Бунто Мария Павловна

Искажение

Мария Бунто

Искажение

Глава 1. Встреча

Саен торопливо шла по оживленной улице. Она явно спешила, и руки ее худые и длинные, нервно, но не без чувства такта, свидетельствовали о ее намерении куда-то основательно быстро добраться. Люди ее раздражали, так как постоянно приходилось лавировать между высокими и низкими участками человеческого туловища. Почему именно туловище? Саен никогда не смотрела им в глаза. В смысле, в глаза прохожих, да и собеседников вообще. Она, как правило, держала голову опущенной, а все что ей необходимо было увидеть, Саен измеряла и сопоставляла боковым зрением. Не исключено, что она возможно обладала отменной интуицией, ибо катастроф и столкновений в ее практике не было.

Итак, Саен продолжала свое уверенное, не лишенное цели передвижение в пространстве. Судя по непрерывному темпу ходьбы, Саен прекрасно знала куда идти. Вот она уже повернула во двор. Просторный, прямоугольный двор с высокими и плотно сжатыми между собой домами. Саен продолжала идти не убавляя шаг. Руки повторяли размашистые движения, а изогнутые от природной худобы ножки, обутые в высокие берцы, слажено и уверено вбивали в теплый асфальт стремительные шаги. Шаги. Шаги.

Саен резко остановилась. Шаги. Что-то смутило ее и заставило остановиться. Она по-прежнему не поднимала глаз, настойчиво и возможно нарочито глядя только на асфальт. Она продолжала стоять. Саен посмотрела на свои ноги. Что-то в ее голове тревожно пульсировало. Она словно прислушивалась. Ее остановка была похожа на выстрел. Резкий и неожиданный, оглушительный и однозначный. Саен продолжала стоять.

Наконец, спустя добрых семь минут, Саен разрешилась поднять глаза. Медленно и недоверчиво, с готовностью призреть немедленно что бы она не увидела, Саен осмотрела пространство и двор в целом, который стоял мертвенной тишиной, замыкая ее в кольцо одиночества.

Саен внимательно смотрела на то, что предлагало ей пространство. Дома. Окна. Закрытые двери подъездов. Домофоны висящие как наросты грибов паразитов на массивных деревьях. Чистый и просторный двор. Разбитая, покинутая кем-то машина с проколотыми шинами. Вид машины больше всего привлек ее взор. Взгляд Саен подарил развалюхе целых две минуты. Возможно расцветающая ржавчина и перекошенная фигура бывшего автотранспортного средства, пришлась Саен по вкусу. Про странности эстетического восприятия, могли подсказать ее черные, достаточно авангардно подстриженные волосы, хаотично уложенные в замысловатый сюжет. А так же многочисленные браслеты на худых запястьях, с причудливыми формами и орнаментом.

Саен продолжала стоять. После исследований безлюдного двора и позабытой машины, она вернула взор в привычное положение. Саен смотрела на асфальт. Не сразу. Однако достаточно уверенно и настойчиво, она сделала несколько шагов на месте. Черные, увесистые берцы опускались на асфальт, который отвечал глухим, едва заметным звоном. Саен прекратила топтаться на месте. И постояла несколько минут, не отрывая взгляд от асфальта. Затем повторила маневр. Шаги. Вот оно! Именно это и являлось причиной ее такой внезапной остановки. Даже не сами шаги, а звук, который исходил от соприкосновения подошв с индустриальной почвой.

Да. Только теперь, лицо девушки преобразилось. Впервые за все ее стремительное «путешествие», она выразила на лице странную гримасу. Это был нервный импульс, рывок рта и слегка приподнятые веки. Брови проделали невероятно сложную волну и вернулись в исходное положение, после чего, нервозность отступила, а ослабленные мышцы лица, преобразились в более или менее человеческое выражение. Теперь Саен выглядела растерянной. По-настоящему растерянной. Она походила на человека, который не просто потерялся. Ее вид скорее, выражал позицию человека, который попал в тупик в прямом и переносном смысле этого слова. Ибо замкнутые вокруг нее дома и были прямым понимание тупика, а звон асфальта и абсолютное отсутствие людей, которых она так недолюбливала, приводил ее мозг в ступор.

Саен услышала долгожданный сторонний звук, на который немедленно отреагировала. Она четко направила пронзительный взгляд, предупредительно нахмурив брови для возможной атаки, в сторону источника жизни. И правда. На разбитой и ржавеющей машине сидел ворон. Именно ворон. Черный и достаточно крупный, чтобы не быть просто вороной или грачом.

Саен недовольно искривила рот.

Ворон вертел головой, рассматривая девушку то правым, то левым глазом. Его громадные крылья были элегантно сложены сзади, словно у преподавателя в каком ни будь университете. Ворон продолжал наблюдать за Саен, а Саен с призрением глядела на птицу. Возможно, ворон не выдержал и проделал несколько комических прыжков по крышке ржавой развалины, как бы приглашая участника к разговору или хотя бы какому бы то ни было действию. Однако этот прием не сработал, по крайней мере на Саен его прыжки не произвели ни малейшего впечатления. Она продолжала стоять как вкопанная, не меняя гримасу недоверчивого скептика.

Тогда птица величественно расправила крылья и несколькими взмахами тяжелых, шуршащих «рук» приблизилась к незнакомке.

Саен впервые шелохнулась. Ее левая нога подалась назад, но правая оставалась на месте. Руки едва вздрогнули, а лицо на мгновение сверкнуло изумлением, но тотчас, же вернуло былую агрессию.

— Да. Молчание в данном случае типичное и нормальное явление. — голос птицы был низким и достаточно сочным. И этот голос обращался к Саен. По всем правилам жизненного опыта и норм поведения, человек в данной ситуации должен был быть не просто ошарашен или сбит с толку. Нормальный человек, возможно, потерял бы дар речи и счел себя сумасшедшим, а все происходящее страшной и жестокой галлюцинацией. Но Саен была немного другой.

— Нормальное явление, это когда птицы молчат. — грубо и резко парировала Саен, в голосе и в лице которой, не было ни намека на страх или удивление. — А вот когда они разговаривают. Это уже объективная аномалия.

— Я бы не стал так категорично утверждать. Но, я тебя понимаю. — ворон взмахнул крыльями и еще ближе приблизился к худой девушки. — Ты понимаешь, что сейчас происходит? И почему ты здесь? — птица наклонила голову, вперед рассматривая собеседника правым глазом.

— Понимать мне нечего. — Саен надменно ухмыльнулась, нарочито подняв подбородок верх, подчеркивая взгляд на птицу сверху вниз. — Что бы я не нафантазировала. Ты скажешь, что это не так. И уж если тебе дано говорить — давай выкладывай, что за херня тут происходит. — Саен держалась уверенно и непоколебимо сдержанно, не выражая совершенно никаких эмоций страха.

— Ты выстрелила себе в голову. — коротко ответил ворон и снова сложил крылья подобно рассудительному учителю. Воцарилось секундное молчание. Неизвестно, что творилось с нейронами мозга в голове у Саен, однако, она практически сразу уточнила:

— Это типо я мертвая? — и она подняла подбородок еще выше, скрывая блеснувшие влагой нетерпения и предполагаемой досады глаза.

— Смотря, что ты считаешь быть мертвым. — спокойно и нараспев ответила птица.

Саен насмешливо смотрела на птицу. Не исключено, что на краткий промежуток воцарилось обоюдное молчание, и только лишь из-за того, что ворон давал время на раздумья, а девушка, возможно пыталась задействовать все логическое что было у нее в ее сложной поклаже головного мозга.

— Ладно, дурная птица. Докажи, что я мертва, тогда может быть… — худая девушка замедлила на секунду. — Я поверю, что ты говоришь со мной.

Ворон продолжал вертеть головой. Его черные глазницы не изучали на самом деле стоящего перед ней индивидуума, они и так в содружестве с сознанием знали, что именно происходит. Однако, всем умершим, настолько не хочется верить в смерть, насколько нам — живым, не хочется верить в смерть….

— Пошли за мной, я покажу тебе твое тело. — ответил ворон, приглашая худого спутника.

— Показать? — Саен нервно улыбнулась и снова приняла оборонительную позицию — нога левая сзади, правая впереди. — Черт с тобой пошли! — наконец ответила она и развернулась в сторону арки, которую обветшали бремя времен и различные эксцентричные выходки молодого организма созревающего поколения.

Саен и ворон, который летел впереди, но на достаточном расстоянии, что бы первая распознавала маршрут, шли и летели, довольно долгое время молча. Только спустившись в метро, Саен спросила:

— Где эти все чертовы люди?

Ворон бережно и грациозно приземлился у самого края перрона.

— Они пока тебе не нужны. Пространство убрало все, чтобы не отвлекать тебя. — ворон благородно распустил крыло — приглашая и пропуская девушку в совершенно пустой вагон. — Если что-то ненавидишь — оно вернется. Однако именно тогда, когда не ждешь. — если бы птицы могли в достаточной мере передавать мимику, вполне уместно было бы заметить, что в этот момент, «глупая птица» ухмылялась, с едва заметным оттенком превосходства.

Они сели — худая экстравагантная девушка и одинокая громоздкая птица. Притом оба они — порознь или нет, выглядели одинаково и пропорционально одинокими.

— Ты же не хочешь заявить, что ты Бог? — колеса мерно отстукивали интервалы пути и Саен, долго и пристально разглядывавшая птицу, наконец, подала голос. Возможно, эта не глупая девушка прекрасно осознавала, что будь то сон или настоящее восхождение к небесам, это происходит именно с ней, и что стоит получить максимум информации, пока у нее был шанс или возможность, по крайней мере, говорить и кто-то ее слышал, при этом отвечая на ее реплики.

— Конечно нет. — достаточно сухо ответила птица, прочесывая одновременно антрацитовые перья клювом. — Разве что только… — птица сделала паузу и повернула свой левый глаз к Саен. — Ты именно так представляла себе Бога? — ворон улыбнулся, насколько это позволял ему совершенно нормально сложенный анатомический клюв.

— Хорошо. Если ты Бог, зачем мы останавливаемся на каждой станции метро, где нет людей? — Саен не переставала наблюдать за птицей, которая в независимости от состояния вагона, на данный момент он был совершенно пуст, продолжала сидеть на полу. Саен даже показалось, что если бы это была настоящая птица, она непременно села бы на поручни, или хотя бы, на сидушки около самой Саен.

— Зачем тебе люди, если мы едим просто посмотреть на твой труп? — ворон был спокоен и смотрел на нервную, худощавую, грубую в некоторых своих изложениях мыслей, девушку.

— Я слышу запах. Передвигаюсь и еду в метро. — Саен сняла свой черный кожаный рюкзак и заключила в хрупкие объятия, создавая блокаду, защиту перед собой, посторонним предметом. — Все, что может меня сейчас порадовать и смутить — так то, что я не вижу этих потных тел, но общаюсь с птицей. — Саен, зачем-то, видимо по рефлекторной привычке кого-то напугать, низко наклонилась к птице и прямо к морде, хотя мимика пернатого существа не заслуживала на данное выражение, продолжила. — И знаешь… Я тебя не боюсь… И ты совсем не Бог. — вдруг Саен неожиданно даже для ворона расхохоталась. Это был странный смех для тех, кто его никогда не слышал, но совершенно адекватный для самой Саен. Следовательно — Саен не считала себя мертвой или происходящее вокруг — аномалией.

— Нам пора выходить. — регламентировал ворон.

— Ты знаешь, где я живу?! — Саен перестала смеяться, но вызов и истерическая насмешливость не покидали ее интонацию.

— Я не знаю, где ты живешь. Я знаю, где ты сегодня умерла. Это разные вещи. — Ворон в последний раз окинул Саен взглядом и несколькими взмахами крыл, пересек пространство станции, и пока Саен пешком взбиралась по эскалатору, спокойно и покорно ждал свою спутницу наверху — где по-прежнему сияло солнце и двигались облака.

— Черт. — вырвалось у Саен, когда та, была снова поражена лучами дневного света. — Небо и солнце можно было бы и убрать. — Саен споткнулась на последней ступени и дерзко выругалась. — Коль я мертва. На кой черт мне прищуривать глаза. Мертвые не щурятся. — заключила она, узнавая слишком знакомые улицы, дома, магазины и кафе, вплоть до деревьев, столбов и стен.

— Нам не долго. Скоро будем на месте. — объявил ворон, то взлетая, то приземляясь на ветках сочных деревьев.

— А тоя не знаю где я живу. — не поднимая головы, как бы нехотя ответила или съязвила Саен.

Двери открылись. Саен в очередной рез убедилась в странном и неестественно глухом, звенящем звуке. Вроде бы врата были открыты и вот! Выходи! Твоя конечная остановка. Но. Не исключено, что повышенная интуиция и болезненное восприятие действительности, подсказывали девушке, что эта действительность и есть ее конечная остановка, посему, она не спешила выходить.

— Так что же ты? Пошли дальше. — жест крыла и интонация были одновременно похожи и на предложение и на приговор.

— И что потом? — впервые за многие годы, Саен дала себе паузу, что-то похожее на отсрочку. Этим вопросом, она все еще пыталась привести свои мысли в рациональное укомплектованное русло, которое всегда знало, куда и как проистекать.

— Я просто покажу тебе твой труп. — спокойно отвечала птица, к компании которой, Саен уже не только привыкла, но и где-то в глубине души привязалась, осознавая, что потеряв ее — имеет неудачный шанс очутится где-то в потерянном пространстве или сойти с ума основательно.

— Ладно показывай. — девушка нервно проделала маневры бровями и как в первый миг их совместной встречи, брезгливо опустила кончики губ вниз, при этом высоко, как легионер, подняв подбородок вверх.

Девушка и птица медленно и мерно зашли в подъезд.

— Черт. Здесь воняет так же, как и раньше. — молодая усопшая, продолжала бравурно говорить, подбадривая себя или то, что от нее осталось. Она с презрением и брезгливостью вела рукой над перилами, не желая прикасаться к засаленным, неопрятным деревяшкам лестничной площадки. Саен даже вспомнила, как однажды загнала добрую занозу в левую ладонь, и автоматически посмотрела на след от шрама, который по-прежнему вырисовывался белесой полосой на ее влажных, практически прозрачных ладонях. Она инстинктивно потерла место былой раны, и наличие шрама ее успокоило. — Шрамы для мертвого это нормально? Они типо, остаются с ними? — с издевкой спросила худая девушка не глядя на птицу, которая уже поджидала ее на третьем этаже и следила за восхождением неуравновешенной спутницы. Ворон ничего не ответил, на что Саен нарочито небрежно ухмыльнулась.

— Проходи. Это твоя дверь. — вежливым жестом крыла, птица указала на выцветшую дверь с номером 19, как бы приглашая в гости.

— Мне ключи доставать? — Саен криво улыбнулась и посмотрела на птицу. Ворон смотрел на нее правым глазом, не прибирая распушенного крыла. Саен стояла перед дверью и оттягивая момент встречи с собственным телом продолжала глядеть на проводника, не решаясь выбросить ногу вперед, что было совершенно не характерно для ее норова.

— Как будет угодно. — клюв фальшиво исказился в улыбке, и крыло дрогнуло в нетерпении, подталкивая человека к действию. Саен глубоко вздохнула и первой протянула руку к металлической ручке двери, ноги же при этом упорно продолжали стоять на месте. Дверь отворилась.

Глава 2. Воссоединение

Я все еще не знаю, как обращаться к себе. Я присутствую и наблюдаю за собой, как бы вне себя со стороны. Я не могу говорить. Я перемещаюсь в пространстве не одна. Нас двое. Мне очень хочется крикнуть себе, в себя и объяснить той второй, что это я. Что мы одно целое и не могу. Тогда я начинаю обращаться к тебе на ты. Ты или я вторая, такая растерянная и испуганная, что никогда не бывало в нашей практике, что мне очень хочется успокоить нас обеих. И начинаю комментировать тебе, все то, что с нами происходит:

Итак, ты и я стоим на высокой горе. Вокруг нас острые пики серых и коричневых гор, неровности суровых отвесных скал. Небо низкое — низкое. Эй! Ты слышишь меня? Я слышу. Но ты не замечаешь меня. Ты все еще выглядишь растерянной. Хорошо. Я проникну к нам в мозг, и буду шептать нам все, что происходит. Может так, тебе удастся понять, что стоит предпринять нам дальше, а я смогу соединить свои два сознания и вернуться в себя?

Тогда продолжим. Нам. Нет. Тебе кажется, ты можешь дотянуться до неба рукой, так близко и плотно нависают над тобой тучи. Они такие объемные и громоздкие. Тебе трудно дышать, хотя воздуха достаточно, что бы вентилирующие легкие удовлетворили твои кислородные потребности. И все равно. Из-за высоты и бесконечной цепи горных хребтов и ущелий — тебе очень тяжело дышать. Ты стоишь и смотришь на всю эту пугающую красоту. Минута. Две. Может двадцать минут проходит, перед тем, как первая рациональная мысль врывается в твое отсутствующее состояние. Включился рубильник, и мозг интенсивно стал генерировать мысли, больше похожие на спор или брань между рациональным и действительным.

— Почему я стою на горе? — подумали мы. Эта мысль сверлит твое сознание достаточно долго для того чтобы надоесть и глаза по обыкновению прищурились, а брови сосредоточенно соединились образуя складки усилия мысли на лбу. — Почему. Я. Стою. На горе… — продолжаешь думать ты, осторожно оглядываясь по сторонам. — Я не должна стоять на горе. — изучение пространства убедило тебя в том, что ты все таки одна, и ты действительно стоишь на краю вершины. — Так, так. Нет. Я. Я не могу быть здесь. Я же помню. Конечно. Я все помню. Все. Кроме того как я сюда попала. Возможно это сон. — убеждения и отрицание аномального, является нормой и самой серьезной преградой в мире ирреального. — Утро. Я точно утром пила чай. Да я это помню. Это было сто процентов. Потом был душ. Конечно! Я каждое утро умываюсь. Ну, почти каждое. В основном каждое. Да. Я принимала душ. — возможно для лучшего восприятия, и подтверждения наличия физического присутствия, ты вертишь рукой, а потом ощупывая свое лицо и конечности, после чего устало и громоздко усаживаешься на камни. Отлично! Мы начали двигаться! Очень хорошо! Сработало! Значит продолжим.

Твои ягодицы очень четко почувствовали приземление, так, что ты невольно скривилась, потирая машинально место болезненного приземления и ты продолжаешь рассуждать — Да. Я на горе. Нет. Утро. Утро… Что же было потом? Потом я вышла на улицу. Да, я вышла на улицу. Точно вышла. Я еще встретила знакомое лицо и кивнула ему или ей… Не помню точно кто это был, но кто-то, кто тоже улыбнулся. Да. Лицо улыбнулось, и я услышала. Точно услышала последние звуки приветствия, больше походящие на шипение, чем на вменяемое «здравствуйте». Да. Это точно. Я это помню. — ты продолжаешь сидеть и поглаживать себя по голове. Потом тебе приходит идея проверить черепную область — все ли на месте, нет ли травмы головы или ушиба. Данные исследования не привели тебя к вразумительным результатам, и ты нахмурилась. — А что же потом? Потом… Не помню… Дрянь какая-то! — ты начинаешь злиться. Хотя толком, еще не знаешь на что или на кого. Вынести обвинительный иск пока еще не кому. И объяснения данной ситуации, еще не составлены. Но есть один раздражающий факт — ты на горе. И ты не спишь. Мышцы и мякоть, на которой покоится твое тело, начинают затекать, неметь и тебя это тоже раздражает! Ибо это прямое доказательство, что ты все же не спишь. Разминка глаз: открыть — закрыть, плотно прижать и широко вытаращить — приводят только к законным световым кругам вокруг роговицы и болезненным ощущениям, которые в очередной раз доказывают неумолимое присутствие здесь и сейчас. — Просто ерунда… Не может этого быть. Я и на горе… Какой горе? Какой страны? У нас есть горы? — раздражение сменяется изучением географической особенности своей страны. Рваными лоскутками мелькают изученные еще со школьных лет уроки географии. Там же тесниться хаотичные обрывки чужих стран и кадры научно-познавательных передач. Мозг упорно старается припомнить, и идентифицировать картину перед тобой с известной ему местностью, как будто это поможет ему выбраться из сложившейся ситуации. Он продолжает перебирать картинки, ушные раковины нащупывают лекции и отрывки фраз о разных континентах, но! Эта временная модерация ни привела, ни к чему вменяемому и ты возвращаешься к агрессии. — Черт! Я. Я не знаю где я. — ты встаешь и за долгое время ступора и невидимой борьбы принимаешь единственное правильное и действенное решение. Ты оглядываешься назад и пытаешься оценить пути отступления. Вот мы, то есть ты, отошла от края и осторожно, словно неопытный первопроходец, шаришь ногами по каменистой почве, пытаясь спуститься куда-то вниз, уйти по дальше от края и начать куда-то идти. Хотя. При внимательном обозрении, ты бы заметила, что спускаться очень далеко и опасно. И скалистые, неровные дороги и коварные ущелья не сулят тебе особой свободы и спасения. Но пока ты смотришь только под ноги. — Хорошо, что я в обуви. — улыбнулась ты и сразу почувствовала ликование и радость, которая как ветер ворвались в твое бьющееся, волнующееся сердце и на короткий миг тебе стало легко и радостно. — Точно! Обувь это супер. О да! Как же хорошо нам быть в обуви! Это точно! А еще! Еще я не голая! Хорошо, что не голая, было бы очень глупо бродить по скалам голой. — ты начинаешь смеяться и постепенно, сама того не замечая произносить слова вслух. Это естественная реакция на тишину и одиночество. Когда наш мир переполнен звуками, какофонией, суетой и посторонними раздражителями, мы, в силу принятых норм и правил не имеем обыкновения говорить сами с собой. Подобная привилегия только у детей и стариков, ибо их сознание легко совмещает в себе несколько измерений и они свободны от навязанных законов. Конечно, к данной категории можно еще отнести умалишенных. Но их мир и сознание аналогично воспринимают реальность — одновременно в нескольких плоскостях, иногда и зачастую игнорируя первую — основную. Но история сейчас о тебе. А точнее о нас. И мы не сумасшедшие. Я это точно знаю. Наверное, знаю. Скорее всего. В большей степени уверена, что это так. Просто мы сейчас на вершине горы. Просто одни и просто пытаемся понять, в чем дело. Итак, ты продолжаешь идти. Твой путь под наклоном и потому тебе кажется, что ты спускаешься и это тебя тоже веселит. Но вот обрыв. Ты, наконец, отрываешь глаза от пристального слежения за траекторией ног и аккуратно, дабы не потерять равновесие, возводишь взор прямо. Предельно аккуратно, боязливо и нерешительно. Увидев крутые склоны и обрывы, тебе моментально становится дурно. Да и мне впрочем, тоже. Я шепчу тебе внутри себя. Ведь я, же тоже все вижу. И мне кажется, уже слышу не только себя, но и тебя. Значит, мы практически закончили воссоединение. Да. Страх лучший союзник! Мы возвращаемся в себя! Из легких вырывается глухой звук похожий на «ох», но он так обреченно звучит, что его проще отнести к упрощенной форме «о нет!».

— Твою мать. — вырывается наш голос в пространство, мы сказали это одновременно. Не стоит винить во всем популярный кинематограф, автоматическое грубое и яркое словосочетание отнюдь не следствие длительного воздействия, это просто наша суть, твоя, а точнее моя суть.

— Тихо-тихо. Присядем. Присядем и подумаем. — ты жалко и коряво присаживаешься на камне растопырив руки позади себя. Ноги дрожат и на особых местах появляются крупные алмазы пота, которые принято называть «холодными». Сердце колотится, в висках орудует поднявшееся с самих пяток давление и по всему телу вспыхнул жар. Ты снова задыхаешься и даже слышишь глухой и монотонный шум в ушах и груди. Это паника. Типичная и неизбежная. Любой, даже самый смелый человек может испытать приступ паники. Это происходит в независимости от его желания и убеждения в безопасности или увещевания в собственных силах. Это химическая реакция организма и с этим ничего не поделаешь. Мужчина ты или женщина, ты имеешь право впасть в панику, особенно если сидишь у края чертовски огромной пропасти.

Ты часто дышишь. Очень часто. Когда голова совсем закружилась и сердце практически пробило грудную клетку, твой замечательный мозг, включил защитную функцию — он снова принялся размышлять.

— Это паника. Это просто паника. Просто страх. — ты уговариваешь себя, шепчешь мокрыми губами о том, что это просто страх. Ты закрываешь глаза и как молитву повторяешь одно и тоже «паника, паника, страх». Ты жадно облизываешь губы, тебе першит горло и пока ты себя успокаивала, вдруг осознаешь, что хочешь пить. — Да. Пить. Пить. Я хочу пить. Мне нужна вода. Воды. Воды. Мне нужна вода! — это была плохая идея. Ты снова впадаешь в панику. Уже трусятся руки, а сердце еще больше выталкивает и будоражит кровь. Виски разрывает, ты в бреду думаешь только про воду. Это уже не просто паника. Это уже приближение сумасшествия. Вода, вода. Ты зациклилась на воде. Хотя я понимаю тебя. Оказаться на вершине непонятной горы, без воды и пищи — дело не из приятных. Хорошо, что ты пока не думаешь о еде. Очень хорошо. Думаю, если бы ты сейчас вспомнила о продовольствии — это тебя точно доконало. А пока ты только кричишь о том, как хочешь пить. Кстати, забыла сказать — ты уже не шепчешь — ты кричишь. И это, тоже отличная реакция организма на стресс.

Наоравшись вдоволь, ты резко замолчала и открыла глаза. Мокрые и красные, уставшие и вспухшие веки замерли. Взгляд завис где-то между пространством. Полагаю, ты не усердствовала в фокусировке и даже не думала ни о чем конкретно. Это особый взгляд, который наступает после психологической бури. Он парит как птица, которая долго набирала высоту, а потом, распластав крылья, просто парит, планирует над бездной, словом, просто летит куда-то. Так легко и отрешенно. Это твой взгляд сейчас. И благодаря этой минутной эмоциональной асфиксии, ты скоро придешь в норму. А пока ты просто сидишь. Тебе больше не нужна вода. И тебе совершенно не о чем думать. Это пауза. Как будто остановили фильм или музыку. Стало тихо-тихо. И ты очнулась только тогда, как только подумала о том, как же тихо и как здорово ни о чем не думать. Но! Ты уже подумала, значит мы очнулись!

— Я выберусь. Да. Я обязательно выберусь от сюда. — это твои слова. Это мои слова. И это хорошие слова. Эмоции почти пришли в норму и привитая в нас тяга к жизни при самом рождении, делает нас оптимистами даже в самых непредсказуемых ситуациях. — Выберусь. — одобрительно призналась ты и аккуратно встала, сопровождая свое решение громким и тяжелым вздохом. Мы выпрямились и просканировали свои органы. Это скрупулезное исследование выдало постановление о том, что все в норме: дыхание не сбитое, сердце колотится, но постепенно приобретает свой привычный ритм, ноги практически послушны, только легкая слабость в руках и мелкая дрожь в кистях, которую мы с легкостью одолеем совсем скоро, все позволяет нам продолжить свой путь. Правда, куда конкретно, мы решили не уточнять. Самое важное, что мы воссоединились. Теперь, я могу говорить только от собственного имени, принимать решения и двигаться в согласии с собой!

Глава 3. Скольжение

Я стою в воде. Мои ноги чувствуют влагу и мне некомфортно. Я не желаю двигаться и мне прохладно. Как высоко вода подступила ко мне? Я не знаю. Скорее всего, до колен, а может быть и выше. Нужно просто проанализировать свои ощущения, но для этого мне следовало бы пошевелиться. Но как это сделать? Не знаю. Столько мыслей. Рой разорванных лоскутков, бесформенные и необработанные молекулы кишат в моей голове. Я даже не могу с точностью сказать кто я. Как же это мерзко. Ладно. Нужно просто успокоиться. Дыши. Дыши спокойно и равномерно. Соберись. Да. Соберись, но как. Кто я? О. Этот вопрос, кажется, уже звучал. Да, точно. Как мне себя назвать? Как мне обратиться к себе? И почему я здесь? Нет, не правильно. Зачем я здесь? Нет, опять не верно. Все как-то не собранно. Хорошо. Давай еще раз. Вздох. Хорошо. Заново. «Что мне делать?» Вот! Отлично! Это меня больше устраивает! Правильно. Все верно! Что делать? Если я начну что-то делать, я смогу понять и адаптироваться к тому что, почему и зачем. Двигайся! Ну же! Давай! Я приказываю тебе! Иди! Смотри! Поворачивайся! Давай!

Нет. Ноги меня не слушаются. Странно. Почему? Мне нужно посмотреть на них. А как это сделать? Я только могу ощущать воду. А почему вода? Почему именно вода? Неважно. Главное что у меня есть ноги и им влажно. Да. Очень влажно. Так. Давай, как там тебя зовут, мне не важно. Делай шаг! Вперед! Давай мы можем! Мы? Почему мы? Забудь. Концентрируйся на шаге! Давай! Давай! Да!

Глава 4. Волны

Я лежу на дне черного океана. Смотрю в антрацитовое небо. Акулы не видят меня, а мне и не страшно, даже не холодно. Они кружат где-то высоко надо мной, но я продолжаю лежать так тихо, что могу наблюдать их хищные тени, которые лениво водят хоровод в поисках добычи. Крупные, скользкие и упругие — машины убийцы, восхитительные создания с омерзительным профилем, как же они огромны и скучны.

Только на самом дне, я вдруг отчетливо понимаю, что мне совершенно не интересно жить в океане. Мрачно и темно. Прохладно и влажно. Одиноко и совершенно скучно лежать на илистом дне. Случайные тени не замечают меня, назойливые водоросли монотонно прикасаются к моей бледной коже, а слепые моллюски изредка громоздятся на моем животе и совсем скоро покидают остров моего мертвеющего тела. Нет. Это не для меня. И неважно, что я сама упала в этот океан. По обыкновению, мне становится невыносим факт бездействия и я должна продолжить бежать. Плыть или бежать, лететь или ползти — главное куда-то во что-то упасть вновь — иначе я умру. И умру навсегда. Хотя какая разница — если верить птице, я давно мертва…

Глава 5. Страна солнца

Глоток воздуха. Такой отчетливый и непохожий на аспирационный опыт в океане. Я дышу. Жадно и страстно. Голова идет кругом, я чувствую стеснение в груди. Мне кажется, что я снова захлебнусь! Еще немного и я потеряю сознание.

С непреодолимым трудом я выбралась наружу. Старый, холодный колодец истощал сырость и зловония тусклых безжизненных вод. Мое тело в нелепой позе рухнуло на камни. Конечности онемели, руки и ноги не слушались моих желаний подняться. Сморщенная, бледная кожа с признаками первичной мацерации, достаточно быстро высохла на палящем солнце и стала сухой и грубой.

Не сразу и не уверенно я стала на ноги. Совсем скоро меня стало раздражать нависающее, вездесущее солнце. Я прикрыла рукой лицо, уклоняясь от назойливых лучей, в попытке рассмотреть местность. Солнечные прожекторы играли и пробивались сквозь пальцы, образуя яркие, наглые лучики, пытавшиеся впиться в глаза. И все-таки, мне удалось ознакомиться с территорией, в которую я так неожиданно попала.

Позади меня стоял старый, возможно совершенно позабытый колодец. Его каменистая, неровная поверхность местами была покрыта мхом и сорной вьющейся травой. Несмотря на то, что стебли этого дикого зеленоватого растения конкретно обнимали практически весь колодец, его внешний вид ни как не становился привлекательнее. За колодцем не было ничего. Все расплывалось от тлеющего жаркого воздуха, превращаясь в однообразное желтое пространство. Тогда я решила изучить местность, что простирается впереди меня. Не менее желтым, расплавленным полотном простиралась огненная долина. Раскаленные камни кусали мои ступни, спина постепенно розовела и принимая на себя прямые лучи, из бледного преобразовывалась в воспаленно красный цвет.

Не взирая на разочарование и болезненную мигрень, я решительно продолжила неловкий путь. Спотыкаясь и задыхаясь от сжатого горячего воздуха, я шла, куда-то, ориентируясь исключительно на каменную дорожку, что извилисто вела от колодца, куда-то вперед. Прикрываясь от солнца рукой, я совершенно отчетливо прибывала в бодром ожидании. Я так же неоспоримо была уверена в том, что и это странное измерение, скоро покину. Я даже была уверена, что в любую минуту могу это сделать. Именно эта несокрушимая уверенность помогла мне двигаться вперед. Минуя безликие барханы, смирившись со злобными камнями и назойливым солнцем — я с завидным энтузиазмом шла по дороге, ведущей туда, где меня скоро не будет. И все что меня огорчало и создавало немыслимый дискомфорт — так это аноксия, солнце словно надело на меня полиэтиленовый пакет и пристально наблюдало — когда же я задохнусь…

Спустя долгий путь, я пришла в город Солнца. Это был странный и слишком яркий город. Единственным жителем этого города было Солнце, оно же было Императором и Чернью. А я, как случайный путник, присела у колон его Чёрной Пагоды, не решаясь зайти внутрь. Я рассматривала свои обожженные ноги, я несмела, прикоснуться к тлеющей коже, я была измучена и мне, не хватало воздуха, что бы вздохнуть глубоко и продолжить свою упрямую экскурсию.

Назойливые лучи отражались от всюду: в каждом камне, в каждой колоне и на каждой плите отчетливо и властно плясали неумолимые огни. Спрятаться не представлялось возможным. Этот город был вместилищем Солнца, и я не знала до конца, зачем я сюда пришла. Я продолжала сидеть в бездумном бездействии. Если на дне океана, я пыталась, что-то созерцать, была осторожна с акулами и терпела суетливых моллюсков, то в этом городе — я не делала совершенно ничего. Я просто существовала, зачем-то, при этом, не мешая и не тревожа Императора Солнца. Это не было похоже на ожидание, это не было дерзостью, это не было унынием, и я не противостояла закону. Я просто сидела, как песчинка, которая давно смирилась с тем, что она всего лишь часть сыпучего вещества и не более того.

Долго ли мне пришлось сидеть, не знаю. Может я уже просидела часть вечности. Да, о вечности. Так странно и нелепо, скорее, несогласованно как-то звучит в устах многих смертных, выражение «целая вечность». Никогда не понимала этого выражения. А разве у вечности есть предел? Что же это тогда за вечность, которая имеет конец? И как это вообще — целая вечность? Если существует обозначение «целая», следовательно, напрашивается вывод, что, стало быть, есть половинчатая вечность? Какое-то все же глупое выражение.

Я задумалась и причем достаточно серьезно, позабыв о том, как разлагается мое тело на солнце. Возможно, в силу абсолютной погруженности в собственные мысли, я не сразу заметила, как пески поглотили меня. Я проваливалась куда-то вниз, вглубь, в самую пасть отвратительной и страшной ямы. Голову и ноздри, глаза и все отверстия обожженного тела неумолимо засыпал песок, такой душный и твердый, наглый и неотвратимый. Мне стало так страшно, мне было настолько страшно, что я пожалела обо всем на свете. Я была в отчаянии, я задыхалась, и бессилие мое еще больше накрывало песком, беспомощной души.

Глава 6. Тени прошлого

Я с трудом выбираюсь наверх или падаю вверх, не важно! Главное, что песок позади, его больше нет в моих ушах, в моих глазах и легких! Вот он долгожданный свет! Катастрофически необходимый вздох! Вот он выход! Еще рывок! Я ощущаю себя всю, я знаю, что я снова участвую, где-то, в чем-то. Главное теперь для меня, что я вне песка. И вот я! Я…

Мне 14 лет. Я в туалете. Я закончила рисовать свой очередной комикс и во мне бушуют непонятные глобальные в величине своей эмоции. Они как торнадо, гигантские тучи с пылью и вывернутыми конструкциями. Черная воронка страстей внутри молодого организма. У меня великая вопиющая депрессия. Прощаться с тем, чем жил не один месяц, достаточно сложно, это словно маленькая смерть. И мне больно.

В моих руках лезвие: старое, местами ржавое искривленное лезвие. За дверями я слышу голоса. Голоса повседневной нормальной жизни. Только что мама зашла в ванную комнату, вышла, мимо прошел отец, бабушка задала какой-то вопрос матери, и та ей не выходя с дальней комнаты, что-то ответила, на кухне тоже кто-то есть: наверное, бабушка, звон посуды и перемещение тел по квартире… Я слышу, но меня здесь нет. Я где-то далеко в черной пустыне, на берегу высохшей реки. Эмоции переполняют меня, и я знаю, что это боль. Она давит мне виски, отравляет кровь и сплетает мои суставы.

Лезвие проходит в ткань. Я вижу кровь на ладони, и мне становится легче. Она так прекрасна. Я наблюдаю, как струйка грациозно и непринужденно стекает вниз, движением руки я создаю ей новую траекторию движения. И я уже не задаюсь вопросом — откуда и почему летит моя депрессия подобно черному ворону. Теперь я просто наблюдатель. Я делаю новый порез, и с каждым ранением боль покидает меня. То, что внутри — уходит через струйки крови наружу, обретая свободу и в свободе же умирая.

Тучи приобретают серый оттенок. Их не становится меньше, просто концентрация изменяется, и теперь я могу выйти и посмотреть на реальность. Мои глаза открыты, а сознание ищет оправдательную историю возникших порезов. Лучший метод объяснений — это сон. Незаметно юркнуть в свою комнату и уснуть. Завтра боль вернется, но сегодня у меня есть возможность поспать. И я засыпаю.

Глава 7. Трое и тот, кто наблюдает

Я шла по темному лесу, в воздухе пахло дождем и сыростью. Подойдя к засохшей изгороди, я отодвинула безжизненные стебли в сторону и просунула пытливую голову в щель. Я увидела серый обветшалый дом, что стоял во влажных объятиях леса. По бокам торчали гнилые доски, словно неведомая сила вывернула его ребра наружу. Пасмурное утро заглянуло в окно. В сырой холодной комнате стоял громоздкий стол, за которым сидел человек. Он смотрел на пустой граненый стакан. Его взгляд был усталым, его лицо было мрачным, а в глазах бродили тени изнемогающей внутренней боли.

К столу подошли двое. Оба возложили свои худые руки на плечи, сидевшему в безмолвии человеку.

— Я — Лежащий Внизу пойду теперь с вами. — человек поднял голову и приветствовал вошедших в его молчаливый дом.

Все трое встали и неспешно направились в соседнюю комнату. Выяснив, что я осталась незамеченной, мне весьма интересно было пойти за ними. И нисколько не сопротивляясь своему желанию, я кротко и предельно осторожно вошла в дом, преследуя странных обитателей, моих случайных встречных. Крадучись сзади и всматриваясь в их спины, мне на какое-то мгновение, стало, кардинально жаль, что не смею говорить с ними, задавать вопросы и участвовать в их таинстве. После чего, меня обуяло неловкое чувство стыда, которое я вытрясла из себя, как только почуяла горький привкус желчи. А незнакомцы тем временем вошли в узкую дверь, за которой распростерся немыслимый коридор, в котором было не настолько светло, что бы было темно.

— Тени, тени, тени… Вокруг сплошные тени… Однако где же свет, который отражает их? — спросил Лежащий внизу. Коридор не был освещен, но в нем было столько, же мрака, сколько и света. Лежащий Внизу поднял граненный стакан. Внимательно изучив его, он положил вещь на место и продолжил путь. Позднее за спиной он услышал звон бьющегося стекла. — Я вернул его на прежнее место. — оправдался Лежащий Внизу.

— Взявший, никогда не вернет обратно. — отозвался тот, кто всегда шел с Права. Их было трое. Они шли по длинному коридору. Лежащий Внизу шел впереди. На пути у них не было посторонних комнат или дверей.

— Здесь нет поворотов… — как бы удивляясь говорил Лежащий Внизу.

— Извилистым путем ты долго шел. Прямую сложнее пройти, нежели преодолевать зигзаги. — ответил ему Идущий с Лева.

— Теперь это твой путь. И он будет еще дольше. — продолжил Идущий с Права.

Коридор уходил все дальше, при этом оставаясь неизменно прямым. Трое спутников продолжали свой путь. Они шли, и я шла за ними. Они молчали, и я молчала с ними. Я совсем позабыла о птице, которая так любезно общалась со мной. Я злилась на нее, как только вспомнила о том, что ее нет рядом. Куда она открыла дверь и для чего? Почему я, как во сне бесконтрольно проваливаюсь и блуждаю по непонятным и совершенно незнакомым мне местам? Да. Я была очень зла. Я захотела кричать и матерно ругаться! Я была готова задушить эту чертову птицу! Я в бешенстве! Прилив ярости, злости, агрессии заполнил все мое существо, если от него еще что-то осталось. Я в гневе! И я хочу кричать, орать, бить кулаками по этим дурным стенам! И вообще! Что это за коридор такой! Какого черта я иду за этими придурками! Куда они ведут меня? Да это вовсе и не меня ведут! Я хочу все остановить!

— Эй! Придурки! Куда вы ведете меня! — я так громко заорала, что стены окружающие нас всех, похожие на кроличью нору, содрогнулись. Я крикнула еще раз и уже с большим негодованием и яростью — Вы меня слышите?! Стойте! Кретины! Остановитесь! — уже потеряв всякий страх, я ринулась вперед, силясь догнать этих странных призраков. Я бежала изо всех сил, но было ощущение, словно я стою на месте. Как во сне: ты бежишь, тебе очень трудно, буксуешь, как последний дурак по снегу, но движения твои не приводят, ни к какому результату. Я почувствовала, что по лбу стекает струйка пота. Вокруг губ, в области рта образовались крупные капли пота и совсем скоро, я ощутила солоноватый привкус собственных потуг. Но мы продолжали оставаться на равном расстоянии друг от друга. Путники шли себе, так неспешно, словно и не стремились никуда. Конечно, думала я, куда им спешить? Мы в чертовой норе. А в норе видимо, никто никуда не спешит.

Но вот, мои силы иссякли и я сдалась. Я просто остановилась и упала на колени. Мне было тяжело дышать. Переведя дух, и судорожно стирая липкие испарины пота с лица влажными руками, я посмотрела в след уходящих от меня путников. Они остановились. Это меня весьма взбодрило, так как мне совершенно не хотелось оставаться одной в этой западне. Позади меня был мрачный и холодный туннель, впереди аналогичная неизвестность. И в моих планах, если я вообще была способна что-то планировать в этих непрерывных провалах пространства, не входило умирать одной в этой жалкой пещере. Хотя о чем я говорю? Если верить той птице, я итак уже мертва…

— Посмотри на себя внимательно. Что ты видишь? — обратился провожатый, что неизменно был по правую сторону от Лежащего Внизу.

— Я ничего не вижу. — устало ответил Лежащий Внизу. Эти трое, стояли напротив огромного зеркала. Я смогла рассмотреть некоторые подробности, когда тихо подползла к ним ближе. Интуитивно быть может, я догадалась, что догнать их могу, только ползком. Унизительно царапая сухую землю, подгребая попадавшийся мусор, вдыхая мелкую пыль и нечистоты, я подобралась к ним достаточно близко. В норе было душно, но достаточно прохладно. И пусть в этом коридоре, назовем его так, было темно, неведомое освещение все же присутствовало. Мне подумалось, что те провожатые излучают мерцание, как светлячки. Только они были слишком огромны. И весьма человечны, как для светлячков.

— Еще раз взгляни на себя. Что ты видишь? — голос второго путника, что стоял с лева был назидателен и спокоен. Лежавший Внизу подошел ближе к зеркалу. Худыми и старыми руками он коснулся поверхности зеркала. Он гладил зеркало как-то по особенному, бережно, словно это была лошадь или еще какое-то животное. Он гладил и гладил зеркало, его пыльные, морщинистые пальцы вздрагивали и он, наконец, тихо, с подавленным разочарованием повторил.

— Я ничего не вижу.

— Если ты не можешь увидеть себя, вопрос кто ты? — высокий провожатый, что находился по левую руку от Лежащего Внизу больше не сказал ни слова, он просто и мерно прошел в зеркало и. И исчез. Так просто. Прошел и исчез. Лежащий Внизу, медленно, беспомощно повернулся к спутнику, что еще стоял справа от него. Запястья и ноги старого человека подергивались, сутулые плечи вздрагивали, и подбородок выдавал накатывающиеся слезы. Глаз я его не видела, но была уверена, что они полны отчаянных слез.

— И что мне теперь делать? — хрипло и сдавленно пробормотал старик. Мне показалось, что с момента, когда я видела его первый раз, он определенно постарел, почти до неузнаваемости.

— Кем ты был при жизни, останешься в новой жизни навсегда. — исполин нагнул голову и двинулся к зеркалу. Старик схватил своего спутника за руку и почти рыдая, крикнул:

— Кто я? Что со мной будет! — это не совсем был крик, это была мольба о помощи. Но тот, кто шел с Правой стороны, высвободил свою руку, причем достаточно легко. Его движение больше походило на небрежный жест, когда стряхиваешь осенний листок, что нечаянно приземлился на рукав пальто, принесенный озорливым ветром. И когда он это сделал, Лежащий Внизу осыпался как пыль! Он с хрустом рухнул вниз! Его частицы распались и у самых ног провожатого остался горсток обычной, серой и коричневой пыли.

Высокий, статный господин, в длинных одеждах молча, не соболезнуя и не оглядываясь, вошел в зеркало и подобно первому, бесследно исчез.

Я поняла, что осталась одна. Повинуясь выше полученным заключениям, я ползком двинулась в направлении зеркала, туда, где только что, стояло трое неизвестных, все еще опасаясь, стать на ноги. Мои усилия оправдали себя. Я максимально приблизилась к зеркалу. Брезгливо, подавляя страх, и отвращение я дотронулась до горстки пыли. Мне казалось я все еще слышу немой крик отчаянного старика. Я судорожно вытерла ладонь. Мне было невыносимо страшно, если честно. И противно. Это же человек, думала я. Ну, почти человек. Короче я не знаю что это! Мерзость, какая! И тут, как брошенное профессиональным метателем копье, в мой мозг ворвалось осознание всего происходящего!

«Черт! Да это же. Это. Весь этот мусор по которому я ползала… Это люди. Это бывшие люди. Какой ужас! Фу!». Именно этот животный, неконтролируемый страх заставил меня встать на ноги. Не встать — вскочить! Я отряхивала свои одежды, волосы, руки, плечи, словно на мне пылал огонь. У меня был припадок, я подскакивала и верещала, как сумасшедшая. Эта пыль была повсюду, в ушах, на лице — везде! Я хаотично и истерично отряхивала себя, будто по мне кишат насекомые. Эта паника, эта истерия длилась достаточно долго, пока сердце, которое как мне казалось, еще сидело в моей груди не сжалось от импульсов и всплесков. Я схватилась за левую часть грудной клетки и, сжавшись, опустилась на колени. Теперь я просто рыдала. Мне было страшно и больно. Я рыдала безудержно и никто не слышал меня, а если и слышал, чем может помочь мне пыль, которая сама вопит безмолвным криком о помощи.

Не сразу, но я успокоилась. Я постаралась полностью подавить этот эмоциональный всплеск, который и так заглушала в себе на протяжении всего дурацкого путешествия. Я выпрямилась и тщательно протерла лицо от слез. Мне нужно было что-то делать. И в данной ситуации, я отлично понимала, что кроме меня, никто не прилетит на вертолете или в машине скорой помощи, и не вытащит меня из этого дерьма, в котором я сейчас находилась. Бранные мысли, и жесткие эпитеты помогли мне взять себя в руки. Кстати, совершенно дурное, глупое выражение! Никогда не любила и не понимала его. Что значит взять себя в руки? Ну, обхвати себя руками, и что дальше? Покачайся из стороны в сторону. И что? В меньшей степени, ты будешь просто выглядеть как придурок или сумасшедший! Чертовски хреновое выражение!

Да. Злость всегда была моим лучшим щитом, моим верным каркасом, благодаря которому, мой позвоночник носил меня по — этому странному миру. Миру, от которого я убежала. Убежала, но куда?

Подумав, что я слишком много трачу времени на размышления, я собралась с силами и. И повернулась к зеркалу. Там никого не было.

— Твою мать! — заорала я прямо в пустую, ничего не отражающую плоскость. — Где ты? А ну выходи! Немедленно! Ты слышишь меня? Эй ты! Иди сюда! Я есть! Вот я! Я стою прямо перед тобой! Я есть! — я так злобно и жадно выкрикивала слова, что услышала, как осип мой голос. Думаю, из моего рта прыснула слюна. И я бы не удивилась. Это нормально. Лучше слюна, чем слезы. Так мне казалось. Пусть хоть пена изо рта пойдет, но только не слезы. Нет. Довольно с меня отчаянья. Отчаянье еще никому не помогло. Это разрушительная сила для слабаков. А я не такая. Нет. Это не про меня. Пусть я сойду с ума, чем буду жалким ничтожеством. И я продолжала еще что-то орать в пустое зеркало пока. Пока из темноты не вышло мое отражение.

— Ха! Вот ты где! — я ликовала. Это была истерика, но я ликовала. Мне было все равно, отражение ли это мое или сбой психики создал этот мираж. Нет, мне было все равно. Я победила и это было главным. — Я знала! Да! Я знала. Это ты. — я неадекватно рассмеялась и смех переливался, как золотистая бронзовка, превращаясь то в плач, то в хохот. — Ты пришла. Да я знала. Я есть. Я. Я. Я не просто. Я не пыль. Я не останусь здесь! Нет. Я еще. Еще. — я не знала что еще, и замолчала. А мой двойник, живя отдельно от меня, неспешно подошел вплотную к зеркалу и безучастно таращился на меня.

— Чего уставилась? — грубо спросила я у себя самой. Отражение молчало. — Ну? Так и будем молчать? Или может… Не знаю. Типо, заберешь меня отсюда? — я тоже приблизилась к зеркалу. Некоторое время мы играли с моим отражением в асимметрию, то есть, я поворачивала голову вправо, и двойник вправо, потом влево, потом вверх, вниз, и так получался диссонанс в наших движениях. Мне быстро это надоело, и я продолжила беседу, это если мягко определить мой монолог. — Слушай ты. Не знаю как там тебя. В общем. Давай уберемся от сюда? Ты видишь? — я резко ткнула пальцем на место, где осыпался старик, но в процессе своих панических танцев, я естественно затоптала все, что оставалось от старика, и смешала пыль с общим беспорядком. — Там. Там был человек или кто-то, понятия не имею. Так вот. Я не хочу так. Понимаешь? Ты понимаешь, о чем я говорю? — я снова повернулась к отражению себя. — Если ты меня. Если мы. Если. Короче нужно сваливать! Потому что иначе я. И ты! Да, ты тоже! Тебя это тоже касается! Мы обе. Превратимся в этот сраный горсток пыли! Ты меня поняла? — я иссякла и больше не знала что сказать. Я прекрасно понимала, что если я продолжу, я могу снова впасть в истерику, а этого я не хотела. Тем паче, толку мне продолжать вопли, если мой, назовем его, собеседник, молчит. — Итак. Что скажешь? — это была моя последняя попытка, и я смирилась, ожидая, что же предложит мне мой двойник.

Мое отражение открыло рот и стало шевелить губами. Я прислушалась, но так ничего и не поняла из того, что вторая я мне пытается сказать.

— Эй! Говори громче. Я тебя не слышу! — я максимально близко подошла к зеркалу. Отражение продолжало что-то нашептывать. — Ты меня слышишь? Я тебя не понимаю! Давай! Добавь громкости! — меня начал обуревать гнев. Я конкретно злилась и тщетно кричала в непробиваемую безмолвную гладь чистого, но безжизненного зеркала. Тогда мой двойник отошел чуть назад и выбросил руки вперед. Отражение демонстрировало мне мои же худые бледные руки исполосованные шрамами. На вздувшихся венах четко и ясно вырисовывались замысловатые следы от давних порезов. Вдоль и поперек, оба запястья были исполосованы белыми и огрубевшими, местами розоватыми шрамами. Да. Я знала что это. И хорошо помнила когда, как и сколько раз я углубляла в себя ржавые и новые, острые и тупые лезвия.

— И что? — кричала я отражению. — Вот удивила! А то я не знаю что это! Что? Что дальше?! — мое отражение опустило руки и снова вплотную приблизилось к зеркалу. Мы стояли совсем близко, как сестры двойняшки, только на лице у одной были испарины пота и гнев в глазах, а вторая, безучастно смотрела куда-то в пространство, не выражая ровным счетом никаких эмоций.

— Мое утро начинается с отрицаний. Я сижу на балконе, вдыхаю дым, выпускаю его. — мой двойник заговорил! Я четко слышу ее, точнее свой голос! Отлично! Я была счастлива, но скрыла это, как делала это всегда.

— Отлично! Кто-то додумался включить динамики! — мой сарказм был полезен, но только мне одной, как правило, меня считали грубой, и были правы. Я постаралась справиться с настигнувшим меня роем мыслей и послушать свое отражение, которое говорило практически как я, только менее эмоционально. И отражение продолжало:

— Сознание сквозь сон борется с какими-то неправомерностями со стороны моего общего поведения. На еще незащищенный, девственный холст наносятся мазки праведности. Мозг, руководствуясь велением не до конца попранной совести выстраивает для себя благородные планы, обещая телу и самому себе не повторять впредь ошибок и верно стоять на пути истины…

— Стоп, стоп, стоп! Что за бред ты несешь?! Ты о чем? Я хочу выбраться отсюда! Что ты мне впариваешь? — мое нетерпение выбраться из этой норы толкнуло меня на еще большее ожесточение к себе, а точнее к отражению. Но мой протест, ни как не повлиял на странное, неуместное повествование меня второй.

— Я обещаю себе, что не буду пить — в организме еще следы вчерашнего алкоголического восторга — мой двойник продолжал говорить, не глядя на меня, ее взгляд был устремлен куда-то сквозь меня, как буд-будтоменя и не было перед ней, словно я пустота, а она говорит сама с собой. — Я обещаю себе или кому-то внутри себя, что не буду продолжать беспорядочные связи. Я обещаю небесам, что не буду лгать… но я знаю, что озарившие меня клятвы уже ложны в сути их выполнения… Это просто утро, а вечером все повториться снова. Связь с праведностью прервана. — мой двойник отошел от зеркала и мерно, с все еще отсутствующим взглядом вонзил лезвие в правое запястье. Медленно и легко, не морщась и не гримасничая, она профессионально протянула лезвие от самого сухожилия лучевого сгибателя вверх по всей длине руки, стараясь как можно глубже вонзить лезвие в податливые ткани, вспарывая и задевая межкостные и лучевые артерии. Кровь не была сначала густой, обычная яркая, такая знакомая и жидкая кровь струйками растеклась по обе стороны руки. Я была по другую сторону, потому не слышала запах металла, то есть крови. И я не сдвинулась с места. Даже не попыталась ее остановить. Я просто стояла и наблюдала, настолько это было привычным для меня, что моя совесть или, что там от нее осталось, были спокойны. Даже когда густые, темные капли стали преобразовываться и вытекать из распоротой ткани, я не побежала к зеркалу и ничего не говорила своему отражению. Зачем? Это же я. Даже смешно было бы кричать в глупое зеркало, хлопать ладонями, бить по стеклу и бросаться в припадках истерики к тому, кого я не знаю и знаю достаточно хорошо, чтобы ничего не предпринимать. Отражение исчезло.

Вот только тогда я опомнилась от безразличного созерцания и весьма смачно выругалась. Однако. Не знаю, что за заклинание из совершенно нецензурных сочетаний слов я произнесла, но передо мной снова возник мой двойник. Я даже улыбнулась.

— Уже вернулась? Так быстро? — с меня продолжал шуровать сарказм. Я уже не была обозленной, но и совершенно спокойным душевным равновесием, мое состояние назвать было трудно. — Что теперь? — я ходила вокруг зеркала, точнее то, подходя, то снова удаляясь от него. И таким образом, я успела заметить, что стены этой чертовой западни стали как-то уже. Ко мне подбиралась паника. Я не люблю душные и замкнутые пространства. Просто ненавижу их! И мне это не показалось. Нора действительно сужалась. Мне это не нравилось. — Давай! Начинай! Что предложишь? — мой двойник медленно сел на стул и с привычным уже для меня взглядом уставился куда-то в никуда.

— Кто я — симбиоз мышечных тканей, которая гордится своим превосходством мыслить, улыбаться и отвечать на вопросы… — мой двойник заговорил моим голосом, только на этот раз, в оттенке было что-то другое, безысходность, что ли. И меня это раздражало.

— Ой! Опять ты начнешь говорить всякую чушь! — я опустилась на колени и презрительно смотрела на себя, которая сидела напротив зеркала и продолжала говорить с кем-то, и явно не со мной.

— Тогда другой вопрос — продолжало мое отражение. — А человек ли тот, кто имеет две, одну, три ноги и пытается кому-то что-то доказать, или пока не доказываешь — то иначе ты не человек? — мой двойник сделал пузу, глаза ее не моргали и не слезились, они были пусты, я даже почувствовала в них приближающийся холод. — Всем приятно назвать себя человеком. Но так ли это на самом деле. Отлично. Разберем понятие — как оно быть «человеком». — отражение едва заметно улыбнулось и я впервые узнала в ней, самое себя. Что-то блеснуло в глазах, а край губ нервно дернулся, прямо как у меня, в попытке искаженной улыбки. — Первая модель — самая удобная и практичная — мое отражение рассуждало с явным возбуждением. — Я человек, следовательно, я грешен и я не идеален. Я могу: осуждать, обвинять, оправдывать и оправдываться, искать и не находить, обижать и обижаться, могу приспосабливаться, привыкать, рождать, убивать, чувствовать и способствовать чувствам… Неважно. Какие чувства — главное чувства. — я обернулась и увидела насколько близки стены норы от меня. Я занервничала.

— Слушай! Ты меня слышишь? Может, отложим философствования на потом? Прошу. Давай, что-то делать! — крикнула я, своему отражению вскочив на ноги, но я не слышала себя в прямом смысле этого слова. Мой двойник продолжал разговор сам с собой.

— Страдаю, отстаиваю, защищаюсь. Плачу — значит, человек. Хотя нет. Животные плачут и страдают, возможно, мыслят и мечтают. Да это так. Но мы их почему-то не ставим на один пьедестал с собою. — мой двойник снова криво улыбнулся. — Кстати не факт, что и они нас ценят… Помимо этого еще столько причин. И почему по общеобразовательным понятиям, я могу считать себя человеком? Все это ходит так близко с животными инстинктами… Но я же не животное? Нет. Конечно же я человек! И что с этого? Да, мы разумные существа. Замечательно — всем сделали приятно. И все же. Смысл? — мой двойник обнял голову руками. Она была красивой и ранимой, она, то есть я. Хрупкой и болезненной. Мне самой стало дурно и весьма грустно. У меня было ощущение, как будто это уже происходило со мной. Что я уже сидела вот так вот, и разбирала по косточкам свои ощущения. Но когда это было? Не помню. И было ли это со мной.

— Мы передаем книги, письмена, диски, иероглифы — а дальше? Ничего. Ровным счетом ничего особенного. — двойник выпрямился и дернул плечами, продолжая монолог. — Вторая модель — я человек… Гусеница общается с деревом — ни один, ни другой не понимают друг-друга… Леопард убивает. Лань она не слышит и не понимает его голода… А я человек… Я вырубаю деревья, убиваю коз и коров, выдергиваю растения… Я питаюсь и хочу на чем-то писать и рисовать — созидание ради чьей-то смерти… И я человек? — в глазах моего отражения явным светом сиял вопрос схожий с помешательством. Голос становился все более беспомощным и хриплым. — Образование, мышление, амбиции, слезы, эмоции, чувства — и я человек? Но я поглощаю, испражняюсь, лезу куда-то вверх, вниз. Набиваю свое брюхо и снова отвергаю плоды жизнедеятельности. Сплю, просыпаюсь. Деформируюсь, преображаюсь. Да это так. И тогда чем же мы различны с гусеницей? — стены норы стали еще ближе ко мне. Все пространство сужалось, и меня охватил страх. Я захотела крикнуть в отражение, но, к моему величайшему удивлению, я уже не слышала свой голос. Сначала я не поверила в это. Совершив несколько отчаянных попыток сорвать хоть какой-нибудь звук из своего горла, я поняла, что не могу. Все. Я стала немой. И мало этого, мои губы, против моей собственной воли, двигались в такт со словами моего отражения. — Я — дитя Вселенной, Космоса, Хаоса… А дальше? Я могу предсказывать будущее — это делает меня счастливее? Нет. Я зарабатываю сотни тысяч злат — я счастлив? Нет. Я произвожу десятки детей — это делает меня счастливым? Нет. Я целую сотню женщин — это сделает меня счастливым на всю оставшуюся жизнь? Нет. Я умру — я буду счастлив? — отражение расхохоталось недобрым смехом и я вместе с ним. — Слишком много вопросов. — покачала головой я, периодически вздрагивая всем худым телом. — Интересно, сколько их у животных. Как часто слон или ящерица спрашивают себя «кто я»? Ха-ха. Да. Мы же их и не спрашивали об этом. Собака — собаке рознь — рознь человеку? Но она, собака, например, живет по своим правилам… А какие, же у нас правила? У нас у людей? У меня в частности? — на коленях моего отражения возник пистолет. Старый, потрепанный, приобретенный где-то в подворотне. Я хотела что-то предпринять и не могла. Больше мое тело не принадлежало мне, оно принадлежало ей, которая я, но по другую сторону стекла.

— Предположим — я человек. Здорово. Тогда ответь мне. Что я люблю? — отражение снова засмеялось, и это было очень громко. Нора сдавливала меня, я видела только ее, мою часть себя, но сопротивляться не могла. Ее голос повсеместно стоял в моей голове, он был внутри меня, он был повсюду, и это было невыносимо! А она, эта чертова Саен, все говорила и говорила.

— Что я люблю? Подчиняться и подчинять! Разрушать и создавать. Но как я далек от созидания… По принципу своих внутренних настроек, состоящих из бесчисленных кодов убеждений и правил… Я! Я могу только разрушать, и ни как не созидать. — мой двойник рассмеялась, из глаз потекли слезы и она приложила дуло пистолета к виску. — Я человек — я разрушитель. Я машина. Убийца — и ничего больше.

— Нет. — выдавила я из себя жалкий звук, но было поздно.

Глава 8. Oculorum

Саен лежала на лестничной клетке. Ворон вертел головой и рассматривал мутными от черноты глазами, бездыханное тело. Девушка подала первые признаки жизни и первым делом смачно выругалась. Птица взмахнула антрацитовыми крылами и села на перила, чтобы лучше видеть девушку.

— Черт подери! Что это было! — продолжала ругаться Саен, в слабых потугах опереться на худые руки. — О! Это ты. — на лице снова появился презрительный взгляд. — Не думала, что скажу это. Но я рада тебя видеть. — Саен, наконец, встала на ноги, ей было неудобно, высокая платформа на мощных берцах затруднило ее становление. — Вот дерьмо. — Саен вскинула голову назад, она явно была уставшей, даже скорее измученной. — Отлично глупая птица. Что дальше? — Саен отряхнула готические одежды, звеня многочисленными украшениями. — Чего молчишь? Сказать нечего? Или может, я уже ожила, и вот просто стою на площадке, пытаясь вывести на диалог птицу, как полная дура?

— Ты все еще мертва. — лаконично отозвалась птица.

— Вон оно как. Ясно. — Саен машинально похлопала себя по туловищу в поисках сигарет, не обнаружив коих, вновь прибегла к изощренным эпитетам.

— Ты мертва. — повторил ворон.

— И что? — крикнула Саен. — Говорить с птицами можно, а покурить нельзя? Что за мир хренов! Я что в аду? Ты это хочешь сказать? — Саен попыталась ударить в стену кулаком, но стена оказалась слишком далеко от нее, поэтому ее удар, выглядел глуповато и размазанным. Движение в никуда. — Черт, как мне это все надоело.

— Нет. Ты не в аду. — ворон спрыгнул ближе к ногам девушки и весьма ловко подхватил еще живого жука, на лестничной площадке было предельно тихо, поэтому хруст хитинового покрова, чуть ли ни эхом разнесся в пространстве.

— Фу, блин. — Саен скривилась и сглотнула подступающую слюнную жидкость. — Ладно. Но и раем это тоже не назовешь. И вообще мне плевать, где я. Что ты хочешь от меня? — Саен была максимально напряжена и прижала ладони к вискам, после чего резко выбросила руки вперед.

— Мне ничего от тебя не нужно. — ворон величественно взмахнул крыльями и снова уселся на перила. — Ты в своих комиксах так часто рисовала ад. — птица деловито сложила массивные крылья сзади. — Ты думаешь, он именно такой, каким ты его изображала?

— Слушай! Это уже демагогия. Давай к сути вопроса. — Саен присела на корточки, оперев лицо белыми костяшками пальцев рук. — Мало ли что я рисовала. Это моя работа. Это. Это просто мое виденье мира и все такое. Мне насрать как выглядит твой ад или рай или еще что там. Я сейчас здесь. Вот я. Я. И что? Что? Смысл? Будем так вот стоять, болтать? В этом твоя вечность?

— Нет. Это промежуточное пространство. — ворон повернул голову влево и пристально посмотрел на дерганную, озлобленную спутницу или узницу. — Тебе нужно на поле. — заявил он и спрыгнул вниз, смешно, карикатурно подпрыгивая к самым коленям девушки.

— В смысле? Что значит на поле? — Саен от неожиданности опустила руки на ботинки, давая птице фарватер к своему личному пространству. — Какое еще поле?!

— Так тебя на поле не пропустят. — ворон задумался. Он был очень крупной птицей, возможно чуть больше привычного для нас размера. Он в пару прыжков приблизился в плотную к девушке. Их лица, назовем это так, были почти на одном уровне друг с другом. — Когда ты стреляла себе в голову. Пуля вылетела, пробив клиновидную кость. Твой глаз вынесло через пазуху вместе с пулей, куда-то очень далеко. — птица сделала слабый прыжок еще ближе к девушке, которая как завороженная сидела и просто смотрела на птицу. — Неприятно это делать. Но я должен. — ворон не мешкая, одним мощным и четким ударом пробил Саен правый глаз. Секунда вопля и тишина.

Глава 9. Шелкопряды. Часть 1

Деревья. Стройные, развесистые, высокие деревья стояли прямыми четкими линиями. Чья то заботливая рука, с не лишенным конструктивизмом, скрупулезно ровно высадила огромные плантации странных, незнакомых для Саен деревьев. Лиственные посадки были одинакового роста и размера. Саен стояла по обыкновению в изогнутой переломленной позе, криво выставив левую ногу в сторону. Она непонимающе смотрела на предлагаемый ей пространством сад. Эта необычная посадка была так величественна, что все потуги определить размер данного сада не привели Саен к четким, как бы ей того хотелось вычислениям его размеров. Впереди и позади, с право и с лево от нее, ровные ряды лиственных деревьев казались бесконечными. Саен нервничала и дергала плечом. Ей определенно не нравилось это место.

— Что за черт. — почти в слух, выстрелила Саен. Она попыталась пройти взад и вперед, но деревья стояли прямо и непоколебимо. Осмотр очередного иррационального места, дал представление только в одном — это была бесконечность. — Деревянная бесконечность. — произнесла в слух Саен, возмущенно всплеснув руками. И тут девушка вспомнила, что перед провалом, или скачком, неважно, чертова птица выклевала ей глаз. Дрожащими худыми руками Саен осторожно приблизила ладони к лицу, боясь окончательно убедиться в отсутствии глаза. Боли не было и где то далеко, робкая надежда, шептала ей, что все в порядке. Однако. Нет. Бережным и возможно напуганным движением длинных пальцев, Саен нащупала в левом глазе уверенную дыру. — Вот сука! — крик Саен был отчаянным и злым, но это никак не отразилось ни в листве деревьев ни в пространстве в целом. — Черт, черт, черт! — Саен негодовала и была готова расплакаться, ни так от страха, сколько от гнева и бессилия. Опрометчивым движением, девушка похлопала себя по телу, но не в поисках сигарет, а скорее всего ей хотелось раздобыть зеркало. Однако, рюкзака при ней не было и она в очередной раз изощренно выругалась. Инстинктивно, Саен окинула взглядом пространство, все еще надеясь найти хоть какой ни будь атрибут отражения. Хоть что ни будь, что позволило бы ей взглянуть на себя и оценить степень уродства. Для нее это было крайне важным. Но, конечно же, ничего подобного в саду не нашлось.

Нервные поиски Саен прервал новый неожиданный факт. Рядом с ней, в двух рядах от нее появилась женщина. Саен нервно вздрогнула, выдавив из горла неопределенный звук. Да, она искренне испугала. Но тут же сознание возрадовалось тому, что в этом более чем странном месте, она все же не одна. Саен стремительно направилась к фигуре, минуя идеально ровные посадки деревьев.

— Эй! — крикнула Саен почти приближаясь к худой согбенной женщине. — Эй! Как вас там? Я. Где мы? Что это за хрень? — Саен подошла почти вплотную и смогла более детально рассмотреть исхудавшую фигуру. Женщина отпустила полное воды ведро, которое собралась поднимать. Медленно совершенно не спеша выпрямилась и повернулась к бравой Саен. Вид этой женщины заставил Саен отшатнуться в сторону. Очень исхудавшая, костлявая женщина с неопрятными волосами держала в грязной изношенной тряпке совсем грудного ребенка. Ее рот был разорван. Месиво из запекшейся крови и мяса, осколками зубов и рваной дыры на затылке обернулось к Саен, которая от шока увиденного, даже не смогла выругаться вслух, только шептала несвязанную и однообразную брань.

— Господи, что же это такое. — наконец выдохнула Саен, может быть впервые призвав Бога. — Ладно. Ладно. Не стоит отвечать. Это я так. Просто. Все. Проехали, я вам не мешаю. Трудитесь. — Саен отступала назад и лживо приветливо прощалась с женщиной, которая безучастно, с отрешенными, покрасневшими от усталости и слез глазами смотрела на нее. Пока Саен отступала, она несколько раз столкнулась с деревьями, балансируя и хватаясь за ветки, чтоб позорно не рухнуть на землю. А женщина продолжала безучастно смотреть на Саен. Наконец костлявая женщина с безжизненным младенцем, подняла усталую, практически прозрачную руку и коротким, кривым пальцем указала куда-то в пространство. Саен по инерции обернулась и обнаружила точно такое ведро, наполненное водой, прямо у своих ног. — Черт! — снова выругалась Саен, едва не перевернув его в момент отступления. — И что? — вдали от страшной женщины, Саен чувствовала себя значительно смелей. Рука женщины с кривым пальцем проделала плавное движение вдоль всего ряда бесконечных деревьев. После чего, смиренно и по-прежнему обреченно и устало развернулась, нагибаясь к железному ведру. Женщина ловко привязала ребенка впереди себя, тряпье казалось крепко держало младенца на груди как в гамаке, но Саен отметила странную тишину. Ребенок не шевелился и не орал, как это успешно делают все новорожденные червяки, так она называла человека, недавно пришедшего в мир. Скорее всего, ребенок был мертв. И Саен брезгливо сглотнула слюну, ей показалось, что одна только мысль о мертвом, разложившемся поганце вызывает у нее тошноту. Наблюдая за костлявой болезненной женщиной с дырявым ртом, Саен поняла, что весь процесс пребывания в этом месте заключается в бесконечном поливании бесконечных деревьев.

— Обалдеть! Отлично! Я что теперь, чертов озеленитель? — неизвестно кому конкретно, возмущалась Саен. Спина женщины почти не разгибалась, она просто методично сливала ведро под корень лиственных деревьев находившихся слева и справа от нее. Медленно продвигаясь тяжелыми шагами вперед. А куда вперед? Конца этого сада не видать. И как долго она этим занимается, Саен, конечно же не знала.

— Долбанная птица! Что же это такое! Как мне все надоело. Ненавижу! Как же я ненавижу все! — Саен уже не кричала, а причитала как старуха. Она пнула ведро ногой, и ведро выплеснуло немного воды в почву. Саен смотрела на уровень жидкости, который не изменился, но по инерции вода мерно плескалась из стороны в сторону. Саен живо взбодрилась, видимо ей пришла в голову какая-то идея. Она ловко стала на колени и попыталась заглянуть в воду. Как не поворачивала голову и все свое туловище Саен, пробуя всевозможные ракурсы, ей так и не удалось увидеть свое отражение. — Нет, нет, нет. Ну что же это за вода? Дерьмо, а не вода. — Саен вскочила на ноги и злостно зарычала, напрягая кисти рук. Ей и вправду хотелось орать и громить все вокруг. Но она совершила усилия над собой, несколько раз закатив глаза и встряхнув тонкие кисти рук, после чего еще раз окинула пространство вокруг себя. — Ладно. Если так надо. Приступим. Уверена. Рано или поздно, что-то с этого, да и получится. Наверное. — Саен постаралась максимально себя утешить и взялась за ручку железного ведра. — Ни хрена себе! — удавлено выдохнула Саен пытаясь поднять ведро. Оно было по-настоящему тяжелым. Сначала, девушка бросила затею поднять ведро, продолжая возмущаться и причитать. Но в округе не было никого, кто мог бы это сделать за нее. Тогда, она приняла боле устойчивую, на ее взгляд позу и вторая попытка увенчалась пусть и тяжелым, но все, же успехом. Ведро было опустошено и содержимое почти точно попало в нужную точку. Наполовину, дерево получило свой долгожданный, быть может, глоток.

— Все! — победоносно объявила Саен, радуясь своей маленькой победе. — Отлично! Я это сделала. Ты же этого хотел? — девушка стереотипно посмотрела на небо, обращаясь толи к птице, толи к Богу. — Учти! Времена рабства давно прошли! Так что. Что там дальше? По твоему гениальному сценарию? — Возможно, Саен еще долго бы наговаривалась с Богом, но. Ведро вновь наполнилось водой до краев. Саен опустила голову и раздраженно закатила глаза. — Нет. И нет. Я не буду это делать. Я. — Саен огляделась вокруг и вдали справа от нее, в двух или трех рядах от ее линии, увидела мужчину, который как костлявая женщина повторял ритуал тяжелой работы. Это весьма обрадовало Саен, и она воровато, почему-то, словно над ними всеми стоял патрон и следил за их работой, поскакала в направлении мужской фигуры. В несколько ловких прыжков, перебежками и таинственными маскировками за деревьями, девушка добралась к интересующему ее объекту.

— Эй! — заговорщически окликнула мужчину Саен. — Эй ты! Повернись! — зачем-то Саен почти шептала. Мужская фигура не сразу выпрямилась, устало расправила плечи и крайне осторожно, словно механическая кукла неуклюже повернулась к обращавшемуся голосу.

— Твою мать! — абсолютно искренне вскрикнула Саен, вновь отпрянув назад. — Да что ж вы все такие. — Саен в ужасе смотрела на мужчину средних лет. Он был тучный, бесформенный человек, и все бы ничего, если бы не горло и весь пищевод, которые были вывернуты наружу. На месте желудка, красовалась зловещая дыра, из которой торчали непонятные куски толи мяса, толи кишки. От горла до пупка все было разъедено и сожжено, на трахеях мясо отошло от костей, а на рубашке были видны пятна вспенившейся жидкости вперемешку с кровью.

— Отойди от меня! Нет, я сама отойду. Все. Я пошла, — на Саен этот мужчина вызвал неподдельный шок. Но страх быстро прошел. Она все же не ушла и вернулась. Мужчина грустно и болезненно смотрел на нее. В его руке была корзина. Она была полна непонятных существ или предметов. Саен не осмелилась подойти ближе, только вытянув шею, с интересом заглядывала в содержимое лукошка.

— Что это у тебя там? — почти дружески постаралась спросить Саен, но тут, же осеклась. — Ладно, не отвечай. Я поняла. Думаю, мне повезло больше. Я хоть говорить могу. Да толку. И все же. — девушка сделала пружинистый шаг к мужчине. — Фу, что это за гадость! — Саен скривилась при виде непонятных вытянутых, полу плоских коконов, серо-белого цвета. Мужчина поднял палец вверх, указывая на кроны деревьев. Саен внимательно осмотрела его посадку и увидела свисающие гроздья чего то. Она в испуге и брезгливости заскакала на месте. — Что это еще за хрень! Какая мерзость. Фу ты черт! — все стволы деревьев были увешаны странными коконами, и это вызвало заслуженную реакцию отвращения у Саен. Мужчина с печальными глазами и развороченными внутренностями вернулся за свою работу. Его непропорционально мелкие пухлые пальцы продолжили собирать с веток и с земли коконы, аккуратно складывая их в корзину.

— Эй. А ты что? Кислоты напился что ли? — стараясь не обращать внимание на свисающие вытянутые приплюснутые формы неизвестного происхождения, спросила Саен. Но мужчина ничего не ответил, лишь грустно опустил глаза, не прерывая свой обряд. Саен быстро надоело это одностороннее общение, если его можно было назвать таковым, и она нехотя вернулась на свой участок, на котором неумолимо и грозно стояло ведро с не отражающей в нем водой.

— Нет. Я этого делать не буду. — раздраженно и предельно точно выразилась Саен. Она подняла голову к небу, точнее в пространство, где по всем земным разумениям обязательно должно располагаться небо. — Не знаю кто ты и что надумал! Ноя тебе не рабыня! Слышишь ублюдок? Я не марионетка! И не буду плясать по твоим правилам! — Саен кричала весьма громко и голос ее совсем не дрожал, в любых экстренных ситуациях, она удивительным образом имела уникальную способность хамить и ругаться. — Если ты играешь в вечность, не вопрос! Вперед! Я тоже поиграю! Посмотрим, что ты сделаешь со мной! Смотри, как я бездельничаю, сколько тебе влезет! Но пахать я не собираюсь! Понял!? Отлично! Тогда вперед! Времени у нас предостаточно! — Саен шумно и нарочито резко уселась на жесткую землю. Ее тазовые кости хорошо оценили бугристость и плотность сухой, почти окаменелой почвы, но, не подав вида о болезненном приземлении, она плотно и основательно уселась на земле, подтянув колени к груди, почти как ребенок, уверенный в упрямом решении своего действенного бездействия.

Итак, Саен продолжала сидеть достаточно долго, только изредка меняя позы. В том измерении, где она находилось, не было привычной системы, которая помогает человеку определять и суммировать время. Там не было ни заката, ни ночи, ни дня. Светлая пародия неба висела над голой неизменно, словно это было не поле, а какая-то палата для психов, где всегда горит свет и нечто не изменяется. Но в отличие от психушки, санитаров услужливо приносивших завтрак и доброжелательно проводящих инъекций не было. Но и чувства голода Саен к счастью, для самое себя не испытывала, толи в силу упрямства, толи там действительно никто не нуждался в еде. Как долго просидела Саен в своем бездейственном бойкоте — не известно. Возможно, достаточно долго, но что есть понятие долго для вечности? Все что по силе было определить Саен, так только то, что ее коллеги уже давно ушли вперед и их полные корзины и неиссякаемые ведра были где-то очень далеко от нее. Теперь она сидела одна посреди огромного и ненавистного сада. И видимо это сыграло свою роль. Ибо человек неспособен просидеть без дела больше двух суток. Иначе, он начинает ерзать, нервничать и в итоге может просто рассвирепеть и сойти с ума.

— Ладно, ты победил! — Саен встала, ноги затекли и она коряво хромала, расхаживая из стороны в сторону, при этом отборно ругаясь. — Хорошо, я возьму это чертово ведро. Но не рассчитывай на то, что я буду это делать с удовольствием и вечно! — Саен была измучена бездействием и дабы подавить прибывающее чувство отчаянья, которое закономерно селится в душе любого, кто хоть раз переживал на себе давление одиночества в пустыне или степи, пыталась пресечь этот страх, ведя фривольную беседу с кем-то, кого не видела и на кого не смотрела, но отчаянье было очень близко. Это такое поражающее чувство безысходности и пустоты, которым накрывает пространство, когда вы вдруг хоть на несколько часов оказываетесь под открытым небом, без людей и без каких либо признаков цивилизации. Это страшное и гнетущее ощущение ничтожности на раскрытой бескрайней пустыне, поглощает вас и вам страшно от того, насколько велик мир и как несоизмеримо ничтожны вы, если совершенно один в гигантском пространстве.

Саен еще что-то бормотала в знак протеста, но покорно, конечно же с показательной небрежностью взяла ведро и пошла вдоль посадки поливать странные, но весьма живые деревья.

— Черт знает что! — ругалась девушка, поднимая монотонно тяжелое ведро своими длинными и худыми руками. — Это просто бред! Никакого смысла. Тупая шарада для рабов. Это невероятно глупо! — Саен нервно опрокинула ведро ногой, вода растеклась, но гнутый и ржавый сосуд, то есть ведро, по-прежнему был полон воды. — Как? Как долго я должна это делать! — крик пронесся над кронами деревьев и был съеден ватным пространством.

К великой радости разъяренной девушки, совсем не далеко, примерно в четырех рядах от нее она заметила фигуру. Сердце и глаза ликовали. Ей было все равно кто это. Когда человек достаточно долго находится один на один с пространством и собой, он невообразимо радуется любому существу, особенно человекоподобному. А по всем признакам, силуэт как раз был человеком, тем более, что кроме птицы, во всех этих потусторонних краях, Саен еще не встречала никаких представителей из животного мира.

— Эй! Эй постой! Слышишь меня? Стой! — Саен со скоростью гепарда пересекла расстояние между объектами и приблизилась к фигуре стоящей спиной к ней. Девушка уже не боялась, она предполагала, что ей может выпасть узреть какое ни будь изуродованное лицо или еще что-то в этом роде. Поэтому упорно просила фигуру повернуться к ней, вызывая незнакомку на разговор. Да это была женская фигура, несуразная и громоздкая. Ее ноги стояли странно, карикатурно расставленные в разные стороны, словно женщина собиралась рожать или ей что-то мешало, некий груз в области ширококостного таза. После долгих увещеваний фигура женщины обернулась. Все предполагаемые образы в голове Саен были тщетны, они не спасли ее от действительности, и она отшатнулась назад, попыталась срыгнуть в сторону, но ей это не удалось.

— Твою мать! — давясь мнимой тошнотой выдавила Саен. Женщина, которая предстала перед ней, была высокой и весьма плотной, возможно из каких-то деревенских пород. Дородное тело облаченное в потертый засаленный халат двигалось медленно и тяжело. Халат был распахнут и помимо нелицеприятного вида обнаженного обвисшего и ожиревшего тела, в области живота, который был еще вздут, как у глубоко беременной женщины, на скользкой, местами запекшейся кровью пуповине висел мертвый ребенок, совсем крошечный и ссохшийся, как плод вяленой груши. Неизвестно, как он держался на столь непрочном канате жизни, но развороченный живот, его бывшая материнская утроба, выдавала всю анатомию его матери. Женщина с пустыми глазами, грубым обветренным лицом и увесистыми грудями медленно опустила корзину на землю. Саен топталась и дергалась на месте. Вся ее спесь и браварство куда-то разом подевались. Она сконфужено молчала и тупо смотрела на отвратное зрелище. Странная реакция психики. Достаточно часто случается, что когда мы видим нечто страшное, омерзительное или пошлое, шок, вызванный увиденным, упорно заставляет нас смотреть на то, что приносит нам смятение и страх. Не в силах оторваться, как зачарованные, мы порой продолжаем созерцать то, что назвать приятным ни как нельзя. Особенно если это увиденное связано со смертью, причем не простой, а внезапной, какой-то глупой и незапланированной, как то, например, пострадавшие в автокатастрофе. Сколько зевак обрамляют трупы погибших и они, глаза посторонних, совершенно не в силах справиться с магнетизмом уродливой смерти. Возможно это и полезный шок, быть может, он заставляет нас помнить обо всем и сразу: о себе, о смерти, о счастье, о жизни, разжигая в нас угасающие огоньки милосердия и человеколюбия. Не знаю. Но Саен точно была в молчаливой борьбе с собственными чувствами.

— Дура. Ты что прикончила своего ребенка? — голос Саен был чужим, это не ее тембр и не ее интонация, видимо что-то обыденное и человечное в ней все же было. Этот шепот, удавленный и низкий, был больше похож не на осуждение, а на сожаление, которое редко обнаруживается в этой резкой и нетерпимой личности. Женщина молчала, ее взгляд не говорил ни о чем. Глупый безжизненный и лишенный, какой либо мысли, дегенеративный взгляд тупейшего существа. Не разумно употреблять сравнение «взгляд как у коровы» или «овцы». Нет, в данном случае это совсем не уместно. Животные, например, очень хорошо умеют плакать, у них есть чувства, ответственность, по крайней мере перед своим зверенышем, а еще у них четкий страх смерти, особенно когда их ведут на заклание, этот взгляд ни с чем не спутаешь, там столько крика и страдания, что если бы они могли говорить, думаю фермерам пришлось нанять очень хороших адвокатов. А в этом взгляде не было ровным счетом ничего. Все что фигура сделала, только посмотрела на мертвый сморщенный генетический отросток внизу живота, и с привычным грубым жестом хлопнув по спине, отодвинула мертвого в сторону, неуклюже нагнулась и подняла полную шелкопрядами корзину.

— Хрен с тобой. Просто покажи мне, куда нести этих червей? — Саен даже не смотрела в глаза этой дородной женщины. Фигура с мертвым младенцем медленно подняла пухлую поддернутую крапивницей руку и ткнула пальцем куда-то в сторону от себя. Саен проследила взглядом за движением и чудо! Наконец девушка увидела хоть какое-то строение! Да, это было странное прямоугольное сооружение с длинным до небес дымоходом.

— Пиздец. Это что, крематорий? — Саен всегда выражала свои мысли предельно яркими и бранными речами, и даже если бы автор хотел скрыть нецензурную лексику, убрать это из персонажа, означало бы обезличить героя. — Отлично! Может там еще и старик Итиро сидит? Колыбельные поет. Вот черт! — Саен резко развернулась на месте, и вяло сбивая сухую землю под ногами, поплелась на свой участок. Ей не хотелось смотреть ни на женщину, ни на зловещее здание по диагонали от нее. Саен вообще уже ничего не хотела, какое-то гнусное и тошнотворное роилось в ее мыслях и душе. Ей было по-настоящему плохо. Такое редко бывало с ней, по крайней мере, в таких красках, быть может никогда и не происходило. Саен умолкла и что-то копала в собственных ощущениях, искала и выбрасывала, как грязные и скользкие камешки на берегу реки. Словно вся трясина и гнилые водоросли с распухшими в воде трупами выдр и крыс, прибило к ее непреступному берегу жизни.

Глава 10. Шелкопряды. Часть 2

Прибывая в собственных мыслях, а точнее в эмоциях, которые окатили Саен, как хороший ушат ледяной воды, девушка не заметила, как долго и сколько именно деревьев она снабдила водой. Все что она ощущала это неприятное жжение в ладонях, ведь ведро было почти неподъемным, а гряда бесконечных деревьев — бесконечна. Саен не осознавала до конца, что именно ее так поразило, толи вид той женщины, толи ее поступок, о причинах и методах коего, она ровным счетом ничего не знала. Лоскутки рваных мыслей и только. Но полотна этого негодования, граничащие с шоком, заняли ее норов надолго.

Саен выпрямилась и остановилась только тогда, когда ненавистное ведро куда-то исчезло. Именно этот неконтролируемый ею факт, вернул девушку в привычное бодрствование.

— Ты смотри! Рабочий день позади, охренеть! — Саен смачно подтянулась, ей хотелось услышать, как хрустнули позвонки, когда она разминала поясницу, как это часто бывало после многочасовых работ за компьютером, но, позвоночник молчал. — Спасибо вам большое! Теперь я могу идти! Какая хвала! Что вы! Оставьте! Не нужен мне ваш гонорар! Идите в жопу господа! — Саен обеими руками изобразила изощренную фигуру из средних пальцев, обращаясь не только к небу, но и к пространству вокруг нее. Кружась вокруг своей оси, со все еще сжатыми кулаками и выставленными пальцами, дабы где бы не находился виновник ее каторжного труда, он непременно увидел бы ее послание, она столкнулась с новым предметом безграничной «доброты». Пустая, туго сплетенная корзина стояла совсем рядом с ней под деревом.

— Сучий потрох! Ну что ты будешь делать! — Саен прибавила еще несколько эпитетов в адрес возникшей корзины, и пока она вела неумолимую брань с неодушевленным предметом, на горизонте показалась фигура нового человека. Девушка оборвала свой поток нецензурных мыслей и задумалась, жадно всматриваясь в новый силуэт.

— Еще одна чокнутая мамаша. Чтоб их черти разорвали. — тихо заключила Саен, но присмотревшись внимательнее, обнаружила признаки мужского силуэта. Да, это определенно был мужчина. — Вот и славно! На нем хоть не будут висеть мертвячные детки. — Саен за долгое время пребывания в этих путешествиях позволила себе усмехнуться, толи от нервов, толи ей впрямь понравилось свое выражение. Не замедлив в действиях, Саен браво направилась к темному, высокому и худощавому силуэту. Она шла развязано, разбрасывая ноги в стороны, возможно просто от усталости, так как данный стиль ходьбы не прослеживался в ее привычном шаге. Подойдя ближе, девушка не сразу окликнула человека, она уже была научена предыдущим опытом, что для начала, стоит просто наблюдать и что более важное, подготовить себя к тому, что может предстать перед взором. Фигура, за которой наблюдала Саен, принадлежала действительно мужчине, по худощавости и какой-то болезненной стройности, можно было предположить, что это юноша и очень хотелось, чтобы он был еще и красив, но. Саен отчетливо понимала, что здесь нормальных людей нет, здесь именно та неприкрытая действительность, с которой они и она, в том числе ушли из жизни и попали сюда. Саен, которая и так слабо верила в чистые и красивые души, в который раз убедилась в том, что красота и аккуратность ментальному телу не присущи в потустороннем мире, по крайней мере самоубийцам так точно. И все же набравшись сил и максимального позитива, если он вообще когда либо был присущ Саен, она четко, даже властно окликнула фигуру взглядом, которая в принципе, ничего не делала, только склонялась над полной коконов корзиной и выпрямлялась назад, на небольшой промежуток времени.

— Привет, покойничек! — голос звучал почти игриво. — Я говорю. Привет! Можешь повернуться! Не бойся! Я привыкла! Я готова! — Саен сделала шаг вперед к выпрямившейся и застывшей фигуре. — Ну ладно тебе! Давай! Поворачивайся! Чего я уже только не видела! Не стесняйся! Если тебе станет легче, могу признаться! У меня нет глаза! Да, да! Я одноглазая! Но еще красивая. Наверное. Ладно тебе! У меня всего один вопрос и я уйду! — Саен облокотилась о дерево, скрестив ноги, придавая своему виду максимальную беспечность. Сарказм и надменность на ее лице были такие неподдельные, что даже блеск в ее выразительных черных глазах, точнее глазу, делал ее даже очень привлекательно нахальной. Ее призыв и обращение подействовали. Высокая и стройная фигура в черном современном костюме повернулась к Саен. И действительно, это был красивый юноша с тонкими, пропорциональными чертами лица. Саен не ожидала такого. Она искренне удивилась и сняла замок состоящий из скрещенных рук. Она подошла ближе и приветливо обратилась к юноше, с невероятно синим цветом глаз. Это был глубокий синий цвет, в жизни редко попадаются люди с настолько естественно выраженным цветом глаз.

— Невероятно. — Саен хотела продолжить, но осеклась, беглый взгляд на вены худых рук нового незнакомца, прояснил ситуацию. — А. Классический суицидник! — она засмеялась презрительно. — Нет! Я не против лезвия! Ты не подумай! Конечно! Это куда лучше, чем глотать кислоту! — Саен снова рассмеялась, и к ней вернулись ее хамоватость и сарказм. — Короче. Скажи, что с корзиной то делать? Я тут понимаешь, деревья поливала, ну ты, наверное, в курсе. А тут это еще корзина. Черт. Плантация дерьмовая! Что? Мне. С корзиной? Делать? — Саен замедлила свой разговор, так как ей стало не по себе. Парень который был красив как Бог, смотрел на нее таким ледяным и непроницаемым взглядом, что может быть впервые в жизни, Саен почувствовала себя в глазах постороннего совсем чужого человека полным дерьмом, и это при том, что ей всегда, на посторонних было глубоко… В общем юноша, заставил девушку умолкнуть в результате чего повисла неловкая и довольно протяженная тишина. Но, ненадолго.

— Слушай! Чего тут все такие молчаливые? Я не понимаю! Ты можешь хоть что-то промямлить или нет! Заколебали вы меня! Хватит! Хватит ходить и жалеть себя! Придурки чертовы! Только и делаете, что жалеете себя вечно, плачетесь как вам плохо! И тут и там, везде вам все не то и не так! Гавноеды проклятые! Да, я к тебе обращаюсь! — Саен неожиданно, без предупреждения взорвалась и была права, возможно. Она кричала и отборно ругалась, призывая к пробуждению это замкнутое безголосое пространство. — Я тоже здесь! Да! И я не хожу с постной миной и не плачу о том, как мне хреново! Вот и ты, недоумок! Ответь на простой вопрос! Что мне делать с этой чертовой корзиной! И жуй свои сопли, сколько влезет!!! — Саен так разгорячилась, что сама удивилась волне гнева. Она перевела дух, протерла лоб, лицо прикрыла ладонями, согнулась как скрепка и пружинисто, отведя руки назад подпрыгнула, давая энергии снова войти в нее. — Ну что? Покажешь, что мне делать? — уже более спокойно спросила девушка, смирившись с ледяным взглядом юноши. Она прекрасно поняла, что веся ее пламенная речь, не произвела на парня, абсолютно ни какого впечатления. Его неподвижность и холодность остались константой для него. Однако, спустя некоторое время, пока Саен внимательно рассматривала ледяного принца, тело оппонента зашевелилось и даже в направлении самой Саен, она отпрянула.

— Эй полегче. Что тебе надо? — Саен приняла настороженно оборонительную позицию. Но длинная рука парня всего лишь сняла толстый, упитанный созревший кокон шелкопряда с зеленого дерева и положила в свою корзину, после чего приставив гибкий длинный палец к уголку своего тонкого рта изобразил кривую, надменную, но все же улыбку. Саен не сразу, но поддалась шутке и улыбнулась в ответ.

— Что потом? — беспечно спросила Саен, подойдя ближе к красивому смертнику. — Ну. Пока у нас получается разговор, и пока я здесь. Пожалуйста. Что потом? Я ведь не знаю. Встречу ли я еще кого. Мне нужно знать, что делать потом. — Саен была совершенной паинькой и теперь их разговор, если это можно было назвать таковым, больше походил на учтивый флирт. Парень снова криво и холодно улыбнулся, что придавало его лицу неземного очарования. Создавалось ощущение, что он само воплощение загробного мира, он был рожден и сослан в Тартар, словно современный Аид, вечный и прекрасный. После ледяной улыбки, юноша наклонился и взял пухлое тело шелкопряда. Взяв его двумя пальцами, он приблизил это отвратное не сформировавшееся до конца насекомое к Саен, та дернула в отвращении плечами. Парень улыбнулся, поразительная вещь, мужчины так часто любят пугать женщин, словно в одном этом они находят свое кратковременное превосходство. И не важно, щекотка это или брызги ледяной воды, взрыв хлопушек или те же отвратные насекомые, им обязательно нужно вызвать у женщины это странное, сродни паники чувство отвращения. Интересно, на что они рассчитывают и чем руководствуются, вытворяя такие шалости? Этого Саен никогда понять не могла. Возможно, это что-то мальчишеское. Думала она. В любом случае у них это хорошо получается! Итак, после демонстрации кокона, ледяной принц продолжил поучительные выступления, только на этот раз продолжение оказалось куда более гадким. Он расстегнул полы своего пиджака и обнажил грудь. Саен бросилась от него в сторону. Почти каждый участок его груди, живота и плеч был усеян присосавшимися коконами. Тело юноши было полностью облеплено этими мерзкими жирными серо желтоватыми личинками шелкопряда.

— Собачья мать! Пипец! Что это за дерьмо! — у Саен начинался приступ паники. Она терпеть не могла насекомых, это было ее основной фобией. Жаль, она даже не подозревала, что еще ее одна слабость, будет так же обнажена и представлена ей в этом странном мире, но об этом чуть позже, ведь ни я, ни вы и тем более Саен об этом ничего пока не знаем.

— Не-ет! — протянула девушка. — Нет! Ни за что! Я эту гадость на себя не нацеплю. Еще чего!!! — и Саен в ужасе кинулась прочь от съедаемого коконами торса красивого, но мертвого парня.

Да, Саен бежала. Бежала изо всех сил, как можно дальше. Но дальше от чего? От пространства, в котором нет пространства? Нет дистанции. Нет выхода, а есть только независящий от нее вход. Ее побег, был завершен бегом на месте. Саен остановилась. Глубоко и часто дыша, производя тревожное сопение носом, склонившись над сухой землей, она истерично рассмеялась. Саен живо представила себя лошадью. Такой коричневой клячей, которая после длительного употребления никотина, одолев мизерную дистанцию, выдавала в пространство нелепые свистящие звуки из точеных ноздрей. Если бы там, где она сейчас стояла, была минусовая температура, из ее носа обязательно вываливались бы плотные клубы пара. Саен упала на худые, заостренные от нарушенного метаболизма колени, и насмеявшись вдоволь, огляделась вокруг.

— Твою мать. — это все, что смогло выдать вслух ее затуманенное после смеха и пробежки сознание. Привычка нецензурно выражать свой протест или страх, давно вошли в повседневную привычку Саен. Это блокада, которую ее своеобразный мозг в содружестве с эмоциональной неуравновешенностью, выстроили для себя в качестве барража перед теми, кто не хочет или не может понять ее хаотичный конвейер мыслей. Еще в детстве, Саен определила для себя, что порой лучше быть грубой, нежели пытаться разъяснить грандиозные и хрупкие мысли.

Итак, оглядевшись вокруг, Саен поняла, что находится возле собственной полосы карликовых деревьев, и что никуда, как она так стремительно бежала, в итоге не убежала. Склонив голову и протерев руками лицо, девушка нехотя поднялась на ноги. Плетенная корзина, как преданный пес стояла подле нее.

— Я не понимаю, — начала Саен вслух, — Ну зачем мне все это? Не проще ли было просто отправить меня. — Саен задумалась, куда ее должны были отправить. — Ну, скажем. В Джанну. Хотя нет, скорее в Джаханнам. Конечно. Я же самоубийца. — Саен сделала неопределенный жест тонкой рукой, словно отмахиваясь от бестолкового рассуждения. Сделав предварительно капризный вздох, она смиренно подняла корзину. Подбивая плетенку носками пыльных ботинок, девушка побрела вдоль стройных рядов деревьев, с брезгливостью рассматривая их кроны. К ее великому сожалению, все ветки этих бесконечных шелковичных растений, были увешаны созревшими, тугими и отвратительными личиками. Светло-Светло-желтыеи серые, коконы свисали с ветвей. На первый взгляд, Саен показалось, что они колышутся на ветру, однако ветра и даже намека на подобную стихию не было. Тогда присмотревшись, она поняла: ненавистные личинки шевелятся, от чего в унисон мирно покачиваются из стороны в сторону, так слаженно и деловито, буд-будтоневидимая рука дирижера направляет их созревающую жизнь. Преодолевая брезгливость и почти животный неконтролируемый страх, она вытянула руку и дотронулась к одному из коконов, но тут же одернула назад. Без малейшего усилия подавить поток брани, Саен продолжительное время прыгала вокруг дерева, отряхивая свои руки и производя телом немыслимые движения, походящие на шаманские пляски с камланием.

Более или менее успокоившись, Саен снова встала под деревом. Вдохнув глубоко и решительно, она повторила попытку снять личинку, обернутую в кокон. Первая особь полетела с визгом в сторону. Визжала, конечно, Саен. Прокатившись по пыльной земле, тело шелкопряда с глухим ударом шлепнулось оземь. «Если бы они не шевелились, — думала девушка преодолевая страх, — только бы они не шевелились. Мерзкие твари!» Однако они шевелились. Жизнь внутри кокона продолжалась и остановить созревание и движение было не возможным, как бы не причитала и кричала Саен.

С воплями и невообразимыми ругательствами, девушке удалось насобирать полную корзину шелкопрядов. Во время «ловли», многие особи катались по земле, взмывали вверх подобно ракетам, падали или были раздавлены. Но, невзирая на сопутствующие эмоциональные препятствия, корзина была полна. Тонкие руки Саен едва тянули корзину по земле, которая оставляла глубокую борозду за собой. Подвижная груда личинок в купе, создавала неприятное зрелище: интенсивное, тревожное шуршание производимое движением коконов наводили ужас и тошноту на Саен. Волоча неподъемную корзину, девушка не сразу заметила, что приблизилась к глиняной высокой стене.

— Отлично! — выдохнула Саен, выпрямляя спину и размахивая уставшими руками, на которых выступили взбухшие от непривычной работы жилы. Она никогда не посещала спортзал, считая это глупой затеей. Почему глупой? Очень просто: качать мышцы ей не хотелось, спасать мир в ее планы не входило, да и карабкаться по отвесной пропасти спасая собственную жизнь в момент катастрофы, она не собиралась. Ну а излишеств в жировом покрове у нее уж точно не было. Отсюда вывод: что объективных причин тратить свое время на посещение самовлюбленного скопища неудовлетворенных особей — нет. Так она себе решила. И даже теперь, тащить девятикилограммовую корзину было не просто, но возможно.

— Тук-тук! Хозяин! Принимай товар и я пошла! Можешь не платить! Я это так, бесплатно, по доброте душевной, сука принесла тебе! — Саен стояла напротив стены и к кому-то пыталась докричаться, не упуская возможность нахамить. Повернув голову вправо, она заметила смазанный силуэт. Присмотревшись, она лицезрела ужасающую для нее картину: бесформенное тело, оккупированное сотнями присосавшихся личинок, лежало на шаткой каталке. Ни лица, ни каких бы то ни было толковых очертаний разобрать было невозможно. Низкорослые существа, уложив пожираемое тело на расшатанную медицинскую каталку, скрылись за стенами глиняных ворот.

— Охренеть. — прошептала Саен. Интуитивно, она подумала о красивом парне, который вешал на себя этих мерзких созданий. И девушка утвердительно кивнула головой. — Да, это он. Черт подери! — Саен отшатнулась от кишащей личинками корзины. — Еще чего! Нет-нет. — девушка странно ухмылялась и мотала головой выражая свой протест всеми возможными способами, однако как бы далеко она не пыталась отойти от проклятой плетенки, ей это не удавалось. Корзина как старый пес оставалась с ней, рядом и около нее на равном расстоянии. Как долго длилось ее сопротивление — не известно. Мучительно выпустив воздух из охваченных паникой легких, она рухнула на землю и? И впервые за долгое время расплакалась. Она так горько плакала, насколько могло позволить ей ее закомплексованное сердце. Черные стилизованно подстриженные, но уже значительно растрепанные волосы вздрагивали и карикатурно дергались из стороны в сторону, как иголки у дикобраза. Тощая фигурка одинокой девочки, черным пятном в неумолимом пространстве было шедевральным монументом ранимой и хрупкой культуры. Если бы слезы могли вытекать из ее глаз, рукава и куртка были бы уже мокры от пролитых слез. Но в силу странного пространства, слез на лице напуганной девушки не было. Да. Именно напуганной, так как отчаянья или безысходности в душе этой натуры не было. Нет. Ее приступ был связан только со страхом и брезгливостью. И с тем, что она хорошо понимала: выбраться отсюда возможно только таким образом — не просто позволить личинкам сожрать себя, а самостоятельно, собственноручно положить и вложить их в ее личное тело.

— Все временно. Все течет. Все изменяется. Ничто, кроме фотографий или картин, не может быть статичным. И даже они: блекнут, рвутся, искажаются, кто-то их сжигает, обращается все в прах. И как бы долго меня не мучили — это рано или поздно закончится. — думала про себя Саен. — Рано или поздно. Что за глупость! — девушка оживилась. Ее природное упрямство не раз спасало ее же эмоциональную бодрость, не давая, благодаря агрессии, впасть ей в меланхолию или уж чего хуже в отчаянье. — Черт! Какой дурак такое придумал «рано или поздно»! Тоже мне утешение! Как может быть поздно, если оно уже закончилось? И вообще, поздно для кого? Так же само, как и рано! Рано для кого и для чего? — брови Саен нахмурились, она отряхнула пыль с одежды и расхаживая из стороны в сторону продолжала аутотренинговый спор сама с собой. — Рано или поздно. Ха! Рано — сказал мучитель, вытирая плеть от крови. Поздно — прошептал мученик и сдох. — Саен рассмеялась, но смех этот был больше похож на остаточное рыдание. Как бы весело, но грустно, и не смех и не стон. — Значит, поздно. — решительно произнесла она и сняв всю одежду подошла к плетеной корзине.

Глава 11. Грена

Саен лежала на железном стеллаже. Скорее всего, железном, так, по крайней мере, ей казалось. Спина чувствовала твердую неудобную основу. Так же она ощущала вокруг себя тепло. Глаза открыть она не могла. Пошевелить рукой или ногой тоже не удавалось. Все ее тело было придавлено деловито шуршащими личинками. Ей не было больно — боль уже прошла. Но было тяжело дышать. Груз, скопившийся на ее хрупком теле неприятно давил своей массой. Темнота и полное неведение происходящего вызвали скачок давления. Сердце забилось быстрее, постепенно накатывал приступ паники. Вот-вот и вся сущность Саен взорвется. Ей хотелось вскочить и бежать, но сил не было. Одолеваемый страх, замкнутость пространства — все разъедало ее изнутри подобно ненасытным червям. Замерев на секунду, овладев собой, Саен почувствовала, как вокруг нее стало еще теплее, потом еще и еще и вот уже совсем горячо! «Нет, нет, только не это» — трепыхалось в сознании. Жар не угасал, но и не становился сильней. Саен ощущала капельки пота, ей было нечем дышать — она задыхалась, было очень жарко и душно, а проклятые коконы намертво восседали на ней. Все попытки стряхнуть их с себя или вообще произвести хоть какое либо движение обратились в полное поражение. Саен лежала как труп. Только не просто труп, а живой, скованный недугом, в абсолютном сознании живой чурбан. Она понимала, что ее собираются поджарить. Запечь, как ванильную запеканку живьем! Только вместо творога и изюма, в ней будет человеческий фарш и черви.

Саен не сдавалась, она продолжала борьбу, но чем упорнее она была в своих командах, тем быстрее слабело ее тело. Впервые в жизни ей захотелось заснуть или потерять сознание.

— Черт побери! Вырубайся! Давай, дура! Ты можешь! Ты должна заснуть! Ну как же это так. — кричала про себя Саен, в надежде овладеть сознанием и приказать телу уснуть. Но тщетно. — Идиотка, нужно было изучать раджа-йогу. Дура! Где же эта чертова самадхи! Ну же! Отключайся! — Саен продолжала беззвучный спор внутри себя. Но в данной ситуации, ни агрессия, ни карикатурная медитация, ни ее привычная брань не могли остановить то, что с ней происходило, напротив, только усиливали всю болезненность происходящего. Она не засыпала и не двигалась, она лежала и лежала, чувствуя каждую секунду мучения. Жар в печи усилился и ей практически не чем стало дышать, но воздуха все же было достаточно для того, чтобы она была здесь и сейчас. Пот катился градом. Ноздри жадно хватали раскаленный воздух. Лицо, рот и все тело было покрыто прилипшими коконами и потом.

Спустя неопределенное время Саен почувствовала, как она сама ссыхается. Глаза, руки и все внутренности лишились влаги. Ей было очень больно и дискомфортно переживать подобную метаморфозу, но мыслей уже никаких не возникало, да и силы ее покинули, быть может, сознание, которое так долго боролось, участвуя в спасательной операции тела и духа — сдалось или исчезло совсем. Коконы что обрамляли ее, стали съеживаться. А ее собственное истощенное тело, словно что-то засасывало. Совсем скоро, они: коконы и Саен, образовали единый высушенный гигантский организм. Теперь все, что раньше было человеком, превратилось в плотный и хрупкий панцирь неведомого существа, в морфологии которого, нет места сочленениям и кутикулам. Просто гигантский кокон, без сознания, но с развитой нервной системой.

И вот, что-то царапнуло, что-то поддело и что-то намотало. Саен ощутила невыносимую боль. Из отверстия, где предположим должна быть голова, невидимый механизм потянул изо всей силы вперед и закрепил часть Саен на крючок и стал наматывать ее на веретено. Тонкая-тонкая, полупрозрачная нить. Теперь эта нить — человек или наоборот. Человек — это нить и его вытягивают из собственного кокона.

«Теперь я Сират — мост, раскинутый над Адом. Я острее меча и тоньше волоса, и скользкий как лед. Страшись, о, путник! Ибо это темная и обожженная дорога, с обеих сторон которой размещены раскаленные крюки. Преодолеют меня не многие. И сказано, что длина моя равна расстоянию в 15000 лет. Некоторые пройдут по мне без вреда, другие — с ранами, а некоторые упадут в адский Огонь. Да, я скользкий, как лед, на мне крюки и широкие щипы, у меня колючки, подобные колючкам саадана. Можешь плакать путник. Ибо не вспомнишь о своих семьях в Судный День. Так как в трех местах никто не вспомнит о других: у Весов аль-Мизана, пока он не узнает, перевесят ли его благие дела или нет; когда будут раздавать свитки, и будет сказано: „Вот! Прочтите мою книгу!“, пока человек не узнает, с какой стороны получит свою книгу: справа, слева или из-за спины; и передо мной — Сиратом, когда я буду, раскинут между двумя хребтами Ада, перед вами…» — в пространстве скрипел сиплый голос, было сложно определить половую принадлежность, но он звучал и звучал, обращаясь к кому-то, вещая в вечность свои истины. Вокруг не было ничего — только голос и тонкая нить. Потом стальные ножницы мироздания обрезали нить пополам.

Глава 12. Упрямый человек

В комнате было мрачно. Шторы плотно задернуты. На столе беспорядок, состоящий из полотен изрисованных листов бумаги, слабо подсвеченный настольной лампой. Саен подняла голову и столкнулась с собственным отражением.

— Твою мать! — вздрогнула сонная девушка. Она отвела от себя взгляд и в зеркале заметила пистолет. Только сейчас она ощутила крепко сжатый в руках предмет. Перевела взгляд и внимательно осмотрела оружие. Сидя перед зеркалом, вероятнее всего, она заснула. Рука затекла и сейчас она чувствовала неприятное покалывание в онемевшей кисти. — Вот зараза. — вслух продолжала ругаться Саен. Когда боль прошла, она задумчиво вперила взгляд снова в зеркало. — И приснится же такое. — она долго смотрела себе в глаза словно пыталась, что-то разглядеть или прочесть мелкую надпись на иностранном языке. — А может это не сон? — Саен резко встала, молниеносно подошла к входной двери, приоткрыла ее и воровато высунувшись наружу осмотрела коридор. Пусто. Никого нет. Только едкий противный запах, который ненавистен ей неизменно присутствовал в каждом паскале воздуха. Саен захлопнула дверь и вернулась к зеркалу, удобно усевшись в потрепанном кресле. Ей показалось, что она сидит слишком низко, для того чтобы рассмотреть себя и дальше продолжить беседу с собой. Посему, девушка активно попыталась отрегулировать рычаг высоты, однако механизм не слушался ее и она смачно выругалась.

— Отечественное дерьмо! — прошипела она и взяв пистолет в левую руку снова обратилась к зеркалу. — Ну что? — спросила она саму у себя. — Подведем итоги? — Саен выдавила наигранную улыбку, которая больше пугала, нежели делала ее милой. — Мне приснился бред. Именно тогда, когда мы договорились с тобой прервать наше путешествие в мире каторги и слабоумия. Вывод: может быть это не бред. А может быть все-таки бред. — Саен вздохнула и поправила волосы, убрав торчащие локоны со лба, во время сна ее привычная прическа несколько деформировалась и это ее тоже раздражало. — Птица. Дурная глупая птица. А еще эти черви. Фу. Гадость какая. Что же делать? Предположим, мы с тобой уже это сделали. Предположим, глупая птица дала нам второй шанс. — Саен опрометчиво потерла глаз, в который клюнул ее ворон — глаз не болел и был на месте, она мимолетно улыбнулась и продолжила — Мы проснулись! Но конкретного доказательства нашего перерождения нет. Ведь так? Я например не помню толпу ряженных предков, которые бы весело махали нам рукой и тащили в свою обитель, мол вот, оставайся, как тут классно! Мы тебя ждали и все такое. И не видела Бога Великого. — Саен торжественно развела руками помогая себе подчеркнуть важность произнесенного. — А ты? Ты вроде бы тоже не видела Его? Ведь так? Или может? Нет? Тайком ты с ним не встречалась? Вот и я об этом же. Все что к нам пришло — это птица. Тупая, глупая птица. А птица не может быть богом! Наверное. — Саен потерла лоб, видимо все эти философские колебания и размышления утомляли ее и не один год. — Ладно, продолжим, сестра! — Саен снова взбодрилась. — Итак, кем бы ни была птица, она нам ничего толкового не показала. Слышишь меня? Ты! Черноклювая!!! — девушка скосила глаза, будто за спиной в зеркале и впрямь она видела птицу, сидящую на удивительно аккуратно заправленной кровати. Постель — это было единственным место в квартире Саен, где всегда был идеальный порядок, невзирая на настроение и время суток. — И даже если ты пыталась что-то показать или рассказать! — пригрозив пальцем кричала Саен, — Учти! Я все равно приму мое собственное решение! Вам меня не запугать! А если вы там, на верху, что-то надумали, делайте это умнее! Слышишь меня, тупая тварь? Так и передай им! Посредник чертов. — накричавшись вдоволь на невидимого врага, Саен глубоко вздохнула и удивительно спокойным взглядом обратилась снова к зеркалу. — Итак, сестренка. Мы остановились с тобой на обоюдном, согласованном, объективном выборе. Анализируя и взвешивая все факты, единогласным решением принято удовлетворить истца: в деле «о добровольном признании во вредительстве миру» поданным 29.10.1986 г. от Саен Ван Цзоу к Миру и Вселенной, выиграл истец! Прошение истца суд просит полностью удовлетворить, а именно — расстрел. Решение принято и не подлежит апелляции. Дамы и господа прошу привести приговор в силу! — Саен истерично засмеялась и так же резко оборвала свой смех. — Вот видишь, сестричка. Странные они все же, эти люди. Придумывают суды, а сами не знают, как чинить правосудие. Бумажное оно у нас какое-то, правосудие. Почему человек не может, испытывая неудовлетворенность в том, что он человек, подать прошение о собственном расстреле? Ведь это так просто. Факты, доказательства, улики — ведь все же это есть! И это мое личное право подвергнуть себя критике и не только. Если я преступник для целой вселенной! Почему же, когда я заявляю об этом, с меня смеются, а человек, который скрывает свою преступную деятельность — интересен людям и вызывает куда большего, как они говорят, и должного внимания. Где справедливость? Ее нет сестричка. И очень жаль. Трубят нам о том, какие у нас права и сколько свободы, а на деле пустые слова. И теперь честного гражданина превратят просто в самоубийцу. Такая вот система. — Саен грустно и криво улыбнулась. — Я преступник для Вселенной, а я на воле. Что ж. — девушка сняла пистолет с предохранителя. — Если Вселенная не хочет себя спасать от меня и ее мнимые соратники молчат, я сделаю это сама. За нас двоих, сестренка. — прозвучал хлопок. Короткий. Громкий. Одиночный.

Тело некогда человека, опрокинуло силой выстрела. Обмякшее тело с вытекшим глазом и разорванным ухом нелепо распласталось на полу, как будто хозяйка драгоценной жизни, перед смертью пыталась запрыгнуть на кровать, но допустила ошибку в прыжке.

Наверное, если бы ворон действительно сидел в тот момент в квартире Саен, он обязательно горестно и с неподдельным сожалением покачал своей иссиза-черной головой.

Июль 2015 — Март 2016 г.

Бунто. М. П.

Content

Бунто Мария Павловна Искажение

Глава 1. Встреча

Глава 2. Воссоединение

Глава 3. Скольжение

Глава 4. Волны

Глава 5. Страна солнца

Глава 6. Тени прошлого

Глава 7. Трое и тот, кто наблюдает

Глава 8. Oculorum

Глава 9. Шелкопряды. Часть 1

Глава 10. Шелкопряды. Часть 2

Глава 11. Грена

Глава 12. Упрямый человек