна сопровождаться выплатой равноценной и справедливой компенсации.

Общее положение о выплате компенсации в случае принудительного изъятия имущества установлено в ч. 3 ст. 35 Конституции РФ, согласно которой принудительное отчуждение имущества для государственных нужд может быть произведено только по решению суда и при условии предварительного и равноценного возмещения.

Реквизиция – это также принудительная мера по изъятию имущества у собственника для государственных или общественных целей с выплатой собственнику стоимости имущества. Реквизиция по общему правилу является временным явлением, и зачастую осуществляется при стихийных бедствиях, разного рода крупных авариях и при других чрезвычайных обстоятельствах. Обычно государственные органы принимают решение о проведении реквизиции. Оба указанных акта – и национализация, и реквизиция – должны проводиться при условии обязательной выплаты компенсации иностранному инвестору.

Конфискация, или иначе говоря, безвозмездное изъятие имущества представляет собой санкцию за совершение преступления или иного правонарушения. По факту конфискации должно состояться судебное решение. Конфискация обычно применяется как мера административной или гражданско-правовой ответственности, в уголовном законодательстве конфискация служит субсидиарной мерой наказания за особо тяжкие преступления.

Как считают некоторые ученые, национализация четко отличается от конфискации по признаку возмездности, так как конфискация представляет собой возмездное изъятие имущества из частной собственности в собственность государства. О разграничении конфискации и национализации свидетельствуют также основания осуществления акта (в случае национализации – закон, в случае конфискации – закон или решение суда), поставленные цели – макроэкономические, стабилизационные и индивидуальные, карательные. Различия реквизиции и национализации заключаются в следующем. Согласно п. 1 ст. 242 ГК РФ реквизиция представляет собой возмездное изъятие имущества у собственника «в случае эпидемий, эпизоотий и при иных обстоятельствах, носящих чрезвычайный характер… в интересах общества по решению государственных органов… в порядке и на условиях, установленных законом». Национализация имеет совершенно иные цели – спасти государство и экономику страны в условиях неблагоприятной экономической ситуации (забастовок, блокады и т. д.). Право собственности на реквизируемое имущество переходит к государству, но это право обременено правом требования со стороны бывшего собственника о возврате этого имущества по окончании действия оснований реквизиции. Национализация не влечет обременения права государственной собственности на национализированное имущество какими-либо правами требования бывшего собственника[146].

Богуславский М.М. подчеркивает, что споры о возмещении убытков разрешаются в соответствии с международными договорами Российской Федерации и федеральными законами в суде или арбитражном суде либо в международном арбитраже (третейском суде). Неоспоримым является тот факт, что, хотя международное публичное право и признает право государства на проведение национализации, но оно не регулирует отношения собственности, возникающие между государствами и частными лицами. Условия проведения национализации, в частности, вопросы компенсации, определяются внутренним правом государства[147].

Исследования Вельяминова Г.М. показывают, что западная доктрина и политическая практика до середины ХХ века исходила в этом вопросе из принципа абсолютной защиты иностранного имущества, включая инвестиции, формальной базой для чего считались общие принципы «права цивилизованных наций», конкретно – принцип уважения священного права собственности, включая в широком смысле уважение так называемых приобретенных прав. Принцип сам по себе сомнительный с точки зрения как его включенности в «общие принципы права», так и его обязательно-правовой силы; во всяком случае, плохо соблюдавшийся и в старые времена. Достаточно вспомнить о прескрипционных конфискациях еще в Риме, о секуляризациях церковных земель, о безвозмездных обращениях в собственность короны имуществ политических противников и т. д. (во внутригосударственной практике); или об обычно принятой практике военных трофеев и захватов частной собственности как в европейских, так и колониальных районах (во внешних отношениях). В новое время под натиском широкой практики государственных национализаций, в том числе безвозмездных, начиная с Советской России, а затем и в Восточной Европе, на Кубе, в Алжире, Египте, Мексике, Индонезии и т. д., вплоть до респектабельных Великобритании, Франции, причем, не разделяя при национализации особо отечественных и иностранных собственников, – говорить о неприкосновенности частной собственности и об абсолютной ее защите в силу международного права – не приходится. Поэтому, идя на уступки суровой действительности, на Западе в доктрине и в политической практике национализация, в частности, иностранной собственности, инвестиций, – стала трактоваться как подпадающая под обязательства соблюдения возмездности (справедливой компенсации) и недискриминационности по национальной принадлежности. Хартия экономических прав и обязанностей государств признает национализацию, экспроприацию иностранной собственности суверенным правом национализирующего государства, хотя и с выплатой «соответствующей» (то есть не обязательно полной) компенсации, причем на основах внутреннего, а не международного права. Иначе говоря, какие-либо конкретные обязательства на основе общих норм международного права при этом игнорируются. Несколько слов следует сказать и для оценки так называемой приватизации (национализация «наоборот»). По своей экономической сути приватизация есть также инвестиционная мера – перераспределение прав собственности, которое юридически лежит в основе любого инвестирования. Не существует каких-либо общих международно-правовых норм регулирования приватизации, как и в отношении инвестирования вообще. С другой стороны, нет и в том, и в другом случае препятствий для решения вопросов и приватизации, и национализации, и инвестирования в целом – в международном конвенционном порядке[148].

Указанные выше вопросы нашли свое отражение в двусторонних соглашениях о поощрении и защите инвестиций. Обычно в них оговаривается, что капиталовложения инвесторов одной из Договаривающихся Сторон не будут подвергаться на территории другой Договаривающейся Стороны «де-юре» или «де-факто», полностью или частично национализации, экспроприации, реквизиции или каким-либо мерам, имеющим аналогичные последствия, за исключением случаев, когда этого требуют общественные или государственные интересы. При этом закрепляется, что выплачивается быстрая, адекватная и эффективная компенсация, а также при условии, что такие меры принимаются на недискриминационной основе и в установленном законодательством порядке.

Во взаимоотношениях стран СНГ проблема национализации была решена многосторонним Соглашением о сотрудничестве в области инвестиционной деятельности 1993 г. Согласно статье 7 Соглашения Инвестиции, производимые инвесторами на территории Сторон, пользуются полной и безусловной правовой защитой государства по месту инвестирования, не подлежат национализации и не могут быть подвергнуты реквизиции, кроме как в исключительных, предусмотренных законами случаях. Решения о национализации и реквизиции принимаются в порядке, установленном законодательством государства по месту инвестирования. В таких случаях государством по месту инвестирования выплачивается инвесторам Сторон быстрая, адекватная и эффективная компенсация. Решения об удовлетворении претензий инвестора в случае национализации и реквизиции могут быть разрешены по соглашению Сторон или обжалованы в суды государства по месту инвестирования.

Инвесторы Сторон имеют право на возмещение убытков, включая упущенную выгоду, причиненных им в результате действий государственных органов либо должностных лиц, противоречащих законодательству государства по месту инвестирования, а также вследствие ненадлежащего осуществления такими органами или должностными лицами предусмотренных законодательством обязанностей по отношению к инвесторам Сторон или предприятиям с этими инвестициями.

В рамках СНГ 28 марта 1997 г. была подписана Конвенция о защите прав инвестора. Статья 9 Конвенции предусматривает, что Инвестиции не подлежат национализации и не могут быть подвергнуты реквизиции, кроме исключительных случаев (стихийных бедствий, аварий, эпидемий, эпизоотий и иных обстоятельств, носящих чрезвычайный характер), предусмотренных национальным законодательством Сторон, когда эти меры принимаются в общественных интересах, предусмотренных Основным законом (Конституцией) страны-реципиента. Национализация или реквизиция не могут быть осуществлены без выплаты инвестору адекватной компенсации.

Решения о национализации или реквизиции инвестиций принимаются в порядке, установленном национальным законодательством страны-реципиента.

Решения государственных органов о национализации или реквизиции инвестиций могут быть обжалованы в порядке, установленном национальным законодательством страны-реципиента.

Инвестор имеет право на возмещение ущерба, причиненного ему решениями и действиями (бездействием) государственных органов либо должностных лиц, противоречащими законодательству страны-реципиента и нормам международного права.

Международные договоры РФ, имеющие преимущественную силу перед национальным законодательством, обычно содержат особые положения, которые максимально ограничивают возможность национализации. Способом гарантии интересов собственных граждан, осуществляющих инвестиции в иностранном государстве, является так называемое правило суброгации, то есть замена одного субъекта другим субъектом касательно юридической ответственности.

Как подчеркивает Лукашук И.И., особенность суброгации состоит в том, что права частного лица передаются государству и защищаются на межгосударственном уровне, иначе говоря, происходит трансформация гражданско-правовых отношений в международные публично-правовые[149].

Следовательно, можно утверждать, что национализация является институтом национального права, который согласно юридической доктрине и практике приобретает международно-правовой характер, когда речь идет об имущественных интересах иностранных инвесторов. Осуществление национализации не препятствовать реализации основополагающих принципов международного сотрудничества и международного права в целом.

Таким образом, регулятивная функция инвестиционного права тесно связана с ролью, выполняемой административным правом в жизни общества. Далее, регулятивная функция инвестиционного права отражает самые важные свойства права и имеет целью выполнить миссию, возлагаемую на инвестиционное право в текущий период функционирования общества. Более того, регулятивная функция инвестиционного права состоит из векторов активного правового воздействия на общественные отношения, составляющие предмет данной отрасли.

Идеологические аспекты современного правосознания в России

Ю.К. Погребная

Кандидат юридических наук

Проблемы правосознания в современной России приобрели особую актуальность. Это обусловлено тем, что предшествующее социалистическое правосознание как официальное было упразднено, а то, что представлено взамен, оказалось трудно воспринимаемым и в конечном счете отвергаемым общественным сознанием. Вместо ожидаемой гармонии воцарился хаос и смятение умов, продолжающиеся до сих пор[150].

Теория правосознания представляет собой один из основных разделов общей теории государства и права, поскольку правосознание тесно связано с правом и государством и определяет специфику правопонимания[151].

Государство и право как идеальные образы порождены человеческим сознанием и, будучи объективированными в правовых текстах и институтах государства, осознаются и оцениваются человеком. В связи с этим, как представляется, необходимо подчеркнуть, что в контексте современной теории познания научное правовое мышление характеризуется единством субъекта и объекта познания: «.то, что изучают гуманитарные дисциплины, не может целиком стать объектом, оно присутствует и в субъекте, благодаря чему, собственно, и возможно осмысление социальной жизни»[152].

Объектом правосознания является не объективная реальность, как, например в естественных науках – природа, а идеи и представления о государстве, праве, правосудии и т. д. Мир правосознания – прежде всего мир субъективного, должного или желаемого.

В содержании правосознания можно выделять не только структуру, виды, но и уровни:

первый – идеально-образный и образно-эмоциональный;

второй – сущностный (определяет содержание первого уровня и составляет его основу, имеются в виду политические интересы и ценности).

Отсюда следует, что объект и само правосознание определяются субъективным политико-правовым опытом. Следует отметить, что этот опыт может быть как благоприобретенным, так и заимствованным.

Последнее особенно характерно для нынешнего состояния правосознания в России. В совокупности же оба этих уровня представляют собой разновидность так называемых идеальных объектов как особого вида реальности[153].

Таким образом, правосознание – это теоретическое и эмоционально-ценностное восприятие и осознание господствующих в обществе идей о существующем или желаемом государстве, праве и правосудии, выраженное в совокупности знаний, чувств, переживаний, определяемых политическими интересами и ценностями.

В структуре правосознания традиционно выделяют правовую идеологию и правовую психологию.

Теоретическое осознание и оценка права, конструирование типов правопонимания осуществляются в рамках правовой идеологии. Вообще под идеологией понимается система взглядов и идей, в которых осознаются и оцениваются отношения людей к действительности и друг к другу, социальные проблемы и конфликты, а также содержатся цели (программы) социальной деятельности, направленной на закрепление или изменение (развитие) данных общественных отношений[154].

Содержание и сущностные характеристики политической идеологии, в том числе и правовой, прямо или косвенно социально обусловлены. Известные концепции «деидеологизации» были опровергнуты самой практикой. Отталкиваясь от общего понятия идеологии, обратимся к тем признакам, которые свойственны именно правовой идеологии.

Правовая идеология – это социально и мировоззренчески обусловленная система теоретических взглядов на государство и право.

Правовая идеология становится частью политической идеологии, чем прямо или косвенно правовой идеологии придается официальный, нормативный характер. Господство одной политико-правовой идеологии может прямо закрепляться в действующей Конституции того или иного государства, как это было, например, в Советском Союзе, когда идеология правящей партии КПСС фактически возводилась в ранг закона. Ничего подобного мы не обнаружим в современной Конституции РФ. В Российской Федерации признается идеологическое многообразие.

Может создаться впечатление о том, что наше государство полностью деидеологизировано. Однако анализ положений Конституции РФ позволяет сделать вывод о том, что ее идеологической основой являются либеральные ценности западного происхождения. Надо отметить то, что правовая идеология, в отличие, например, от естественнонаучного знания, не является полностью достоверным знанием, поскольку ее содержание зависит от мировоззренческих установок. В этом смысле она представляет практическую философию права, а не строго научное знание о правовой действительности[155].

В современных исследованиях по проблемам правосознания и правовой культуры учеными даются различные классификации типов и видов правовых идеологий по особенностям их идейно-теоретического содержания. В частности, А.В. Поляков различает следующие виды и типы правовых идеологий: теоцентристская, либеральная, фашистская, волюнтаристская, коммунистическая и т. д[156].

Следует сказать, что указанные, а также другие типы и виды правовых идеологий могут быть как официальными (господствующими), так и неофициальными. В последнем случае их носителями могут быть отдельные социальные слои, группы, как организованные в легальные партии, так и находящиеся вне рамок закона. Таким образом, еще одним отличительным признаком правовой идеологии является многообразие и фрагментарность при господстве одной из них, которая в наибольшей степени пригодна для поддержания функционирования соответствующего государственно-правового режима.

Значительный теоретический и практический интерес имеет классификация видов правовой идеологии на основе различения типов право-понимания: естественно-правовой, позитивистский, нормативистский и т. д[157].

Практическая реализация идей определенного типа правопонимания (неофициального) может быть вообще невозможна в практике деятельности, например, суда. Причина кроется в том, что «профессиональный долг судьи заключается в том, чтобы приводить в действие «волю действия», заложенную в законе, жертвовать собственным правовым чувством во имя высшего авторитета закона»[158].

Конфликт между правосознанием судьи и действующим правом особенно характерен для тех правовых систем, в которых господствующим, официальным типом правопонимания является понимание его в духе юридического позитивизма, когда право и закон отождествляются. Степень напряжения такого противоречия зависит от различных обстоятельств: как объективного, так и субъективного происхождения. В условиях антидемократического государственно-правового режима, например, такого рода конфликты неизбежны и характеризуются особенной глубиной и трагичностью. Кризис, охвативший все мировое сообщество, не исключая и Россию, вновь с особой силой актуализировал указанную проблему[159].

Прецедентное право, безусловно, дает больше возможностей и свободы для принятия судьей более справедливых решений, так как оно ближе подходит к реальным фактам и явлениям жизни и меньше зависит от официальных или господствующих идеологических и политических установок[160].

В наших реалиях существенное значение для формирования правосознания может оказать широкое публикование судебных решений независимо от уровня судебных органов, их принимающих. Следует сказать, что определенные шаги в этом направлении уже предприняты. Так, действует Федеральный закон «Об обеспечении доступа к информации о деятельности судов в РФ»[161].

Безусловно, сущность и содержание правосознания не могут быть сведены исключительно к правовой идеологии. В массовом общественном сознании на долю правовой идеологии приходится не так уж и много места. Большинству населения остаются неведомы теоретические представления о государстве и праве.

На рационалистических основаниях строится официальное, государственное правосознание. Преувеличение значимости правовой идеологии и, наоборот, пренебрежительное отношение властвующей элиты к правовой психологии могут привести и приводят к отрицательным последствиям для нормального функционирования государства, политической и правовой системы общества. Попытки поставить во главу угла правовую идеологию не так уж и редки для современной России.

Люди, стоявшие и стоящие у руля нашего государства, попросту зачастую игнорируют те настроения, чувства и эмоции, которые проявляются в общественном правосознании по поводу осуществляемой в настоящее время правовой политики Российского государства. Примеров этому, когда правовая идеология и правовая психология вступали в резкое противоречие, привести можно множество: приватизация, монетизация, жилищное законодательство и т. д. и т. п. Проведение в жизнь указанных мероприятий осуществлялось при полном непринятии во внимание общественного правосознания, без учета особенностей политико-правовой психологии российского народа. Здесь победу над собственными гражданами одержала так называемая политическая воля. Весьма показательными в этом смысле являются бурные дебаты по вопросу законодательного решения вопроса об отмене в нашей стране смертной казни. Позиция сторонников отмены этой меры наказания насквозь пронизана не правовыми идеями, а являет собой пример демонстрации личных, политических, идеологических и карьерных интересов[162].

Правовая идеология весьма подвержена изменениям и поэтому нестабильна и подвижна. Ее содержание очень зависимо от политических и идеологических симпатий и антипатий правящей элиты. Между политикоправовой идеологией и общественной психологией образовалась зияющая пропасть, что является результатом бездумной и искусственной пересадки отживших свой век ценностей западного либерализма на российскую почву. Нельзя не заметить расхождений между конституционными характеристиками Российского государства как «правового» и «социального» и его зачастую реальной ролью «ночного сторожа» в экономических и социальных отношениях[163].

Несомненно, важным элементом для характеристики содержательной стороны правосознания является такая его составная часть, как правовая психология.

Правовая психология охватывает совокупность правовых чувств, ценностных отношений, настроений, желаний и переживаний, характерных для личности (конкретного человека), всего общества в целом или конкретной социальной группы (групп). Она является наиболее непосредственным отражением жизненных отношений членов общества, составляющих нации, народности, различные группы и слои населения, к праву, государству, законодательству через определенные психологические реакции[164].

Как отмечается в литературе, во внутренней структуре правовой психологии следует выделить внутреннюю и внешнюю юридическую мотивацию. Внутренняя правовая мотивация предстает в виде нераздельно присущих индивиду юридических интересов, целей, потребностей, мотивов, желаний, стремлений и т. п., а внешняя включает требования и предписания, исходящие от правовой сферы, окружающей индивида.

Особенностью юридической психологии является наличие в ней интуитивных правовых догадок, прозрений. Данные феномены лежат в бессознательной сфере человеческой психики, на подсознательном уровне правового сознания.

Именно правовая интуиция являются определяющими в формировании у законодателя адекватного представления о юридических запросах различных социальных групп. Правовая интуиция как один из элементов юридической психологии скорее чувствует, чем размышляет, быстрее схватывает суть проблемы, чем догматическое мышление, скорее улавливает, чем осознает сущность юридических феноменов.

Созиданию правотворчества активно способствует юридическая фантазия. Каждый законодатель обладает определенной мерой юридического воображения, ибо оно есть непременный элемент правосознания. Без соответствующего участия воображения в истории права не был создан ни один правовой документ, ни один юридический акт.

Это связано с тем, что созидание законов, правовых рамок поведения субъектов права есть, прежде всего, творческий процесс: в сознании законодателя формируются идеальные образы должного. Данные нормы не существуют в реальности, их необходимо творчески созидать. Именно для этого требуются неисчерпаемые психологические ресурсы правового воображения, которые в форме юридической мечты формируют нужный законодателю образ правового акта[165].

Некоторые авторы считают, что выделение чувств и переживаний по поводу права и правовых явлений в особый вид правовых чувств неверно. Такую позицию занимает А.В. Мицкевич, который аргументирует свою точку зрения тем, что данные чувства являются аналогом с морально-психологической оценкой правовой действительности[166].

Однако многие авторы придерживаются иного мнения, полагая, что правовые чувства представляют собой самостоятельное явление. С.С. Алексеев, например, указывает: «Правовые чувства (эмоции) – это переживания, которые испытывают люди в связи с изданием (или неизданием) юридических норм, их реализацией (или отсутствием реализации). Радость или огорчение после принятия нового закона, чувство удовлетворения или недовольства практикой применения юридических норм, нетерпимое или равнодушное отношение к праву – все это относится к правовым эмоциям. Во многих случаях переживания здесь имеют в той или иной степени моральный характер. Но им свойственно и чисто правовое содержание, которое может быть обозначено как чувство права и законности, т. е. такой социально-психологический настрой, при котором люди непосредственно одобрительно реагируют на факты укрепления права и законности и отрицательно – на любой, даже малейший факт произвола и беззакония»[167].

В современной юридической науке принято считать, что правовая психология – это несистематизированное и нерационализированное восприятие правовой действительности в виде чувств, эмоций и переживаний, характерных для общества в целом или конкретной социальной группы[168]. Правовая психология – это живой источник правовых идей и представлений, безусловно, без их правильного понимания любая правовая политика обречена на провал.

Осмысление проблем психологических аспектов правового воздействия на личность до настоящего времени не нашло должного отражения в современной науке, хотя еще в работах российских юристов подчеркивалась необходимость разработки данного направления.

В связи с этим большое значение имеет всестороннее изучение субъективных факторов, влияющих на личность при формировании ее отношения к праву, в частности исследование социально-психологических аспектов становления правомерного поведения, обусловленности выбора личностью определенного типа поведения, процесса закрепления в сознании людей отношения к праву, побуждающего их действовать в полном соответствии с законом.

Многие правовые ценности, имея основу и происхождение в моральных нормах, усваиваются полностью в процессе разнообразной социальной практики через иные, неправовые, формы и каналы формирования правосознания, специальный инструментарий по донесению до разума и чувств каждого молодого человека правовых ценностей, превращение их в личные убеждения и внутренний ориентир поведения.

Материалы обширных социологических исследований выявили изменение шкалы ценностей в правосознании современных россиян, снижение статуса таких ценностей, как духовность, культура, творчество, трудолюбие и ряда других. В иерархии многочисленных жизненных ценностей на вершины поднялись здоровье, семья, материальная обеспеченность, личная жизнь. Таким образом, ведущее место стали занимать факторы мезо– и микромира. В связи с этим надо отметить, что переориентация сознания с коллективистского на индивидуалистическое – процесс неоднозначный[169].

Именно в правовой психологии происходит подлинная легитимация существующей власти и правопорядка. Это, казалось бы, аксиоматическое положение почему-то не всегда учитывается в современной России.

В исследовании современных проблем юридической науки ученые все чаще обращают внимание на важное значение иррациональных аспектов в познании государственно-правовых явлений.

Правовая общественная психология – это тот реальный опыт, который и должна обобщать юридическая наука, решая проблемы становления нового правосознания российского общества в условиях глобализации. Факты свидетельствуют о том, что в общественном сознании все более крепнут идеи о сильной власти, сильном государстве, с которыми люди связывают свои надежды на социальную защищенность и социальную справедливость. Конечно же, идея сильного государства не есть отрицание демократических ценностей. Сильное государство и демократическое государство – это две стороны одной медали[170].

Правосознание как элемент правовой и профессиональной культуры, юридической культуры, а также сама она реализуется (объективируется) в механизме поведения и фактическом поведении (деятельности).

Безусловно, на формирование правосознания большое влияние оказывает такой иррациональный элемент, как правовой менталитет.

Правовой менталитет – это постоянно действующее активное начало в правовой деятельности человека. Это своеобразный фермент, не только стимулирующий эту деятельность, но и нередко определяющий поведение человека и его отношение к окружающему правовому пространству. При этом менталитет, и правовой менталитет в частности, обычно «молчалив» и проявляется скорее в повседневной, будничной деятельности людей, а не в их речи или каких-либо иных представлениях[171].

Принцип верховенства закона не может быть в полной мере воспринят российским правовым сознанием уже в силу того, что последнее отрицает признание самоценности закона как такового. Российскому правовому сознанию как раз имманентно присуща идея примата государства над законом, мысль о том, что законы должны исполняться подданными, а не властителями. Данная идея, бесспорно, имеет своим истоком российское сознание с присущей ему мировоззренческой традицией рассматривать государство в качестве одной из ключевых ценностей.

Государственно-правовые идеи, которые изначально не имманентны российскому правовому сознанию, неизбежно претерпевают в нем свою трансформацию. Перенесение на российскую почву государственно-правовых идей и идеалов в том виде, в каком они существуют в западноевропейском правовом сознании, без учета самобытности российского правового сознания, может быть лишь номинальным. Ни их законодательное закрепление, ни попытки воплотить их в политико-правовую практику не могут оказаться успешными. На сегодняшний день реализация конституционно закрепленного идеала правового, демократического и социального государства для Российской Федерации возможна только в том случае, если как содержание самого этого идеала, так и средства и способы его достижения будут адаптированы с учетом специфики российского правового менталитета.

Следует сказать, что, несомненно, вполне можно выделять российский тип правосознания.

Менталитет в целом, как продукт, результат действия ментальности, подобен идеальному, духовной культуре, освобожденным от своих материальных носителей (книги, произведения искусства и т. п.). Ментальность, как сплав чувств и умонастроений, бессознательных влечений и не вполне осознаваемых предпочтений, отличается изменчивостью, текучестью, подвижностью. Ментальность и менталитет нельзя определять лишь как типичный и тем более типовой способ мышления, определяемый той или иной эпохой. Они не сводятся лишь к способу мышления индивида, социальных групп или социума (ментальность) или к результатам воздействия культурной среды (менталитет).

Таким образом, правовой менталитет представляет собой устойчивую совокупность правовых предпочтений, которые складываются на уровне коллективного сознания вокруг традиционно признанных социокультурных норм и правовых норм, влияющих на формирование массовых установок. Правовая же ментальность в наибольшей степени подвергается влиянию со стороны правовой идеологии, усваивает новые правовые идеи, взгляды и принципы.

Правовой менталитет связывается с правовой ментальностью через реальных, живых индивидов благодаря деятельности их психики и сознания, их познанию и творчеству, через которые идеи, взгляды, положения и теории, генерируемые мозгом отдельных индивидов, входят через групповые и коллективные правовые ментальности в менталитеты народов, наций, социумов, в правовую жизнь общества и культуру[172].

Таким образом, менталитет не идентичен понятию «идеология», которая пронизывает духовную структуру общества и принимает активное участие в формировании таких структурных компонентов менталитета, как мировоззрение и миропонимание. Правовая идеология более подвижна, чем система базовых ценностей правового менталитета. Но в ее ядре всегда присутствует базовая система ценностей менталитета, иначе идеология превращается в «мертвую схему». Причем если менталитет формируется спонтанно, то идеология имеет момент известного ценностного насилия. Идеологические установки, умонастроения необязательно выражают собственную точку зрения людей, индивидуальные интересы и потребности. Если правовая идеология существует в форме отрефлексированных концепций, то правовой менталитет выражается в массовом сознании в нерефлексивной форме.

Однако деидеологизация социума порождает условия абсолютного ценностного и познавательного релятивизма, а само бытие становится случайно-событийным и в итоге бессмысленным. Нейтрализация идеологической компоненты в правовом менталитете ведет к атомизации и распаду общества. Одна из задач, которые стоят перед Россией, – восстановление социального статуса и престижа понятия «идеология» как комплекса общественно предпочитаемых и реализуемых государством ценностных ориентации. Ибо идеология является объективно необходимым структурообразующим компонентом духовной культуры и русского менталитета. Отсутствие национальной идеологии деформирует в известных пределах национальный менталитет, лишает его самобытности[173]. Идея тотальной деидеологизации России – иллюзия, поскольку общество не может быть вне идеологии, ибо оно не может существовать вне интересов и ценностей, вне процессов их осознания[174].

Эволюция менталитета людей должна затронуть не только образовательный, но и психосоциальный аспект правосознания. Не секрет, что в современном мире существуют такие социальные технологии, в основном реализуемые через средства массовой информации, посредством которых формируется массовое сознание – вырабатываются определенные убеждения и ценности, фактически создаются и навязываются некие рамки развития личности и общества в целом». Им можно придавать самое различное наполнение и направление, манипулируя сознанием людей[175].

Поэтому, как подчеркивает известный специалист в области международного гуманитарного права Э. Давид, внимание каждого индивида «следует привлечь к его способности к слепому, почти абсурдному подчинению как властям, так и господствующим идеологиям. Если люди смогут осознать свою уязвимость для пропаганды и научатся оспаривать предвзятые идеи, может быть, они сумеют предотвратить некоторые войны.." [176].

Безусловно, менталитет – духовно-исторический феномен. Его нельзя сводить к феномену этнической и национальной психологии, национальному характеру, компоненты которых, несомненно, принимают активное участие в формировании менталитета. В отличие от этих категорий менталитет включает в себя также оценочный элемент общественного сознания.

К сожалению, отечественный менталитет не может принять юридический аспект как главенствующее начало жизни социума. В априорноимманентных структурах российской ментальности никогда не было правовой доминанты, приоритет отдавался духовным константам, основанным на сильном влиянии религиозного архетипа. Следствием этого стало господство антиюридизма и правового нигилизма в российском правосознании. Однако российскому менталитету с трудом прививаются элементы естественного или позитивистского правосознания, которые сформировались на Западе. Ведущее место, на наш взгляд, должно быть отведено духовно-культурному правосознанию, сближению правосознания с гуманной религиозной традицией.

Так, в литературе отмечается, что основа российского правосознания была заложена уже в Киевской Руси. Понятия «обычай», «указ», «закон» не получили в тех условиях достаточной определенности в связи с активным проникновением в правовую сферу нравственного начала, что, в частности, было вызвано и особым положением в обществе религии. Это обстоятельство способствовало заложению в правосознании основы для ряда установок. Представления о соотношении правового и нравственного как соотношения условного и абсолютного с последующим отрицанием правового. Признания допустимости вмешательства во внутренний мир человека со стороны общественных организаций. Дуалистическому (антиномичному) восприятию государственной власти в диапазоне от освящения ее до сведения власти только к насилию с последующим отрицанием[177].

Перед российским обществом стоит очень важная задача – формирование адекватного современным реалиям и историческим традициям правового сознания, центральное место в котором занимает правовая идеология. Заимствованием чужих идей, как показала практика, этой задачи не решить. А поэтому, прежде всего, необходимо восстановить преемственность в развитии отечественной политико-правовой идеологии, внимательно и непредвзято проанализировать богатое идейно-теоретическое наследие, которое нам досталось от выдающихся предшественников.

Безусловно, не нужно сбрасывать со счетов и марксистко-ленинскую, материалистическую философию. Ее просто нужно осовременить.

Как отмечал еще Б.А. Кистяковский: «Нет единых и одних и тех же идей свободы личности, правового строя, конституционного государства, одинаковых для всех народов и времен… Все правовые идеи в сознании каждого отдельного народа получают своеобразную окраску и свой собственный оттенок»[178]. Весьма поучительный и ценный опыт теоретической разработки государственно-правовой идеологии и правосознания в целом имеется в нашей стране.

С нашей точки зрения, в настоящее время вполне можно говорить о кризисе правосознания.

Правосознание не является какой-то раз и навсегда устоявшейся категорией. Правосознание пребывает в постоянном развитии.

Характерно, что на кризис правосознания указывалось еще в начале прошлого века.

Эта проблема затрагивалась известнейшими юристами того времени Н. Тоцким, Б. Кистяковским, П. Новгородцевым и другими.

Н. Тоцкий особенно подчеркивал крайнюю опасность кризиса правосознания: «Переживаемая нами эпоха характерна для юриспруденции шатанием ее общих основ, крушением самых сокровенных и центральных ее положений. В течение последних 15 лет ухо юриста свыклось с термином «кризис», к которому прилагаются слова правосознания, политических наук, юриспруденции, государства, теории права и т. п. Такое положение вещей представляется не только совершенно аномальным с научной точки зрения, но практически чрезвычайно опасным, ибо вся деятельность юриста-догматика в конечном итоге имеет целью укрепление общественного мира путем систематизации присущих каждому правообязанностей и точной, ясной и четкой их формулировки».

Б. Кистяковский и П. Новгородцев причину кризиса правосознания видели в первую очередь в широком распространении правового нигилизма среди значительных слоев интеллигенции. В этой связи следует заметить, что равнодушие, как и негативное отношение к праву, было обусловлено распространенной в то время идеей об особом пути развития России. И, конечно же, мы не можем обойти молчанием известную работу И.А. Ильина «Проблема современного правосознания»[179].

По мнению Ильина, кризис правосознания начался еще в XVIII в. и к началу второй четверти XX в. прошел три этапа. Однако именно для России последствия этого кризиса наиболее губительны, поскольку в результате революционных событий 1917 г. народ лишился монархического правосознания, а черты республиканского правосознания были восприняты в гипертрофированных и крайне негативных формах.

Социальный контроль как функция права в (пост) современном обществе

И.Л Честнов

Доктор юридических наук, профессор кафедры теории и истории государства и права СПбЮИ (Ф) АГПРФ, заслуженный юрист РФ.

(Пост) современное общество, именуемое постиндустриальным, информационным, глобальным (или глобализирующимся), характеризуется фрагментаризацией традиций и обычаев, а также утратой референтности как общезначимости авторитетов в масштабах социума. В этой связи возникает вопрос: а сохраняется ли сегодня единая общесоциальная культура в масштабах общества? Или следует вести речь не более чем о субкультурах? Как минимум можно констатировать, что происходит локализация и фрагментариза-ция социальной идентичности, которая становится все более мозаичной и размытой. А поэтому размывается, фрагментируется по субкультурам и социальный контроль. Этому же способствует отсутствие единых ценностей, множественность нормативных систем и даже их конкуренция в современном сложноструктурированном мультикультурном социуме.

(Пост) современность применительно к проблематике социального контроля характеризуется двумя противоположными моментами: расширением автономии человека и одновременно пределов контроля над свободой. «Зияющая пропасть между правом на самоутверждение и способностью контролировать социальные условия, делающие такое самоутверждение осуществимым или нереальным, является, судя всему, основным противоречием «второй модернити»»[180]. Баланс между личной свободой[181]и общественной безопасностью – важнейшая проблема (пост) современности. При этом приходится констатировать, что сегодня намечается перекос в сторону безопасности, вытекающий из неуверенности в своем положении, непредсказуемости будущего и неопределенности настоящего. Более того, как прозорливо замечает З. Буауман, власть использует рост угроз общественной безопасности и социальному порядку в целях укрепления собственного господства. «Ощущение риска оказывается новой, более надежной гарантией подчинения»[182], поскольку риск – это конструкция, которой легко можно манипулировать. «Ненадежность, будучи отчасти результатом осознанной политики, – со ссылкой на П. Бурдье констатирует З. Бауман, – разрабатываемой наднациональным и все более экстерриториальным капиталом и с кривой ухмылкой претворяемой в жизнь правителями территориально ограниченных государств, которым не оставлено иного выбора, ненадежность, будучи отчасти следствием новой логики претензии на власть и [новых методов] самозащиты, – такая ненадежность является сегодня основным материалом для строительства глобальной властной иерархии и основным инструментом социального контроля»[183].

Социальный контроль – важнейшее условие воспроизводства (как традиционного, так и инновационного) социума, сохранения социальности. Все виды принуждения и ограничений, выступающих имманентным свойством социального контроля, «являются одновременно разновидностями возможностей, средством «санкционирования» деятельности»[184]. Поэтому проблема «социального контроля есть в значительной степени проблема социального порядка, сохранности общества как целого» – пишет Я.И. Гилинский[185]. При этом социальный контроль включает не только деятельность государственной власти по выявлению социальных девиаций (причем только «негативных»), но и все государственное управление и даже самоуправление в обществе (начиная с малой группы и заканчивая человечеством). Определение пределов и содержания социального контроля исторически и социокультурно обусловлено и зависит, в первую очередь, от господствующих в данном социуме мировоззрения, картины мира и идеологии. Именно право определяет эти пределы, поэтому функция права по осуществлению социального контроля сегодня является фундаментально значимой, «генеральной» функцией, по терминологии Л.И. Спиридонова[186].

Для экспликации правовой функции социального контроля принципиально важно показать как именно она – эта функция – осуществляется. Сразу же необходимо заметить, что любая функция права. как и право в целом, существует и действует (осуществляется) через активность (как ментальную, так и поведенческую) человека. В этом – антопологизм (пост) классического правопонимания. Одновременно (пост) классическая методология постулирует дискурсивную процессуальность, конструируемость и контекстуальную релятивность права.

Социальный контроль как функция права с позиций (пост) классической науки, – это не некая данность, а процесс конструирования и воспроизведения общественного порядка, важнейшим аспектом которого выступает правопорядок. Такой процессуальный подход вытекает из прагматического «поворота» – «знания как», заменяющего «знание что». В силу неисчерпаемости и невозможности «единственно верного» описания и объяснения социального мира, гораздо важнее попытаться зафиксировать механизм его – социального контроля – действия (функционирования), а не искать его эссенциалистские характеристики.

Социальный контроль с такой процессуальной – дискурсивной (так как деятельность человека опосредована знаково-символически) – точки зрения представляет собой, во-первых, определение того, что считать общественным порядком (и правопорядком), включая его нарушаемость. Во-вторых, мониторинг состояния общественного порядка. В-третьих, допустимые способы и механизмы выявления, реагирования и предупреждения его нарушений, прежде всего, сдерживания отклонений от нормы. Именно право закрепляет (нормирует) эти действия. Близкой представляется позиция Я.И. Гилинского, который считает, что контроль над преступностью включает: установление того, что именно в данном обществе расценивается как преступление (криминализация деяний); установление системы санкций (наказаний) и конкретных санкции за конкретные преступления; формирование институтов формального социального контроля над преступностью (полиция, прокуратура, суд, органы исполнения наказания, включая пенитенциарную систему, и т. п.); определение порядка деятельности учреждений и должностных лиц, представляющих институты контроля над преступностью; деятельность этих учреждений и должностных лиц по выявлению и регистрации совершенных преступлений, выявлению и разоблачению лиц, их совершивших, назначению наказании в отношении таких лиц (преступников), обеспечению исполнения назначенных наказании; деятельность институтов, организаций, частных лиц по осуществлению неформального контроля над преступностью (от семьи и школы до общины, клана, землячества, «соседского контроля» – neighbourhood watch); деятельность многочисленных институтов, учреждений, должностных лиц, общественных организаций по профилактике (предупреждению) преступлений[187].

Интересный подход к социальному контролю предлагает американский социолог Д. Блэк. Он выделяет стили социального контроля – карательный, компенсаторный, терапевтический и примиренческий (conciliatory). «Каждый из них предполагает особый способ определения девиантного поведения и реакции на него. Каждый имеет свой язык и логику»[188]. Тем самым подчеркивается амбивалентность и контекстуальность социального контроля[189].

Механизм социального контроля сегодня не может не быть имманентно человекоразмерным. Антропологизм социального контроля предполагает, что человек – центральный «компонент» общественного порядка, конструирующий и воспроизводящий его социальными практиками и одновременно социализирующийся в нем. С методологической точки зрения это означает идти за акторами социального контроля[190] и акцентировать внимание на механизмах социализации: выявлять кто и как именно конструирует социальные инновации и как происходит диалогическое взаимообусловливание действия (свободы воли) и принуждения структуры[191]. Л. Альтюссер в свое время заявил, что «субъект» есть одновременно «центр инициатив» и «подчиненное существо» – свободно принимающий свое подчинение [192], а М. Фуко показал, как субъект конституируется через подчинение власти – практики самости, «схемы, которые он находит в своей культуре и которые предлагаются, внушаются и навязываются ему его культурой, его обществом и его социальной группой»[193]. При этом важно, что сегодня происходит локализация, фрагментаризация и диффузия субъектов социального контроля.

(Пост) современность – это проблематизация общественного порядка и его важнейшего аспекта – правопорядка, выступающих целью и одновременно результатом социального контроля. Общественный порядок – как и общество в целом – не «вещь» или данность, а процесс воспроизведения того, что считается «порядком» властью и воспроизводится массовыми социальными представлениями и практиками населения. При этом критерий «нормальности» порядка (его «порядковости») определяется системой ценностей, к которым апеллируют при его нарушаемости (когда порядок не проблематизируется – он не рефлексируется и воспринимается как данность, естественный ход вещей)[194].

Общественный порядок можно рассматривать как систему типизаций (социальных представлений, выражающих значения, доминирующие в данном социуме, конкретизированные до уровня социальной ситуации, носящие процессуальный характер поведенческого стереотипа)[195]. Типизации или фреймы (или скрипты) «упорядочивают действия и значения, посредством которых в процессе «исполнения» повседневной рутины поддерживается чувство онтологической безопасности. Фреймы представляют собой группы правил, которые помогают создавать и регулировать деятельность, относя ее к тому или иному типу и определяя в качестве объекта установленного диапазона санкций. /…/ Формирование особой рамочной структуры, состоящей из и ограниченной взаимодействиями, «придает смысл» действиям, в которые вовлечены участники, с точки зрения их самих и окружающих индивидов. Сюда входит не только «буквальное» понимание событий, но и критерии, на основании которых индивид может осознать, что происходящее носит характер комичности, игры, театрального представления и т. п.»[196]. В практической жизнедеятельности типизация наполняется конкретизацией процессуальным знанием ситуации, «нормальности» поведения в ней, на которое накладывается конкретный интерес данного участника (участников). Выбор варианта поведения предполагает соотнесение знания[197] о типичности ситуации, ожиданий поведения контрсубъекта и собственных интересов, трансформированных в мотивацию.

Общественный порядок как продукт социального контроля конструируется механизмами господства, которые включают, по мнению С.

Люкса, «внедрение представлений (и последующий надзор за их укоренением) о сексуальной и ментальной «нормальности», о стандартах моды и мифах красоты, а также о гендерных ролях и возрастных категориях и, кроме того, об идеологических границах – например, между приватным и публичным, рыночным и нерыночным; это также бесчисленные формы и способы подавляющего навязывания стереотипов, форматирования и подачи информации в масс-медиа и в политических кампаниях и проч.»[198]. Тем самым анализ социального (правового) контроля предполагает выявление механизма правовой политики – конструирования правовых институтов (шире – правовой системы) и их воспроизводство в юридических практиках народных масс.

Конструирование правовых институтов осуществляет власть. Именно носители юридической и символической власти (эти аспекты власти взаимообусловливают друг друга) с помощью дискурсивных практик производят социальные значения, в том числе, селектируя те или иные социальные явления в качестве социально значимых. Именно власть, используя свое монопольное право на номинацию[199], а тем самым объявления существующими и значимыми те или иные социальные явления, определяет такие, казалось бы, «естественные» явления, как возраст (например, граница старости), болезнь, безработица, самоубийства, семья и др[200]. Именно власть формирует общественное мнение, которое, как заявил в 1972 г. П. Бурдье, не существует как некая объективная данность (вне опросов общественного мнения), «как императив, получаемый исключительно путем сложения индивидуальных мнений» или «нечто вроде среднего арифметического или среднего мнения»[201]. Более того, именно власть, действующая в современном обществе преимущественно как символическая власть, производит конструирование социальных классов[202].

Суть конструирования символической, в том числе, юридической, властью социальной (и правовой) реальности замечательно сформулирована П. Бурдье в следующем пассаже: «Познание социального мира, точнее, категории, которые делают социальный мир возможным, суть главная задача политической борьбы, борьбы столь же теоретической, сколь и практической, за возможность сохранить или трансформировать социальный мир, сохраняя или трансформируя категории восприятия этого мира.

Способность осуществить в явном виде, опубликовать, сделать публичным, так сказать, объективированным, видимым, должным, т. е. официальным, то, что должно было иметь доступ к объективному или коллективному существованию, но оставалось в состоянии индивидуального или серийного опыта, затруднения, раздражения, ожидания, беспокойства, представляет собой чудовищную социальную власть – власть образовывать группы, формируя здравый смысл, явно выраженный консенсус для любой группы. Действительно, эта работа по выработке категорий – выявлению и классификации – ведется беспрерывно, в каждый момент обыденного существования, из-за той борьбы, которая противопоставляет агентов, имеющих различные ощущения социального мира и позиции в этом мире, различную социальную идентичность, при помощи различного рода формул: хороших или плохих заявлений, благословений или проклятий, злословий или похвал, поздравлений, словословий, комплиментов или оскорблений, упреков, критики, обвинений клеветы и т. п. Неслучайно kategoresthai, от которого происходят категории и категоремы, означает «обвинить публично»»[203].

Об этом же, в принципе, пишет К. Лефорт, формулируя «парадокс демократической легитимации». Если в сословно-династических обществах место власти было зарезервировано за одним лицом, то в условиях демократии оно является принципиально пустым. Никто не может занять его, не будучи на то уполномоченным народом, его волей, которая трактуется как «всеобщая воля». Однако «народа» как эмпирической данности не существует, так как народ есть «символический диспозитив» власти нового типа[204]. Это же заявлял и Ж. Деррида: возникновение нации совпадает с ее самопровозглашением, осуществляемым теми, кто «подписывает акт о самопровозглашении»[205].

Таким образом, правовая инновация, выступающая первой стадией механизма правового регулирования как юридической формы социального контроля – это результат борьбы социальных групп за право официальной номинации, категоризации и квалификации социальных явлений как юридически значимых, правомерных/противоправных. Применительно к проблеме общественной безопасности достаточно подробный анализ такого процесса как результата борьбы за право навязывать свое представление (установить символическую гегемонию) осуществлен сторонниками Копенгагенской школы международных отношений. Они – исследователей Копенгагенского университета – в 90-е гг. ХХ в. обратила внимание на то, что с точки зрения современной политической науки невозможно указать, какая из угроз более реальна и значима, а необходимо акцентировать внимание на характере политических дискуссий по проблемам общественной безопасности, т. е. почему именно она (эта угроза) оценивается таким образом[206]. В связи с этим заявляется, что невозможно дать универсальное определение безопасности или перечень всех чрезвычайных ситуаций. Важнее исследовать как и почему некоторые ситуации квалифицируются как чрезвычайные, угрожающие общественной безопасности и как изменяется их интерпретация со временем. Так, истерия в массовом общественном сознании, во многом инициированная СМИ по поводу события 11 сентября 2001 г. привела к внедрению новых запретов и контролирующих инстанций, но не обеспечила предотвращение новых терактов. Американский исследователь Д. Кэмпбелл еще в 1992 г. писал, что опасность не есть объективное состояние. В мире существует множество опасностей: инфекционные болезни, несчастные случаи, политическое насилие, имеющие чрезвычайные последствия. Но не все они интерпретируются как реальные угрозы. Все современное общество пронизано угрозами и опасностью. События или факторы, которые получают такую оценку, интерпретируются с помощью измерения опасности. Достоверность этого процесса зависит от субъективного восприятия остроты этих «объективных» факторов[207]. Выявление тех из них, которые квалифицируются экспертами и населением как реальные угрозы и возможные способы реагирования на них и их предотвращения – важнейшая задача современной науки.

Селекция того или иного образца формы права обусловлена множеством социальных факторов: экономической или политической ситуацией в стране и в мире (точнее – той или иной оценкой ситуации, представлением о ситуации), расстановкой политических сил в данный момент, том числе, спецификой элиты данного общества, особенностями культуры социума, предыдущим (историческим) опытом и т. п. Выделить наиболее значимые факторы из числа этого, очевидно, неполного списка в принципе невозможно, так как любой социальный и не только социальный (например, экологический, природный) фактор оказывает влияние на данный процесс. Поэтому можно констатировать, что правовая селекция всегда включает элемент случайности, хотя зачастую ее можно более или менее верно предсказать. Так, выбор формы правления современной Россией мог простираться от конституционной монархии до всех трех видов республики. Однако исходя из специфики правовой культуры нашего общества и его исторического прошлого наиболее вероятными были только две формы правления – смешанная или президентская республика. Почему выбор пал на первую – с однозначной определенностью сказать, как представляется, практически невозможно, тем более, что эффективность любой правовой инновации никогда нельзя рассчитать заранее: она проявляется всегда чрез некоторый промежуток времени.

Право, как и вся социальность[208], опосредовано знаковыми формами, вне которых социальное (и правовое) бытие в принципе невозможно. Благодаря знакам человеческая активность опредмечивается, объективируется и приобретает собственное, отделенное от своего автора, бытие в ментальных формах – образах и представлениях. Социальные и индивидуальные правовые представления, значения и смыслы образуются при «прочтении» знака и стимулируют (а через механизм интериоризации и мотивируют) поведение человека. После фиксации смысл текста становится значением, установленным в конкретный момент, – пишет М.В. Байтеева. «Поскольку в процессе фиксации значения текста, сфера «ноэмы» отсутствует, следовательно, доступ к смыслу права непосредственно из «текста» невозможен»[209]. Другими словами, формальная определенность права существует только вместе с ее интерпретацией людьми и образует текстуальность в постструктуралистском смысле. В то же время следует предостеречь читателя от поспешных выводов в том смысле, что текстуальность есть сущность права. Соглашаясь с тем, что право не существует вне языка, замечу, что и все другие социальные феномены имеют языковую природу. Следовательно, знаковая опосредованность права не может быть его сущностным признаком, позволяющим квалифицировать право, а значит – различать его от морали, религии и т. п. Более того, с перефразированием знаменитого тезиса Ж. Деррида «… внетекстовой реальности вообще не существует»[210] применительно к праву, следует согласиться лишь с определенными оговорками[211]. Право – это не только система знаков, но и опросредуемые (означиваемые) знаками действия людей[212]. Действие (шире – активность человека) становится юридически значимым только будучи означенным и осмысленным как правовое действие, но без и вне действия сами по себе знаки не могут конституировать сферу права.

Закрепление правовой инновации в соответствующей форме права – необходимое условие стабильности механизма правового регулирования и – тем самым – социального контроля как «генеральной» функции права. Однако принципиально важно, чтобы эта форма фактически воспроизводился в юридических практиках, а социальный юридический контроль осуществлялся (претворялся) в жизни широких масс населения. Только в этом случае он будет достигать своего социального назначения – обеспечивать нормальное функционирование социума.

Реализация права как юридическая форма осуществления социального контроля воспроизводится через конкретизацию законодательства в подзаконном нормативном правовом закреплении, через господствующие в соответствующей юридической сфере практики, социальные представления о праве (типичных юридически значимых ситуациях), личностное фоновое знание (или юридические личностные стереотипы), персонализации типизаций и идеализаций, индивидуальные смыслы, которыми персонализируются господствующие значения применительно к юридически значимым ситуациям в их интерпретации, а также мотивацию. Другими словами, реализация права – это действия людей по конкретизации и уточнению информации, сформулированной опять-таки людьми на стадии нормотворчества и воплощение ее в практиках, как поведенческих, так и ментальных.

Практики субъектов права представляют собой массовые многократно повторяющиеся юридически значимые действия субъектов права, складывающиеся на основе социальных представлений о типичных правовых ситуациях. Они формируются как седиментации и хабитуализации индивидуального опыта в соотнесении с образами о должном, которые, в свою очередь возникают на основе норм права, методик применения норм права, рекомендаций опытных специалистов и т. п.

Содержанием юридической практики, с моей точки зрения, выступает диалог как принятие точки зрения социально значимого Другого. Диалог, как основание социальности (и права) – это, во-первых, внутреннее принятие Другого как экспектация (ожидание) поведения от носителя статуса Другого. Это не просто толкование правовых текстов и даже достижение взаимопонимания, согласия и компромисса, о чем правильно пишет А.В. Поляков [213], а соотнесение образца ситуации, ее юридической процессуальной типизации (знания и навыка о возможном, должном или запрещенном поведении в контексте ситуации) с личностной мотивацией. При этом происходит «пересечение» (или взаимоналожение, дополнение) структурных ограничений, существующих как социальное представление с личностными намерениями актора, в том числе, ограничений, обусловленных оценкой себя и Другого с точки зрения идентичностей (или осознание возможностей и намерений). Во-вторых, воплощение намерения (включающее интенцию сознания, шире – психики) в поведении, ориентированном на Другого – человека, выступающего носителем социального (правового) статуса.

Юридически значимые практики формируются на основе социальных представлений о праве, и формируют (или переформируют) новые социальные образы, стереотипы права. Под социальным представлением С. Московичи – автор этого термина – понимает набор понятий, убеждений и объяснений, возникающих в повседневной жизни по ходу межличностных коммуникаций. В современном обществе они являются эквивалентом мифов и систем верований традиционных обществ[214]. Ж. – К. Абрик в социальном представлении выделяет центральное ядро, которое связано с коллективной памятью и историей группы, оно обеспечивает консенсус, а тем самым определяет гомогенность группы, выполняет функцию порождения значения социального представления и определяет его организацию. Кроме того, в социальное представление входит периферическая система, обеспечивающая интеграцию индивидуального опыта и истории каждого члена группы, поддерживает гетерогенность группы, выполняет функцию адаптации социального представления к конкретной реальности, предохраняет его центральное ядро[215].

Применительно к праву социальное представление – это образ, господствующий в данной культуре (субкультуре) социума, о типичной юридически значимой ситуации. Такой образ производит категоризацию и квалификацию ситуации как правовой – правомерной или противоправной – и задает рамку (фрейм) должного поведения. Социальное представление, объективирующее господствующие практики, формируется в обыденном правосознании референтными группами, а в профессиональном – властью, в том числе, высшими судебными инстанциями.

Личностное, фоновое знание, знание «как» – это процедурные умения, дополняющие традиционное знание «что» и играет принципиально важную роль в том, что Л. Витгенштейн назвал «следование правилу». Оно наглядно показывает, как происходят трансформации законодательства и господствующей правоприменительной практики в конкретные юридически значимые жизненные ситуации, наполняя первое и второе конкретикой жизнедеятельности. Сюда относятся умения общаться с полицейским, начальником/подчиненным на службе, оформление юридических документов, проведение следственных действий, оценка собранных доказательств и т. д. Все нормы права, в том числе, и процессуальные, а также методики, выработанные юридической наукой, никогда не содержат всей полноты информации для разрешения конкретного дела – ситуации. Поэтому навыки человека, выступающего субъектом в данном конкретном случае и образуют каркас юридической практики.

В то же время фоновое знание – это разделяемые многими представителями соответствующей социальной группы общеизвестные представления или «само-собой-разумеющееся знание». Именно оно обеспечивает возможность нормального протекания коммуникации с помощью единообразия интерпретации ситуаций. Это достигается с помощью типизаций и идеализаций, схем, фреймов или скриптов[216], образующих каркас такого повседневного обыденного знания.

Типизации и идеализации – это способы оценки ситуации как типичной на основе прошлого опыта. Типизация, с точки зрения социальной феноменологии, – это «превращение незнакомого в знакомое», схематизация текучей и изменчивой социальности[217]. На основе типизированных схем возникают идеализации – ожидания поведения от контрагента (ов) по ситуации в соотнесении с собственными действиями. «Интерпретационные (объяснительные) схемы» представляют собой «способы типизации, являющиеся частью запасов знании акторов, рефлексивно используемых ими в целях поддержания коммуникативных процессов. Запасы знаний, к которым в процессе производства и воспроизводства взаимодействий обращаются субъекты деятельности, аналогичны тем, которые используются ими при приписывании значении, обосновании действий и т. д.»[218].

А. Щюц вслед за Э. Гуссерлем выделял две идеализации: «И-так-далее», представляющей собой «доверие» окружающему миру, в том смысле, что известный мир останется таким же и имеющегося запаса знаний хватит для адекватности его восприятия и поведения в соответствии с ним, и «Я-могу-это-снова», позволяющую распространять положительный опыт на последующие ситуации[219]. Кроме того, А. Щюц выделяет еще две идеализации, связанные с взаимозаменяемостью перспектив восприятия мира и поведения в нем: «взаимозаменяемость точек зрения» и «совпадение систем релевантностей». В первой идеализации содержится допущение, что другой, будучи на моем месте, видел бы мир в такой же перспективе, что и я; и наоборот, я видел бы вещи в его перспективе, будучи на его месте. Во второй идеализации я допускаю, что различия в воззрениях и истолковании мира, которые возникают из индивидуальных биографий, являются в принципе нерелевантными. Мы действуем и понимаем друг друга так, как будто мы судим о вещах на основе одинаковых критериев[220]. Именно положительный опыт прошлых действий или информация, которой мы доверяем, является основой последующих практических действий. Это же касается не только обывателя – человека, не отягощенного специальными юридическими знаниями, навыками и умениями, но и специалистов. Р. Познер – лидер экономического анализа права США – доказывает, что основным методом, используемым в правовой практике, является «практическое мышление». Последнее включает в себя «анекдоты, самоанализ, воображение, здравый смысл, сопереживание, приписывание мотивов, авторитет говорящего, метафоры, аналогии, обычаи, память, интуицию, ожидание регулярностей»[221].

Смысл в социальной феноменологии – это преломление или интериоризация господствующего в социуме (или социальной группе) значения в структуру личности. Приблизительно так же трактуется смысл в социальной психологии. Так, Д.А. Леонтьев полагает смысл интегративной основой личности, включающий несколько граней (онтологическую, феноменологическую и деятельностную). Смыл, по его мнению, – это эмоциональная индикация и трансформация психического образа, которая лежит в основе мотивации поведения (так называемый «личностный смысл мотива»)[222]. Сталкиваясь с юридически значимой ситуацией (оценивая ее, таким образом, как правило, интуитивно, если это обыватель, а не правоприменитель) человек соотносит ее с личностными потребностями, интересами и ожиданиями, а тем самым наделяет персональным смыслом. Изучение того, как именно человек осмысляет типичные юридически значимые ситуации методами включенного наблюдения и другими «качественными» методиками позволит приблизить юридическую науку к практике – жизненному миру права[223].

Мотивация в социальной феноменологии трактуется как цель, которую действующий субъект намерен достичь определенным действием в соответствующей ситуации. В связи с этим А. Щюц выделял мотив «для-того-чтобы», относящийся к проекту социального действия. Кроме того, мотивация относится и к прошлому субъекта – это мотив «потому-что», выступающему основанием для будущего предполагаемого поведения[224]. Именно мотивация преломляет потребности и интересы в поведение человека и определяется как личностными, идиосинкразическими факторами, так и соотносимыми с ними аспектами социальной и групповой, прежде всего, идентичности[225].

Таким образом, реализация нормативности права – это повседневные практики, участвующие в воспроизводстве «глобальных структур» (в чем, по мнению Э. Гидденса, проявляется один из аспектов «дуальности структуры»[226]). Осмысление права, как уже отмечалось, происходит через типизации (схемы практического, процессуального поведения), точнее – через соотнесение образа происшедшего со знаниями и личным опытом о типичных юридических ситуациях. Практикой можно назвать не просто абстрактное (нормативное, т. е. безотносительно к конкретному случаю) соотнесение наблюдаемого с нормативным, а соотнесение с личностным интересом. Последнее всегда предполагает диалог как содержание юридической коммуникации – эмпатию ситуации: согласование личностной интенции с оценкой ситуации – с ожиданием поведения социально значимого Другого типичным («нормальным») образом. Поэтому смысл – это не то, что извлекается из нормативного правового акта или воли законодателя, а то, что конструируется при пересечении интенции сознания актора правовой коммуникации с ситуацией в связи с нормативной системой, а значение – это не фиксированный социальный оценочный образ явления или процесса, а воспроизводимое многими людьми представление о юридически возможном, должном или запрещенном. Собственно реализация права во всех четырех формах (трех простых или непосредственных – соблюдения, исполнения и использования и четвертой сложно, опосредованной – правоприменении) и есть согласование или соотнесение поведения (в широком смысле слова, включая его психическую составляющую) человека с информацией, запечатленной в знаковой форме права.

Таким образом, механизм осуществления правовой функции социального контроля в (пост) современном обществе – это механизм или процесс формирования и селекции правовой инновации ее последующей институционализации и реализации в правопорядке. Как и всякий процесс социальной институционализации[227], он включает стадию правовой экс-тернализации (или креацию – по терминологии Х. Йоаса)[228], производимую правящей элитой и/или рефернтной группой, стадию ее объективации и хабитуализации, производимую опять-таки элитой и референтной группой, благодаря чему происходит легитимация нового юридически значимого (с точки зрения господствующей социальной группы и широких слоев социума) правила[229], и стадию реализации правовой инновации в массовых опривыченных (хабитуализированных) практиках, как поведенческих, так и ментальных (содержанием которых выступают социальные правовые представления).

Как видим, изложенные стадии механизма правовой функции социального контроля взаимодополняют друг друга и могут быть разграничены только аналитически. Так, формирование нормы или института права предполагает предвосхищение того, как они будут восприняты населением и правоприменителем. Реализация же права в правопорядке (практиках субъектов права) зависит от того, как норма (институт) права учитывает экспектации субъектов права. Именно этот механизм лежит в основе социального контроля, который «сводится к тому, что общество через свои институты задает ценности и нормы; обеспечивает их трансляцию (передачу) и социализацию (усвоение, интериоризация индивидами); поощряет за соблюдение норм (конформизм) или допустимое, с точки зрения общества, реформирование; упрекает (наказывает) за нарушение норм; принимает меры по предупреждению (профилактике, превенции) нежелательных форм поведения»[230].

Об эвристических перспективах неклассической методологии анализа функций права (в контексте статусного публичного права и публично-правовой активности личности)

Е.М. Крупеня

Доцент кафедры теории и истории государства и права, юридический институт ГБОУ ВО МГПУ (г. Москва), кандидат юридических на

Для теоретической юриспруденции понятие «функции права» – тема традиционная, описанная в разных плоскостях и с различных позиций. В этом можно легко убедиться, обратившись, например, к содержанию многообразных источников. Анализ даже небольшого количества учебной, учебно-методической, научной литературы убеждает в том, что тема функций права на протяжении продолжительного времени разрабатывается и продолжает оставаться в центре исследовательского внимания.

Это происходит, в том числе, благодаря плодотворным усилиям Т.Н. Радько – он признанный основатель данного направления в отечественной теоретической юриспруденции! Сущностные характеристики функций права развиваются и усилиями многочисленных учеников и последователей Тимофея Николаевича[231]. Можно без преувеличения сказать, что в единстве опыта и новаторства в области теоретико-правовых разработок функций права сформировалась правовая школа, «незримый колледж» – коллектив единомышленников, прилагающих свои интеллектуальные усилия для исследования данного сюжета в общей теории государства и права. Поэтому вполне объяснимо то, что отечественная теоретическая юриспруденции накопила и располагает значительным теоретико-правовым материалом относительно такого идеального объекта исследований, каким являются функции права.

В современном научном дискурсе в области юриспруденции стало общим местом соотносить разработку того или иного вопроса, тем более, его теорию – частную по отношению к общей теории государства и права, с парадигмальными основаниями или парадигмой. По мнению ряда авторитетных зарубежных[232] и отечественных ученых[233], развивающих своим научным творчеством концепцию американского историка науки Томаса Куна – именно он ввел в научный обиход понятие «парадигма» – стало широко распространенным, прежде всего, в естественных науках. Однако и гуманитарная исследовательская культура не осталась в стороне от «признания» парадигмы.

В современных науках гуманитарного и социального профиля и, в частности, и теоретической юриспруденции некоторые авторы[234] парадигму аттестуют как исследовательскую стратегию, имеющую дальнесрочную перспективу и определяющую средства установления нового истинного теоретико-правового знания. В целом соглашаясь с таким определение научной парадигмы, предложенной Е.А. Войниканис, от себя добавим некоторые уточнения. В контексте достижений эпистимологии и философии науки представляется, что парадигма как исследовательская стратегия включает в цель – получение нового истинного знания об объекте теоретико-правового анализа или его сегменте; методы и средства – научно-исследовательский инструментарий; идейно-философские основания и принципы научного исследования.

Анализ содержания понятия «парадигма» в теоретико-правовом дискурсе вынуждает говорить о том, что различные исследовательские позиции во многом расходятся, но все же совпадают в одном. А именно в том, что непременным элементом парадигмы является тип понимания права и связанного с ним государства. По-другому: тип доктринального мировоззрения. С таким утверждением стоит согласиться, тем более, что тип правопонимания (понимания сущности права и связанного с ним государства) содержит в себе и соответствующий инструментарий для полного и всестороннего исследования объекта теоретической юриспруденции, в зависимость от которого поставлены и результаты научного поиска, его итоги по рациональному описанию и объяснению государственно-правовой жизни общества (или ее сегмента).

При этом стоит принять во внимание и постоянно иметь в виду, что по вопросу о понимании сущности права в специальной литературе фиксируется непреодолимый в условиях современной науки плюрализм мнений. Многообразие исследовательских подходов и точек зрения по вопросу о сущности права объяснятся как объективными причинами, так и субъективными условиями. В своем единстве они выступают теми фактории, которые определяют перспективу существования права в обществе и его дальнейшего развития. В связи с этим академик Г.В. Мальцев справедливо замечал, что «юридическая мысль, судя по всему, обречена на бесконечный поиск определения права, побуждаемая к этому практической необходимостью построить правопорядок на фундаменте как можно более надежных, четких и полных знаний о его сущности, предмете правового регулирования. С одной стороны, постоянная неудовлетворенность достигнутым уровнем юридических знаний, вечно актуальные ощущения неполноты права, желание его усовершенствовать, а с другой – возрастающее вместе с опытом понимание относительности результатов, добываемых юридической мыслью, ограниченного и переходящего характера выводов, в «истинность» которых люди уже успели поверить»[235].

В контексте темы, вынесенной в название настоящего раздела работы, стоит особо отметить принципиальный, а не второстепенный момент. А именно: понимание сущности функций права, а в последующем и создание научно обоснованной их типологии – сложной классификации, которая конструируется на основе того или иного существенного признака изучаемого явления и, тем самым, способствует получению полной и всесторонней научной информации о нем, поставлены в зависимость от решения вопроса о сущности права.

В этом легко убедиться, обратившись к существующим в науке наработкам по данному вопросу.

Выше уже было отмечено, что значительный вклад в разработку теории функций права внес Т.Н. Радько. Исследовательская позиция признанного в корпорации теоретиков права эксперта привлекает внимание и вынуждает пристальнее к себе присмотреться по ряду причин.

Прежде всего, для анализа, претендующего на статус теоретикоправового исследования, принципиально важно уяснить, как понимает маститый ученый сущность функций права – его устойчивые характеристики, которые фиксируются при формулировании определения самого понятия.

В части конструирования дефиниции профессор Радько Т.Н. выражает солидарную позицию с подходом, который можно считать устоявшимся в теоретическом правоведении, так называемым «общим местом». В общей теории государства и права под функциями права признается динамическая характеристика права как социального явления, основные направления воздействия права на общественные отношения. «Функции права, пишет Т.Н. Радько, – это проявление его имманентных, специфических свойств, вытекающих из его качественной самостоятельности как социального феномена»[236].

Исследовательская позиция маститого ученого – а она формируется на прочном фундаменте теоретических знаний о правовом воздействии и его связях с правовым регулированием и реализацией права, о его задачах и др. – проявляется в том, что в процессе теоретического освоения феномена функций права, научный интерес концентрируется на собственно правовой материи. Известно, что для номинации такого единства правовых норм в юриспруденции используется термин «система права». Отсюда и убеждение исследователя в том, что функции права существуют не изолировано друг от друга, но только в единстве свойств и их проявлений на уровне системы и ее элементов и компонентов (нормы, институты, отрасли)[237]..

Полагаем важным отметить, что Тимофей Николаевич представил детальный анализ видов функций права, конкретизируя, тем самым, его характерологические черты. Принимая это во внимание, подчеркнем, что ученый в рамках предложенной им классификации нюансировал представления о типах и видах функций. В интерпретации Т.А. Радько[238] все многообразие функций права можно разделить на общесоциальные и собственно юридические. На основании такого фактора тождества как степень их значимости в пределах каждого типа функции права подразделяются на два вида: основные и неосновные. И уже вслед за этим Т.Н. Радько описывает каждую из них.

Интерпретация основателя научного направления в области теории функций права вопроса о видах и содержании функций давно уже обрела

заслуженное признание. Действительно, право в обществе проявляет себя, действует или функционирует по-разному. Следовательно, и функций у права много и поэтому они, разумеется, нуждаются в описании – это важно для практики. Одновременно в научном плане не менее важно обобщение имеющейся информации с целью защитить ее от потерь при трансляции. Но вот, что не может не привлекать себе внимания, так это то, насколько всесторонне в концепции Т.Н. Радько представлено право в своем функционале. Такой широтой отличается далеко не каждая исследовательская позиция. Приведем для иллюстрации лишь один пример.

Не менее известный своими научными достижениями в области теории и методологии права В.М. Сырых, который известен теоретикоправовому дискурсу как специалист в области социологии права, разделяя позицию Т.А. Радько в отношении понимания сущности права, тем не менее, по вопросу о его функциях представляет иную модель объяснения. По мнению Владимира Михайловича право – это система общеобязательных правил поведения, которые устанавливаются государством и охраняются им от нарушения[239]. При этом профессор Сырых В.М. признает за правом лишь три социальные функции: регулятивную, охранительную, воспитательную.

Не требуется больших интеллектуальных усилий, чтобы заметить, что приведенные выше авторские позиции относительно понимания функций права и их классификация сформировались в рамках юридического позитивизма (нормативизма и социологического позитивизма). Количество авторских версий, которые функции права выводят из понимания его сущности, аналогичного изложенным авторским позициям, можно множить и дальше. Не секрет, что позитивизм (легизм) по-прежнему сохраняет свои лидирующие позиции в теоретико-правовом дискурсе современной России, что находит свое объяснение востребованностью в сфере слоившейся практики и современными тенденциями ее развития. Однако прервемся, чтобы вернуться к анализу интересующей нас проблемы, и подчеркнем следующее.

Отдавая дать глубокого уважения исследователям, которые разрабатывали теорию функций права, ориентируясь на познавательные ресурсы юридического позитивизма с его основным инструментом – правовой догматикой, тем не менее, отметим следующее.

Представляется, что определенные перспективы для дальнейшей теоретико-правовой разработки такого идеального объекта теоретической юриспруденции как функции права имеет исследовательская программа, которая формируется в рамках неклассической научной парадигмы. Такое утверждение обосновывается, в частности, имеющимися философско-правовыми разработками эволюционной динамики парадигм и философско – правового мышления. Они убедительно показывают, что существуют закономерности движения от классической рационалистичной парадигмы с ее единой методологией и тенденцией к универсализации полученных выводов к «неклассической парадигме, предполагающей многомерное понимание права и методологический плюрализм»[240].

Своевременность исследования проблемных вопросов функций права с использованием методологических установок и инструментов неклассической научной рациональности поддерживается несколькими моментами.

В современной юриспруденции все в большей степени проявляется неспособность позитивистского мировоззрения адекватно и всесторонне объяснить многообразие государственно-правовых явлений, процессов и состояний. В этой связи эвристическую привлекательность приобретают непозитивиские исследовательские программы и адекватные им методы, которые объективировались в современных условиях развития научной рациональности, именуемой различно: неклассика, постнеклассики или постмодерна[241].

Складывающаяся в рамках неклассической парадигмы методология демонстрирует продуктивность широкого использования знаний философского, социологического, психологического, культурологического, политологического плана для решения сугубо юридической проблемы – действенности, т. е. функционирования права в социальном пространстве. Такой подход в области теоретико-правовых исследований, думается, имеет определенные перспективы. Они состоят в том, что благодаря «трансляции концептуальных средств и методов из одной дисциплины в другую можно сформировать действительно новое юридическое знание. Целый ряд перспективных направлений в науке возник как раз за счет такого рода междисциплинарной трансляции» [242].

Сегодня уже очевидно, что юриспруденция не может оставаться в стороне не только от сугубо научных, академических проблем, но и от актуальных социальных процессов, необходимости адекватно отвечать на вызовы глобального мира и др.

Принимая во внимание изложенное выше, позволим себе с большой долей вероятности предположить, что в процессе теоретико-правового исследования сущностных характеристик функций права полно и всесторонне они могут быть раскрыты в контексте той аналитической установки, которая исходит из полимодальности самого права.

В связи с этим обращает на себя внимание позиция Л.С. Мамута. Маститый ученый, признанный в области теоретико-правового анализа и философии права эксперт справедливо заметил, что право «как непременная часть определенной социальной реальности полимодально, полиморфно, т. е. складывается из ряда взаимозависимых величин, среди которой нет доминантной. Он (этот ряд независимых величин) образуется совокупностью состояний, из которых и возникает (а возникнув, бытийствует) часть определенной социальной реальности, именуемой правом»[243].

Перспективной в эвристическом плане для настоящего исследования является модель понимания права, предложенная академиком Г.В. Мальцевым. Представляется, что будет не лишним, а вполне оправданным остановиться на ней несколько подробнее[244], тем более что данный подход коррелирует позиции Л.С. Мамута.

Геннадий Васильевич анализирует право, прежде всего, в контексте социокультурной регулятивной системы общества, которая задает праву родовые свойства и характеристики социально-культурного комплекса – «единство норм, отношений, идей, определяющих характер и направление человеческой деятельности через формирование поведенческих стереотипов»[245]. Это фундаментальное основание, которое едва ли можно подвергнуть сколько-нибудь аргументированной критике, привело к тому, что исследовательская позиция ученого получила наименование социократической теории права.

Эвристическую привлекательность для настоящей темы представляют предлагаемые Г.В. Мальцевым онтологические характеристики права как необходимого продукта общества, органично вплетенного в ткань общественных связей и взаимозависимостей, придающих праву общие, родовые признаки. Наряду с ними (право как часть регулятивной системы общества, представленной нормами, отношениями и ценностями), право обладает рядом видовых, характерных только для него признаков. Их суть выражается в том, что право предстает как официальный, поддерживаемый ресурсами государственной власти регулятор. Г.В. Мальцев вполне резонно отмечал в своем известном труде «Социальные основания права» следующее. Право «имеет сложное онтологическое строение, включающее в себя разнообразные элементы – предметную и умопостигаемую реальность, нормы и факты, материальные и идеальные комплексы явлений»[246].

Социологический подход к пониманию права позволяет обоснованно утверждать, что право – элемент социальной системы[247], который находится в «плену» взаимообратных связей с обществом[248]. Принимая во внимание данное аксиоматическое утверждение, заметим, что наиболее важной и сложной проблемой в описании и познании права становится вопрос правового бытия человека, личности (гражданина) – социокультурной переменной и первичной, не поддающейся дальнейшему элиминированию части «великого коллективного целого», субстанциональной основы сложно организованного общества и государства. Очевидно, что вне человека правовая реальность существовать не может. Этим объясняется потребность в скорейшем разрешении наукой проблемы гуманитарного оправдания правовой реальности общества.

Наряду с этим едва ли стоит игнорировать то, что в современном научном дискурсе заметно возросла роль концептуального мышления и широких социальных обобщений в связи с выдвижением Человека в качестве центральной проблемы исследований, обусловленных неклассической методологией. Антропологический «поворот»[249] изменил представления о научном знании, способах его представления, средствах разработки и т. п. В современных условиях изучение государства и иных субъектов права нуждается в более широком исследовательском подходе, привлечении культурологических[250], социально-психологических, аксиологических и т. п. методов, т. е. в комплексном освещении.

Стало очевидным, что теоретическая юриспруденция испытывает настоятельную потребность в том, чтобы прояснить человекоразмерность права как общественного (публичного) института, показать зависимость его сущности и функций от социально-гуманитарных, психолого-правовых и духовно-нравственных влияний, обосновать его гуманитарное оправдание. Это вносит свой вклад в научные разработки, посвященные поискам человеческой самости, которая занимает антропологов, философов (экзистенциалистов, постструктуралистов, постмодернистов), культурологов, других представителей научного цеха и, разумеется, правоведов.

Отрадно, что юридическая наука, неустанно выверяя и расширяя границы изведанного, не отрекается при этом от познания существа генетических связей права с человеком, в зависимость от которого поставлены не только «работа» права в обществе, его функции, но само его существование. Поэтому, безусловно, прав академик Г.В. Мальцев, который обратил внимание на то, что «полная и неискаженная картина правового регулирования в обществе может быть составлена на основе познавательного материала, добытого на основе научного, нормативного и ценностного постижения юридической действительности»[251].

Из посылки о праве, которое имеет сложную онтологию, включающую в себя помимо предметно-постягаемых сегментов и те, которые не могут быть описаны и изучены средствами классической науки, следует логически обоснованное утверждение о следующем.

Во-первых, право функционирует, т. е. действует, проявляя свою сущность как регулятор общественных отношений на каждом модусе своего бытия (нормативном, правореализационном, ценностно-идеологическом) и делает это по-разному; во-вторых, типология функций права как действие собственно правовой материи (системы права) может быть дополнена и другими функциями, которые раскрывают его онтологические характеристики на правореализационном и ценностно-идеологическом уровнях.

Выскажемся об этом подробнее.

Так, в отношении нормативного сегмента права, характеризующим право в статике сохраняет свою актуальность классификация, предложенная профессором Т.Н. Радько. На основании такого принципа неклассической методологии как внутриотраслевая (юриспруденция) интеграция, следует бережно относится к опыту маститого ученого в отношении функций права в следующем. Безусловно прав Т.Н. Радько, постулируя, что, во-первых, праву присуще функции как системному образование (нормативной системе); во-вторых, что функции права как системы существуют не изолировано друг от друга, но только в единстве своих проявлений и свойств; в – третьих, как система право продуцирует такие функции, которые свойственны всем отраслям права (общеправовые), свойственные смежным отраслям права (межотраслевые), отраслевые, реализуемые на уровне института права и на уровне нормы права[252].

Востребованным и для теоретической юриспруденции, и для практики, думается, окажется и предложенный Т.Н. Радько подход при характеристике собственно-юридических функций права, в частности, охранительной[253].

Тем не менее, как уже было отмечено выше, право существует не только на своем нормативном уровне, а его онтологические характеристики не ограничиваются системой правовых норм. Это тем более важно иметь в виду, что сама эта система норм являются результатом творчества людей, поддерживающих своими суммарными усилиями функциональную достаточность правотворческих институтов государства[254].

Право бытийсвует (в терминологии Л. С. Мамута) и на уровне правоотношений, которые в своем единстве формируют правовую практику общества, созидая его правовой сегмент.

Едва ли можно аргументированно оспорить или поставить под сомнение известный специалистам в области теории государства и права тезис о том, что правоотношения конкретизируют действие правовых норм благодаря субъектам, выступающих в личном качестве. Поэтому при размышлениях о функциях права важно помнить и постоянно иметь в виду следующее. Право функциорирует, действует в обществе, поддерживает собственную идентичность в качестве социального явления благодаря деятельности людей[255]. В подтверждение сказанному обратимся к авторитету российского энциклопедиста права дореволюционного периода Н.М Коркунова и приведем пространную выдержку из работы «Лекции по общей теории государства и права». В этом труде находим следующую мысль Н.М Коркунова: «Право не есть, подобно, так называемым физическим, природным силам, нечто существующее помимо действий человека, нечто объективно ему противополагаемое. Напротив, это есть порядок, установленный самими людьми для себя. Подчиняется ли в своей деятельности человек закону причинности или действует свободно, произвольно, – в данном вопросе это безразлично. Как бы то ни было по закону причинности и по закону свободы все же создается не помимо, а напротив, не иначе, как через деятельность человека, через его посредство»[256].

Переосмысливая теорию функция права в контексте неклассической исследовательской парадигмы и адекватной ей методологии, важно осуществлять прямую корреляцию между функциями права и правомерной активностью субъектов, прежде всего, индивидуальных субъектов права, обладающих различными публичными статусами (рядового гражданина, специальным или компетенционным статусом)[257]. Такой подход позволяет функции права – его динамическую характеристику – описать и объяснить с позиции человеческого измерения[258].

При этом человек – центр правовой системы общества – презентуется как правовое существо, т. е. феномен, которому черты права присущи имманентно, для которого «правовое бытие является всеобъемлющим и самодостаточным». Как верно заметил В.П. Малахов, «единственно возможным условием для объяснения факта понимания права может быть только признание человека правовым существом, включенным в правовую жизнь, пребывающим, бытующим в ней, органичным ей»[259].

В этой связи, представляется, что определенный вклад в развитие теории фикций права и их классификации в рамках неклассической парадигмы может внести теория правомерной деятельности (публично-правовой активности) субъектов публичных статусов[260]: общегражданского и специального (компетенционного).

По мнению автора публично-правовая активность – это свойство субъектов действовать энергично, целенаправленно и избирательно в рамках имеющихся субъективных прав и юридических обязанностей в целях обеспечения и защиты прав и свобод человека, иных правовых ценностей, а также в целях формирования собственной личности, своих взглядов и установок. Интенсивность проявления публично-правовой активности может варьировать от высокой («борьбы») до низкой степени (осуществление прав, исполнение обязанностей). Ценность публично-правовой активности состоит в том, что она связывает, трансформирует нормативный уровень публичных статусов в эмпирический уровень – правовые отношения и правопорядок на основе ценностей права и прав человека (т. е. в правопорядок органического типа).

Экстраполируя изложенное выше на предмет настоящего исследования, подчеркнем следующее. В теоретико-методологическом плане особую значимость обретает то, что одна из наиболее актуальных в теоретической юриспруденции современности проблема действенности права – его функций «поставлена» в зависимость от человека как субъекта, активно реализующего свои статусы в разных сферах общественной жизни, и прежде всего, публичной. Поэтому инструментом действенности права, его социального функционала становится публично-правовая активность обладателей публичных юридических статусов[261].

В рамках неклассической, ориентированной на человека методологии (человкоцентризм) теория функций права может перейти на иной уровень благодаря роли личности в истории общества и государства – деликатного момента в обществознании, который в недалекие времена нашей науки если и не замалчивался, то значительно «сглаживался». Вместе с тем жизнь доказала, и продолжает это делать, что роль рядового обладателя статуса гражданина государства в истории вообще заметна, а роль агента государства – гражданина, обладающего компетенцинной правосубъектнстью, – может существенно повлиять на ее судьбу.

Принимая во внимание то, что публично-правовой активности присущи ряд функции в процессе регулирования (регулятивная функция конкретизируется нонконформисткой и управленческой) различных сторон общественной жизни, можно обоснованно утверждать, что на уровне правовой практики праву свойственны аналогичные функции. В своем единстве они легализуют и легитимируют правопорядок органического типа. В этой связи к общеизвестной типологии социальных функций права – доминирующей выступает регулятивная функция – в контексте теории статусного публичного права и публично-правовой активности субъектов можно добавить такие функции как: легитимирующая, управленческая, нонконформитская.

Еще одним уровнем существования права как социального явления, обладающего сложной онтологической структурой, выступает уровень ценностно – идеологический. Авторитетный отечественный эксперт в области теоретико-правового анализа Г.В. Мальцев настоятельно призывал коллег по научному цеху перестать «стыдится того, что право всегда было, есть и будет специфической идеологией, за которой стоят интересы различных социальных сил, именно это и делает его предметов, так называемой борьбы за право»[262].

Оценивая различные подходы, сложившиеся в отечественном научном дискурсе в отношении функций права в духовной сфере социума, заметим коротко следующее.

Прежде всего, согласимся с теми авторами, которые справедливо отмечают, что право выполняет воспитательную функцию. Добавим лишь, что это функция права реализуется благодаря механизмам интериоризации (восприятие) и экстериоризации (распространения) правосознанием содержащейся в правовых нормах информации о возможном, должном, желательном или запретном, а потому подлежащим вытеснению из социального пространства поведению. Думается, что логически правильнее было бы говорить о том, что воспитательная функция права состоит в том, что правовая информация может оказать и оказывает влияние на формирование мотивов правомерного поведения. Это, во-первых. А, во-вторых, поскольку мотивация правомерного поведения субъекта связана с его правосознанием, постольку воспитательная функция права едва ли может мыслиться вне контекста правосознания индивида.

Данный аспект анализируемого вопроса еще раз позволяет актуализировать проблему функций права и их детерминанта – правомерного поведения субъекта, образ которого формируется благодаря активности структур правосознания человека: правовой идеологии и правовой психологии.

Анализ функций права в контексте неклассической методологии актуализирует исследование сложного механизма социально-психологического действия права – его первый уровень представлен уровнем самореализации права и предполагает включенность правосознания человека. Точнее: психологического аспекта действия права, его функций. Актуальность этой проблематики трудно переоценить, а поэтому стоит признать правоту утверждения Г.В. Мальцева, который на этот счет высказывал мысль о том, что «юристы, как правило, располагают достаточной суммой фактов, объяснению которых и посвящают свое творчество, подробно восстанавливая ход событий, прогнозируя некоторые государственно-правовые процессы и явления на основе специального научного исследования. А вот объяснить мотивы, побудительные причины, движущие как рядовыми гражданами, так и теми, в ком персонифицируется государственная власть на всех ее уровнях… С этим в нашей науке дело обстоит сложнее»[263].

Тем не менее, едва ли можно оставить без внимания и тот факт, что право является важным социальным институтом, в терминологии Л.И. Спиридонова и его ученика и наиболее последовательного продолжателя и сторонника И.Л. Честнова – генеральная функция общества. Как сегмент регулятивной системы социума, формируемой в процессе исторического развития, как продукт культуры право фиксирует в себе ценности и передает их из поколения в поколение, благодаря оформлению в источниках права.

Поэтому прав Г.В. Мальцев, который отдельно выделял трансляционную функцию права, т. е. функцию фиксации и передачи правовых ценностей, которые фундируют правовую культуру общества.

Неклассическая методология в состоянии придать традиционным проблемам функций права, а так же смежным с ними понятиям «действие» права» и «реализации права» значительны импульс в контексте их социокультурной и субъективно-личностной обусловленности. Из чего логически следует, что прорывные решения проблемы функций права «ожидают» своего часа в области правовой культуры личности. Поскольку именно индивидуальная правовая культура гражданина позволит минимизировать крайние проявления системоцентристкого, подданнического типа политико-правовой культуры российского общества и сформированного ею на протяжении многовековой истории типа человека – обладателя патерналистко-инфантильного правосознания и крайне неразвитых индивидуальных качеств, подпитываемых правовым нигилизмом и обеспечит продвижение российского общества и государства в направлении правового идеала, закрепленного Конституцией РФ.

Представляется, что ценность неклассической методологии при исследовании функций права в том именно и состоит, что в процессе объяснения действенности права, ее инструмента, описания субъекта права, который выступают не абстрактным и отвлеченным понятием, а личностью, сформированной специфическими условиями политико-правовой культуры, гражданами – плоть от плоти именно российской культуры можно не только ставить вопрос «почему?» Но, что особенно важно, отвечать на него.

Оценивая эвристические перспективы неклассической парадигмы и методологии теоретико-правового анализа функций права, в заключении отметим лишь три принципиальных момента.

Во-первых, исследование функций права в рамках неклассической парадигмы и адекватной ей методологии, позволяют подвергнуть необходимой коррекции традиционную типологию функций права, их делении на социальные и специально-юридические – максимально соответствующие праву как нормативному регулятору общественных отношений, поддержанному ресурсами государства. В контексте неклассической методологии, детерминированной принципами научной междисциплинарности (меж– и внутриотраслевой) и человекоцентризма (субъектоцентризма) необходимо признать, что все функции права являются социальными, иных у права не существует.

Одновременно право как регулятивная система, обладающая своими специфическими характеристика, родовыми, специфическими признаками (связанность с государством, формальная определенность, обеспеченность, процессуальность и др.), в состоянии проявлять себя через производные (вторичные) функции.

Во-вторых, теория функций государства в контексте неклассической методологии позволяет уточнить и, в некоторых случаях, расширить перечень функций, особенно на правореализационном и ценностно – идеологическом уровнях. Думается, что для понимания функционала права значение имеют и такие функции как управленческая, легитимирующая, нонконформисткая, тарнсляционная и др.

В-третьих, все без исключения функции права и первичные, и производные реализуются только благодаря публично-правовой активности индивидуальных субъектов права.

Функции права в постсекулярном мире

А.А. Дорская

Заведующая кафедрой международного права Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена, доктор юридических наук, профессор

ХХ век стал временем массового господства секулярного сознания, когда огромное количество людей стало атеистами. Это было вызвано целым комплексом причин.

Первая и главная – это развитие гражданских и политических прав и свобод, среди которых свобода совести всегда занимала особое положение, так как отождествлялась со свободой мировоззренческого выбора. Во многих европейских странах велась активная борьба граждан за признание государством права на свободу вероисповедания и атеистические взгляды. Не зря в теории «поколений прав человека» свобода совести отнесена к первому поколению.

Вторая причина – распространение коммунистической идеологии, несовместимой с религиозным культом.

Развитие науки и техники, достижения в области физики, химии, биологии, медицины также способствовали преодолению религиозной картины мира. Новое отношение к таким категориям, как пространство и время на какой-то период создали у человека ощущение, что он может изменять природные явления, постигать Вселенную и т. п.

Естественно, что в таких условиях роль права как социального регулятора резко возрастала, а роль религиозных норм начала падать. Именно поэтому в ХХ веке у права появились новые функции, не свойственные предыдущим эпохам – воспитательная (воздействие на поведение людей), оценочная (вопрос о правомерности или неправомерности чьих-либо поступков стал рассматриваться не в контексте религиозных канонов, а, в основном, с точки зрения правовых норм). Произошли изменения и в общесоциальных функциях права. Если до ХХ века можно говорить о политической и экономической функциях права, то в ХХ столетии стали активно развиваться коммуникативная функция, обеспечивающая связь между объектами права, экологическая функция, призванная сохранить естественную среду обитания человека, животного и растительного мира.

Однако с началом XXI века ситуация снова начала меняться кардинальным образом. События 11 сентября 2001 г. стали потрясением для всего мира, из которых, правда, были сделаны абсолютно разные выводы. Один из них – появилось понятие постсекулярного мира. Как отмечает

А.С. Агаджанян, «здесь не обошлось без Юргена Хабермаса. Именно ему принадлежит заслуга введения понятия ПС (постсекулярного. – А.Д.) в широкое употребление. Хотя это понятие использовалось в разных контекстах и дисциплинах, все же водоразделом стала лекция Хабермаса «Glauben und Wissen», которую он причел в октябре 2001 г. во Фанкфурте во время вручения ему Премии мира германской книжной ассоциацией. Это происходило вскоре после событий 11 сентября, и Хабермас сказал, что люди Запада смогут адекватно понять то, что происходит, скажем, в исламском мире, только отрефлексировав процессы, протекающих в их собственных постсекулярных обществах. Для этого надо отказаться от дихотомного взгляда на знание и веру, науку и религию как участников игры с нулевой суммой (одна сторона выигрывает ровно столько, сколько проигрывает другая)»[264].

Сейчас мы наблюдаем новый этап взаимодействия права и религии. «…Еще несколько десятилетий назад, – пишет Е.А. Степанова, – казалось, что время религии прошло. Западные страны охватила волна секуляризации, в странах социалистического лагеря религия была объявлена пережитком, который должен постепенно исчезнуть, мир мусульманства и буддизма был отнесен к категории «третьих стран», находящихся в большей или меньшей степени под контролем западной цивилизации. Мир снова наполнился противоречиями, которые существовали на протяжении веков, – между культурами, нациями, этносами и религиозными предпочтениями. Огромные массы людей были вынуждены покинуть привычные места проживания и стали жить бок о бок с представителями иных культурно-религиозных традиций. Конфликты на религиозной почве в конце XX – начале XXI вв. отличаются такой же жестокостью и непримиримостью как и много веков назад. Вот лишь некоторые примеры: распад Югославии и противостояние между мусульманами и христианами в Боснии и Сербии, религиозные столкновения в Индонезии и Мьянме, напряженная обстановка в Тибете, конфликты в Шри-Ланке и Пакистане, арабоизраильский конфликт, религиозные войны в Судане и Руанде и многое другое. Борьба с мировым терроризмом, начавшаяся после 11 сентября 2001 г., также имеет религиозную окраску, хотя вопрос о том, действительно ли терроризм вызван религиозными причинами, остается дискуссионным»[265].

С чем же связано новое обращение к религии миллионов людей, возрастание религиозного фактора на международной арене и во внутригосударственной жизни различных стран? Видимо, можно констатировать, что произошло совпадение макро– и микропричин.

Макропричина – это процесс глобализации. Как справедливо отмечает И.И. Лукашук, наряду с положительными характеристика глобализационного процесса (создание мировой экономической системы, формирование мирового гражданского общества и т. д.) наблюдаются и его негативные последствия (сепаратизм, религиозное сектантство, рост нетерпимости и т. п.)[266].

Микропричин гораздо больше.

Во-первых, ХХ век можно назвать веком политических идеологий, в которых многие разочаровались. Революции, социалистические и коммунистические идеи, две мировых войны разрушили многие политические идеалы. Например, В.М. Соколов, оценивая ситуацию в СССР, а затем России после августа 1991 г. определил ее как переходную, переломную, катастрофическую, характеризующуюся трансформацией ценностной иерархии жизненных целей и идеалов[267].

Во-вторых, научно-технический прогресс, наступление «информационной эры», необыкновенное усложнение политической и социальной систем привели к тому, что каждый человек, государство, мировое сообщество в целом как никогда нуждаются в нравственных идеалах, ценностях, которые являлись бы путеводной звездой в мире сложных человеческих, социальных, культурных, экономических, межгосударственных и других отношений. Именно поэтому религиозный фактор снова является одним из важнейших и во многом определяет мозаичность современного мира.

В-третьих, во многих странах поддерживается связь государственного и религиозного. В некоторых европейских государствах сохраняется государственная религия (Норвегия, Дания, Ирландия и другие), и церковное право может рассматриваться как особая правовая система. В Израиле религиозные нормы образуют комплексное правовое образование, так как, например, «дела персонального статуса» (брак, развод, алименты, опекунство) здесь относятся к юрисдикции религиозных судов[268].

В странах исламского мира мусульманское право «является особой системой, имеющую собственную трактовку проблем происхождения права, его сущности, структуры, источников и др. Мусульманские правоведы постоянно подчеркивают, что их система права (в отличие от европейской) имеет божественное происхождение и черпает свою силу в воле Аллаха… Найти источник права, конкретную правовую норму, пригодную для решения того или иного дела, означает узнать волю Бога»[269]. Кроме того, «исламское право имеет не территориальный, а персональный характер»[270]. Главное – это долг перед Аллахом, покорность ему и тому, кто выше в социально-религиозной иерархии.

В мусульманском мире часто религиозные нормы являются источниками правовых. Так, в статье 23 «Основ системы власти» Саудовской Аравии 1992 г. было закреплено: «Государство стоит на защите исламской веры, реализует ее установления, следит за отсутствием греховности, препятствует пороку, выполняет долг распространения ислама»[271]. Рычагом, с помощью которого государство контролирует исполнение гражданами религиозных норм, являются комитеты дозволения добра и воспрещения зла, представляющие собой своеобразную религиозную полицию[272].

Можно привести и другие причины.

В новых условиях «постсекулярного мира» начинают несколько меняться и функции права.

Ярчайшим примером является регулятивная функция права. Можно констатировать, что сегодня религиозные организации делают все, чтобы расширить свое влияние на регулирование общественных отношений. Причем сегодня это распространяется даже на международные отношения. Например, в Основах социальной концепции Русской Православной Церкви 2000 г[273]., в разделе XVI, дается следующая характеристика международных отношений и их регулирования:

«… Православные христиане должны помнить, что «не в силе Бог, а в правде». Вместе с тем, если кто-либо действует вопреки справедливости, то восстановление ее нередко требует ограничительных и даже силовых действий по отношению к другим государствам и народам.

При всем понимании неизбежности международных споров и противоречий в падшем мире, Церковь призывает власть имущих разрешать любые конфликты путем поиска взаимоприемлемых решений. Она становится на сторону жертв агрессии, а также нелегитимного и нравственно неоправданного политического давления извне. Использование военной силы воспринимается Церковью как крайнее средство защиты от вооруженной агрессии со стороны других государств. Такая защита в порядке помощи может быть осуществлена и государством, не являющимся непосредственным объектом нападения, по просьбе последнего.

Свои отношения с внешним миром государства основывают на принципах суверенитета и территориальной целостности…

Недавняя история показала, что разделение ряда государств Евразии породило искусственный разрыв народов, семей и деловых сообществ, привело к практике насильственного перемещения и вытеснения различных этнических, религиозных и социальных групп, что сопровождалось утратой народами их святынь. Попытка создать на обломках союзов мононациональные государства стала основной причиной кровопролитных межэтнических конфликтов, потрясших Восточную Европу.

Имея в виду вышесказанное, необходимо признать полезность создания межгосударственных союзов, имеющих целью объединение усилий в политической и экономической областях, а также совместную защиту от внешней угрозы и помощь жертвам агрессии.

… нельзя недооценивать опасности расхождений между волей народов и решениями международных организаций. Эти организации могут становиться средствами несправедливого доминирования стран сильных над слабыми, богатых над бедными, технологически и информационно развитых над остальными, практиковать двойные стандарты в области применения международного права в интересах наиболее влиятельных государств.

Все это побуждает Православную Церковь подходить к процессу правовой и политической интернационализации с критической осторожностью, призывая власть имущих как на национальном, так и на международном уровне к сугубой ответственности..

Уважая мировоззренческий выбор нерелигиозных людей и их право влиять на общественные процессы, Церковь в то же время не может положительно воспринимать такое устроение миропорядка, при котором в центр всего ставится помраченная грехом человеческая личность. Именно поэтому, неизменно сохраняя открытой возможность сотрудничества с людьми нерелигиозных убеждений, Церковь стремится к утверждению христианских ценностей в процессе принятия важнейших общественных решений как на национальном, так и на международном уровне. Она добивается признания легитимности религиозного мировоззрения как основания для общественно значимых деяний (в том числе государственных) и как существенного фактора, которые должны влиять на формирование (изменение) международного права и на деятельность международных организаций».

Как видно из данного примера, в документах Русской Православной Церкви, с одной стороны, признаются и поддерживаются общепризнанные принципы международного права, но с другой – ставится цель учета религиозного мировоззрения при регулировании международных отношений.

Достаточно серьезно к регулятивной функции относятся и международные религиозные организации. В конце ХХ века наравне в каноническим (церковным) правом появилось «международное религиозное право», нормы которого должны реализовываться различными религиозными образованиями.

Примером такого «права» международных неправительственных религиозных организаций может служить «Хартия экуменизма» («Charta Ecunemica»)[274], которая была принята в Страсбурге 22 апреля 2001 г.

Разработка этого документа велась несколько лет. Еще в 1989 г. на Первой европейской экуменической ассамблее в Базеле, а затем на Второй ассамблее 1997 г. в Граце европейским христианским церквам было рекомендовано «выработать общий рабочий документ, в котором описывались бы базовые экуменические права и обязанности». Это должно было помочь руководству и прихожанам церквей выяснить различия между прозелетизмом и христианским свидетельством. Для реализации этой программы была создана рабочая группа, в которую вошли представители Европейского совета епископов (Римско-католическая церковь) и Конференции европейских церквей (православные, протестантские церкви, старокатолическая церковь, свободные церкви Европы).

Сейчас «Хартию экуменизма» официально одобрили, по крайней мере на декларативном уровне, большинство традиционных для Европы христианских конфессий – Римско-католическая церковь, православные церкви (Русская, Греческая, Румынская, Вселенский патриархат, Армянская апостольская церковь), а также протестантские церкви (лютеранская, реформатская, англиканская, методистская).

Как отмечает Е.А. Степанова, «большинство европейских стран уже применяют ее», это первый документ, который принадлежит всем христианским церквам Европы[275]. А.В. Радецкая еще больше усиливает значение данной Хартии: «… документ является своего рода Конституцией экуменизма»[276].

Экуменическая хартия 2001 г., в целом, построена в соответствии с теми же принципами, что и международно-правовые документы такого типа.

Таким образом, можно считать, что на международном уровне в последнее время развиваются две системы регулирования отношений: международно-правовая и религиозная.

Похожая ситуация наблюдается и на внутригосударственном уровне. Например, один из принципов Федерального Закона Российской Федерации № 327-ФЗ «О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения, находящегося в государственной или муниципальной собственности» 2010 г. состоит в том, что религиозные организации имеют специальную правоспособность, в рамках которой им принадлежат лишь те гражданские права и обязанности, которые соответствуют целям деятельности, предусмотренных в их учредительных документах[277]. На современном этапе среди документов, подтверждающих право религиозной организации на то или иное имущество, являются уставы религиозных организаций и архивные справки, содержащие, в том числе, сведения об истории строительства и конфессиональной принадлежности имущества. То есть законодательно признается регулятивная функция норм религиозных организаций.

Так, для всех организаций Римско-католической Церкви, в том числе российских, действует Кодекс канонического права, который был принят в 1982 г. и вступил в силу 27 ноября 1983 г. Он состоит из 1752 канонов, разделенных на семь книг: Об общих нормах, О народе Божием, Об учительском служении Церкви, О служении освящения в Церкви, О временных благах в Церкви, О санкциях в Церкви и О процессах[278].

Тенденция расширения роли религиозных норм в качестве регулятора общественных отношений просматривается и в решениях Конституционных судов разных стран. Достаточно интересным примером является Германия. Согласно статистике, большинство немецкого населения – христиане, при этом католики составляют 32,4 %, протестанты – 32 %, православные – 1,14 %. Небольшая часть верующих принадлежит к другим христианским деноминациям: баптисты, методисты, верующие Свободной Евангелистской Церкви и приверженцы других религиозных течений. Часть верующих составляют мусульмане (приблизительно 3,8 %), свидетели Иеговы (приблизительно 0,2 %) и члены иудейских общин (приблизительно 0,12 %). Около 31 % немецкого населения, проживающего преимущественно на территории бывшей ГДР, – атеисты[279]. При этом ни одна церковь в Германии не обладает государственным статусом. Если раньше Федеральный Конституционный суд Германии исходил из «формулы каждого», состоящей в том, что для церкви и государства, которые ощущают себя ответственными за одних и тех же людей, за одно и то же общество, существует необходимость взаимосогласованной кооперации, то в новых решениях все чаще выдвигается принцип «сопоставления правовых интересов», который позволяет придать церковному правопониманию и регулированию особое значение[280].

Таким образом, на современном этапе существует тенденция придания религиозным нормам большего значения в регулировании общественных отношений. Это может постепенно снизить значение регулятивной функции права. Поэтому ни в коем случае нельзя отказываться от достижений юридической науки и практики в разработке и закреплении таких базовых понятий государственно-конфессиональных отношений, как свобода совести, понимаемая как свобода вероисповедания, а также атеистических воззрений, светское государство, толерантность и т. д. Тем более, что к XXI веку был выработан целый комплекс универсальных международно-правовых документов: статья 18 Всеобщей декларации прав человека, которая была принята Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г.; статья 13 Международного пакта об экономических, социальных и культурных правах от 16 декабря 1966 г.; статьи 18–19 Международного пакта о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г.; Декларация о ликвидации всех форм нетерпимости и дискриминации на основе религии или убеждений от 25 ноября 1981 г.; Декларация о правах лиц, принадлежащих к национальным или этническим, религиозным и языковым меньшинствам от 18 декабря 1992 г. и другие.

Несколько подвергается изменениям в условиях «постсекулярного мира» и охранительная функция права. Как отмечает О.С. Лапшина, «право осуществляет свою охранительную функцию, прежде всего, через конституционные нормы, как базовые и основополагающие»[281].

Однако сегодня уже есть примеры, когда религиозные нормы приводили к изменениям положений Конституции. Данная тенденция стала заметна в законодательном процессе отдельных мусульманских стран. Так, на протяжении нескольких лет Европейский суд по правам человека поддерживал Турцию, являющуюся согласно Конституции светской страной, в ее стремлении запретить ношение и использование религиозных символов в светских учебных заведениях: «Демонстрация религиозных символов должна проходить в определенном месте и определенным способом, чтобы не нарушать мирного сосуществования студентов различных вероисповеданий»[282].

Несмотря на это, премьер-министр Турции Р.Т. Эрдоган заявил о необходимости отмены запрета на ношение женщинами головных платков в университетах и государственных учреждениях, так как этот запрет нарушает принципы свободы личности. В феврале 2008 г. депутаты парламента Турции приняли поправку к Конституции, разрешающую ношение женщинами хиджабов в вузах Турции.

Таким образом, турецкую общественность не удовлетворили существующие универсальные международно-правовые и конституционные нормы, посвященные религиозной сфере. За основу была взята мусульманская концепция прав человека. Данный пример является сегодня не единичным и очень показательным.

Охранительная функция права в условиях «постсекулярного мира» состоит также в том, чтобы не допустить вступление правовых и религиозных норм в конфликт. На современном этапе существует мнение, что «конфликт между космополитической толерантностью и фундаментализмом станет ключевым сражением века наступившего»[283]. Именно поэтому должен продолжаться поиск оптимальных юридических конструкций, способных препятствовать возникновению конфликтов на религиозной почве и их прекращению в случае возникновения.

Наверное, на сегодняшний день единственным вариантом является взаимодействие и взаимовлияние международно-правовых, внутригосударственных и религиозных норм в области защиты прав человека. Это связано с тем, что право и религия относятся к социально детерминированным измерениям человеческой жизнедеятельности. Как отмечает Н.Б. Мечковская, «люди и группы людей различаются множеством разнородных признаков (измерений). Одни из них заложены в человеке генетически:… таковы, например, пол, раса, психический склад, способности. Другие признаки обусловлены социально – например, гражданство (подданство), образование, профессия, социальный и имущественный статус, конфессиональная принадлежность (или внеконфессиональность)»[284]. Социальный статус человека складывается из множества компонентов, которые должны находиться в гармоничном единстве друг с другом.

Таким образом, в рамках охранительной функции права должно развиваться такое направление, как обеспечение не только юридического, но и фактического равенства всех религиозных организаций, предотвращение использования религиозного вероучения в террористической деятельности, противодействие возникновению конфликтов на религиозной почве.

Возрастание роли религиозного фактора в жизни человечества можно связать и с развитием такой нетрадиционной для права функции как компенсационная функция. Как отмечает А.П. Тараканов, несмотря на то, что реализация компенсационной функции в некоторых ее аспектах нашла свое законодательное закрепление относительно недавно, она имеет глубокие исторические корни. Развитие компенсационной функции права происходило по трем направлениям: становление института компенсации за причиненный материальный вред, компенсация морального вреда и развитие компенсационной функции в рамках правового института страхования»[285].

Естественно, что правовые формы компенсаций не связаны с религиозными нормами, но важен сам подход. Любое противоправное деяние может нанести человеку не только физический, материальный вред, но и серьезный моральный, можно сказать душевный ущерб. Поэтому, видимо, данной функции права должно уделяться большее внимание в условиях «постсекулярного мира», когда возрастает количество верующих людей.

Судя по социологическим исследованиям, несколько изменяется и воспитательная функция права. Так, Ф.Х. Галлиевым был проведен опрос, согласно которому 19,5 % респондентов при выборе своей модели поведения опираются на религиозные нормы[286]. Естественно, что любое социологическое исследование имеет погрешность, многое зависит от выбора опрашиваемых, но, в целом, данная цифра свидетельствует о том, что приблизительно пятая часть населения России сориентирована на религиозные нормы, а право несколько теряет свои позиции в качестве «образчика поведения». Это еще одна тревожная тенденция.

Похожая ситуация наблюдается и в международно-правовой сфере. В качестве примера можно привести участие Международного комитета Красного Креста в опросе «Люди о войне». Это исследование проводится Институтом Гэллапа один раз в год. Речь идет об опросе 50 тысяч человек более чем из 60 стран, что, по мнению Института, отражает мнение более миллиарда человек[287]. Исследование Международного комитета Красного Креста ярко проиллюстрировало, что для большинства опрошенных в странах, участвующих в конфликтах, не международное гуманитарное право, а другие факторы и ценности составляют основу гуманного ведения войн. Так, 37 % опрошенных заявили, что определенные действия «неправильны», так как они противоречат религиозным верованиям, а 31 % участников опроса связывает гуманное поведение на войне с личным кодексом чести участника Конфликта. Ключевую роль религиозных мотивов гуманного поведения участников современных конфликтов косвенно подтверждает высокий процент опрошенных (более 80 %), высказавшихся против практики разрушения религиозных, культурных и исторических объектов с целью ослабления противника[288].

Воспитательная функция права нашла свое отражение в придании правового содержания такой категории, как толерантность. Несмотря на то, что принцип толерантности сегодня активно критикуется, необходимо признать, что он имеет и огромные позитивные стороны, так как способствует беспристрастному отношению к различным проявлениям жизни, не являющимися противоправными. К XXI веку мировым сообществом выработаны критерии того, что является проявлением толерантного отношения к окружающему миру. 16 ноября 1995 г. ЮНЕСКО была принята Декларация принципов толерантности, согласно которой

1.1. Толерантность означает уважение, принятие и правильное понимание богатого многообразия культур нашего мира, наших форм самовыражения и способов проявлений человеческой индивидуальности. Ей способствуют знания, открытость, общение и свобода мысли, совести и убеждений…

1.2 Толерантность – это не уступка, снисхождение или потворство. Толерантность – это прежде всего активное отношение, формируемое на основе признания универсальных прав и основных свобод человека..

1.3 Толерантность – это обязанность способствовать утверждению прав человека, плюрализма (в том числе культурного плюрализма), демократии и правопорядка. Толерантность – это понятие, означающее отказ от догматизма, от абсолютизации истины и утверждающее нормы, установленные в международных актах в области прав человека.

1.4 Проявление толерантности, которое созвучно уважению прав человека, не означает терпимого отношения к социальной несправедливости, отказа от своих или уступки чужим убеждениям. Это означает, что каждый свободен придерживаться своих убеждений и признает такое же право за другими… Это также означает, что взгляды одного человека не могут быть навязаны другим»[289].

Толерантность как принцип ни в коем случае не должна отвергаться, так как имеет разные уровни. В своем диссертационном исследовании С.Г. Ильинская выделила четыре варианта: 1) аксиологический, согласно которому толерантность – это «ценность в себе» (Г. Маркузе, П. Николсон); 2) идеально-типический, который считает толерантность моральным идеалом, к достижению которого общество должно стремиться (Дж. Ролз); 3) онтолого-историцистский, для которого толерантность – это определенный способ существования групп в истории (С. Ильинская); 4) «конфликтный», при котором толерантность – это не отмена «борьбы», а нечто иное, чем борьба, но в известных границах, которые задаются практикой (Ш. Муффон, Ж. Лаккау, Б. Капустин)[290].

Можно считать, что в условиях постсекулярного мира возрастает коммуникативная функция права.

Как известно, религия, исходя из этимологии слова, связывает людей. Однако связывает только единоверцев. Поэтому сегодня, к сожалению, религиозный фактор не всегда используется для установления гармонии в мире. По справедливому замечанию Е.А. Степановой, как и много веков назад «люди гораздо чаще видят в своих религиях орудие, направленное против иноверцев, чем учение о любви, мудрости, терпении и принятии» [291].

Отчасти этому способствуют и религиозные учения. Приведем в пример рассуждения папы Римского (19.04.2005-28.02.2013 гг.) Бенедикта

XVI (Йозефа Ратцингера): «Христианство в принципе уже давно сформулировало позицию, которую отводит себе в истории религий: оно усматривает во Христе единственно подлинное и тем самым окончательное спасение людей. Соответственно, по отношению к другим религиям возможна (как представляется) двоякая установка: можно считать их предтечами (vor-laufig) христианства, имеющими, стало быть, преходящую природу (vor-lauferisch), и в этом смысле расценивать их положительно… С другой стороны, их можно понимать как нечто ущербное, противное Христу, противоположное истине, как нечто, обманчиво обещающее человеку спасение, но не способное его дать. В богословии нашего времени… особенно подчеркивается позитивное начало и обсуждается прежде всего аспект «предтечноти»»[292]. Несмотря на такие аккуратные формулировки, заметно, что «своими» считаются только представители одной конфессии.

Между тем, взаимодействовать и сотрудничать должны и государственные органы, и религиозные организации, и физические лица, несмотря на любые свои мировоззренческие установки. Основной для их коммуникации могут быть только правовые нормы, так как только они являются универсальными.

Эта тенденция проявилась еще при выработке Всеобщей декларации прав человека. Как известно, положения Декларации разрабатывались с большим трудом. Как отмечает Р. Мухаметзянова, «во время обсуждения Декларации появились серьезные разногласия в отношении ряда отдельных статей, как по сути, так и по формулировке. Два вопроса интересовали членов Комиссии и Третьего комитета в принципиальном плане: утверждение права исповедовать свою религию или убеждения, а также право менять свою религию. Эти два положения сохранились в окончательном проекте, однако сначала они стали предметом острой дискуссии». Была идея внести в Декларацию формулировку «право на выполнение религиозных обрядов»[293].

Представители арабских государств и ряда государств Дальнего Востока задались вопросом, не таится ли в данном положении опасность того, что оно может быть истолковано, как предоставление миссионерам права заниматься прозелетизмом в любой форме.

Серьезным было возражение Саудовской Аравии относительно права менять свою религию, так как это рассматривалось как посягательство на культурные принципы исламских государств. Однако поправки, выдвигаемые делегацией Саудовской Аравии, отвергались большинством.

В конечном счете все мусульманские страны – члены Организации Объединенных Наций проголосовали за принятие Всеобщей декларации прав человека, Саудовская Аравия воздержалась, а Северный Йемен не принял участия в голосовании. Таким образом, юридические конструкции стали основой для коммуникации.

Данная тенденция проявляется и современном сотрудничестве в рамках международных интеграционных образований. Например, Содружество Независимых Государств было основано в 1991 г. Однако только 28 ноября 2014 г. была завершена тяжелая многолетняя работа по созданию Модельного закона «О свободе совести, вероисповедания и религиозных организациях (объединениях)», за которую отвечала Постоянная комиссия Межпарламентской Ассамблеи СНГ по культуре, информации, туризму и спорту[294]. Если в начале работы за основу был взят Федеральный закон от 26 сентября 1997 г. № 125-ФЗ «О свободе совести и о религиозных объединениях», то постепенно формулировки Модельного закона все больше приобретали «усредненный» характер. Например, в российском законе о свободе совести применяется термин «религиозные объединения», которые в свою очередь делятся на религиозные группы (не зарегистрированные в качестве юридического лица) и религиозные организации (имеющие статус юридического лица). Модельный же закон предусматривает только религиозные организации (объединения), т. е. добровольные объединения граждан, и (или) иностранцев, и (или) лиц без гражданства, постоянно и на законных основаниях проживающих на территории государства, в установленном законом порядке объединившихся для совместного исповедания и распространения веры, зарегистрированное в качестве юридического лица.

Именно международно-правовые стандарты, опыт законодательного регулирования вопросов свободы совести разных стран стали той основой для коммуникации по столь сложной проблеме, которая позволила выработать компромиссный вариант, устроивший страны с абсолютно разными религиозными традициями.

Коммуникативная функция права нашла свое отражение также в принятии декларативных международных документов и проведении соответствующих международных мероприятий. Так, 1 июня 2007 г. в Санкт-Петербурге была принята Декларация международной парламентской конференции «Межкультурный и межрелигиозный диалог», организованной по инициативе Парламентской Ассамблеи Совета Европы и Межпарламентской Ассамблеи государств – участников Содружества Независимых Государств[295]. Примером также может служить проведение Комитетом министров Совета Европы встреч по религиозному измерению межкультурного диалога с участием представителей гражданского общества, религиозных и светских общественных деятелей из стран-членов Совета Европы. Стратегический подход Совета Европы в этой сфере заключается в рассмотрении этого вопроса в общем контексте деятельности Организации по защите прав человека, принципов демократии и верховенства закона, способствуя, таким образом, укреплению социальной сплоченности и мира.

Подводя итог, хотелось бы отметить, что на примере взаимодействия правовых и религиозных норм можно проследить, что функции права не являются статичными, они динамично развиваются. В условиях «пост-секулярного мира» несколько ослабевает регулятивная функция права, однако серьезно возрастает значение охранительной, воспитательной, коммуникативной функций права.

Функции местного самоуправления: вопросы научного определения и проблемы реализации в условиях муниципальной реформы

И.И. Овчинников

Доктор юридических наук, профессор (Научно-исследовательский университет – «Высшая школа экономики»)

Функции местного самоуправления – пока один из недостаточно разработанных институтов муниципального права. В юридической литературе устоялся некий обобщенный и почти не изменяемый схематичный набор сведений о функциях местного самоуправления, что нашло свое отражение в некоторых учебниках и учебных пособиях по муниципальному праву[296]. Во многих учебных изданиях таких сведений вовсе нет. Между тем, проблематика функций местного самоуправления выходит сейчас на первый план, прежде всего, в связи с задачами реформирования местного самоуправления и необходимостью осознания его целей и предназначения в современных условиях.

Понятие «функция» широко используется при характеристике правового явления, института, отрасли права, организации и деятельности различных органов. Данный термин относится к категориальному аппарату, использование которого позволяет создать систему понятий в любой науке[297]. Термин «функция» происходит от латинского «function» – исполнение, осуществление. В социологии он служит для обозначения той роли, которую выполняет определенный социальный институт по отношению к целому[298].

В юриспруденции этот термин наиболее употребим в контексте характеристики направлений деятельности органов как субъектов властного воздействия. Определить функцию органа, значит обозначить цель его создания, установить роль и предназначение в системе органов, а также направления деятельности[299]. И.Л. Бачило определяет функции органа управления как «комплекс взаимосвязанных, определенных в статусе органа и основанных на непрерывном обмене информацией организационно-правовых воздействий органа, его структурных подразделений, служащих, которые обеспечивают объекты управления политической, экономической, плановой, методической ориентацией, материальными, техническими, трудовыми и другими ресурсами, в конечном итоге организующих достижение целей, стоящих перед системой управления»[300].

Применительно к деятельности органов власти на местах истоки функционального подхода стали складываться еще в советский период. В общетеоретическом плане проблематика функций исследовалась тогда в ряде монографических работ, освещалась в учебных и практических изданиях[301]. Анализ функций в этих трудах основывался на действовавших законодательных и иных нормативных актах, конституционных установлениях и сложившейся практике работы местных Советов народных депутатов и органов управления. В значительной части работ проблема функций рассматривалась лишь косвенно, постольку, поскольку это имело отношение к раскрытию содержания избранной авторами темы исследования. Среди ученых весьма распространенным было понимание функций местных Советов как основных сторон их социально-исторического назначения, главных направлений деятельности по осуществлению принадлежащей народу государственной власти[302].

К числу основных функций, единых для всей системы Советов, относились: объединительная функция (объединение народа в государство, максимально полное представительство интересов всех граждан); обеспечение комплексного экономического и социального развития территории; руководство государственным, хозяйственным и социально-культурным строительством; участие в решении общегосударственных задач; объединение и направление деятельности нижестоящих органов; обеспечение законности и правопорядка. Г.В. Барабашев и К.Ф. Шеремет считали, что к числу основных функций Советов могут быть отнесены лишь объединительная функция, функция выражения интересов и воли народа и функция осуществления руководства государственным, хозяйственным и социально-культурным строительством[303].

В современных условиях именно в функциях местного самоуправления проявляются его природа и сущность как института публичной власти. Функции местного самоуправления обусловлены его природой, местом в системе народовластия, теми задачами и целями, к достижению которых направлена муниципальная деятельность [304]. Механизмом реализации функций служит компетенция местного самоуправления, закрепляемая в федеральном и региональном законодательстве о местном самоуправлении и в уставах муниципальных образований.

В юридической литературе уже высказывались мнения о необходимости системного исследования содержания местного самоуправления в функциональном аспекте как важнейшей предпосылки познания его социальной роли, определения направлений и средств совершенствования российского местного самоуправления, его элементов, внутренней структуры, функциональных проявлений, взаимосвязи с органами государственной власти[305]. Все более широкое применение функционального метода позволяет акцентировать внимание на специфике содержания местного самоуправления. Следует признать, что изучение функционального метода способствует обогащению теории местного самоуправления, а его применение – оптимизации практических задач[306].

Перестройка деятельности всех элементов системы местного самоуправления и, в частности, органов муниципальных образований, с точки зрения функционального подхода, возможно, по крайней мере, по трем составляющим: 1) степени целесообразности функций органов местного самоуправления, исходя из потребностей муниципального образования; 2) самостоятельности функций органа местного самоуправления; 3) унификации показателей работы органа и сопоставимости их с показателями работы своей и смежной систем[307].

Вместе с тем, было бы неправильным преувеличивать, а тем более абсолютизировать возможности функционального подхода при исследовании социальных явлений. Хотя смысл и значение предметов раскрывается лишь в их связи с другими предметами и явлениями, а раскрытие связи, отношения, взаимозависимости – одна из первостепенных задач научного познания, функциональные проявления все же еще не сами свойства предметов и явлений, а только внешние проявления этих свойств в соответствующей системе отношений[308]. Функциональный подход – лишь одно из звеньев единой цепи общих и частных методов научного исследования такого явления социальной жизни, как местное самоуправление[309].

Исследование многообразных социальных проявлений местного самоуправления позволяет выделить две его важнейшие характеристики – функциональную и организационно-структурную, выявить их специфику, взаимосвязь и взаимообусловленность. Это тем более важно, что функциональные проявления местного самоуправления нередко понимаются как формы реализация функций различных его органов, как нечто производное от его организационной структуры. Подобное толкование бесспорно позволяет выявить характер и объем самоуправленческой деятельности, но при этом вне поля зрения остаются вопросы генезиса функций системы в целом и отдельных органов местного самоуправления, в частности, вопросы о взаимосвязи функций системы с потребностями муниципальных образований, о соотношении объективных и субъективных компонентов в содержании местного самоуправления и другие. Вот почему формальноюридический подход к данным вопросам целесообразно дополнять более глубоким анализам природы, сущности и социальной роли функций системы местного самоуправления. Задача в том, чтобы полнее выявить объективные компоненты содержания функций местного самоуправления и таким образом уменьшить субъективную составляющую при определении компетенции органов местного самоуправления.

В общем анализе проблемы функций превалирует суждение о том, что не следует отождествлять функции с компетенцией и конкретными полномочиями органа. Функции всегда первичны по отношению к компетенции и отдельным полномочиям. Именно в соответствии с функциями устанавливается компетенция представительных и исполнительных органов. Правовым выражением функций является компетенция органов. Функции более стабильны по сравнению с компетенцией, так как в их основе лежит исторически обусловленная природа органов власти. Отражая сущность деятельности органов местного самоуправления, их функции предопределяют формы организации работы, раскрывают тот круг вопросов, которыми призваны заниматься муниципальные органы. Основное различие между функциями и компетенцией состоит в том, что компетенция выражает меру должного и возможного в деятельности этих органов, в то время как функция – это определенная часть реального, фактического содержания работы органов[310].

Чаще всего в литературе справедливо акцентируется внимание на том, что функции – это части (или участки) содержания деятельности местного самоуправления (органов местной власти). Причем указываются их разные характеристики: объективная необходимость или обусловленность; относительная самостоятельность или обособленность; общность и типичность; специфичность и однородность; стабильность, повторяемость и универсальность; целенаправленность и зависимость от уровня муниципального образования, объема компетенции органов местного самоуправления; взаимосвязь функций местного самоуправления с функциями социального управления. При этом отмечается, что функции социального управления – это наиболее общие, типичные виды действий субъектов управления, характеризующие содержание управления как деятельность, направленную на установление согласованности и упорядоченности в поведении людей, решающих возникающие перед ними задачи[311]. По сути дела функции есть единство должного (назначения) и сущего (фактической деятельности).

Из сказанного можно сделать ряд выводов. Во-первых, многообразие функциональных проявлений в деятельности органов и иных субъектов, осуществляющих местное самоуправление, допускает разностороннее исследование функций местного самоуправления. Это дает простор для анализа и формирования представлений о природе и сущности рассматриваемых функций. Во-вторых, наиболее изучены направления деятельности структурированных элементов системы местного самоуправления. В-третьих, рассмотрение содержания функций показывает их производность от какого-либо направления деятельности, включая и деятельность по реализации права. Целенаправленное воздействие на явления или упорядочение системообразующих связей и есть реализация определенной функции местного самоуправления.

Для раскрытия сущности функций местного самоуправления представляется целесообразным определить некоторые исходные методологические позиции. Во-первых, при исследовании функций целесообразно учитывать сложность функциональных проявлений субъектов местного самоуправления, что не позволяет давать однозначные определения. Во-вторых, основной методологической посылкой в понимании функций самоуправления должно быть содержание самого понятия местного самоуправления. В-третьих, при анализе функций самоуправления необходимо учитывать специфику взаимодействия субъектов и объектов самоуправления, взаимосвязь их структур, элементов и особенности формирующих их объективных и субъективных компонентов, генезис их содержания.

Первой методологической посылкой в раскрытии сущности функций местного самоуправления может быть понимание самоуправления как постоянного, целенаправленного воздействия населения непосредственно и (или) через определенную систему выборных и иных органов на общественные отношения и процессы жизнедеятельности в муниципальном образовании. Второй методологической посылкой является понимание местного самоуправления как сложного организационного образования. На территории муниципального образования взаимодействует целая система структурно и компетенционно разнообразных органов и должностных лиц местного самоуправления, различных предприятий, учреждений, организаций, оказывающих влияние на процесс решения вопросов местного значения.

Функции местного самоуправления можно рассматривать как наиболее характерные, специфические по содержанию управляющие воздействия, осуществляемые населением, органами и должностными лицами местного самоуправления на муниципальные общественные отношения и связи. Важно иметь в виду, что функции местного самоуправления не носят характер неких раз и навсегда заданных постулатов, на которые не оказывают влияния особенности исторического периода в жизни государства, материальные и финансовые возможности обеспечения реализации функций, изменение целей и задач, стоящих перед местным самоуправлением и другие факторы. Так, на первом этапе реализации положений Федерального закона от 6 октября 2003 г. № 131-ФЗ «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации» в литературе распространенным было выделение функции обеспечения комплексного социально-экономического развития муниципального образования[312]. Однако при современном материальном и финансовом обеспечении местного самоуправления решение задачи комплексного развития территорий, особенно на низовом уровне, не представляется возможным. Поэтому, несмотря на то, что за органами местного самоуправления указанным Законом по-прежнему закреплены полномочия по принятию и организации выполнения планов и программ комплексного социально-экономического развития муниципального образования (статья 17), в научном определении функция претерпела изменения и теперь это функция планирования социально-экономического развития муниципального образования, его территории и инфраструктуры[313].

Есть основания все функции разделить на функции системы местного самоуправления в целом и функции отдельных органов и иных субъектов этой системы. Такое разграничение носит, конечно, условный характер, поскольку эти функции тесно взаимосвязаны: функции системы проявляются не иначе как через функции ее органов. Разграничение все-таки важно, поскольку оно позволяет выявить различную природу, внутреннюю структуру и различное предназначение функций системы местного самоуправления как определенной социальной целостности и функций его органов.

Следует отметить, что функции системы местного самоуправления характеризуют ее способность оказывать определенное воздействие на жизнедеятельность муниципальных образований, вызывать в них те или иные преобразования в соответствии с поставленной целью или программой развития общественных отношений. В своей совокупности они показывают возможности и эффективность системы, выражают ту часть взаимодействия субъектов и объектов местного самоуправления, которая связана с проявлением социальной активности населения. Естественно, что содержание данных функций, их характер обусловлены спецификой муниципальных образований, основными свойствами элементов самоуправления и особенностями взаимодействия населения и органов местного самоуправления. Функции системы отражают объективные закономерности взаимодействия социально активного населения и органов местного самоуправления.

По мнению А.Р. Еремина местное самоуправление выполняет три основные функции: децентрализации, демократизации, выражения и защиты прав населения муниципальных образований. Данная функциональная характеристика местного самоуправления не исключает, а предполагает наличие у него функций по осуществлению публичной власти, которые присущи ему имманентно и находят проявления в полномочиях органов, иных структуризованных формирований системы местного самоуправления и просто в формах прямого народовластия[314].

Функции системы местного самоуправления закрепляются и реализуются через функции его органов. Здесь как бы происходит их распределение по иерархии структуры субъектов местного самоуправления. Этот переход в методологическом и практическом отношениях весьма сложен и требует знания процессов взаимосвязи объективного и субъективного, тем более что структура функций органов и иных субъектов местного самоуправления значительно сложнее, чем структура функций системы как целостного образования[315]. Первые призваны обеспечивать не только реализацию функций системы по отношению к другой системе или среде, но и функционирование самой системы. В связи с этим в системе выделяются определенные руководящие центры (элементы или звенья), которые осуществляют воздействие как на управляемые объекты, так и на нижестоящие органы и иные субъекты, способствуя тем самым сохранению единства в функционировании всей системы и ее отдельных элементов. Представляется поэтому возможным разделить функции органов местного самоуправления в зависимости от их содержания, назначения и сферы применения (осуществления) на две группы[316]:

1. Функции органов местного самоуправления, которые отражают и определяют собственно процесс властного воздействия субъектов местного самоуправления на процессы жизнедеятельности в муниципальном образовании. Эти функции самым непосредственным образом связаны с функциями системы местного самоуправления, служат их конкретизацией и практической реализацией. В них смысл и содержание местного самоуправления.

Есть основания полагать, что функции органов местного самоуправления этой группы представляют собой части функций системы, содержание которых зависит от особенностей вертикальной и горизонтальной организации структуры системы. Чем сложнее система органов местного самоуправления, тем более мелкими, более детальными являются функции соответствующих органов, и наоборот. Такое же значение имеет и горизонтальное строение системы органов местного самоуправления.

В данной группе функций органов местного самоуправления можно обнаружить функции, которые присущи всей группе, а также функции, различающиеся в зависимости от сферы деятельности органов местного самоуправления. Властное воздействие на экономические, социальные и иные отношения отражается как однотипными функциями органов местного самоуправления, так и специфическими, определяемыми особенностями сфер деятельности органов.

2. Функции органов местного самоуправления, которые характеризуют процесс самоуправления внутри системы. Выделение таких функций обусловлено особенностями внутреннего строения органов местного самоуправления, необходимостью управления его составными подсистемами и элементами. Эти функции не выходят за пределы системы и выполняют одну задачу: обеспечить надлежащее функционирование каждого ее элемента, привести всю систему в такое движение, при котором бы она эффективно воздействовала на развитие общественных отношений и связей в муниципальном образовании. Объем подобных функций у различных органов местного самоуправления неодинаков.

В целом же граница между ними довольно условна и подвижна. В зависимости от конкретных условий, задач, целей каждая из этих функций может выдвигаться на первый план. Проблема и состоит как раз в том, чтобы правильно определить для каждого органа местного самоуправления наиболее целесообразное, действительно объективно необходимое соотношение между функциями.

Функции органов местного самоуправления отражают и характеризуют различные стороны единой сущности местного самоуправления. Каждая группа функций является необходимой для существования другой, служит обязательной предпосылкой и условием ее реализации. Вместе с тем нельзя не заметить, что подобное вычленение функций имеет существенный научный и практический смысл, позволяет ближе подойти к анализу их содержания и значимости, лучше исследовать конкретные направления их совершенствования.

Функции системы и функции органов местного самоуправления подразделяют также в зависимости от содержания, уровня и, соответственно, объема сфер проявления. Анализ мнений по данному вопросу позволяет прийти к выводу о том, что высказанные в литературе взгляды обнаруживают:

а) преимущественное выделение трех групп функций – основных (общих), специализированных и вспомогательных[317]; б) существенные различия в определении содержания каждой из указанных групп функций; в) расхождения при решении вопроса о том, какова природа специализированных функций. Выделение первой группы функций, называемых основными (общими), вполне оправданно. К ней обычно относят функции, которые отражают сущность местного самоуправления, они присущи всем муниципальным образованиям, всем органам местного самоуправления, характерны для всех звеньев местного самоуправления. Это функции: 1) обеспечения участия населения в решении вопросов местного значения;

2) управления муниципальной собственностью, финансовыми средствами местного самоуправления; 3) обеспечения планирования социально-экономического развития территории муниципального образования; 4) обеспечения удовлетворения потребностей населения в социально-культурных, коммунально-бытовых и других жизненно важных услугах; 5) охраны общественного порядка, обеспечения режима законности на данной территории; 6) защиты интересов и прав местного самоуправления, гарантированных Конституцией Российской Федерации и федеральными законами[318]. По нашему мнению, в современных условиях этот перечень должен включать и функции обеспечения реализации муниципальной публичной власти; борьбы с проявлениями коррупции в органах местного самоуправления; общественного контроля за деятельностью органов и должностных лиц местного самоуправления.

Общие функции присущи органам местного самоуправления, которые проявляют себя как органы социального управления, органы муниципальной публичной власти. Применительно к ним можно выделить функции:

а) организации, понимаемую как формирование и совершенствование структур, подсистем и звеньев местного самоуправления и как приведение в действие всего механизма местного самоуправления муниципального образования;

б) планирования, состоящей в выработке целей, средств и направлений развития институтов местного самоуправления, всего муниципального образования, обеспечения жизнедеятельности населения;

в) осуществления муниципальной кадровой политики;

г) регулирования, то есть формирования правил, норм и методов поведения и деятельности органов местного самоуправления, должностных лиц, юридических и физических лиц на территории муниципального образования;

д) координации – согласование деятельности различных участников муниципальных общественных отношений с целью обеспечения реализации задач местного самоуправления;

е) контроля, как обратной связи в муниципальной деятельности, процесса анализа результатов деятельности органов местного самоуправления, способа влияния на общественные процессы в муниципальном образовании.

ж) кадрового обеспечения.

Наряду с основными функциями системы и функциями органов местного самоуправления выделяются такие их функции, которые реализуются только в отдельных сферах, отраслях или участках муниципальной деятельности. Это специализированные, особенные, специальные функции. Их главным классификационным признаком считается отражение специфики проявления местного самоуправления в различных сферах общественной жизни, муниципальном хозяйстве, социально-культурной сфере и др[319]. Если основные функции обладают содержанием, позволяющим им участвовать в любом процессе местного самоуправления, то специальные функции более локальны. Их содержание отражает не общие закономерности местного самоуправления, а специфику взаимодействия конкретных участников муниципальных отношений. В силу многообразия отражаемых функциональных проявлений местного самоуправления эта группа функций самая большая.

К вспомогательным функциям традиционно относят функции по выполнению действий, связанных с созданием таких организационных, материально-финансовых, технических условий, которые способствуют нормальному осуществлению основных и специализированных функций. Указанные суждения, несмотря на то, что они рассматривают несколько различные аспекты социального управления, основываются фактически на одной посылке – выделению тех направлений деятельности, которые связаны с подготовкой и осуществлением управленческого воздействия в рамках компетенции местного самоуправления.

Функции органов местного самоуправления можно подразделить на обязательные и факультативные. К обязательным целесообразно отнести функции, которым придается наиболее важное значение, они должны исполниться в обязательном порядке под угрозой применения соответствующих санкций (роспуск органов, выражение недоверия должностным лицам и др.). Такие функции связаны с непосредственным обеспечением жизнедеятельности населения на территории муниципального образования, решением вопросов водоснабжения, транспорта, общественной безопасности, здравоохранения, энергообеспечения и др. Их количество может соотноситься с численностью населения муниципального образования. Факультативные функции реализуются органами местного самоуправления по своему усмотрению, в зависимости от финансовых и иных возможностей: функции в социальной сфере, проведение культурных мероприятий и некоторые другие.

Реализация названных функций осуществляется преимущественно через полномочия органов местного самоуправления. По сути, это задачи, которые стоят перед органами местного самоуправления и которые они решают при непосредственном участии жителей муниципального образования. Однако полномочия органов нельзя отождествлять с содержанием функций, которые эти органы осуществляют и которые, как отмечалось, обусловлены целями, стоящими перед местным самоуправлением. По своим видам полномочия разделяются на нормативно-регулирующие, конкретно-регулирующие, обеспечивающие, контрольные, систематически совершаемые правомерные действия. Выделение подобных разновидностей облегчает федеральным органам осуществление полномочий. Для этого используются разные средства – издание правовых актов, контрольные и иные действия.

В определенной степени возможно сравнение функций с предметами ведения местного самоуправления. Согласно ст.6 Федерального закона от 28 августа 1995 г. «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации» в ведении муниципальных образований находились вопросы местного значения, а также отдельные государственные полномочия, которыми могли наделяться органы местного самоуправления. В соответствии с Федеральным законом от 6 октября 2003 г. № 131-ФЗ отдельные государственные полномочия теперь передаются лишь органам местного самоуправления муниципальных районов и городских округов. Однако полного совпадения предметов ведения и функций тоже не наблюдается. Поэтому определение функций местного самоуправления как основных направлений деятельности населения, органов местного самоуправления по решению вопросов местного значения, а в установленных законом случаях и иных полномочий, является наиболее полным отражением содержания этого понятия.

В современных условиях на развитие функций и компетенции местного самоуправления оказывают влияние следующие тенденции:

а) постепенное развитие системы местного самоуправления на территориях муниципальных образований; укрепление позиций органов местного самоуправления как органов муниципальной власти, действующих в соответствии с волей населения и в рамках действующего законодательства;

б) развитие рыночных отношений, диктующих все большую вовлеченность органов местного самоуправления в развитие местного хозяйства, малого предпринимательства, сферы услуг на территории муниципального образования и соответствующее расширение функций и компетенции органов местного самоуправления в указанных сферах;

в) укрепление самостоятельности органов местного самоуправления при реализации своих полномочий; повышение роли правового фактора во взаимоотношениях органов местного самоуправления с органами государственной власти субъектов Российской Федерации, расширение практики заключения двухсторонних договоров о разграничении предметов ведения и полномочий;

г) усиление координирующих и контрольных функций органов местного самоуправления на своей территории в реализации задач развития территории муниципального образования;

д) повышение инициативы и ответственности органов местного самоуправления в деятельности по укреплению материально-финансовой основы развития муниципального образования, изыскании дополнительных источников и ресурсов наполнения местных бюджетов;

е) законодательно регламентированное участие органов местного самоуправления в решении вопросов государственного значения как федерального, так и регионального уровней на основе использования ресурсов, выделяемых органами государственной власти;

ж) усиление роли органов местного самоуправления в обеспечении законности и правопорядка на территории муниципального образования, охраны прав и свобод граждан, защите интересов населения.

Важное влияние на развитие функций местного самоуправления оказывает взаимодействие органов государственной власти субъектов Российской Федерации и местного самоуправления в разработке и принятии региональных программ развития местного самоуправления. В настоящее время расширяется практика подготовки таких программ. Определенным образцом (моделью) для создания таких программ является Федеральная программа государственной поддержки местного самоуправления, с учетом региональных особенностей. В структуре таких региональных программ должны находить отражение цели и задачи региональной политики в сфере местного самоуправления; основные направления региональной политики по развитию местного самоуправления: формирование правовой базы местного самоуправления; обеспечение финансово-экономической самостоятельности местного самоуправления; организационно-методическая поддержка местного самоуправления; информационное обеспечение деятельности органов местного самоуправления; создание системы подготовки и переподготовки кадров для системы местного самоуправления; формирование в соответствии с законодательством системы и механизма контроля в системе местного самоуправления, а также основные этапы осуществления региональной политики в сфере местного самоуправления и финансирование программы.

Следует отметить, что в ходе разработки таких программ необходимо активное подключение к этому процессу органов и должностных лиц местного самоуправления, а также иных заинтересованных организаций и общественных объединений. Целесообразно по возможности предусматривать проведение соответствующих экспериментов по отработке отдельных моделей местного самоуправления, апробации некоторых законодательных актов и т. п.

Среди основных задач, которые решает региональная политика в сфере местного самоуправления, – дальнейшее совершенствование разграничения компетенций органов государственной власти субъектов Российской Федерации и органов местного самоуправления. Полезным может быть использование муниципальной практики в других странах, где накоплен достаточно большой опыт развития местного самоуправления.

Закрепление в Конституции РФ местного самоуправления в качестве самостоятельного уровня осуществления власти, не вхождения органов местного самоуправления в систему органов государственной власти усложнило ответственность местного самоуправления за состояние дел на подведомственной территории, позволило сформировать многообразие его функций и расширить компетенцию муниципальных образований по реализации этих функций.

Вместе с тем, самостоятельность местного самоуправления в осуществлении своих полномочий не предполагает оторванность органов местного самоуправления от реализации задач и функций государства, что составляет сердцевину взаимодействия органов местного самоуправления и органов государственной власти. Можно обнаружить определенное сходство задач и функций, только на уровне местного самоуправления они осуществляются органами, формируемыми самим населением, юрисдикция которых распространяется исключительно на территорию муниципального образования, действующими в пределах полномочий, установленных законами, иными нормативными правовыми актами, включая уставы муниципальных образований, и принимающими для реализации своих полномочий акты, обладающие властным воздействием, обязательными для исполнения всеми предприятиями, учреждениями и организациями, независимо от их организационных форм и форм собственности, расположенными на территории муниципального образования, а также должностными лицами, гражданами, органами местного самоуправления.

Функции местного самоуправления поэтому можно представить в качестве социального отражения и практического преломления определенного, организующе-регулирующего проявления муниципальной публичной власти, выражающейся в преимущественно правовом по форме воздействии на те или иные сферы местной жизни. Закрепленные правом муниципально-властные воздействия создают функциональную основу местного самоуправления, в которой заключено систематизированное и юридически выраженное содержание этого вида социального управления и которая является определяющим выражением сущности местного самоуправления.

Оперативно-розыскная деятельность как часть уголовно-правовой политики Российской Федерации

С.В. Воронцова

Кандидат юридических наук, доцент кафедры уголовно-правовых дисциплин Московского института государственного управления и права

Одной из разновидностей внутренней политики Российской Федерации в социальной сфере является уголовная политика, определяющая стратегические и тактические направления борьбы с преступностью.

По словам А.Я. Сухарева, А.И. Алексеева и М.П. Журавлева, «…государственная политика борьбы с преступностью призвана обеспечить максимально возможное ограничение этого негативного явления, сведение его к такому уровню, при котором преступность перестанет быть угрозой национальной безопасности, способной подорвать устои жизни общества, повернуть его развитие вспять»[320].

Проблемам уголовной политики в юридической литературе советского и постсоветского периода России большое внимание уделили в своих исследованиях многие юристы, в частности Г.А. Аванесов, М.М. Бабаев, С.Е. Вицын, Л.Д. Гаухман, П.Ф. Гришанин, А.И. Долгова, И.И. Карпец, Г.М. Миньковский, В.П. Ревин и др.

Не вдаваясь в анализ разработанного учеными-юристами определения уголовной политики, сделаем акцент на ее содержании. В Российской Федерации уголовная политика или по ее сущностной основе – политика борьбы с преступностью – носит комплексный характер. Как верно пишет Г. М. Миньковский, «. можно говорить о политике борьбы с преступностью (об уголовной политике в широком смысле слова) на трех уровнях: концептуальном, законодательном и правоприменительном»[321].

Концептуальный уровень уголовной политики России составляют: положения Конституции о приоритете общечеловеческих ценностей над другими, объявленное недопустимым произвольное ограничение прав и свобод граждан, закрепление положения о прямом действии норм международного права в сфере защиты прав человека; государственная доктрина борьбы с преступностью, выраженная в федеральных директивных актах (законах, указах Президента, постановлениях Правительства), которые формируют и закрепляют фундаментальные стратегические ориентиры и основные направления противодействия преступности и иным противоправным явлениям.

Законодательный уровень уголовной политики составляют: уголовное законодательство; уголовно-процессуальное законодательство; уголовно-исполнительное законодательство; оперативно-розыскное законодательство.

Назначение, цели, задачи и принципы названных отраслей законодательства основываются на нормативных правовых актах концептуального уровня и ни в коей мере не могут конкурировать и противоречить им, иначе в противном случае возможно искажение уголовной политики российского государства.

Правоприменительный уровень уголовной политики Российской Федерации составляет деятельность следующих государственных органов по реализации норм уголовного, уголовно-процессуального, уголовно-исполнительного и оперативно-розыскного законодательства в ходе выполнения возложенных на них функций: судебных органов; органов прокуратуры; органов предварительного следствия и органов дознания; органов и учреждений исполнения наказаний; государственных органов, уполномоченных осуществлять оперативно-розыскную деятельность.

На этом уровне уголовной политики в правовом государстве важно, чтобы законность не уступала целесообразности. Эффективность уголовной политики, или политики борьбы с преступностью, на правоприменительном уровне находится в прямой зависимости от согласованности концептуальных и законодательных положений и принципов, закрепленных в соответствующих законодательных актах, степени устранения коллизий между ними и ликвидации иных рассогласованностей. Лишь при таком условии правоприменительная деятельность будет строиться на прочном правовом фундаменте.

Уголовная политика по своей структуре состоит из четырех основных частей, соответствующих четырем отраслям законодательства: уголовно-правовой, уголовно-процессуальной, уголовно-исполнительной и оперативно-розыскной политики.

С точки зрения некоторых ученых, самостоятельным элементом уголовной политики является политика криминологическая[322]. Конечно же, криминология как самостоятельная отрасль знаний развивается и функционирует в русле уголовной политики и служит ей. Однако в качестве самостоятельного ее элемента криминологию вряд ли следует рассматривать, поскольку она не регламентирована соответствующей отраслью права. Законодательные нормы, на основе которых возникла и развивается криминология, содержится как в уголовном, так и в уголовно-процессуальном, уголовно-исполнительном и оперативно-розыскном законодательстве.

Более того, западные ученые относят криминологию не к юридическим, а к социальным наукам.

Поскольку четвертым самостоятельным элементом уголовной политики является оперативно-розыскное законодательство, а оперативно-розыскная деятельность по своему главному назначению служит интересам уголовной юстиции, то возникает вопрос, можно ли считать оперативно-розыскное законодательство самостоятельным элементом уголовной политики или оно охватывается, поглощается уголовно-процессуальным законодательством? Отвечая на этот вопрос, следует исходить из принципов уголовной политики в целом. Вопрос о принципах уголовной политики в советской и российской научной литературе освещен достаточно подробно, хотя в настоящее время и остается дискуссионным[323]. Политические и идеологические новации формирующейся в России общественно-экономической формации обуславливают переосмысление и пересмотр устоявшихся представлений на содержание принципов уголовной политики. Определяющая роль в этом принадлежит конституционным положениям о приоритете общечеловеческих ценностей над другими (ст. 2), о прямом действии норм международного права в области защиты прав человека (ст. 17). Деполитизация и департизация системы правоохранительных органов повлекла за собой и пересмотр научных взглядов на такие принципы уголовной политики, как классовость, партийность, пролетарский интернационализм и т. п., на которых строилась советская уголовная политики. В российском праве начала претворяться в жизнь идея разумной достаточности и исполнимости правовых запретов.

С.С. Босхолов, который с учетом новых реалий, имеющих методологическое значение, к числу принципов уголовной политики относит: законность; равенство граждан перед законом; демократизм; справедливость; гуманизм; неотвратимость ответственности; научность[324]. Эти принципы пронизывают судебную, уголовно-процессуальную, уголовно-исполнительную и оперативно-розыскную деятельность, т. е. все элементы уголовной политики. Вместе с тем каждый из элементов уголовной политики имеет и свои специфические принципы, присущие соответствующему виду государственно-правовой деятельности.

Следовательно, уголовная политика России – это стратегическая концепция, формирующая главные направления, принципы, цели и средства противодействия преступности путем принятия уголовного, уголовно-процессуального, уголовно-исполнительного и оперативно-розыскного законодательства, выработки и реализации государственно-правовых мер по выявлению, предупреждению, пресечению и раскрытию преступлений, розыску преступников, обеспечению справедливого наказания виновных и исполнению наказания[325].

Оставляя в стороне другие элементы уголовной политики, рассмотрим подробнее содержание и систему принципов политики оперативно-розыскной. Несмотря на то, что содержание оперативно-розыскной политики в теории ОРД остается в достаточной мере не исследованным, ряд ученых затрагивали его в порядке постановки научной проблемы. Впервые это сделал Д.В. Гребельский, который в этой связи писал: «Если вопрос о правовом характере ОРД в настоящее время в основном решен однозначно, то вопрос о соотношении, взаимосвязях и взаимозависимостях между ОРД и уголовной политикой такого освещения не получил»[326]. Ученый еще в то время пришел к правильному и с позиции сегодняшнего дня выводу, что ОРД входит в уголовную политику как ее составная часть.

Небезуспешную попытку исследования этой проблемы сделал В.П. Хомколов, рассматривая роль и место оперативно-розыскных аппаратов в системе уголовной юстиции, влияние уголовной политики на функционирование оперативно-розыскных аппаратов в системе уголовной юстиции[327]. Акцентируя свое внимание в основном на содержании и месте уголовной политики в системе уголовной юстиции, В. П. Хомколов пришел к выводу, что

«новое политическое мышление, радикальные процессы в политической системе общества, демократизация жизни обуславливают необходимость пере-осмысливания и пересмотра концепций и установок уголовной политики». Далее он замечает, что уголовная политика посредством уголовно-правовых норм формирует материальную базу для деятельности оперативно-розыскных аппаратов[328]. Однако, исследуя проблему содержания уголовной политики, В.П. Хомколов в данной работе не делает четких выводов относительно содержания политики оперативно-розыскной деятельности, либо оперативно-розыскной политики. В дальнейшем же, развивая эту идею, в другой работе он впервые сформулировал определение оперативно-розыскной политики и дал ее характеристику. В частности, он считал, что оперативно-розыскная политика определяет практические рекомендации по применению возможностей оперативно-розыскной деятельности в решении задач уголовной политики. Оперативно-розыскную деятельность он рассматривает как «исполнительную» подсистему уголовной политики, возлагающей на ОРД обеспечение реализации не только уголовно-правовых норм, но и содействие в реализации норм уголовно-процессуальных[329].

В настоящее время разработку научных основ оперативно-розыскной политики активно проводит А.В. Федоров, который, сетуя на отсутствие научной разработки оперативно-розыскной политики, приходит к выводу, что в связи с появлением оперативно-розыскной отрасли права на основе оперативно-розыскного законодательства, возникают основания для выделения в составе уголовной политики еще одного компонента – политики оперативно-розыскной[330]. Свое определение оперативно-розыскной политики он сформулировал как «направление правотворческой деятельности государства и правоприменительной деятельности соответствующих государственных органов по выработке и применению оперативно-розыскных мер воздействия на преступность»[331].

Раскрывая содержание социальной роли оперативно-розыскной деятельности в обществе и подчеркивая ее высокую эффективность как государственно-правового средства достижения поставленных целей, А.Ю. Шумилов делает вывод, что «ОРД как определенный компонент социально-правовой системы зависит от содержания социально-политического строя общества, ОРД можно представить как системную составляющую политики государства (объект так называемой оперативно-розыскной политики), взаимосвязанную с усилиями ее участников по решению задач и достижению целей посредством применения оперативно-розыскных возможностей. Оперативно-розыскная политика есть компонент политики государства в области сыскной деятельности и одновременно часть уголовно-правовой политики в воздействии на преступность»[332].

Относительно данной научной проблемы в юридической литературе употребляются термины и понятия: «оперативно-розыскная политика», «политика оперативно-розыскной деятельности», «часть уголовно-правовой политики», «компонент политики государства», «направление правотворческой и правоприменительной деятельности по выработке и применению оперативно-розыскных мер воздействия на преступность» и др.

Не отвергая названные подходы, нам представляется принципиальным ответить на вопрос, является ли оперативно-розыскная политика составным элементом уголовной политики государства или же она носит самостоятельный характер? Ответ на данный вопрос может быть дан через призму исследования понятия и содержания уголовной политики государства, а также положений Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности».

Принятие и реализация Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности» показали, что оперативно-розыскная деятельность как вид правоохранительной деятельности остается одним из самых эффективных средств противодействия преступности, особенно борьбы с так называемыми неочевидными преступлениями, замышляемыми и осуществляемыми тайно и скрытно, а также розыска уклоняющихся от наказания преступников.

Значение данного закона крайне велико в связи со следующим:

• с правового регулирования негласной работы государственных органов на подзаконном уровне в стране сделан решительный переход на уровень законодательной регламентации;

• оперативно-розыскная деятельность получила статус полноправного вида государственно-правовой деятельности;

• впервые сформулировано законодательное определение оперативно-розыскной деятельности;

• резко усилено значение соблюдения прав и свобод человека и гражданина в оперативно-розыскной деятельности, отвечающее конституционным постулатам построения правового государства;

• устранена монополия на осуществление оперативно-розыскной деятельности и осуществлено законное расширение субъектов (государственных органов), уполномоченных осуществлять ОРД;

• учреждена правовая регламентация ведомственного контроля и прокурорского надзора за соблюдением законности в сфере ОРД;

• осуществлено законодательное закрепление целей, задач и принципов, а также основополагающих положений и категорий оперативно-розыскной деятельности, сформулированных многолетней практикой;

• наконец, как справедливо замечает Г.К. Синилов, «законодательное признание легитимности ОРД и статусное регулирование общественных отношений, складывающихся при этом, включение ее в классификацию ВАК создали благоприятную, творческую обстановку для дальнейшего теоретического обоснования ее предмета, системы и методологии ускоренного развития как самостоятельной отрасли юридической науки»[333].

Одним из достижений оперативно-розыскного законодательства является закрепление в Законе разработанных теорией оперативно-розыскной деятельности принципов этой деятельности. Согласно статье 3 Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности» оперативно-розыскная деятельность основывается на конституционных принципах законности, уважения и соблюдения прав и свобод человека и гражданина, а также на принципах конспирации, сочетания гласных и негласных методов и средств.

В науке имеются точки зрения на наличие в оперативно-розыскной деятельности и других принципов, вытекающих из особенностей организации и тактики этого специфического вида деятельности. Вопрос о принципах оперативно-розыскной деятельности широко и активно обсуждается в специальной литературе многими авторами[334]. Вносятся предложения о пересмотре и расширении перечня принципов ОРД. Так, по мнению А.Ю. Шумилова к числу конституционных принципов ОРД следует отнести принцип оперативности (наступательности), а вместо принципа сочетания гласных и негласных методов и средств – принцип «реализации негласных сил, средств и методов»[335]. Можно согласиться с предложением о включении в законодательный перечень принципов ОРД принципа оперативности (наступательности), однако что касается второго предложения А.Ю. Шумилова, то действующая редакция данного принципа, на наш взгляд, видится более предпочтительной. Термин «реализация» означает действие, динамику процесса, деятельность в сфере ОРД. Принцип же – категория статичная. Именно сочетание гласных и негласных методов и средств ОРД в ходе многолетних теоретических изысканий и практики сформировалось в принцип, который пронизывает оперативно-розыскную деятельность каждого оперативного сотрудника, отдельных подразделений различных уровней при осуществлении оперативно-розыскных мероприятий по выявлению, предупреждению, пресечению и раскрытию преступлений, розыску преступников и без вести пропавших лиц. В то же время, по нашему мнению, закрепленный в статье 3 Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности» принцип «сочетания гласных и негласных методов и средств» нуждается в уточнении. Дело в том, что в сфере ОРД успешно сочетаются не только гласные и негласные методы и средства. В наибольшей степени такое сочетание мы наблюдаем также в законодательно закрепленном перечне оперативно-розыскных мероприятий (ст. 6 Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности»).

Кроме того, отдельные ОРМ (опрос, осмотр, наблюдение, отождествление и др.) по своему назначению и тактике применения могут быть в одном случае гласными, а в другом – негласными. Поэтому данный принцип целесообразно бы закрепить в законе в следующей редакции: «сочетание гласных и негласных сил, методов, средств и оперативно-розыскных мероприятий».

Другие ученые предлагают расширить перечень и раскрыть в законе содержание принципов оперативно-розыскной деятельности, включив в их число принципы: прогнозирования и планирования; подконтрольности и поднадзорности; сочетания централизованного руководства и инициативы местных органов; повседневной связи с населением; разделения полномочий и компетенции субъектов ОРД; оперативной готовности и наступательности; адекватности оперативно-розыскных мер решаемым задачам и др[336].

Ученые в сфере ОРД еще не поставили последнюю точку в теоретическом обосновании новых принципов и на данном этапе активного научного поиска в теории ОРД излишне расширять их нецелесообразно. В этой связи следует согласиться с С.С. Босхоловым, что «попытка ограничить число принципов уголовной политики представляется правильной, ибо обилие руководящих идей ослабляет их значение»[337]. Это положение в равной степени можно отнести и к оперативно-розыскной деятельности как одному из элементов уголовной политики.

Социальные основания изменения пределов административной ответственности

Н.А. Потапов

Следует отметить, что вопрос о пределах юридической ответственности является недостаточно исследованным в литературе.

На наш взгляд, пределы юридической ответственности за правонарушение вытекают из пределов действия нормативно-правовых актов и норм, содержащихся в них.

Следовательно, под пределами юридической ответственности понимаются обусловленные определенными факторами границы, в рамках которых наступает юридическая ответственность за совершение правонарушения. Это предметные, временные, пространственные и субъектные факторы, соответственно к видам пределов юридической ответственности относятся предметные, временные, пространственные и субъектные пределы[338].

С нашей точки зрения, нельзя забывать и о социальных предпосылках изменения пределов административной ответственности, которые проявляются, в частности, в криминализации и декриминализации отдельных правонарушений, в уменьшении или увеличении размеров санкций, в определении субъектного состава, освобождения от ответственности.

Создавая реальные институты в экономике и политике, люди чаще всего поступают как им удобно, не подлежит сомнению, что принимаемые законодателем нормы права осуществляют те приоритетные функции, которые поставил законодатель в момент их принятия.

Другой вопрос, насколько законодатель опирался на социальные основания возникновения функций различного объема, уровня, иначе говоря, приоритеты общественного спроса в тот или иной период времени.

Именно социальный заказ должен диктовать пределы правовых ограничений в отношении регламентации административной ответственности.

Как отмечается некоторыми авторами, правоприменение в России находится в системном кризисе. Правоприменительная практика КоАП РФ свидетельствует о том, что любое, даже минимальное увеличение сумм штрафов, появление «лишенческих» статей и новых мер обеспечения приводит лишь к многократному увеличению взяток.

Со стороны органов власти не ведется мониторинг эффективности правоприменительной практики. Вместо этого для отчетности и статистики государство в лице МВД фиксирует лишь количество возбужденных дел.

Появление новых мер обеспечения (задержание транспортных средств, регистрационных номерных знаков, арест товаров и вещей) по делам, предусматривающим административный штраф, увеличивает суммы взяток – от 4 до 10 раз от размера административного штрафа.

На практике должностное лицо, составившее протокол, выступает в четырех качествах:

• инициатора административного преследования;

• свидетеля по делу;

• при рассмотрении дела – по умолчанию одновременно обвинителя лица, привлекаемого к административной ответственности;

• при обжаловании постановления суда – активного участника производства по делу об административном правонарушении, свидетеля и обвинителя лица, в отношении которого возбуждено дело.

Наделив правом обжалования постановление суда, законодатель одновременно ввел должностное лицо в ранг активного участника административного производства, при том что должностное лицо не является участником административного производства.

Правоприменительная практика свидетельствует о том, что показания-доказательства свидетеля – должностного лица почти всегда по немотивированным причинам признаются судьями и должностными лицами «достовернее» доводов, изложенных в объяснении, ходатайствах и жалобе лица, в отношении которого ведется производство по делу об административном правонарушении, и его защитника. В связи с чем реализация прав лица, в отношении которого возбуждено дело, по заявлению им ходатайств и отводов, дачи объяснений в части принятия по ним решений ограничивается усмотрением судьи.

Таким образом, должностное лицо получило значительно больше возможностей для обвинения, нежели лицо, привлекаемое к административной ответственности – для защиты своих прав[339].

В литературе, в научных дискуссиях высказываются различные мнения (краткие, развернутые) по поводу содержания и определения понятия «административная ответственность». Иногда проскальзывает мнение, что административная ответственность устанавливается за менее общественно опасные деяния, за незначительные проступки, нарушения, что эта ответственность менее жесткая и суровая по сравнению, скажем, с уголовной.

К сожалению, в КоАП РФ нет общего определения административной ответственности как правового института. В КоАП РСФСР 1984 г. (ст. 23) устанавливалось: «Административное взыскание является мерой ответственности и применяется в целях воспитания лица, совершившего административное правонарушение».

П.П. Серков понимает под административной ответственностью комплексный правовой механизм реагирования государства на проявление административной противоправности, содержащий материально-правовые основания и процессуальный порядок производства по делам об административных правонарушениях. Основу (основания) административной ответственности, по его мнению, составляют дифференцированная административная противоправность, состав административного правонарушения, административное наказание (материально-правовой аспект) и процессуальная форма[340].

Современные задачи государства обусловливают и новый современный облик института административной ответственности.

При этом важно, чтобы он соответствовал ожиданиям современного общества. Важно выяснить, за счет каких механизмов должно происходить единообразное установление и применение норм законодательства об административных правонарушениях, достигает ли оно ожидаемого обществом эффекта. Увеличение объема законодательного регулирования административной ответственности в связи со значительным увеличением составов административных правонарушений, их сложностью обусловливает актуальность вопроса о том, сможет ли наука административного права и далее также своевременно предлагать эффективные идеи, методы и способы правового регулирования административной ответственности, а в необходимых случаях конструктивную ее модернизацию[341].

По мнению ряда ученых современное административно-деликтное законодательство Российской Федерации характеризуется отсутствием понятной государственной политики по формированию федерального и регионального административно-деликтного законодательства, максимальной централизацией установления административной ответственности.

Бесконечное изменение Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, к сожалению, не способствует повышению эффективности административно-правовой защиты общественных отношений. А искусственное «раздувание» федерального административно-деликтного законодательства не украшает нашу государственную политику с точки зрения стабильности[342].

Известный административист Н.Г. Салищева прекрасно охарактеризовала действующий КоАП РФ:

До сих пор федеральное законодательство об административной ответственности не приведено к «единому знаменателю», как это предписано главой первой (ст. 1.1) КоАП РФ.

Нормы глав 16 и 18 Налогового кодекса РФ и некоторых законодательных актов о государственных внебюджетных фондах содержат составы административных правонарушений.

КоАП РФ не имеет единой идеологической основы. Если в его Общей части провозглашаются принципы института административной ответственности, в т. ч. такие принципы, как презумпция невиновности, приоритет прав и свобод человека и гражданина, равенство физических и юридических лиц перед законом и судом или иным уполномоченным судом органом административной юрисдикции и другие, то в Особенной части эти принципы размываются.

Имеется в виду неоправданное ужесточение санкций за совершение ряда административных правонарушений, также стремление законодателя к расширению в целом административных санкций за нарушение норм тех отраслевых законов и подзаконных нормативных актов РФ, которые, по существу, могут быть защищены гражданско-правовым механизмом ответственности и мерами дисциплинарной ответственности государственных и муниципальных служащих.

Конечно, с точки зрения ведомственных интересов гораздо проще ввести административные санкции по формальному основанию нарушения тех или иных правил, чем определять фактический ущерб и оценивать иные последствия нанесения вреда государству и обществу в гражданско-правовом порядке, где орган публичной власти выступает в качестве истца от имени государства.

В последние годы не соблюдается соразмерность в административных наказаниях с точки зрения оценки противоправности административных правонарушений и сопоставления их составов.

Законодатель не требует от субъекта законодательной инициативы представления наряду с проектом такого нормативного акта результатов анализа данных о том, как исполняются аналогичные наказания и каковы результаты его позитивного влияния на состояние законности. Предложение об ужесточении административных санкций за нарушения тех или иных правил не сопровождается анализом уже действующих норм, доказательствами их неэффективности и т. д.

Можно сделать вывод о том, что нарушена логика ряда принципиальных позиций Общей части КоАП РФ с точки зрения законодательного регулирования статуса субъектов административной ответственности и системы административных наказаний, когда общие правила, по существу, превращены в перечень изменений, диктуемых нормами Особенной части Кодекса. Поэтому говорить о стабильности ряда норм Общей части КоАП РФ уже не приходится[343].

Вместе с тем, есть и позитивные моменты.

Так, позитивной тенденцией является введение в Кодекс составов административных правонарушений, направленных на защиту прав и законных интересов хозяйствующих субъектов в условиях рыночных отношений – юридических лиц и индивидуальных предпринимателей. Охрана прав указанных субъектов осуществляется, например, ст. 7.29 – 7.29.2 КоАП РФ, устанавливающими административную ответственность за нарушение требований законодательства о размещении заказов на поставку товаров, выполнение работ, оказание услуг для государственных и муниципальных нужд, за нарушение условий государственного и муниципального контракта.

На практике пополнение Кодекса конкретными составами административных правонарушений осуществляется законодателем с учетом изменений, происходящих в государственном устройстве страны, социально-экономической системе на основе выявления новых общественно вредных явлений, требующих принятия адекватных мер. При этом важно, чтобы новые составы административных правонарушений содержали все признаки, присущие именно этому виду правонарушения, а не какому-либо иному, например, уголовно наказуемому, деянию.

Расширение сферы административной ответственности происходит также путем перевода некоторых деяний из числа преступлений в разряд административных правонарушений. Например, в 2011 г. из разряда преступлений в разряд административных правонарушений переведено «оскорбление» (ныне ст. 5.61 КоАП РФ). Конструируя административную норму, законодатель сохранил в первых двух частях ст. 5.61 КоАП РФ признаки бывшей ст. 130 УК РФ и ввел новый состав административного правонарушения, влекущий административную ответственность за непринятие мер к недопущению оскорбления в публично демонстрирующемся произведении или средствах массовой информации[344].

Перевод деяний из одного разряда в другой зависит от законодательного волеизъявления, выраженного в праве и обусловленного общественными процессами и интересами общества, обстановкой, сложившейся в государстве. Напомним, в свое время из разряда преступлений в разряд административных правонарушений были переведены отдельные виды хулиганства, самовольный проезд в товарных вагонах. За нарушение Правил дорожного движения или правил эксплуатации транспортного средства, повлекшее причинение средней тяжести вреда здоровью потерпевшего, сейчас следует административная ответственность в соответствии с ч. 2 ст. 12.24 КоАП РФ. Ранее же указанный состав деяния квалифицировался как преступление. В свое время такое деяние, как спекуляция, вообще было исключено из разряда противоправных деяний. В настоящее время в научной литературе обсуждается вопрос о целесообразности декриминализации и отнесении к категории административных правонарушений некоторых преступлений в сфере экономической деятельности, не представляющих большой общественной опасности. Это следующие преступные деяния: ч. 1, 2 ст. 174.1 УК РФ (легализация денежных средств и имущества, приобретенных в результате преступной деятельности), ст. 171 УК РФ (незаконное предпринимательство), ст. 176 УК РФ (незаконное получение кредита), ст. 193 УК РФ (уклонение от исполнения обязанностей по репатриации денежных средств в иностранной валюте или валюте РФ). При этом декриминализация должна проводиться таким образом, чтобы административно-правовая превенция могла в достаточном объеме заменить уголовно-правовую, для чего необходимо предварительное проведение научно обоснованных теоретических криминологических и административно-правовых исследований[345].

О процессуальной форме следует сказать особо.

Отметим, что 08.03.2015 г. принят Кодекс административного судопроизводства[346], который вводится в действие 15 сентября 2015 г.

Кодексом регулируется порядок осуществления административного судопроизводства при рассмотрении и разрешении Верховным Судом РФ, судами общей юрисдикции административных дел о защите нарушенных или оспариваемых прав, свобод и законных интересов граждан, прав и законных интересов организаций, а также других административных дел, возникающих из административных и иных публичных правоотношений и связанных с осуществлением судебного контроля за законностью и обоснованностью осуществления государственных или иных публичных полномочий, в том числе:

• об оспаривании нормативных правовых актов;

• об оспаривании решений, действий (бездействия) органов государственной власти, иных государственных органов, органов военного управления, органов местного самоуправления, должностных лиц, государственных и муниципальных служащих;

• об оспаривании решений, действий (бездействия) некоммерческих организаций, наделенных отдельными государственными или иными публичными полномочиями, в том числе саморегулируемых организаций;

• о защите избирательных прав и права на участие в референдуме граждан РФ;

• о присуждении компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок по делам, рассматриваемым судами общей юрисдикции, или права на исполнение судебного акта суда общей юрисдикции в разумный срок;

• о приостановлении деятельности или ликвидации политической партии, другого общественного объединения, религиозной и иной некоммерческой организации, об исключении сведений о некоммерческой организации из государственного реестра;

• о прекращении деятельности средств массовой информации;

• о взыскании денежных сумм в счет уплаты установленных законом обязательных платежей и санкций с физических лиц;

• об установлении, продлении, досрочном прекращении административного надзора, а также о частичной отмене или дополнении ранее установленных поднадзорному лицу административных ограничений;

• о госпитализации гражданина в медицинскую организацию, оказывающую психиатрическую помощь в стационарных условиях, в недобровольном порядке;

• о госпитализации гражданина в медицинскую противотуберкулезную организацию в недобровольном порядке;

• иные административные дела о госпитализации гражданина в медицинскую организацию непсихиатрического профиля в недобровольном порядке.

Положения Кодекса не распространяются на производство по делам об административных правонарушениях, а также на производство по делам об обращении взыскания на средства бюджетов бюджетной системы РФ.

Учитывая, что дела, возникающие из публичных правоотношений, по существу имеют те же процессуальные формы рассмотрения, что и частно-правовые, Кодекс административного судопроизводства может стать переходной ступенью к дальнейшей унификации всех процессуальных норм, за исключением уголовного процесса, в едином кодифицированном акте. Однако это, с нашей точки зрения, произойдет нескоро.

Анализируя административную ответственность в системе публично-правовой ответственности, С.М. Зырянов указывает, что «отмечаются чрезмерная репрессивность административной ответственности, приводящая к конкуренции с уголовной ответственностью; явное и скрытое дублирование административных запретов, установленных КоАП РФ и законами субъектов РФ об административных правонарушениях, нередко с большими санкциями; сохранение неопределенности значительной части составов административных правонарушений; установление административной ответственности за деяния, которые не совершаются вообще либо встречаются в единичных случаях; изъятия из фундаментальных принципов юридической ответственности для упрощения производства по делам об административных правонарушениях и другие негативные последствия»[347].

Законодатель уделяет особое внимание вопросам совершенствования КоАП РФ, и в частности института административной ответственности юридических лиц. Следует отметить, что развитие института административной ответственности юридических лиц имеет фискальную направленность, обеспечивая пополнение доходной части бюджета.

Усиление административной ответственности юридических лиц достигается путем повышения минимальных и максимальных размеров административных штрафов[348].

Административная ответственность юридических лиц в современных условиях становится мощным рычагом государственного регулирования деятельности хозяйствующих субъектов. И в этом причина столь быстрого и мощного развития данного института, постоянного увеличения числа составов административных правонарушений юридических лиц, их появления и расширения практически во всех сферах общественных отношений.

Но не стоит забывать, что по своей правовой природе и предназначению административная ответственность юридических лиц представляет собой вид юридической ответственности, выступающей как институт государственного регулирования, предназначенный для принуждения юридических лиц к исполнению установленных правил в целях защиты прав и законных интересов граждан, обеспечению общественной безопасности и общественного порядка, предупреждению, предотвращению и пресечению правонарушений и наказанию нарушителей. И как любой вид юридической ответственности должен иметь не только функцию наказания, но и остальные, такие как превенция и воспитание[349].

Говоря о субъектных пределах административной ответственности, весьма актуальным представляется также вопрос о соучастии.

Уголовное право предусматривает выявление роли лиц, участвующих в совершении преступления. Административное право, в силу того что институт соучастия в нем отсутствует, оставляет без внимания деятельность лиц, которые способствовали совершению правонарушения, но не были непосредственными участниками его совершения. Очевидно, что это неверно, так как препятствует эффективной борьбе с административными правонарушениями.

Следует учитывать, что большинство составов правонарушений, входящих в КоАП РФ, являются правонарушениями со специальным субъектом, и иначе как через институт соучастия участие иных лиц в совершении правонарушения объяснить невозможно.

Признание того факта, что административные правонарушения также могут быть совершены в соучастии, способствует пониманию следующего: связи между участниками противоправной деятельности могут складываться до совершения правонарушения и сохраняться длительное время, а значит, данные связи могут быть (и должны быть) выявлены и разрушены до совершения правонарушения.

Теоретическим обоснованием необходимости заимствования института соучастия из уголовного права и его внедрения в административно-деликтное законодательство могут служить следующие обстоятельства.

Традиционно административная и уголовная ответственности в российской правовой науке разграничивались по степени общественной опасности деяний, за совершение которых они наступают. Поскольку правонарушения характеризовались как менее общественно опасные в отличие от преступлений, то и наказания за них применялись меньшей тяжести и, как следствие, производство по делам об административных правонарушениях осуществлялось по упрощенным правилам в более сжатые сроки, в силу чего выяснение некоторых подробностей совершения правонарушения (форм умысла и неосторожности, особенностей объективной стороны и т. д.) не входило (и не входит) в предмет доказывания. Как следствие, лицам, привлекаемым к ответственности, предоставлялось (и предоставляется) меньшее число процессуальных гарантий. Однако при этом оба указанных вида публичной ответственности основываются на схожих принципах и используют аналогичные конструкции[350].

Такое положение дел было оправданно и могло существовать только до тех пор, пока к ответственности привлекались одни и те же субъекты. Однако с включением в число субъектов административной ответственности юридических лиц данная схема нарушилась. За правонарушения любой степени общественной опасности юридические лица привлекаются только к административной ответственности, при этом к ним применяются штрафы в очень больших суммах, а также наказание в виде административного приостановления деятельности, не имеющее аналога в УК РФ. Впрочем, и в отношении физических лиц в КоАП РФ иногда предлагается ввести штрафы очень серьезных размеров, да и иные наказания сопоставимы с уголовными. Сказанное свидетельствует о том, что назначаемые в порядке производства по делам об административных правонарушениях санкции уже не соответствуют представлению о «небольшом наказании за небольшой проступок». Следовательно, все большее значение должен приобретать принцип индивидуализации наказания, в предмет доказывания по делам о привлечении к административной ответственности должно входить все более детальное выяснение всех обстоятельств совершения правонарушения с целью защиты лиц от незаконного и необоснованного обвинения, ограничения их прав и свобод.

Сказанное приводит нас к выводу о том, что при привлечении к ответственности, где применяются наказания, сопоставимые с уголовными, следует столь же детально исследовать вопрос об обстоятельствах совершения правонарушения[351].

Отметим, что мысль о заимствовании из уголовного права института соучастия, равно как и ряда других институтов, обусловлена происходящим сближением административной и уголовной ответственности и неоднократно высказывалась различными учеными. Как следует из научной литературы, допускается ситуация совершения несколькими соучастниками налогового правонарушения, нарушения таможенных правил, нарушения законодательства о банках и банковской деятельности[352].

Субъектные пределы административной ответственности интересно рассматривать и на примере отдельных статей КоАП РФ.

Статья 19.28 КоАП РФ предусматривает административную ответственность за незаконное вознаграждение от имени юридического лица.

Одна из существенных особенностей указанной статьи заключается в том, что противоправное деяние совершается неким физическим лицом, а к ответственности привлекается юридическое лицо. При этом поведение физического лица может быть не согласованным с органами управления юридического лица. Так, физическое лицо может действовать, не уведомляя о том юридическое лицо, в интересах которого оно действует, вопреки волеизъявлению органа управления юридического лица и даже ложно понимая интересы юридического лица или заблуждаясь относительно этого интереса. Например, в решении № 1-54/2011 от 4 февраля 2011 г. Ленинского районного суда г. Перми описывается ситуация, когда знакомый учредителя организации, действуя самостоятельно и не поставив в известность ни юридическое лицо, ни его бенефициара, предлагал взятку за возврат конфискованных игровых автоматов.

Наибольшую сложность в квалификации административного правонарушения, предусмотренного ст. 19.28 КоАП РФ, по нашему мнению, представляет установление субъективных признаков.

Во-первых, субъект данного правонарушения не совпадает с субъектом административной ответственности. Противоправное деяние совершается физическим лицом, а к административной ответственности привлекается юридическое лицо. Причем физическое лицо, совершившее противоправное деяние, может занимать какую-либо должность в юридическом лице или в органе управления юридического лица, быть его собственником или одним из собственников, иметь личную заинтересованность в делах юридического лица, не будучи формально связанным с ним. Можно даже предположить, что обещание должностному лицу материальных благ «в интересах юридического лица» сделано действительно вопреки интересам данного юридического лица, именно в целях привлечения его к административной ответственности, причинения вреда деловой репутации.

В правоприменительной практике встречаются примеры привлечения к административной ответственности юридического лица за противоправные действия, совершенные физическим лицом, юридически не связанным с данным юридическим лицом, если есть основания полагать, что эти действия были прямо или косвенно совершены в интересах этого юридического лица[353].

Социальные основы изменения пределов административной ответственности проявляются и при назначении штрафов ниже низшего предела.

Начиная с 2007 г. законодатель последовательно проводит политику ужесточения административной ответственности, в результате КоАП переживает революцию штрафов, размеры которых увеличились многократно, в особенности для юридических лиц. Выбранный законодателем способ построения штрафов (высокий размер – до 1 млн. рублей, узкая вилка, безальтернативный характер) преследовал цель минимизации рисков коррупции и усиления эффекта общей и частной превенции, повышения уровня дисциплины в административно-правовой сфере. Очевидно, что такие драконовские санкции должны были сделать «экономически» невыгодным совершение административных правонарушений. Но повышая уровень дисциплины, а также превенции правонарушений, законодателю важно избегать деформации механизма административной ответственности, который не может нормально работать, если не обеспечиваются соразмерность и индивидуализация наказания. Законодателю необходимо учитывать, что чрезмерное усиление административной ответственности оборачивается общим снижением ее эффективности. Исследователи давно доказали, что усиление ответственности за пределами какого-то критического интервала (порога ощущения) либо теряет всякий смысл и перестает ощущаться, либо вызывает реакции, прямо противоположные ожидаемым[354].

Вместе с тем, тенденция усиления наказания в отдельных случаях продолжается.

Так, Федеральным законом от 08.03.2015 г. № 35-ФЗ установлено, что с 6 сентября 2015 года в абзаце первом части 1 статьи 3.5 слова «20.28 настоящего Кодекса, – трехсот тысяч рублей» будут заменены словами «20.28 настоящего Кодекса, – трехсот тысяч рублей, в случаях, предусмотренных статьей 11.7.1 настоящего Кодекса, – пятисот тысяч рублей."

Важное значение в толковании пределов административной ответственности имеет деятельность Конституционного Суда РФ.

Одной из основных характеристик правовых позиций КС РФ, выделяемых в специальной литературе, является их общий характер.

Как отмечает судья КС РФ Н.С. Бондарь, «это свойство состоит не только в том, что выраженная в решении Конституционного Суда правовая позиция распространяется на всех субъектов права на всей территории России; это универсальная характеристика всех социальных, в том числе правовых, явлений, имеющих не индивидуализированную, адресную направленность своего воздействия, а общий характер. Наряду с данным свойством общности (или – что несколько иное, но также относится к данной характеристике – обобщенности) правовая позиция Конституционного Суда носит общий характер еще и в том плане, что она распространяется не только на тот конкретный случай, который стал предметом рассмотрения в Конституционном Суде, но и на все аналогичные случаи, имеющие место в правовой практике. Внешне это сближает правовую позицию Конституционного Суда с судебным прецедентом. Но это лишь внешнее сходство, если иметь в виду, что под аналогичными случаями в конституционном правосудии подразумеваются прежде всего аналогичные правовые нормы, получившие оценку в рамках правовой позиции Конституционного Суда. Так, признание неконституционной нормы закона одного субъекта Российской Федерации распространяется на аналогичные нормы регионального законодательства всех других субъектов Федерации»[355].

Постановлением КС РФ от 17.01.2013 № 1-П положение части 5 статьи 19.8 КоАП РФ, предусматривающее во взаимосвязи с закрепленными данным Кодексом общими правилами назначения административного наказания возможность привлечения юридического лица к административной ответственности в виде административного штрафа в определенных им пределах – от трехсот тысяч до пятисот тысяч рублей, признано не соответствующим Конституции Российской Федерации, ее статьям 17, 19 (части 1 и 2), 34 (часть 1), 35 (части 1 – 3) и 55 (часть 3), постольку, поскольку установленный этим положением значительный минимальный размер административного штрафа в системе действующего правового регулирования, не допускающего назначение административного наказания ниже низшего предела соответствующей административной санкции, не позволяет во всех случаях в полной мере учесть характер совершенного административного правонарушения, имущественное и финансовое положение юридического лица, а также иные имеющие значение для дела существенные обстоятельства и тем самым – обеспечить назначение справедливого и соразмерного административного наказания.

КС РФ указал, что впредь до внесения в КоАП РФ надлежащих изменений размер административного штрафа, назначаемого юридическому лицу за совершение административного правонарушения, предусмотренного частью 5 статьи 19.8 КоАП РФ, может быть снижен антимонопольным органом или судом на основе требований Конституции Российской Федерации и правовых позиций КС РФ, выраженных в данном Постановлении.

Отметим, что Федеральным законом от 02.12.2013 г. № 343-ФЗ «О внесении изменений в статью 19.8 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях» минимальный размер административного штрафа за совершение административного правонарушения, предусмотренного частью 5 статьи 19.8 КоАП РФ, снижен с 300 000 до 50 000 рублей.

Постановление КС РФ от 17.01.2013 № 1-П применяется арбитражными судами при рассмотрении дел об оспаривании постановлений антимонопольных органов о привлечении к административной ответственности по части 5 статьи 19.8 КоАП РФ, а также достаточно часто используется при мотивировании выводов о возможности освобождения от административной ответственности на основании статьи 2.9 КоАП РФ.

Некоторые авторы считают, что на основании Постановления КС РФ от 17.01.2013 г. № 1-П снижать размер административного штрафа по каким-либо иным административным правонарушениям, кроме части 5 статьи 19.8 КоАП РФ, не представляется возможным.

В частности, Е. Тарибо и М. Козленко отмечают, что «в противном случае возникают серьезные риски механического переноса правовых позиций Суда на составы административных правонарушений, имеющие в основе своей специфику как с точки зрения объекта охраняемых законом правоотношений, так и с учетом состава лиц, которые в них участвуют. Однако это не препятствует при наличии к тому поводов и оснований ставить вопрос о конституционности соответствующего размера административного штрафа в Конституционном Суде»[356].

Однако Е. Овчарова и Е. Лазарева полагают, что «позиция Конституционного Суда РФ об учете при рассмотрении дела об административном правонарушении характера и обстоятельств совершенного административного правонарушения, имущественного и финансового положения правонарушителя, иных имеющих значение для дела существенных обстоятельств в целях обеспечения назначения справедливого и соразмерного административного наказания и о возможности назначения административного наказания ниже низшего предела соответствующей административной санкции имеет универсальный характер и может быть использована при рассмотрении любых категорий дел об административных правонарушениях»[357].

Критикуя правоприменительную практику тех арбитражных судов, которые выступают за ограничительное применение рассматриваемой правовой позиции КС РФ, данные авторы отмечают, что, «поскольку предметом рассмотрения являлась конституционность части 5 статьи 19.8 КоАП РФ, соответственно, в резолютивной части указанного Постановления разрешен вопрос о конституционности оспариваемой нормы.

Однако в пункте 4 мотивировочной части КС РФ указывает, ссылаясь на правовые позиции, сформулированные в Постановлениях от 15 июля 1999 года № 11-П и от 27 мая 2008 года № 8-П, что при привлечении юридических лиц к административной ответственности необходимо по аналогии с уголовным законодательством учитывать требования адекватности санкции характеру и тяжести совершенного деяния, последствия ее применения для юридического лица и вред, который был причинен в результате деяния, а также иные существенные обстоятельства, обусловливающие индивидуализацию при применении той или иной санкции. <…>

Таким образом, полагаем, что на основании Постановления КС РФ № 1-П можно ставить вопрос о снижении размеров административных штрафов ниже низшего предела и по другим составам административных правонарушений, а не только по части 5 статьи 19.8 КоАП РФ».

Практика законодательного регулирования административных штрафов, применяемых к юридическим лицам, сложившаяся после принятия Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, показывает, что их размеры, изначально установленные за те или иные административные правонарушения, в том числе применительно к наиболее значимым для прав и свобод граждан, рыночной экономики, общественной безопасности, охраны окружающей среды и природопользования сферам общественных отношений, подверглись корректировке в сторону существенного увеличения, что было обусловлено различными факторами, связанными преимущественно с формированием ответственного отношения к правовым предписаниям, основанного на осознании важности их безусловного исполнения.

Как подчеркнул Конституционный Суд РФ, само по себе законодательное регулирование, направленное на усиление административной ответственности, не выходит за рамки полномочий федерального законодателя, который, как отмечал Конституционный Суд Российской Федерации, вправе вводить более строгие – соразмерные реалиям того или иного этапа исторического развития – административные наказания за административные правонарушения, объектами которых выступают общественные отношения, нуждающиеся в повышенной защите государства (постановления от 17 января 2013 года № 1-П и от 14 февраля 2013 года № 4-П). В таком контексте положения Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, являющиеся предметом рассмотрения Конституционного Суда Российской Федерации по настоящему делу и предусматривающие повышенные размеры административных штрафов за деяния, которые – в их крайне противоправном выражении – могут существенно затрагивать интересы недропользования как одной из основ благосостояния страны, создавать реальную угрозу жизни и здоровью граждан вследствие грубого нарушения требований промышленной безопасности или технических регламентов, приводить к дестабилизации финансовой системы страны, деформированию корпоративных начал экономического развития и тем самым – к заметному ухудшению социально-экономической ситуации, не могут расцениваться как отступление от критериев конституционной соразмерности.

Таким образом, положения части 1 статьи 7.3, части 1 статьи 9.1, части 1 статьи 14.43, части 2 статьи 15.19, частей 2 и 5 статьи 15.23.1 и статьи 19.7.3 КоАП Российской Федерации, устанавливающие минимальные размеры административных штрафов, применяемых в отношении юридических лиц, совершивших предусмотренные ими административные правонарушения, не соответствуют Конституции Российской Федерации, ее статьям 17 (часть 3), 19 (части 1 и 2), 34 (часть 1), 35 (части 1, 2 и 3) и 55 (часть 3), в той мере, в какой в системе действующего правового регулирования эти законоположения во взаимосвязи с закрепленными данным Кодексом общими правилами применения административных наказаний не допускают назначения административного штрафа ниже низшего предела, предусмотренного соответствующей административной санкцией (сто тысяч рублей и более), и тем самым не позволяют надлежащим образом учесть характер и последствия совершенного административного правонарушения, степень вины привлекаемого к административной ответственности юридического лица, его имущественное и финансовое положение, а также иные имеющие существенное значение для индивидуализации административной ответственности обстоятельства и, соответственно, обеспечить назначение справедливого и соразмерного административного наказания.

Вводя для юридических лиц административные штрафы, минимальные размеры которых составляют значительную сумму, федеральный законодатель, следуя конституционным требованиям индивидуализации административной ответственности и административного наказания, соразмерности возможных ограничений конституционных прав и свобод, обязан заботиться о том, чтобы их применение не влекло за собой избыточного использования административного принуждения, было сопоставимо с характером административного правонарушения, степенью вины нарушителя, наступившими последствиями и одновременно позволяло бы надлежащим образом учитывать реальное имущественное и финансовое положение привлекаемого к административной ответственности юридического лица[358].

КС РФ обратил внимание на особую роль суда как независимого и беспристрастного арбитра и наиболее компетентного органа государственной власти в сфере определения правовой справедливости. В связи с этим, пока в КоАП РФ не внесены изменения, предусматривающие возможность снижать минимальный размер административного штрафа, принятие решения о назначении юридическому лицу административного штрафа ниже низшего предела санкции нормы об административной ответственности допускается только в исключительных случаях и лишь в судебном порядке как при рассмотрении, так и при пересмотре судом дела об административном правонарушении юридического лица.

Эта правовая позиция, как отметил КС РФ, не может быть применена в делах об административных правонарушениях, постановления либо решения по которым уже приняты, но не вступили в законную силу. Исключение составляют дела заявителей жалоб в КС РФ, по которым было вынесено Постановление № 4-П.

Однако возможности Конституционного Суда не безграничны, он не может давать толкования в каждой неоднозначной ситуации. Практика конституционного правосудия показала, что нельзя абсолютизировать значение принципов соразмерности и индивидуализации, не стоит принуждать законодателя осуществлять дифференциацию наказаний повсеместно. Иначе без достаточных оснований он будет поставлен перед необходимостью коренного пересмотра не только КоАП, но и других актов, где есть безальтернативные недифференцированные штрафы. Вместе с тем в отличие от Конституционного Суда, связанного принципом конституционной сдержанности, законодатель не лишен возможности активно совершенствовать механизм административной ответственности, наделяя правоприменителя дополнительными возможностями для маневра. В том числе путем установления мер, призванных компенсировать строгость повышенных фиксированных штрафов за совершение административных правонарушений в области дорожного движения, несмотря на их относительную простоту и очевидность. Учитывая, что состояние дел в законодательстве об административных правонарушениях далеко от благополучия, потенциальная возможность совершенствования в данной сфере на сегодняшний день приобретает характер насущной и острой необходимости.

Итак, практика Конституционного Суда по делам о проверке КоАП показывает следующее. Курс на усиление административной ответственности выявил несбалансированность решений, принимаемых законодателем: репрессивные меры оказались не обеспечены необходимыми компенсаторными механизмами. Обнаружилось, что имеющиеся в КоАП правовые средства, призванные обеспечивать соблюдение принципов соразмерности и индивидуализации наказания, либо недостаточны (институт рассрочки штрафа), либо работают неудовлетворительно (институт малозначительности). При этом другие механизмы сознательно устранены из КоАП (институт «ниже низшего», более глубокая дифференциация штрафа либо его замена альтернативным наказанием в виде предупреждения). На этом фоне вступили в противоречие основополагающие нормы КоАП, регулирующие порядок назначения наказаний. С одной стороны, при назначении наказания необходимо максимально учесть характер совершенного правонарушения, имущественное и материальное положение правонарушителя, а также смягчающие обстоятельства. С другой стороны, правоприменительные органы жестко связаны правилом о недопустимости выхода за пределы санкции.

Отмеченные недостатки механизма административной ответственности лишний раз подтверждают выводы о системных проблемах законодательства об административных правонарушениях. Как отмечают специалисты, его развитие осуществлялось преимущественно посредством мер точечного (фрагментарного) характера, при этом нарушалось целостное восприятие и согласованное применение административной ответственности. На официальном уровне открыто признается общее неблагополучие в развитии КоАП, который страдает из-за многочисленных и ситуативных изменений более чем какой-либо другой кодифицированный закон. Поэтому неудивительно, что проблемы административной ответственности становятся предметом разбора Конституционного Суда, которому приходится исправлять перекосы законодательной политики средствами конституционного правосудия, в рамках которого неизменно подтверждается исключительная конституционная значимость принципов соразмерности и индивидуализации наказания[359].

Федеральному законодателю необходимо внести в КоАП РФ изменения для того, чтобы учесть предусмотренную Постановлением № 4-П правовую позицию с учетом не только возможности, но и ограничений применения административных штрафов в качестве меры административного наказания юридического лица ниже низшего предела санкции нормы об административной ответственности.

Примечания

1

Чернявский А.Г., Погребная Ю.К. Идеологическая функция права. М., 2015.

2

Цит. по Хуснутдинов Р.Р. К вопросу о пределах юридической ответственности за правонарушение // Вектор науки ТГУ.2010.№ 3.С. 210.

3

Маркин А.В. Категория юридической ответственности // Актуальные проблемы юридической науки: сборник научных трудов/ отв. ред. Р.Л. Хачатуров. Тольятти: ТГУ, 2010. Вып. 7. С. 135–136.

4

Чечина Н.А., Элькинд П.С. Об уголовно-процессуальной и гражданской процессуальной ответственности // Советское государство и право. 1973. № 9. С. 34.

5

Федоров В.В. Статус депутата государственной думы РФ: конфликт интересов, неосновательное обогащение, конституционно-правовая ответственность // Юридическая наука и правоохранительная практика. 2014. № 1 (27)

6

http: // kommersant.ru/doc/2701983

7

Кассационное определение Хабаровского краевого суда от 18.01.2012 г. по делу № 33-154/2012 // СПС «Консультантплюс.

8

«Обзор практики по рассмотрению в 2012–2013 годах дел по спорам, связанным с привлечением государственных и муниципальных служащих к дисциплинарной ответственности за совершение коррупционных проступков» (утв. Президиумом Верховного Суда РФ 30.07.2014 г.) // СПС «КонсультантПлюс».

9

Орлова Э. Культурная политика в контексте модернизационных процессов // Теоретические основания культурной политики. М., 1993. С. 49.

10

Есаков В.А. Социальные основания культурной политики // Культура: управление, экономика, право. 2008. № 3.

11

http: // pravo.ru/news/view/116740/

12

Серков П.П. Административная ответственность: проблемы и пути совершенствования: Автореф. дис… д-ра юрид. наук. М., 2010. С. 6.

13

Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации от 08.03.2015 г. № 21-ФЗ // Официальный интернет-портал правовой информации http: // www.pravo.gov.ru, 09.03.2015

14

Ожегова Г.А. Ужесточение административной ответственности в России // Административное право и процесс. 2014. № 11. С. 44–46.

15

Серков П.П. Административная ответственность: проблемы и пути совершенствования: Автореф. дис… д-ра юрид. наук. М., 2010. С. 6.

16

Рогачева О.С. Эффективность норм административно-деликтного права: Автореф. дис… докт. юрид. наук. Воронеж, 2012. С. 4.

17

Клепиков С.Н., Клепикова О.С. Административно-деликтная политика Российской Федерации и принципы установления административной ответственности // Административное и муниципальное право. 2014. № 8. С. 802.

18

Салищева Н.Г. Проблемы правового регулирования института административной ответственности в Российской Федерации // Административное право и процесс. 2014. № 9. С. 9–22.

19

Ломакина В.Ф. Актуальные вопросы правового регулирования административной ответственности в России // Административное право и процесс. 2014. № 9. С. 56–60.

20

Оноколов Ю.П. О взаимосвязи предупреждения административных правонарушений и уголовных деяний // Таможенное дело. 2011. № 4. С. 26.

21

Зырянов С.М. Административная ответственность в системе публично-правовой ответственности // Журнал российского права. 2014. № 1. С. 15.

22

Селезнев В.А. Спорные вопросы законодательства об административной ответственности юридических лиц // Журнал российского права. 2014. № 11. С. 121.

23

Паршина О.В. Административная ответственность юридических лиц как правовой институт меняет свою правовую природу // Административное право и процесс. 2014. № 11. С. 59.

24

Есаков Г.А., Понятовская Т.Г., Рарог А.И. и др. Уголовно-правовое воздействие / Под ред. А.И. Рарога. М., 2012.

25

Морозова Н.А. Соучастие в совершении административного правонарушения // Журнал российского права. 2014. № 8. С. 113–125.

26

Корчагин А.Г., Сонин В.В. Современные проблемы ответственности в банковской сфере России // Право и политика. 2010. № 2.

27

Зырянов С.М., Цирин А.М. Административная ответственность за незаконное вознаграждение от имени юридического лица // Журнал российского права. 2015. № 2. С. 82–90.

28

Тарибо Е.В. Конституционная проверка законодательства об административных правонарушениях: актуальные проблемы // Журнал конституционного правосудия. 2014. № 5. С. 32–38.

29

Бондарь Н.С. Судебный конституционализм в России в свете конституционного правосудия. М.: Норма; Инфра-М, 2011. С. 131–132.

30

Тарибо Е., Козленко М. О соразмерности наказания за непредставление сведений (комментарий к Постановлению КС РФ от 17 января 2013 г. № 1-П) // Конкуренция и право. 2013. № 2. С. 57.

31

Овчарова Е., Лазарева Е. КС РФ разрешил административное наказание ниже низшего предела // Конкуренция и право. 2013. № 2. С. 59.

32

Постановление Конституционного Суда РФ от 25.02.2014 г. № 4-П // СПС «КонсультантПлюс».

33

Овчарова Е. Административный штраф ниже низшего предела: ограничения и универсальность // Конкуренция и право. 2014. № 2. С. 37–40.

34

Михайлов В.И. О социально-юридическом аспекте содержания обстоятельств, исключающих преступность деяния // Государство и право. 1995. № 12. С. 64.

35

Пархоменко С.В. Социально-правовое назначение нормативной основы обстоятельств, исключающих преступность деяния // Российский судья.2004.№ 3.

36

Уголовное право Российской Федерации: В 2-х т. Т. 1: Общая часть: Учебник / Под ред. Л.В. Иногамовой-Хегай. М., 2002. С. 230–231.

37

Тихомиров Ю.А., Нанба С.Б., Цомартова Ф.В. Социальная концепция права: новый подход // Журнал российского права. 2014. № 8. С. 32–37.

38

Радько Т.Н. Теория функция права. М.: Проспект, 2014. С. 83–130.

39

Чернявский А.Г., Погребная Ю.К. Идеологическая функция права. М.: Альфа-М, 2015. С. 297.

40

Дорская А.А. Честнов И.Л. Эволюция системы права России: теоретический и историко-правовой подходы. СПб., 2010.

41

Любищев А.А. Расцвет и упадок цивилизации. СПб., 2008. С. 281.

42

Честнов И.Л. Постклассическая теория права. Монография. СПб., 2012. С. 105.

43

Честнов И.Л. Конструктивистская парадигма в историко-правовой науке // Права и свободы человека и гражданина: теоретические аспекты и юридическая практика: Материалы ежегодной научной конференции памяти профессора Ф.М. Рудинского. М.: АПКиППРО, 2013. С. 209.

44

Дорская А.А. Честнов И.Л. Эволюция системы права России: теоретический и историко-правовой подходы. СПб., 2010. С. 39.

45

Официальный сайт МВД России // https: // mvd.ru/reports/item/3087401/ (Дата обращения 10.04.2015)

46

Малахов В.П. Мифы современной общеправовой теории. М., 2013. С. 127.

47

Честнов И.Л. Человеческое измерение правовой реальности: на пути к формированию персоноцентристской теории права // Актуальные проблемы права в современной России: Сб. науч. статей. Вып. 10 / под ред. Д.А. Пашенцева. М., 2009. С. 55.

48

Крупеня Е.М., Смолина И.Г. Правовая культура избирательного процесса персоноцентристский анализ. М., 2012. С. 6.

49

Мальцев Г.В. Социальные основания права. М.: Норма, 2011. С. 12.

50

Берман Г. Дж. Вера и закон: примирение права и религии. М., 2008. С. 15.

51

Степин В.С. Устойчивое развитие и перспективы цивилизации // Социальная политика и социология. 2005. № 1. С. 24.

52

Абрамов А.И. Понятие функций права // Журнал российского права, 2006, № 2; Палазян А.С. Принципы систематизации функций права // Юридический мир, 2009, № 2; Агафонова Г.Ю. К вопросу о системе функций права // Юридический аналитический журнал, 2002, № 3; Байтин М.И. О принципах и функциях права: новые моменты // Правоведение, 2000, № 3; Левина С.В. Место и роль воспитательной функции в системе функций права // Общество и право. 2010, № 1; Глебченко О.А. Охранительная функция в системе функций права // Сибирский юридический вестник, 2008, № 4; Корнев А.В. Социальная функция права: вопросы теории // Социальное государство: мировой опыт и реалии России: Материалы научной конференции. М.: Академия труда и социальных отношений, 2003.

53

Ивин А.А. Логика: Учебник, М., 1982, С. 48.

54

Теория государства и права: Учебник (под ред. Н.И. Матузова, А.В. Малько). М.: Юристъ, 2001, С. 156; Рассолов М.М. Теория государства и права: Учебник. М.: Юрайт, 2010, С. 139; Морозова Л.А. Теория государства и права: Учебник. М.: Эксмо, 2009, С. 207; Жинкин С.А. Теория государства и прав: Конспект лекций, Ростов н/Д: Феникс, 2003, С. 75; Теория государства и права (под ред. В.В. Лазарева). М.: Новый юрист, 1997.С. 103.

55

Теория государства и права: /Балин В.К., Бушуев И.И., Лимонова Н.А., Мельникова С.А., Смирнов Л.В.: Учебное пособие для ВУЗов (под ред. Л.В. Смирнова). М.: Книжный мир, 2004. С. 120.

56

Морозова Л.А. Указ. раб. С. 207.

57

Перевалов В.Д. Теория государства и права: Учебник. М.: Юрайт, 2012. С. 139.

58

Теория государства и права: Учебник (под ред. Н.И. Матузова, А.В. Малько), С. 156.

59

Радько Т.Н. Теория государства и права: Учебник. М.: Проспект, 2009, С. 318; Перевалов В.Д. Указ. раб. С. 139.

60

Смоленский М.Б., Борисов Г.А., Морхгейм М.В., Тонков Е.Е. Теория государства и права: Учебник, Ростов н/Дону: Феникс, 2012, С. 304.

61

Радько Т.Н. Указ. раб. С. 318.

62

Чернявский А.Г., Погребная Ю.К. Идеологическая функция права. М.: Альфа-М. 2015 С. 52–71.

63

Теория государства и права: /Балин В.К., Бушуев И.И., Лимонова Н.А., Мельникова С.А., Смирнов Л.В.: Учебное пособие для ВУЗов (под ред. Л.В. Смирнова). М.: Книжный мир, 2004. С. 120.

64

Радько Т.Н., Толстик В.А. Указ. раб. С. 48.

65

Обсуждение учебника по общей теории государства и права // Государство и право, 1994, № 5. С. 84, 91.

66

Иванников И.А. Теория государства и права: Учебник. М.: РИОР. ИНФРА-М. 2011. С. 63–64; Селянин А.В. Теория государства и права в вопросах и ответах. Ростов н/Дону: Феникс. 2014. С. 85–86.

67

Радько Т.Н. Основные функции социалистического права. Волгоград, 1970; Он же. Методологические вопросы познания функций права. Волоград, 1974; Он же. Социальные функции советского права. Волгоград, 1971; Радько Т.Н., Толстик В.А. Функции права. Н. Новгород: ВШ МВД РФ. 1995; Радько Т.Н. Теория государства и права: Учебник. М.: Проспект, 2009; Радько Т.Н. Теория функций права: монография. М.: Проспект. 2014. Теория государства и права: Учебник (под ред. В.К. Бабаева). М.: Юристъ, 1999. С. 252–255; Общая теория права: Курс лекций (под ред. В.К. Бабаева). Н. Новгород, 1993. С. 266–281; Теория государства и права: Учебное пособие (под ред. В.Я. Кикотя, В.В. Лазарева) М.: ИД «Форум»– Инфра М, 2008. С. 293–308; Теория государства и права: Учебное пособие (под ред. В.П. Малахова, В.Н. Казакова). М.: Академический проспект, 2002, С. 69–93; Теория государства и права: Учебник (под ред. В.В. Лазарева). М.: Новый юрист, 1997. С. 103–106.

68

Радько Т.Н., Толстик В.А. Указ. раб. С. 44.

69

Подобную научную позицию занимают и С.С. Алексеев // Структура советского права. М., 1974. С. 32–34

70

Данный подход о связи функций права и системы права разделяют: А.Ф. Черданцев Теория государства и права: Учебник. М.: Юрайт, 2001. С. 181–182; Д.А. Липинский (Теория государства и права: Учебник (под ред. А.В. Малько). М.: КНОРУС, 2012. С. 133–134; Морозова Л.А. Указ. раб. С. 207–210; Теория государства и права: Учебное пособие (под ред. Е.И. Темнова). М.: КНОРУС, 2007. С. 101–103; Жинкин С.А. Указ. раб. С. 75–77; Оксамытный В.В. Теория государства и прав: Учебник. М.: ИД ИМПЭ-Паблиш, 2004.С. 346–347; Теория государства и права (под ред. Л.В. Смирнова). С. 121; Хабибуллин А.Г. Теория государства и права: М.: ИНФРА-М, 2009. С. 296.

71

Кузьмина М.В. Компенсационная функция права и механизм ее реализации по российскому законодательству: Автореф. дис…канд. юрид. наук. М.: МГЮА, 2015. С. 18.

72

Лазарев В.В., Липень С.В. Теория государства и права: Учебник. М.: Спарк, 2000.С. 195.

73

Фарбер И.Е. Указ. раб. С. 39.

74

Кузьмин И.Ф. Общие проблемы права в условиях научно-технического прогресса. М., 1986. С. 63.

75

Мелехин А.В. Теория государства и права: Учебник. М.: ООО Маркет ДС Корпорейшин, 2007. С. 222.

76

Теория государства и права (под ред. Н.И. Матузова, А.В. Малько). С. 156–161.

77

Упоров И.В., Старков О.В., Рассказов Л.П. Теория государства и права: Курс лекций. М.: Экзамен, 2005. С. 97; Чистяков Н.М. Теория государства и права: Учебное пособие. М.: Финансовая академия при Правительстве РФ. 2010. С. 97; Рассказов Л.П. Теория государства и права: Учебник. М.: Юрайт. 2010. С. 224226.

78

Мартышки О.В. Понятие и функции права // Теория государства и права /под ред. О.В. Мартышина. М.: Норма. 2007. С. 259–261.

79

Не делят данную функцию В.Н. Хропанюк, А.Ю. Ларин, Р.В. Енгибарян и Ю.К. Краснов, Н.М. Чистяков, С.А. Комаров и А.В. Малько.

80

Перевалов В.Д. Указ. раб. С. 138–140; Теория государства и права (под ред. В.Д. Перевалова). М.: Норма. 2007. С. 123–124.

81

Червонюк В.И. Теория государства и права: Учебник. М.: Инфра-М, 2009. С. 247–249.

82

Казьмин И.Ф. Общие проблемы права в условиях научно технического прогресса. М., 1986, С. 69.

83

Лапшина О.С. Охранительная функция права в системе функций права и государства. Автореф…канд. юрид. наук. Казань, 2011.

84

Чернявский А.Г., Погребная Ю.К. Идеологическая функция права. М.: Альфа-М. 2015 С. 45.

85

Морозова Л.А. Указ. раб. С. 209.

86

Лушников А.М. Теория государства и права: Элементарный курс. М.: Эксмо. 2010. С.!09-112.

87

Теория государства и права (под ред. А.В. Малько). С. 132–136.

88

Беляева О.М. Теория государства и права в схемах. Ростов н/Дону: ИФеникс. 2014. С. 43

89

Оксамытный В.В. Указ. раб. С. 346.

90

Ларин А.Ю Теория государства и права: Учебник. М.: Книжный мир, 2011. С. 100–103.

91

Теория государства и права (отв. ред. А.В. Малько). С. 132–136.

92

Червонюк В.И. Указ. раб. С. 247–252.

93

Теория государства и права (под ред. А.В. Малько). С. 76–77.

94

Жинкин С.А. Указ. раб. С. 75–77.

95

Лушников А.М. Указ. раб. С. 109–112.

96

Смоленский М.Б., Борисов Г.А., Мархгейм М.В., Тонков Е.Е. Указ. раб. С. 248250.

97

Там же. С. 249.

98

Червонюк В.И. Указ. раб. С. 250

99

Теория государства и права (под ред. В.К. Бабаева). М.: Юристъ. 1999. С. 257.

100

Морозова Л.А. Указ. раб. С. 207–210

101

Рассказов Л.П. Указ. раб. С. 224–226; Червонюк В.И. Указ. раб. С. 247–252; Лушников А.М. Указ. раб. С. 109–112; Ларин А.Ю. Указ. раб. С. 100–103; Чистяков Н.М. Указ. раб. С. 95–96

102

Червяковский А.В. Информационная функция права. Омск: Академия МВД РФ, 2007.

103

Там же. С. 61

104

Иванников И.А. Теория государства и права: учебник. М.: РИОР. Инфра-М. 2011. С. 63–64.

105

Радько Т.Н. Теория государства и права. С. 752–754; Свирин Ю.А. Теоретические положения о компенсационной отрасли исполнительного законодательства и права. М.: Академия труда и социальных отношений, 2011. С. 73; Чернявский А.Г., Погребная Ю.К. Идеологическая функция права. М.: Альфа-М. 2015 С. 4951; Воронцов Г.А. Теория государства и права: Краткий курс. Ростов н/Дону.: Феникс. 2012. С. 79

106

Червяковский А.В. Указ. раб. С. 553.

107

Слюсаренко И.Л. Воспитательная роль социалистического права и роль органов внутренних дел в ее реализации: Автореф. дис….канд. юрид. наук. Киев. 1982.

108

Радько Т.Н. Теория государства и права. С. 752.

109

Воронцов Г.А. Указ. раб. С. 79.

110

Чернявский А.Г., Погребная Ю.К. Указ. раб. С. 67.

111

Там же. С. 166.

112

Рыженков А.Я. Компенсационная функция советского гражданского права. Саратов. 1983.

113

Чернявский А.Г., Погребная Ю.К. Указ. раб. С. 78.

114

Там же. С. 79.

115

Власенко И.А. Компенсационная функция права (вопросы теории и практики): Автореф. дис…. Канд. юрид. наук. Н. Новгород. 1995.

116

Радько Т.Н., Толстик В.А. Указ. раб. С. 28.

117

111 Фаткуллин Ф.Н Проблемы теории государства и права. Казань, 1981.

118

Соколова А.А. Социальная функция права: новые подходы // Сборник научных трудов Минск: БГУ,2002.

119

Алексеев С.С. Общая теория социалистического права. Выпуск 1. Свердловск, 1964. С. 63–67; Фарбер И.Е. О воспитательной функции общенародного права // Советское государство и право, 1963, № 7.

120

Морозова Л.А. Указ. раб. С. 207–210; Рассолов М.М. Указ. раб.;; Балин Л.Е.,

Бушуев И.И., Лимонова Н.А., Мельникова С.А., Смирнов Л.В Теория государства и права: Учебное пособие (под ред. Л.В. Смирнова). М.: Юристъ, 2003. С. 121

123; Теория государства и права: Учебно-наглядное пособие. Тюмень: Академия права и управления, 2006. С. 61–64.

121

Морозова Л.А. Указ. раб. С.

122

Власенко В.И. Компенсационная функция права (вопросы теории и практики): авторефер…. дис. канд. юрид. наук. Ярославль, 1995.

123

Новиков М.В. Ограничительная функция и ее реализация в российском законодательстве: М.: Академия права и управления, 2005.

124

Торопов В.А. Восстановительная функция права (вопросы теории и практики) т: автореф. дис. Канд. юрид. наук. Ярославль, 1998.

125

Алексеев С.С. Общая теория социалистического права. Выпуск 1. Свердловск, 126664 С. 63–67.

126

Теория государства и права: Учебник (под ред. В.Я. Кикотя, В.В. Лазарева). М.: ИД Форум-Инфра-М, 2008. С. 297.

127

Теория государства и права (под ред. Л.В. Смирнова). С. 121.

128

Поляков А.В. Общая теория права: Курс лекций. Спб. 2001. С. 525.

129

Червяковский А.В. Указ. раб. С. 50

130

Селянин А.В. Теория государства и права в вопросах и ответах. Ростов н/Дону: Феникс. 20е14. С. 87.

131

Байтин М.И. Указ. раб. С. 167–176.

132

Комаров С.А. Общая теория государства и права: Курс лекций. М.:1996, С. 45.

133

Морозова Л.А. Указ. раб. С. 207–208

134

Оксамытный В.В. Указ. раб. С. 346–347; Енгибарян Р.В., Краснов Ю.К. Теория государства и права: Учебное пособие. М.: Норма, 2010. С. 372–374; Теория государства и права (под ред. В.В. Лазарева) С. 103–106.

135

Например, В.В. Гущин, А.А. Овчинников. Инвестиционное право. Учебник. М.: 2006.

136

Доронина Н.Г. Комментарий к Закону об иностранных инвестициях. М.: 2000. С. 12.

137

www.underlaw.ru Дата обращения 10.03.2014

138

Нешатаева Т.Н. Иностранные инвестиции в Российской Федерации: правовое регулирование и судебная практика // Вестник ВАС. 2000. № 7 (июль). С. 33, 42.

139

Шумилов В.М. Международное публичное экономическое право. М.: 2001. С. 36.

140

См.: Клубничкин М.К. Концессионное соглашение или соглашение о разделе продукции? // Минеральные ресурсы России. № 6. 1994.

141

См.: Клубничкин М.К. Концессионное соглашение или соглашение о разделе продукции? // Минеральные ресурсы России. № 6. 1994.

142

Гущин В.В., Овчинников А.А. Инвестиционное право. М.: 2006. С. 532.

143

Лукашук И.И. Международное право. Особенная часть: Учебник. С. 210.

144

Богуславский М.М. Иностранные инвестиции: правовое регулирование. С. 79.

145

Белов А.В. Национализация в российском гражданском праве: история и современность // Законодательство. № 3. 2003. С. 19–20.

146

Гущин В.В., Овчинников А.А. Инвестиционное право. М.: 2006. С. 532–533.

147

Богуславский М.М. Международное частное право. М.: 2001. С. 171.

148

Вельяминов Г.М. Международное экономическое право и процесс. М.: 2004. С. 373–374.

149

Лукашук И.И. Международное право. Особенная часть. М.: 1997. С. 207.

150

Корнев В.Н. Проблемы теории правосознания в современной отечественной юриспруденции // История государства и права. 2009. № 20. С. 38.

151

Овчинников А.И. Правовое мышление в герменевтической парадигме. Ростов-на-Дону, 2002. С. 49.

152

Поляков А.В., Тимошина Е.В. Общая теория права: Учебник. СПб., 2005. С. 152.

153

Бережнов А.Г. «Объективное» и «субъективное» в контексте теоретикометодологических проблем правопонимания // Теоретико-методологические проблемы права. М., 2007. С. 154.

154

Философский энциклопедический словарь. М., 1989. С. 200.

155

Мартышки О.В. Идейно-политические основы современной российской государственности // Государство и право. 2006. № 10. С. 33.

156

Поляков А.В. Общая теория права: проблемы интерпретации в контексте коммуникативного подхода: Курс лекций. СПб., 2004. С. 417.

157

Байниязов Р.С. Правосознание и правовой менталитет в России. Саратов, 2001. С. 217.

158

Радбрух Г. Философия права. М., 2004. С. 100.

159

Зорькин В.Д. Право для человека // Российская газета. 2008. 25 ноября.

160

Рикер П. Справедливое. М., 2005. С. 298.

161

Федеральный закон от 22.12.2008 г. № 262-ФЗ «Об обеспечении доступа к информации о деятельности судов в РФ» // Российская газета.2008. 26 декабря.

162

Маргелов М. Смертная казнь и политическая воля // Российская газета. 2007. 10 октября.

163

Корнев В.Н. Проблемы теории правосознания в современной отечественной юриспруденции // История государства и права. 2009. № 20. С. 39.

164

Короткова О.И. Теоретико-правовой анализ правосознания как необходимый компонент проведения политико-правовых реформ // Государственная власть и местное самоуправление. 2010. № 11. С. 5.

165

Бакулов В.Д., Пащенко И.В. Дихотомия правопонимания и правосознания. Сущность и структура правосознания // Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук. 2009. № 6.С. 103.

166

Мицкевич А.В. Теория государства и права. М., 1968. С. 415.

167

Алексеев С.С. Проблемы теории права. Т. 1. Свердловск, 1972. С. 172.

168

Синюкова Т.В. Правосознание и правовое воспитание. Теория государства и права / Под ред. Н.И. Матузова и А.В. Малько. Саратов, 1995. С. 460.

169

Кадилаев М.А. Влияние современных идеологических и правовых процессов на формирование правосознания народов Дагестана // История государства и права. 2011. № 5. С. 12.

170

Исаев И.А. Власть и закон в контексте иррационального. М., 2006.

171

Мурунова А.В. Правовой менталитет и правовая идеология как структурные элементы правосознания // История государства и права. 2008. № 6.

172

Мурунова А.В. Социокультурные детерминанты русского менталитета. Авто-реф. дис… канд. философ. наук. Нижний Новгород, 2005. С. 8–9.

173

Флиер А. О новой культурной политике России // Общественные науки и современность. 1994. № 5. С. 19.

174

Козин Н. Идентификационный кризис России // Свободная мысль. 2002. № 5. С. 51.

175

Гаврилов В.В. Взаимодействие международной и национальных правовых систем и правосознание // Журнал российского права. 2006. № 2.С. 135.

176

Давид Э. Принципы права вооруженных конфликтов: Курс лекций юридического факультета Открытого Брюссельского университета. М., 2000. С. 653.

177

Мигущенко О.Н. Истоки формирования религиозно-нравственной составляющей российского правосознания // История государства и права. 2007. № 11. С. 10.

178

Кистяковский Б.А. В защиту права (интеллигенция и правосознание) // Вехи: Сб. статей о русской интеллигенции. Репринтное воспроизведение издания 1909 г. М., 1990. С. 130.

179

Мартыненко К.Б. И.А. Ильин о трех стадиях кризиса правосознания // Общество и право. 2009. № 2. С. 36.

180

Бауман З. Индивидуализированное общество. М., 2002. С. 64.

181

Обретение свободы оборачивается безразличием к другому, утверждает З. Бауман. Там же. С. 61.

182

Там же. С. 15.

183

18J Там же. С. 46.

184

Гидденс Э. Устроение общества: Очерк теории структурации. М., 2003. С. 183.

185

Гилинский Я.И. Криминология: теория, история, эмпирическая база, социальны й контроль. 2-е изд., перераб. и доп. СПб., 2009. С. 388.

186

Она призвана обеспечить нормальное функционирование или воспроизводство социума и потому все иные функции права производны от функции социального контроля.

187

Гилинский Я.И. Криминология: теория, история, эмпирическая база, социальный контроль. 2-е изд., перераб. и доп. СПб., 2009. Указ. Соч. С. 393.

188

Black D. The Behavior of Law, Bingley: Emerald, 1980. Цит. по: Право и правоприменение в зеркале социальных наук: хрестоматия современных текстов / Науч. рем. Э.Л. Панеях; лит. ред. А.М. Кадникова. М., 2014. С. 134.

189

89 «Классические» теории социального контроля «допускают, что девиантное поведение является либо естественно привлекательным, либо вызванным ситуацией, либо рационально избранным; они стремятся найти объяснение конформистскому поведению и ответить на вопрос, почему люди подчиняются правилам». Крон М. Происхождение преступности: теории контроля и устрашения // Криминология. Под ред. Дж. Ф. Шели. СПб., 2003. С. 430.

190

Такую методологическую программу предлагают и реализуют в своих исследованиях Б. Латур, а также Л. Болтански и Л. Тевено.

191

Б. Латур пишет: «Хотя нет «скрытой лежащей в основе структуры», нельзя сказать, что не существует структурирующих шаблонов, циркулирующих по каналам, легче всего материализуемых посредством техник – техник письма и вообще интеллектуальных технологии, таких же важных, как шестеренки, рычаги и химические связи. /…/[Структуры] – это просто различные способы побудить акторов делать то-то или то-то.» Латур Б. Пересборка социального: введение в акторно-сетевую теорию. М., 2014. С. 273, 80.

192

Althusser L. Ideology and Ideological State Apparatuses // Lenin and Philosophy and Other Essays/trans. В. Brewster. London, 1971. Р. 169.

193

Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. М. 2006. С. 256.

194

Болтански Л., Тевено Л. Критика и обоснование справедливости: Очерки социологии градов. М., 2013.

195

Собственно повседневная жизнь как раз и «подразумевает наличие системы онтологической безопасности, выражающей независимость (автономность) контроля за действиями человека в рамках предсказуемого хода событий». Гидденс Э. Устроение общества: Очерк теории структурации. М., 2003. С. 100.

196

Там же. С. 145.

197

Такое знание следует именовать практическим или «компетентностным». «Практическое сознание, – пишет Э. Гидденс, – предполагает знание и понимание правил и тактики, посредством которых повседневная социальная жизнь создается и воссоздается во времени и пространстве… Компетентная осведомленность, являющаяся частью практической деятельности, составляющей большую часть повседневной жизни, представляет собой основополагающее (наряду с властью) свойство социального мира». Там же. С. 149–150.

198

Люкс С. Власть: Радикальный взгляд. М., 2010. С. 176.

199

О власти коммуникации (дискурса) и коммуникации как власти см.: Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. М., 1996. С. 51–52, 111 и след. О символическом (т. е. коммуникативном) господстве см.: Бурдье П. О символической власти // Социология социального пространства. М.: СПб., 2005. С. 87–97; Castells M. The Power of Identity. Malden (Mass.), 1997.

200

О социальном конструировании таких объектов см.: Ленуар Р., Мерлье Д., Пэнто Л., Шампань П. Начала практической социологии. М.; СПб., 2001. «Возрастные категории… являются также хорошим примером ставок, на которых основана всякая классификация: в самом деле, ясно, что при манипулировании возрастными категориями речь идет о проблеме власти, связанной с различными моментами жизненного цикла, поскольку характер и основания власти различаются в зависимости от целей, свойственных каждому классу и каждой фракции класса в межпоколенческой борьбе. Тоже самое происходит с восприятием профессиональной деятельности как труда, о чем свидетельствует борьба относительно возраста выхода на пенсию или признания женской домашней работы или работы по уходу за детьми» там же. С. 91.

201

Бурдье П. Общественное мнение не существует // Социология политики. М., 1993. С. 163. См. также: Шампань П. Делать мнение: новая политическая игра. М. 1997.

202

Наиболее важным вопросом, по мнению П. Бурдье, является «вопрос о политическом, об истинных действиях агентов, которые во имя теоретического определения «класса» предписывают его членам цели, официально наиболее соответствующие их «объективным» интересам, т. е. интересам теоретическим, а также вопрос о работе, посредством которой им удается произвести, если и не мобилизованный класс, то веру в его существование, лежащую в основе авторитета его официальных выразителей». Бурдье П. Социальное пространство и генезис «классов» // Социология политики. С. 62–63.

203

Там же. С. 66–67.

204

Lefort C. L’invention de democratique. P., 1984.

205

Derrida J. «Declaration of Independece» // New Political Science. 1986. № 7. P. 7–15.

206

Buzan B., Woewer O., Wilde J. Security: a New Framework for Analysis. Boulder, London, 1998.

207

Campbell D. Writing Security: United States Foreign Policy and the Politics Identity. 2 nd ed. Minneapolis, 1998. P. 1–2.

208

По мнению Ю. Кристевой, человеческая вселенная – это знаковая вселенная. Кнабе Г.С. Семиотика культуры: Конспект учебного курса. М., 2005. С. 52. «Если семиотическое описание предстает как универсальный язык переживаемой действительности, т. е. культуры, то сама культура предстает как система знаков и знаковых смыслов, как семиотический текст». Там же. С. 53.

209

Там же. С. 113.

210

Деррида Ж. О грамматологии. М., 2000. С. 313.

211

А.С. Александров, например, безапелляционно заявляет: «Нет никаких начал права (ни объективных, ни субъективных), нет никакой реальности «объективного права», кроме текста, смысл которого принадлежит всем». Александров А.С. Текст закона и право // Классическая и постклассическая методология развития юридической науки на современном этапе. Сборник научных трудов. Минск, 2012. С. 127.

212

Прав А.В. Поляков, утверждающий: «Все, что мы можем без противоречий и с очевидностью мыслить о праве, наблюдая и анализируя те явления, которые в разных обществах связывают со словом «право» (и всеми его аналогами), неизменно будет выводить на человека и его поведение. Право непосредственно связано с поведением человека, видоизменяет, ограничивает, определяет его рамки и дает тем самым возможность каждому субъекту права действовать, рассчитывая на достижение определенного результата». Поляков А.В. Коммуникативный подход к праву как вариант классического правопонимания // Классическая и постклассическая методология развития юридической науки на современном этапе. Сборник научных трудов. Минск, 2012. С. 21.

213

Поляков А.В. Нормативность правовой коммуникации // Поляков А.В. Коммуникативное правопонимание. Избранные труды. СПб., 2014. С. 139.

214

Moscovici S. On Social representations // Social cognition: Perspectives on everyday understanding / Ed. by M. Farr, S. Moscovici. London, 1981. P. 181

215

Abric J. Cl. Central system, peripheral system: their functions and roles in the dynamics of social representations // Papers of social representations. 1993. Vol. 2. № 2. P. 76

216

6 Под фреймами имеют в когнитивной психологии в виду обобщенные когнитивные репрезентации того, что может быть увидено в некоторой выделенной части статичного пространственного окружения, например, что должно быть в помещении, которое именуется ванная комната или музей. «Скрипты» или сценарии привычных событий акцентируют внимание на процессуальной стороне состоит социального представления и состоит из радов актов или эпизодов, каждый из которых, в свою очередь, разбивается на более дробные единицы, причем конкретное их значение может зависеть от культурных и социальных факторов – обращения к полицейскому, взаимоотношение водителей на дороге и т. д.

217

Schuetz A., Lukman T. Strukturen der Lebenswelt. Bd. 1. Neuwied, 1975. S. 26.

218

Гидденс Э. Указ. Соч. С. 75.

219

Ibid.

220

Ibid. S. 74.

221

Posner R. The Problems of Jurisprudence. Chicago, 1990. P. 73.

222

Леонтьев Д.А. Психология смысла: природа, строение и динамика смысловой реальности. 2-е изд., испр. М., 2003.

223

Оценить ситуацию можно только через анализ знания акторов о ней, – утверждает Э. Гидденс. Гидденс Э. Указ. Соч. С. 299.

224

Schuetz A., Lukman T. Strukturen der Lebenswelt. Bd. 1. Neuwied, 1975. S. 209 ff., 216 ff.

225

В социологической литературе предлагается следующая классификация мотивов людей в юридической сфере: достижение, власть, престиж и принадлежность. При этом предполагается, что они могут быть использованы для анализа целей судей апелляционных судов. Baum L. Motivation and Judicial Behavior: Expanding the Scope of Inquiry. Working paper for the Workshop on Exploring the Judicial Mind, University of Virginia, March 30–31, 2007. Цит. по: Баум Л. Мотивация и поведение судей: расширение границ исследования // Право и правоприменение в зеркале социальных наук: хрестоматия современных текстов/ Науч. ред. Э.Л. Панеях. СПб., 2014. С. 357. Представляется целесообразным сгруппировать эти пересекающиеся потребности – мотивы в институциональные и личностные. Первые предполагают мотивацию в социальной идентичности (включая карьерный рост, поощрения и т. п.) в рамках соответствующего института, а вторые – связаны с сугубо личностными интересами (снижения нагрузки, повышения заработной платы и т. п.). При этом очевидно, что они пересекаются: карьерный рост, например, как правило означает увеличение дохода.

226

Гидденс Э. Указ. Соч. С. 62. Правила социальной жизни, по его мнению, – это «способы или обобщенные процедуры, используемые в процессе установления/ воспроизводства социальных практик. Сформулированные правила – правила, выраженные на вербальном уровне (законодательные нормы, бюрократические предписания, правила игры и т. п.), – представляют собой скорее кодифицированные толкования правил, нежели правила как таковые». Там же. С. 65.

227

См.: Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М., 1995. С. 101 и след.

228

См.: Йоас Х. Креативность действия. СПб., 2005.

229

Замечательный анализ процесса формирования институтов современного государства как «бюрократического поля» см.: Бурдье П. Дух государства: генезис и структура бюрократического поля;

От «королевского дома» к государственному интересу: модель происхождения бюрократического поля // Бурдье П. Социология социального пространства. М.; СПб., 2005. С. 220–288.

230

Гилинский Я. Девиантология: социология преступности, наркотизма, проституции, самоубийств и других «отклонений». Монография. 3-е издание, исправленное и дополненное. СПб., 2013. С. 518.

231

См., например, монографию А.Г. Чернявского и Ю.К. Погребной. Идеологическая функция права. М., «Альфа-М». 2015.

232

К числу авторитетных зарубежных исследователей, которые предложили определение парадигмы в праве стоит отнести немецкого философа Юргена Хобермаса («Фактичность и нормативность»), Жан Луи Коген– профессор политических наук колумбийского университета («Регулирование интимности: новая правовая парадигма»), финский правовед Аулис Арнио и его шведский коллега Александр Печеник («О праве и разуме») и др.

233

См., например, Овчинников А.И. Правовое мышление: дис… д-ра юрид. наук. Ростов-на-Дону. 2004; Деникина З.Д. Становление основных философско-правовых парадигм новейшего времени: дис… д-ра филос. наук. М., 2006 и др.

234

Об этом подробнее см., например, Е.А. Войниканис. Парадигмальный подход как стратегия теоретико-правового исследования: анализ сетующих подходов и перспектива развития // Коммуникативная теория права и современные проблемы юриспруденции. К 60летию А.В. Полякова / Коллективная монография в 2-х томах. СПб., 2014. Т.2. С. 356–388.

235

Мальцев Г.В. Понимание права. Подходы и проблемы. М.: «Прометей», 1999.С. 3.

236

Радько Т.Н. Функции права // Теория государства и права / Учебник для вузов под ред. М.М. Рассолова. М., ЮНИТИ. 2004. С. 265.

237

Радько Т.Н. Функции права // Теория государства и права / Учебник для вузов под ред. М.М. Рассолова. М., ЮНИТИ. 2004. С. 267.

238

Радько Т.Н. Функции права // Теория государства и права / Учебник для вузов под ред. М.М. Рассолова. М., ЮНИТИ. 2004. С. 265–284.

239

Сырых В.М. Социология права / Учебник. М., ЮСТИЦИФОРМ. 2012. С. 76.

240

Об этом, в частности, подробно говорится в диссертационном исследовании Овчинников А.И. Правовое мышление: дис… д-ра юрид. наук. Ростов-на-Дону. 2004.

241

Признанным авторитетом по этому вопросу в отечественной теоретической юриспруденции являются И.Л. Честнов, который изложил свою позицию в ряде трудов. См., например: Честнов И.Л. Переосмысление предмета теории права с позиций постклассической эпистемологии // Наука теории и истории государства и права в поисках новых методологических решений. Коллективная монография / Ответ ред. А.А. Дорская. СПб., Астерион, 2012. С. 66; Он же. Постклассическая теория права. СПб., Издательский дом «АЛЕФ-ПРЕСС». 2012; Он же. Постклассическая картина мира и постклассическое правопонимание // Разуваев Н.В., Чесноков А.Э., Честнов И.Л. Источник права: классическая и постклассическая парадигмы / под общ. ред. И.Л. Честнова. СПб.: ИВЭСЭП. 2011. С. 131–132; Он же. Антропологическое измерение конституционализма // Актуальные проблемы конституционного права. Учебник для вузов / Под ред. В.П. Журавлева, А.Э Чернокова. СПбИВЭСЭП, 2012. Часть первая. С. 28–38 др.; Свой вклад в разработку проблем неклассической методологии вносит научное творчество В.П. Малахова. См., например, Малахов В.П. Философия права. М., «Академический проект». 2002. С. 4, 248–267 и др.

242

См. подробнее: Степин В.С. Конструктивизм и проблема научных онтологий // Конструктивистский подход в эпистемологии и науках о человеке / Под ред. В.А. Лекторского. М., 2009. С. 56.

243

Мамут Л.С. Полемодальность права // Правовая коммуникация и правовые системы / Труды института Государства и права Российской академии наук. 2013. № 4. С. 8.

244

Мальцев Г.В. Понимание права. Подходы и проблемы. М.: Прометей, 1999. С. 12.

245

Мальцев Г.В. Там же. С. 6.

246

Мальцев Г.В. Социальные основания права. М., «Издательство Норма». 2007. С. 76.

247

Кудрявцев В.Н., Казимирчук В.П. Современная социология права. М.: Юрист. 1995. С. 67.

248

Марченко М.Н. О признаках «системы» и системном характере права // Вестник МГПУ. Серия «Юридические науки». 2010. № 1 (5). С. 49.

249

В рамках неклассической методологии антропоцентризм (персоноцентризм) – один из ведущих принципов. Об этом подробнее см.: Малахов В.П. Философия права. М., «Академический проект». 2002. С. 4, 248–267; Честнов И.Л. Постклассическая картина мира и постклассическое правопонимание // Разуваев Н.В., Чесноков А.Э., Честнов И.Л. Источник права: классическая и постклассическая парадигмы / под общ. ред. И.Л. Честнова. СПб.: ИВЭСЭП. 2011. С. 131–132; Честнов И.Л. Антропологическое измерение конституционализма // Актуальные проблемы конституционного права. Учебник для вузов / Под ред. В.П. Журавлева, А.Э Чернокова. СПбИВЭСЭП, 2012. Часть первая. С. 28–38; Тимошина Е.В. Классическое и постклассическое правопонимание как стили мышления // Коммуникативная теория права и современные проблемы юриспруденции. К 60-летию А.В. Полякова / Коллективная монография в 2-х томах. СПб., 2014. Т.1. С. 63–100 и др.

250

Медушевская Н.Ф. Интеллектуально-духовные основания российского права //

Автореф. дис… д-ра юр. наук. М., 2010. С. 12; Павлова С.В. Культурологические

основы юридической науки // Наука теории и истории государства и права в поисках новых методологических решений. Коллективная монография / Ответ ред А.А. Дорская. СПб., Астерион, 2012. С. 103–104, 107 и др.

251

Мальцев Г.В. Социальные основания права. М., «Издательство Норма». 2007. С. 76.

252

Радько Т.Н. Функции права // Теория государства и права / Учебник для вузов под ред. М.М. Рассолова. М., ЮНИТИ. 2004. С. 2б7.

253

См. подробнее по этому вопросу: Радько Т.Н. Функции права // Теория государства и права / Учебник для вузов под ред. М.М. Рассолова. М., ЮНИТИ. 2004. С. 273–274.

254

Об этом подробнее авторская позиция изложена в работе: Крупеня Е.М. Законотворчество в контексте статусного публичного права: теоретико-методологический и социально-антропологический анализ // Влияние норм международного права на законодательный процесс в России и зарубежных странах / Коллективная монография / Под ред. А.А. Дорской. СПб., 2014. С. 50–69.

255

См.: Шагиева Р.В. Правовая деятельность: эволюция теоретических представлений и ее современное осмысление // Государство и право. 2014. № 4. С. 63–70.

256

Коркунов Н.М. Лекции по общей теории права. СПб., Издательство «Юридический центр Пресс». 2003. С. 341.

257

Категория «статусное публичное право» используется автором как обещающее понятие для номинации совокупности статусов индивидуальных субъектов публичного права. См. подробнее, например: Крупеня Е.М. Действенность статусного публичного права как правовая психологическая и социокультурная проблема. М.: Университетская книга, 2010; Она же, Статусное публичное право (основы теории). М.: ACADEMIA – АПКиППРО, 2011; Пашенцев Д.А. Рецензия на монографию Е.М. Крупеня «Действенность статусного публичного права как правовая, психологическая и социокультурная проблема» (М.: Университетская книга, 2010) // Евразийский юридический журнал. 2010. № 12. С. 123–124; Смолина И.Г. Статусное публичное право: от человекоцентристской методологии к семиотическому анализу. Рецензия на монографию Е.М. Крупеня «Статусное публичное право (основы теории)» (М.: ACADEMIA – АПКиППРО, 2011. 212 с.) // Правоведение. 2012. № 2. С. 260–265.

258

С авторской позицией по данному вопросу можно ознакомиться в ряде работ. Например, см.: Крупеня Е.М. Онтология государства: теоретико-методологический анализ в контексте статусного публичного права // Евразийский юридический журнал. 2013. № 6. С. 113–116.

259

Малахов В.П. Общая теория государства и права. К проблеме правопонимания: учебное пособие. М.: ЮНИТИ-ДАНА. 2013. С. 39.

260

Подробнее по этому вопросу см.: Крупеня Е.М. Значение политико-правовой активности в контексте взаимодействия гражданского общества и государства // Взаимодействие гражданского общества и государства в России: правовое измерение // Коллективная монография / По. ред. О.И. Цибулевской. Саратов: Поволжский институт управления им. П.А. Столыпина. 2013. С. 234–249; Она же. Юридический статус, социальная функция (роль) человека в контексте статусного публичного права // Евразийский юридический журнал. 2011. № 6. С. 73–80; Крупеня Е.М. Смолина И.Г. Публично-правовая активность гражданина в структуре правовой культуры избирательного процесса // Право и культура. Материалы международной научной конференции / Под ред. д.ю. н, профессора, Почетного работника высшего профессионального образования Т.А. Сошниковой. М., Издательство Московского гуманитарного университета. 2012. С. 149–155.

261

См., подробнее: Крупеня Е.М. Действенность статусного публичного права как правовая, психологическая и социокультурная проблема». М.: «Университетская книга». 2010. С. 187–196.

262

Мальцев Г.В. Социальные основания права. М., «Издательство Норма». 2007. С. 76.

263

Мальцев Г.В. Социальные основания права. М., «Издательство Норма». 2007. С. 76.

264

Агаджанян А.С. Постсекуляризм: контуры новой гуманитарной парадигмы // Гуманитарные чтения РГГУ-2011. Сборник материалов. М., 2012. С. 155.

265

Степанова Е.А. Проблема толерантности в межконфессиональных отношениях. Курс лекций: В 2-х тт. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2008. Т. 1. С. 3–4.

266

Лукашук И.И. Глобализация, государство, право, XXI век. М.: Спарк, 2000.

267

Соколов В.М. Российская ментальность и исторический путь Отечества: Записки социолога. М.: РАГС, 2007.

268

См.: Закон о даянах 1955 г. (раввинские суды), Закон о кади 1961 г. (мусульманские суды), закон о друзских религиозных судах 1962 г.

269

Бажан Т.А., Старков О.В. Религиоведение для юристов. Учебник. СПб., 2007. С. 220.

270

Чиркин В.Е. Мусульманская концепция права // Мусульманское право: структура и основные институты. М., 1984. С. 12.

271

Основы системы власти Королевства Саудовская Аравия (1992 г.) // Александров И.А. Монархи Персидского залива: этап модернизации. М., 2000. С. 468.

272

Понкин И.В. Современное светское государство: конституционно-правовое исследование. М., 2005. С. 84.

273

Основы социальной концепции Русской Православной Церкви 2000 г. // Русская

Православная Церковь. Отдел внешних церковных связей // http: //

www.mospat.ru/ru/documents/social-concepts/xvi/ (Дата обращения: 17.04. 2015 г.).

274

Хартия экуменизма // http: // www.ortho-hetero.ru/doc-ecum/157

275

Степанова Е.А. Проблема толерантности в межконфессиональных отношениях. Курс лекций: В 2-х тт. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2008. Т.2. С. 94.

276

Радецкая А.В. Экуменизм и антиэкуменизм в современном православии. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук. СПб., 2011. С. 16.

277

Федеральный Закон Российской Федерации от 30 ноября 2010 г. № 327-ФЗ «О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения, находящегося в государственной или муниципальной собственности» (в ред. от 23.06.2014 г.) // Российская газета. 2010. 3 декабря. № 274.

278

The Code of Canon Law: A Text and Commentary. NY.: Paulist, 1985.

279

Беллинг Д.В., Бойко А.В., Серова Н.Б. Право церквей на самоопределение по законодательству Германии // Государство и право. 2008. № 11. С. 61.

280

Беллинг Д.В., Бойко А.В., Серова Н.Б. Право церквей на самоопределение по законодательству Германии // Государство и право. 2008. № 11. С. 66–67.

281

Лапшина О.С. О соотношении охранительной функции права и функции государства по охране прав и свобод личности // Вестник Самарской гуманитарной академии. Серия «Право». 2009. № 1 (5). С. 47.

282

Гарлицкий Л. Государственное регулирование религии: противоречивые тенденции? Замечания относительно недавней практики применения прецедентов, касающихся статьи 9 Конвенции о защите прав человека и основных свобод // Сравнительное конституционное обозрение. 2006. № 3 (56). С. 50.

283

Голик Н.В. Толерантность: миссия интеллектуала // Толерантность и интолерантность в современном обществе. Материалы международной научнопрактической конференции 2008 г. / под науч. ред. И. Л. Первовой. СПб.: Издательство СПбГУ, 2008. С. 26.

284

Мечковская Н.Б. Язык и религия. М., 1998. С. 7.

285

Тараканов А.П. Проблемы возникновения и исторического развития компенсационной функции в европейском праве // Вестник Владимирского юридического института. 2013. № 4 (29). С. 185.

286

Галлиев Ф.Х. Современная молодежь и правовая культура // Вестник Башкирского института социальных технологий. 2013. № 2 (18). С. 88.

287

http: // www.library.cjes.ru/online/? a=con&b_id=750&c_id=10280

288

http: // www.adygheya.minobr.ru/index.php? razd=4&podrazd=16&str=33

289

Декларация принципов толерантности от 16 ноября 1995 г. // http: // www.investreal-uk.com/_rus/gb/impressions/graveyard/index_tolerance_1.htm.

290

Ильинская С.Г. Толерантность как категория политической теории. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата политических наук. М., 2006. С. 5–6.

291

Степанова Е.А. Проблема толерантности в межконфессиональных отношениях. Курс лекций: В 2-х тт. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2008. Т.1. С. 5.

292

Ратцингер Й. (Бенедикт XVI). Вера-Истина-Толерантность. Христианство и мировые религии / перевод с немецкого. М.: Библейско-богословский институт св. апостола Андрея, 2007. С. 49, 52.

293

Мухаметзянова Р. Свобода совести в международном праве и российском законодательстве 1990–1997 гг. // Свободомыслие и свобода совести в мировой истории. Материалы ежегодной научной сессии. Уфа: Издание Башкирского университета, 2001. С. 83.

294

Официальный сайт Межпарламентской ассамблеи государств – участников СНГ. URL:

http: // www.iacis.ru/upload/iblock/ebb/prilozhenie_k_postanovleniyu_22.pdf (Дата

обращения: 17.04.2015).

295

http: // www.religare.ru/2_42204.html.

296

См., например: Муниципальное право: учебник для бакалавров /отв. ред. В.И. Фадеев. М.: Проспект, 2013. С. 59–61.

297

А.С. Автономов отмечает, что категории выполняют функцию раскрытия объективных законов существования и эволюции стоящих за этими категориями явлений, только находясь между собой в отношениях, позволяющих им образовать некую иерархически организованную динамическую целостность. См.: Автономов А.С. Категориальный аппарат как ядро курса конституционного (государственного) права // Проблемы преподавания конституционного и муниципального права. / под ред. С.А. Авакьяна. М.: Изд-во МГУ. 1999. С. 84.

298

См.: Большой энциклопедический словарь. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Большая Российская энциклопедия. 1997. С. 1300.

299

См.: Бачило И.Л. Функции органов управления (правовые проблемы оформления и реализации). М.: Юрид. лит. 1976. С. 23.

300

Бачило И.Л. Указ соч. С. 43.

301

См. например: Лукьянов А.И. Развитие законодательства о советских представительных органах власти. М.: 1978. С. 246–311; Барабашев Г.В., Шеремет К.Ф. Советское строительство. М.: 1981. С. 55–70; Кутафин О.Е., Шеремет К.Ф. Компетенция местных Советов. М.: 1982. С. 3–25; Основин В.С. Городской Совет – орган социального управления. М.: 1983. С. 30–82; Советское строительство / под ред. А.А. Безуглова. М.: 1985. С. 49–56; Бачило И.Л. Функции органов управления. М.: 1976; Лазарев Б.М. Компетенция органов управления. М.: 1972. С. 29–44; Атаманчук Г.В. Сущность советского государственного управления. М.: 1980. С. 106–162.

302

См.: Советское строительство /под ред. А.А. Безуглова. М., 1985. С. 49.

303

См.: Барабашев Г.В., Шеремет К.Ф. Советское строительство. М.: 1981. С. 55.

304

См.: Кутафин О.Е., Фадеев В.И. Муниципальное право Российской Федерации. М., 2006. С. 126.

305

См. подробнее: Местное самоуправление: современный российский опыт законодательного регулирования / под ред. К.Ф. Шеремета, И.И. Овчинникова. М.: 1998.

306

См., например: Акмалова А.А. Методология исследования местного самоуправления в Российской Федерации. М.: Прометей. 2003.

307

См.: Атаманчук Г.В. Государственное управление: организационнофункциональные вопросы. М.: Экономика. 2000. С. 55–64.

308

См.: Еремин А.Р. Реализация права человека и гражданина на местное самоуправление в Российской Федерации: конституционные вопросы. Саратов.: изд-во Сарат. ун-та. 2003. С. 72–79.

309

См.: Бачило И.Л. Функции органов управления. М.: 1976. С. 8–23.

310

См.: Выдрин И.В. Муниципальное право России. М.: Норма. 2004. С. 182–141; Еремин А.Р. Реализация права человека и гражданина на местное самоуправление в Российской Федерации: конституционные вопросы. С. 72–88; Овчинников И.И. Местное самоуправление в системе народовластия. С. 84–121.

311

См.: См., например: Акмалова А.А. Методология исследования местного самоуправления в Российской Федерации. М.: Прометей. 2003. С. 206–224; Овчинников И.И. Местное самоуправление в системе народовластия. С. 108–109; Основин В.С. Городской Совет – орган социального управления. М.: 1983. С. 30–34.

312

См., например: Кутафин О.Е., Фадеев В.И. Муниципальное право Российской Федерации. М.: 2006. С. 131–132.

313

См.: Муниципальное право: учебник для бакалавров /отв. ред. В.И. Фадеев. М.: Проспект, 2013. С. 60.

314

См.: Еремин А.Р. Реализация права человека и гражданина на местное самоуправление в Российской Федерации: конституционные вопросы. Саратов.: 2003. С. 82–83.

315

См.: Акмалова А.А. Методология исследования местного самоуправления в Российской Федерации. С. 207–213.

316

См.: Овчинников И.И. Местное самоуправление в системе народовластия. С. 110–111.

317

1 См.: Еремин А.Р. Реализация права человека и гражданина на местное самоуправление в Российской Федерации: конституционные вопросы. С. 76.

318

2 См.: Овчинников И.И. Муниципальное право Российской Федерации: учебник. М.: Изд-во РАГС. 2010. С. 106–115.

319

См.: Бондарь Н.С., Авсеенко В.М., Бочаров С.Н. и др. Муниципальное право Российской Федерации / под. ред. Н.С. Бондаря. М.: Закон и право. 2002. С. 471–510.

320

См.: Сухарев А.Я., Алексеев А.И., Журавлев М.П. Основы государственной политики борьбы с преступностью в России. Теоретическая модель. М., 1997. С. 24.

321

См.: Миньковский Г.М. Правовая политика в сфере борьбы с преступностью и проблемы законодательного регулирования этой борьбы // Проблемы формирования уголовной политики Российской Федерации и ее реализации органами внутренних дел. М., 1995. С. 32.

322

См.: Кораблев А.И., Усе А.В., Голик Ю.В. Уголовно-правовая политика: тенденции и перспективы. Красноярск, 1991. С. 7.

323

См.: Миньковский Г.М. Правовая политика в сфере борьбы с преступностью и проблемы законодательного регулирования этой борьбы. М., 1995; Исмаилов И.А. Преступность и уголовная политика (актуальные проблемы борьбы с преступностью). Баку, 1990; Гаухман Л.Д., Ляпунов Ю.И. Понятие советской уголовной политики и ее основные направления. М., 1980; Босхолов С.С. Основы уголовной политики. М.: УКЦ «ЮрИнфоР», 1999.

324

См.: Босхолов С.С. Основы уголовной политики. М.: УКЦ «ЮрИнфоР», 1999. С. 34–35.

325

Подробнее об этом см.: Водько Н.П. Федеральный закон «Об оперативно-розыскной деятельности» в системе Российского законодательства: проблемы и решения. Монография. М., 2007. С. 11–12.

326

Гребелъский Д.В. Теоретические основы и организационно-правовые проблемы оперативно-розыскной деятельности органов внутренних дел. М., 1977. С. 8–22.

327

См.: Хомколов В.П. Оперативно-разыскные аппараты органов внутренних дел в системе уголовной юстиции, теоретические и прикладные проблемы. М., 1993. С. 165.

328

См.: Хомколов В.П. Указ. соч. С. 44, 50.

329

См.: Хомколов В.П. Организация управления оперативно-розыскной деятельностью: системный подход. М.: «Закон и право»; ЮНИТИ-ДАНА, 1999. С. 34–47.

330

См.: Федоров А.В. К вопросу о разработке научных основ национальной оперативно-розыскной политики // Оперативник (сыщик). 2005. № 4(5). С. 17–18.

331

См.: Федоров А.В. Указ. соч. С. 18.

332

См.: Шумилов А.Ю. Курс основ оперативно-розыскной деятельности. Учебник. М., 2006. С. 10.

333

См.: Синилов Г.К. О некоторых итогах развития теории оперативно-розыскной деятельности за последние 15 лет (1990–2005 г.г.) и ее актуальных проблемах на ближайшую перспективу // Оперативник (сыщик). 2005. № 3(4). С. 9.

334

См.: Сурков К.В. Принципы оперативно-розыскной деятельности и их правовое обеспечение в законодательстве, регламентирующем сыск. Монография. СПб., 1996. С. 19–59; Зажицкий В.И. Проблема принципов оперативно-розыскной деятельности. // Государство и право. 2001. № 7. С. 72; Блинов Ю.С. Принципы оперативно-розыскной деятельности в учебном курсе «оперативно-розыскная деятельность органов внутренних дел» // Проблемы формирования уголовно-розыскного права. Сб. научных работ. Вып. 1. М., 1998. С. 26.

335

3 См.: Шумилов А.Ю. Новая редакция оперативно-разыскного закона России: открытый проект. М., 2004. С. 6.

336

См.: Атмажитов В.М. О правовом регулировании общих положений оперативно-разыскной деятельности // О совершенствовании правового регулирования ОРД правоохранительных органов и спецслужб Российской Федерации. Комитет Совета Федерации по обороне и безопасности. М., 2005. С. 90; Проблемы формирования уголовно-розыскного права. Вневедомственный сборник научных работ. Вып. 5 / Под ред. проф. А.Ю. Шумилова. М., 2002. С. 30.

337

См.: Босхолов С.С. Указ. соч. С. 33.

338

Хаснутдинов Р.Р. К вопросу о пределах юридической ответственности за правонарушение // Вектор науки ТГУ.2010 № 3.С. 210.

339

Ожегова Г.А. Ужесточение административной ответственности в России // Административное право и процесс. 2014. № 11. С. 44–46.

340

Серков П.П. Административная ответственность: проблемы и пути совершенствования: Автореф. дис… д-ра юрид. наук. М., 2010. С. 6.

341

Рогачева О.С. Эффективность норм административно-деликтного права: Автореф. дис… докт. юрид. наук. Воронеж, 2012. С. 4.

342

Клепиков С.Н., Клепикова О.С. Административно-деликтная политика Российской Федерации и принципы установления административной ответственности // Административное и муниципальное право. 2014. № 8. С. 802.

343

Салищева Н.Г. Проблемы правового регулирования института административной ответственности в Российской Федерации // Административное право и процесс. 2014. № 9. С. 9–22.

344

Ломакина В.Ф. Актуальные вопросы правового регулирования административной ответственности в России // Административное право и процесс. 2014. № 9. С. 56–60.

345

Оноколов Ю.П. О взаимосвязи предупреждения административных правонарушений и уголовных деяний // Таможенное дело. 2011. № 4. С. 26.

346

Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации от 08.03.2015 г. № 21-ФЗ // Официальный интернет-портал правовой информации http: // www.pravo.gov.ru, 09.03.2015

347

Зырянов С.М. Административная ответственность в системе публично-правовой ответственности // Журнал российского права. 2014. № 1. С. 15.

348

Селезнев В.А. Спорные вопросы законодательства об административной ответственности юридических лиц // Журнал российского права. 2014. № 11. С. 121.

349

Паршина О.В. Административная ответственность юридических лиц как правовой институт меняет свою правовую природу // Административное право и процесс. 2014. № 11. С. 59.

350

Есаков Г.А., Понятовская Т.Г., Рарог А.И. и др. Уголовно-правовое воздействие / Под ред. А.И. Рарога. М., 2012.

351

Морозова Н.А. Соучастие в совершении административного правонарушения // Журнал российского права. 2014. № 8. С. 113–125.

352

Корчагин А.Г., Сонин В.В. Современные проблемы ответственности в банковской сфере России // Право и политика. 2010. № 2.

353

Зырянов С.М., Цирин А.М. Административная ответственность за незаконное вознаграждение от имени юридического лица // Журнал российского права. 2015. № 2. С. 82–90.

354

Тарибо Е.В. Конституционная проверка законодательства об административных правонарушениях: актуальные проблемы // Журнал конституционного правосудия. 2014. № 5. С. 32–38.

355

Бондарь Н.С. Судебный конституционализм в России в свете конституционного правосудия. М.: Норма; Инфра-М, 2011. С. 131–132.

356

Тарибо Е., Козленко М. О соразмерности наказания за непредставление сведений (комментарий к Постановлению КС РФ от 17 января 2013 г. № 1-П) // Конкуренция и право. 2013. № 2. С. 57.

357

Овчарова Е., Лазарева Е. КС РФ разрешил административное наказание ниже низшего предела // Конкуренция и право. 2013. № 2. С. 59.

358

Постановление Конституционного Суда РФ от 25.02.2014 г. № 4-П // СПС «КонсультантПлюс».

359

Овчарова Е. Административный штраф ниже низшего предела: ограничения и универсальность // Конкуренция и право. 2014. № 2. С. 37–40.

Content

Социальные функции права: материалы круглого стола
Круглый стол № 1

Методологическое, теоретическое и практическое значение исследования проблемы и функции права

Сущность социальных оснований изменения пределов юридической ответственности

Методология познания функций права: дискуссионные вопросы

Функции права: их содержание и классификация

Приложение № 1 Функции права: понятия

Приложение № 2 Регулятивная функция права

Приложение № 2а Регулятивно статическая функция права

Приложение № 2б Регулятивно динамическая функция права

Приложение № 3 Охранительная функция

Особенности регулятивной функции права в инвестиционных отношениях на современном этапе

Идеологические аспекты современного правосознания в России

Социальный контроль как функция права в (пост) современном обществе

Об эвристических перспективах неклассической методологии анализа функций права (в контексте статусного публичного права и публично-правовой активности личности)

Функции права в постсекулярном мире

Функции местного самоуправления: вопросы научного определения и проблемы реализации в условиях муниципальной реформы

Оперативно-розыскная деятельность как часть уголовно-правовой политики Российской Федерации

Социальные основания изменения пределов административной ответственности

Примечания