Иван Охлобыстин

Песни созвездия Гончих Псов (сборник)

Издательство выражает благодарность Ирине Горюновой за помощь в приобретении прав на книгу

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Нулевой километр

«Употребление в пищевых целях опасно для жизни».

(Надпись на этикетке туалетной воды «DIOR HOMME»)

Утро, стыдливое, но целеустремленное, как судебный пристав, вырвалось из-за бескрайнего сибирского горизонта, пронзило прохладными лучами вековые чащобы, сверкнуло радугой на влажных от росы обрывках колючей проволоки, свисающих с покосившихся столбиков забора, некогда надежно ограждавшего территорию леспромхоза от губительных прелестей развитого капитализма. Встрепенулись жилистые усть-куломские петухи, сладострастно зевнули складские сторожевые псы, бытийно хрякнул в сарае боров Индустрий. Вслед за ними проснулся и весь Усть-Куломск.

Ровно в 9.00 вздрогнул на столбе у колодца громкоговоритель хриплым голосом зарубежной исполнительницы музыки соул.

На пороге второго от пруда дома появился начальник планового отдела леспромхоза – Валериан Павлович Рюриков. Он близоруко всмотрелся в стайку галдящих у крыльца воробьев и сказал: «Писю вам, гули, а не хлебушка».

Выразив таким образом свое отношение к дикой неорганизованной природе, Валериан Павлович направился в сторону поселкового клуба. У колодца на перекрестке к нему присоединился бригадир дорожников Прокопенчук.

– Здоровеньки булы, Валериан Павлович! – поприветствовал он начальника планового отдела.

– Гуд монинг, Прокопенчук, – ответил тот и поинтересовался: – Что, я слышал, вместо Штиля Лукова поставят?

– Брехня, – ответил Прокопенчук.

– Это хорошо, что совсем брехня, – кивнул Рюриков. – Помните, как он на элеваторе чуть в зерне не утонул?

– А как же! Это я его багром доставал, – напомнил бригадир. – А как в столярном клее ноги грел? «Болгаркой» полночи выпиливали. Очень жалко Штиля отпускать.

– Что поделаешь? – вздохнул начальник планового отдела. – Это же он меня на начальника планового рекомендовал, но отработал свое Иоганн Иоганнович. По здоровью уходит. Официально справку получил. В Эстонии хутор поставит, корову купит и заживет по-немецки.

– Да, немцы жить умеют, – согласился Прокопенчук и взглянул на часы. – Восемь уже. Надо Штиля до девяти проводить. Иначе магазин откроют.

– Стратегически мыслишь, Прокопенчук, – согласился Рюриков. – Не помню уже – ты за что сидел?

– Так оправдали меня, Валериан Павлович, – уклонившись от прямого ответа, напомнил бригадир.

– Оправдали?! – усмехнулся начальник планового отдела, но видя смущение бригадира, сменил тему: – Как там твои цветы, Микола?

– Четыре луковицы принялись, две японские, одна крымская и одна испанская, – гордо отрапортовал тот.

– И охота тебе ползарплаты на импортную траву угрохивать?! Тебе же агроном сказал, что они в сибирских условиях не приживутся. Юг нужен, – пожал плечами Валериан Павлович.

– Че он понимает, агроном?! – возмутился Прокопенчук. – У него батько рекетир был.

– При чем тут его отец? Агроном свой в астрале, – возразил начальник планового отдела. – И человек он хороший.

– Очень хороший, – мечтательно улыбнувшись, согласился бригадир, но добавил: – Все равно: будут розы! Я название сорта придумал: «Куломская звезда».

– Хорошее название, – поддержал Рюриков.

* * *

У клуба их ждала наиболее сознательная часть коллектива: бригада дорожников Прокопенчука, бригада молдаван во главе с Жорой, секретарша Любочка, главный бухгалтер Ефим Раппопорт, шофер Санька Манукян и, соответственно, сам виновник торжества Штиль. Иоганн Иоганнович держал в правой руке потрепанный чемодан.

– И все имущество? – кивнув на чемодан, полюбопытствовал начальник планового отдела у Штиля.

– Остальное на карточке, – честно признался он, но тут же поспешил уточнить: – Замки и петли на чемодане железные. Много ли старику надо?!

– Ах, да я вас умоляю, Иоганн Иоганнович! – искренне возмутился Раппопорт. – Какой вы старик?! Вам жить да жить!

– Вот он и собирается, – неумело вставил Жора.

– Господин Штиль, – обратился к отъезжающему начальник планового отдела, – пройдемте в клуб. Для официального прощания. А то скоро автобус придет.

Иоганн Иоганнович устало кивнул и последовал к входным дверям цитадели усть-куломской культуры. Вслед за ним потянулись его бывшие подчиненные.

Собрание открыл Рюриков. Выйдя на сцену и откашлявшись, начальник планового отдела обратился к собравшимся:

– Вам ли, господа трудящиеся, напоминать о заслугах господина Штиля?! Именно под его руководством наш леспромхоз девять лет держал первенство района по заготовке леса. Каждый квартал мы выходили с перевыполнением. Зажили, не постесняюсь сказать, как полагается. Но всему приходит конец. Мы – люди, господа, и силы наши ограничены природой и Уголовным кодексом. Устал наш дорогой председатель. Сильно устал. Пора ему отдохнуть. Тяжело нам будет без него, но иначе никак. В добрый путь! А теперь слово предоставляется господину Штилю.

Иоганн Иоганнович поднялся с места, взглянул на собравшихся, помолчал и наконец произнес:

– Крышу на складе пора перекрыть. Скоро посыплется. Все.

В наступившей тишине звонко всхлипнула секретарша Любочка. Ее незапланированное рыдание спровоцировало овацию. По завершении оной слово опять взял Рюриков.

– Да, господа, наши чувства словами не выразишь, – подытожил он. – Но и слов из песни не выкинешь. Так и идем «с песней по жизни».

Произнеся идеологически зрелую бессмыслицу, Валериан Павлович призывно взмахнул рукой, обращая взоры присутствующих к занавесу.

На сцену вышел упитанный скаут с двуручной пилой и смычком. Устроившись поудобнее на заблаговременно выставленном стуле, скаут поставил пилу перед собой на одну ручку и принялся елозить по зубчатому полотну смычком. «Ах, мой милый Августин, Августин, Августин! Ах, мой милый Августин! Все прошло, все!» – понеслось к гипсовой лепнине на потолке клуба.

Спустя двадцать минут заляпанный весенней грязью «пазик» увез Иоганна Иоганновича навстречу новой жизни. А провожавшие его долго смотрели вслед непревзойденному по проходимости шедевру отечественного автопрома, напоминающему сзади писающую девочку. Было во всем этом что-то очень трогательное, а потому немного неприличное. Первым это понял и выразил за всех Прокопенчук.

– Отарбайтился хер Штиль, айда мужики дальше с елками сношаться! – горько пробурчал он и отвесил стоящему рядом щербатому вальщику звонкий подзатыльник.

Отъехав на приличное расстояние от леспромхоза, Штиль остановил машину, вышел на дорогу, огляделся вокруг, вздохнул полной грудью и внятно произнес: «Красота-то какая!»

В это мгновение его накрыла тень пролетающего мимо грузового вертолета.

Знал бы пожилой немецкий труженик, что точно такие же слова прозвучали в кабине летательного аппарата! Их произнес свеженазначенный директор Усть-Куломского леспромхоза – господин Литвиненко Юлий Иванович, летящий в сопровождении своей супруги Анастасии Петровны и дочери Оленьки в направлении нового места работы.

– Красота-то какая! – любовался открывающимся в иллюминатор видом тайги Юлий Иванович.

– Красота, – согласилась с ним супруга и поинтересовалась: – Как ты думаешь, Юлик, нам долго этой красотой любоваться придется?

– Полгода от силы, Кися, – ответил тот. – Мое назначение в Областную думу практически уже на нужном столе. Нужно быстро совершить что-то героическое и продолжить карьерный рост.

Незаметно подобравшийся к ноге нового председателя песик попробовал вступить с левой брючиной в любовную связь. Литвиненко с отвращением отпихнул песика и обратился к пилоту вертолета:

– Бахов, ты зачем с собой собаку таскаешь? Ты где ее взял?

– Официантка знакомая щенком подарила. Карлос всегда со мной, – не поворачивая головы, объяснил тот. – Талисман. Вертолет – штука опасная. Не планирует.

– Ваня, но хотя бы найди псине подругу, он совсем дикий, – посоветовал Юлий Иванович.

– При нашем с ним графике работы нет времени на личную жизнь. Сегодня там, завтра еще где-нибудь, – пожаловался пилот.

– Ничего, ты со мной месяца на три здесь застрянешь, леспромхоз большой, мобильность передвижения нужна, – успокоил его председатель.

– Будет мобильность, – мотнул головой Бахов.

На совхозном поле, раскатанном землеукладчиком под взлетную полосу, семью нового директора встречал грязный «пазик», управляемый Санькой Манукяном.

– Поприличнее транспорта не было? – хмуро поинтересовался у него Литвиненко.

– Как же не было?! Полно! Только по весне дороги развезло, и на «поприличнее» в Усть-Куломск не пролезем, – ответил тот и добавил: – К концу месяца подсохнет.

– Не будем ждать конца месяца, – постановил Юлий Иванович. – Поехали. Сколько нам ехать?

– К полночи доберемся! – радостно сообщил Санька, забираясь в машину. – Дом вам такой нарядный приготовили. Два дня красили. Красота! Правда, лаком пока воняет.

– Кому это там памятник? – вглядываясь в вечерний сумрак, поинтересовался Юлий Иванович.

– Леннону, – ответил водитель. – Там территория совхоза начинается. На личные средства трудящихся поставили. Бронза!

– Ленин через «и» пишется, – напомнил Литвиненко, удивляясь наличию в руках вождя мирового пролетариата бронзовой гитары.

– Нет, это не Ленин, а Леннон, – засмеялся Манукян, – американский поэт-песенник. Его гринго за убеждения шлепнули. Тут народ очень культурный. Раньше деревню Жлобино называли, а они на общем собрании ее в Вудсток переименовали. Хороший народ. Мы часто к ним в гости ездим.

– Эва как! – подивился Юлий Иванович, провожая взглядом орлиный профиль невинно убиенного поэта, пока того не растворили вечерние тени.

* * *

На рассвете следующего дня нового директора у порога встречали начальник планового отдела и главный бухгалтер с банкой меда в руках. Юлий Иванович вышел к ним из дома в пижаме, с марлевой повязкой на лице.

– Сопливый, видать, – тихо шепнул начальнику планового отдела Раппопорт. – Столица!

– Тихо! – цыкнул на него Валериан Павлович и обратился к Литвиненко: – Продуло в дороге?

– Лаком несет, – сдирая марлю с лица, пояснил тот. – У Киси ночью галлюцинации были, а дочке нравится.

– Молдаване лаком крыли, – кивнул Рюриков.

– Чего здесь молдаване делают? – удивился директор.

– За лес работают гастарбайтеры, – сообщил Ефим Михайлович. – В Молдавии леса не густо, а строиться надо. Простите за любопытство – вы, случаем, рядом с 15\816 ИТУ коттеджный поселок не строили?

– Строил! И пансионат для ветеранов МВД рядом, – подтвердил Литвиненко. – Откуда знаете?

– Отбывал я там, при прошлом начальнике, Семене Александровиче, – радостно признался главный бухгалтер.

– Да?! Дружил я с Семеном Александровичем, – крякнул встревоженный своей популярностью Юлий Иванович. – И как же вас?..

– По растрате чалился, – опередил его вопрос Раппопорт. – Людская зависть и наветы.

– И много тут таких, как вы? – осторожно уточнил директор.

– Я вас умоляю! Таких, как я, много не бывает. Только я и директор магазина, он по расхищению, – успокоил главный бухгалтер, – остальные на этой «химии» по другим статьям осели.

– Хватит, Фима! – прервал его тираду начальник планового отдела и заверил Литвиненко: – Можете не беспокоиться, господин директор. Народ у нас прогрессивный, трудовая дисциплина на высоте. Основная часть коллектива – поволжские немцы. Двумя кооперативами сюда прибыли. Старый директор Штиль у них председателем на родине был. Нормальные люди в леспромхозе. Только пьют. Так везде пьют. У нас пьют после получки. Три дня, не больше. Все остальное время работают.

– Почему три дня? – не понял Юлий Иванович.

– Пока деньги не кончатся, – пояснил Рюриков. – Потом в Белоборске три дня пьют. Потом в Машковой поляне.

– Тоже три?

– Совершенно верно! Все в порядке выплаты заработной платы: Усть-Куломск, Белоборск, Машкова поляна. К работе возвращаемся тем же порядком. Круговорот водки в природе. КВВП, короче говоря.

– Срывов не было? – нахмурил брови директор.

– Только один, – признался начальник планового отдела. – Пять лет назад баржа с водкой утонула. Пришлось водку из Сыктывкара самолетом высылать. Успели. Даже с перевыполнением плана к концу квартала вышли. Жуть!

– Жуть, – согласился с ним Литвиненко и распорядился: – Соберите вечером бригадиров на планерку. К девяти, предположим. Будем решать, как жить дальше.

– Будем! – восторженно поддержал его инициативу главный бухгалтер и протянул банку: – Попробуйте нашего медку. С поповской пасеки. Другого такого нет. Прямые поставки.

– Почему с поповской? – спросил директор.

– Там поп живет, вдовец, – объяснил Рюриков, – старик совсем, на «покое». Но когда надо, детей крестит и дома освящает. А мед его друг-генерал сюда возит. Кроме них, дороги на пасеку никто не знает.

– Почему? – не понял Литвиненко.

– Места здесь такие, каждое со своим секретом, – сообщил Раппопорт.

В назначенное время начальник планового отдела собрал бригадиров в клубе, и Литвиненко обратился к ним с речью.

– Господа трудящиеся! – начал он. – Администрация края поручила мне руководить нашим родным леспромхозом. Точнее – вашим родным. Что сути не меняет. Высокие стандарты трудовой дисциплины и демократического энтузиазма, заданные на последнем совещании, вдохновляют нас на многократное повышение производственного коэффициента!

– Зарплата больше будет? – уточнил один из бригадиров.

– Может быть, – кивнул директор, внутренне досадуя на корыстную нотку в прозвучавшем вопросе.

– Дедсад достроят? – полюбопытствовал другой бригадир.

– Могут, – заверил Литвиненко.

– Отпуска летом? – опять прозвучал вопрос из зала.

– Господа, – возмутился Юлий Иванович, – что вы все о своем и о своем? Шире надо думать!

Бригадиры пошептались, и наконец за всех спросил Жора:

– Мы вот нервничаем – как там международная обстановка?

– Не стану скрывать – трудности имеются, Чавеса по дипломатической линии давят, с Бен Ладеном непонятки, но при чем здесь международная обстановка? – не понял Литвиненко.

– Так вы же сказали – шире, – развел руки Жора. – Шире некуда.

– Я имел в виду плановые показатели, – объяснил директор.

– А! – разочарованно вздохнули присутствующие.

– Нет, – поспешил уточнить Юлий Иванович, – мы, конечно, будем решать и бытовые вопросы. Они имеют место быть.

– Еще как имеют! – поддержал его Прокопенчук. – В школе всю отопительную систему менять надо. Детки зимой низами морозятся.

– Ай-яй-яй! – восскорбел Литвиненко. – Безобразие! Куда прошлый директор смотрел?!

– Куда надо смотрел, – быстро объяснил начальник планового отдела. – Труб в обрез было, а больница холодная семь лет стояла, больные и низами и верхами студились. Трое насмерть замерзло.

– Как же так! – воскликнул Юлий Иванович. – В то время как отечественные металлургические гиганты производят миллионы километров труб в месяц, не хватает труб на отопление какой-то школы! Да нашими трубами можно весь земной шар пять раз обмотать! Я в журнале «Роллинг Стоунз» цифры видел.

– Обмотать чего угодно можно, – буркнул Прокопенчук, – а школа холодная стоит.

– Это просто недоразумение, – предположил директор. – Вот позвоню в район и все улажу. Нам еще чего-нибудь для нормальной демократической жизни надо?

Все присутствующие одновременно подняли руки.

– Вот как?! – озадачился Литвиненко и предложил: – Вы, господа, списочек составьте. Для удобства.

* * *

– Неужели так много не хватает? – сжимая в руке пачку исписанных бригадирами листов, обратился к финансовому директору Юлий Иванович, когда они остались в клубе одни.

– Всего им хватает. Воду мутят, – отмахнулся тот. – Чего-то всегда маловато.

Хотелось бы вышку для мобильной связи поставить и для интернета, голых женщин смотреть, но разве счастье в этом?

– Не в этом, – согласился с ним Литвиненко. – Счастье совсем в другом месте. На юге непосредственно. Но я все равно передам пожелания народа наверх.

– Не надо.

– Почему же?

– Сорок раз передавали.

– И чего?

– Ничего. Два выговора и план повысили.

– Да?! – опять озадачился директор. – Что же делать?

– Пойдемте ко мне домой, пообедаем, – предложил начальник планового отдела. – Я вам кое-что интересное покажу.

Дома их встретила верная спутница Валериана Павловича – Людмила Степановна, женщина во всех отношениях притягательная.

– Милости просим, господин директор, борщик кушать, – пригласила она Литвиненко к столу.

– Да подожди ты, Людонька, с борщиком, – отстранил ее Рюриков. – Сначала я Юлию Ивановичу СДТСР покажу.

– Валя, неужели нельзя это на сытый желудок посмотреть?! – обиделась она.

– Можно, – возразил он, – только нам за обедом беседовать не о чем будет.

Начальник планового отдела принял под локоть Литвиненко и мягко направил к лестнице, ведущей на второй этаж.

– СДТСР! – торжественно объявил Рюриков, указывая директору на мощную металлизированную конструкцию, внешне напоминающую гаубицу времен Первой мировой войны и занимающую добрую половину второго этажа.

– СПР… Как, простите?! – касаясь пальцами холодной поверхности агрегата, переспросил Юлий Иванович.

– СДТСР, – терпеливо повторил начальник планового отдела и расшифровал мудреную аббревиатуру: – Сверхдальний телескоп системы Рюрикова.

– Милиция знает? – рефлекторно поинтересовался Литвиненко.

– С участковым и зоотехником поочередно наблюдение ведем, – ответил начальник планового отдела.

– За кем наблюдение? – переспросил у него Юлий Иванович.

– За отдаленными участками нашей солнечной системы, – ответил тот.

– И как?

– Пока тихо.

– В смысле – тихо?

– Никого.

– А кто должен быть?

– Наверняка сказать нельзя, но если повезет – братья по разуму.

– Вы серьезно?! – не поверил Литвиненко.

– Я материалист! – заверил начальник планового отдела.

– Я тоже, – кивнул директор. – Неужели сами такую махину собрали?

– Не совсем, – признался Валериан Павлович. – У нас один астрофизик срок отбывал. Правда, его за недостатком улик потом освободили. Двенадцать лет мы с ним отдыха не знали. Прекрасный знаток своего дела.

– За что отбывал? – не сдержал профессионального интереса Юлий Иванович.

– Обсерваторию под склад «черным копателям» сдал, – поведал начальник планового отдела.

– Чушь какая! – покачал головой Литвиненко. – Так что же у вас?.. – он попытался сформулировать какой-то вопрос.

– Талантов, как грязи, – опередил его Рюриков. – Главный инженер Луков симфонию пишет, Прокопенчук редкие цветы выращивает, агроном из соседней деревни на картах будущее предсказывает.

– Будущее?! – изумился Юлий Иванович. – Бред!

– Вы директор, вам виднее, – скромно возразил начальник планового отдела. – Но он сборной России по футболу в следующем сезоне победу нагадал.

– Ну, тогда это не гадание, это очевидно, – вывернулся из деликатного положения Литвиненко.

– Вам виднее, – повторил Валериан Павлович и добавил: – Он еще Пашке Килибаеву пенсию нагадал, и тот себе через неделю бензопилой ногу отстегнул. Теперь инвалид. Чего и говорить – агроном свой в астрале.

– Да! – не нашелся что сказать гость и шлепнул ладонью по прохладному корпусу телескопа. – Лупы, наверное, тут очень толстые. И много луп. У меня тоже в детстве лупа была. Я ее из батькинового походного бинокля вывернул и дома, на подоконнике, нехорошее слово выжег. С рабочей окраинки пацан был.

– Что же, – потер ладони начальник планового отдела, – на этой романтической ноте предлагаю вернуться к столу, скушать борща, пельменей с медвежатинкой и выпить немного, по-демократически, сибирской текилы.

– Текилы! – обрадовался директор. – За таких людей как текилы не выпить!

Домой Юлий Иванович возвращался изрядно навеселе. На улице уже успело стемнеть, и над головой директора сквозь бездонную космическую мглу мерцали многокаратные звезды. То и дело небосклон пронзали астероиды, опадая где-то в таежных чащобах. За освещенными окнами домов двигались призрачные силуэты, кое-где раздавались негромкие голоса. И все это наполняло хмельную душу Литвиненко покоем и тихой радостью. Да так сильно наполняло, что на перекрестке он не выдержал, встал на четвереньки и поцеловал землю.

– Мать родная земля! – прошептали его губы. – Отчизна!

За этим занятием его застал возвращающийся из гостей Ефим Михайлович. Однако в торжество директорской души он вмешиваться не решился и деликатно обошел перекресток дворами. Только оказавшись у себя дома, главный бухгалтер сообщил своей супруге Ядвиге Шульцевне:

– Ядичка, я тут имел радость видеть господина директора. Он что-то кушал прямо с земли.

– Ихтен захт пун, – ответила женщина по-немецки, потому что по-русски так за сорок семь лет жизни и не научилась.

– Я тебя умоляю, – понял по-своему Ефим Михайлович, – при чем здесь твоя шубка?! Шубка – дело прошлое. А тут просто драма!

Наутро Литвиненко на мягких ногах приплелся в контору, выпил полграфина воды, взялся непослушной рукой за телефонную трубку, приложил ее к опухшему лицу, набрал номер центрального управления Гослесхоза и произнес:

– Это господин Фролов?! Говорит Литвиненко. На место прибыл, с коллективом познакомился, работу начал. Нужны трубы для школьного отопления, два новых трактора-погрузчика, аппарат УВЧ-облучения, сорок рулонов стекловаты, вышка мобильной связи и еще 125 пунктов. Я послезавтра списочек с водителем пришлю. Куда? В каком смысле? В прямом. Вопрос снят. Думаю, что при таком положении вопроса нормодобычу можно увеличить в полтора раза.

Возвращая трубку обратно на аппарат, директор поделился с Раппопортом:

– Боюсь, что в центре мне не поверили. Своими силами – говорят.

– Центр на то и центр, – абстрактно отреагировал Ефим Михайлович и сообщил: – Господин Луков в трубе застрял.

– Главный инженер? – на всякий случай уточнил Юлий Иванович.

– Главный инженер, – подтвердил Раппопорт, – глубокого сопереживания человек.

– Он по какой статье проходил? – поинтересовался Литвиненко.

– Я вас умоляю! – всплеснул руками главный бухгалтер. – Господина Лукова по распределению сюда направили. Из института.

– И сразу в главные инженеры?

– А кого?! Господин Луков здесь единственный без судимости и с высшим техническим. Так пойдемте?

– Пойдемте, – тяжело вздохнул директор.

Незавидную участь господина Лукова поначалу пытались облегчить с помощью компрессора. Но поскольку главный инженер умудрился проникнуть в трубу почти до пояса, поток сжатого воздуха только изорвал ему в клочья брюки и сорвал левую туфлю.

– Как же ты, проклятый, туда втиснулся? – скорбел начальник планового отдела, укрывая своей курткой обнаженные, худосочные чресла главного инженера.

– В экспериментальном порядке, – раздалось из трубы. – Но я, господин Рюриков, в вашем участии совершенно не нуждаюсь.

– Может, попробуем его сваркой выпилить? – участливо предложил Жора.

– Сожжем, – отказался Валериан Павлович и обратился к подошедшему директору: – Ума не приложу, как господина Лукова освободить. Воздухом не выдувается, сваркой опасно. От бригады дорожников поступило предложение бревном выдавить, но Прокопенчук ответственность на себя не берет.

– Не беру, – буркнул стоящий неподалеку бригадир, – это подсудное дело.

– Но что-то делать надо?! Господин Луков налогоплательщик, в конце концов, – возмутился Рюриков, – меня в страховой компании по голове не погладят, когда узнают, что я главного инженера в трубе торчать оставил. Черт бы этого идиота побрал!

– А вот за оскорбление ответите! Я требую адвоката! – прогудело из трубы.

– Я даже не знаю, что предложить, – развел руками Литвиненко и заглянул в трубу. – Вы сами-то, господин главный инженер, что по этому поводу думаете?

– Прошу предоставить мне отпуск по собственному желанию, – попросил Луков.

– И?.. – заинтересовался директор.

– И все, – ответил главный инженер, – дальше я сам.

– Поддерживаю, – неожиданно для всех согласился Юлий Иванович и распорядился: – Трубу с главным инженером переместить в отапливаемое здание.

– Мудро, как мудро! – подал голос Ефим Михайлович.

– Господин главный инженер, – снова обратился директор к Лукову, – вы можете, хотя бы в общих чертах, объяснить, как оказались в трубе?

– Проверял уровень коррозии, – признался тот.

– Уровень чего? – растерялся Литвиненко.

– Это дырочки разные, мазюки всякие от сырости, – угодливо проинформировал Раппопорт. – Трубы десять лет в овраге лежали. Их для нового моста приготовили. В опоры.

– Моста?! – заинтересовался директор. – Какого моста?

– Нового, – прогудела труба. – Изыскания проводили на предмет расширения дороги.

– И?.. – вскинул брови Литвиненко.

– Штиль отказался, – сказал Прокопенчук. – Нихт смысла. Резервов немае. Штилю агроном карту кинул. Десятка пик легла.

– Нельзя ли без мистики? – попросил Юлий Иванович.

– Без мистики можно, но агроном – человек душевный, – пожал плечами бригадир. – Штиля дело было директорское, а нам арбайты лишние тоже не трэба.

– У меня в три репетиция! – ухнула труба. – Дети в клуб придут.

– Не сучите ногами, господин Луков. У вас с попы куртка сползает, не вводите трудящихся в искушение, – попросил Рюриков и крикнул стоящему неподалеку Жоре: – Господин Мареску, принесите, пожалуйста, мешок и веревку.

– О какой репетиции идет речь? – поинтересовался директор.

– Главный инженер симфонию репетирует с детьми, он там поет, а дети играют, – пояснил Ефим Михайлович. – Ему учительница музыки помогает. Милая такая дама, тоже по распределению. Татуировочка у нее имеется кое-где.

– Труба в клуб войдет? – потер ладонью лоб Юлий Иванович.

– Если через подсобку, то втащим, – подсказал Прокопенчук.

– Нет, это идиотство какое-то получается! – возразил начальник планового отдела. – Дети будут смотреть на главного инженера в трубе.

– Трубу за кулисы можно положить, – предложил Раппопорт, – и прямо оттуда, словами. Аудиально – по-научному.

– Почему нет! – горячо поддержал Луков. – Срывать репетицию нельзя. У нас тромбон новый, вчера ввели. А праздник на носу.

– Вы хотите сказать, что успеете симфонию к празднику написать?! – засомневался Валериан Павлович.

– Всю не успею, но адажио обязательно! Выхода нет – из управления культуры приедут, – сообщил главный инженер. – А через пятницу пробно в клубе концерт дадим.

– Плохо как! – нахмурился Рюриков. – Ну, предположим, адажио вы отрепетируете, а как показывать будете? Тоже из трубы?

– Так полтора месяца впереди! – напомнил Луков. – Успеем освободиться.

– Все равно плохо, – не успокаивался Валериан Павлович. – С вами вечно такие глупости происходят.

– Это откуда люди идут? – спросил у Прокопенчука Юлий Иванович, указывая рукой на группу рабочих, неторопливо шагающих из леса в сторону поселка.

– Грузчики с платформы идут, видать, все погрузили, – ответил тот.

– Так ведь утро еще? – не понял директор.

– При чем здесь утро?! – с горечью в голосе сказал начальник планового отдела. – В Белоборске зарплату выдали. Леса три дня не будет, пока все не пропьют.

– Как три дня?! – вскрикнул Литвиненко. – У нас план в трубу вылетит! Луков не остановит!

– Ничего не поделаешь, – пожал плечами Прокопенчук. – Штиль тоже переживал. Белоборск отопьет, деньги в Машковую поляну перевезут, и еще три дня.

– Получается, что девять дней в месяце леспромхоз стоит? – не поверил Юлий Иванович.

– Не получается, а точно стоит, – уверил его Ефим Михайлович. – Но я вас умоляю – никуда план не денется, нагоним.

– Нет! – решительно заявил Литвиненко. – Будем принимать меры! Сейчас же выезжаем в Белоборск.

– Зачем? – не понял начальник планового отдела.

– Как зачем?! Бороться за людей! Поднимать уровень гражданской ответственности, – объяснил директор.

– Я не поеду, – в категоричной форме отказался Валериан Павлович. – Нетрезвые люди с топорами и бензопилами. Неоправданный риск.

– Ладно, – зло сплюнул Литвиненко. – Один поеду. Долго туда добираться?

– По «железке» – сорок минут, – сообщил начальник планового отдела и добавил: – Но еще раз предупреждаю: смысла нет. Пока доедете, поговорить не с кем будет, кроме баб, детей и стариков.

– Я попробую, – не поддался директор и зашагал к железнодорожной платформе.

– Жора, присмотри за начальством, – приказал Рюриков. – Нельзя его одного туда отпускать.

Молдаванин-богатырь кивнул и пошел вслед директору.

Добравшись до платформы, Литвиненко решительно взобрался на железнодорожный тягач и скомандовал машинисту Егору Карманову тоном, не терпящим возражений:

– В Белоборск!

– Там… Это… – попробовал его предупредить тот.

– Знаю, – махнул рукой Юлий Иванович, – зарплата. Все равно гони! Будем исправлять недочеты прошлого руководства. Бороться за производительность труда.

– Бороться?! – не понял Егор. – С кем бороться?!

– Со всеми!

– Пока доберемся, всех не будет. Нам ехать минут тридцать, а зарплату два часа назад выдали. Они нас даже в лицо не узнают.

– Езжай! – подпихнул в спину машиниста преданный Жора.

За неимением другой директивы Карманов щелкнул необходимыми тумблерами и крутанул массивную ручку, принуждая тягач к движению. Семитонное двигательное средство тяжело лязгнуло тормозами и неторопливо устремилось по рельсам в тайгу.

По обе стороны узкоколейки потянулись колоннады корабельных сосен. Над их верхушками переливался ультрамарин полуденного неба. Иногда из таежной чащи на проезжающий локомотив близоруко таращились зайцы размером с добрую сторожевую собаку. Среди лесорубов существовало устойчивое суеверие, будто бродит где-то в районе Белоборска заяц-оборотень.

– Видели его, господин директор, – клялся Сашка Манукян, – много раз видели по весне. Он днем заяц, а ночью человек. И силищи в нем, как в отбойном молотке. Селиванова Юлька от него понесла. Ее муж Борька на работу ушел, но потом вернулся. А вечером еще раз вернулся. Юлька ему: «Чего лазишь туда-сюда, ненасытный?» А он: «Ты о чем, подруга? Я на складе троса грузил весь день. Ни на секунду не отлучался». А она удивляется: «Так что, я сама себе ребеночка полдня долбила, алкоголик?» Вот такой он, заяц-оборотень.

– Чушь собачья! – ответил тогда директор Сашке. – Нет в науке этому подтверждения.

– Чего так долго? – наконец отвлекся он от созерцания ландшафтов.

– Едем как едем, – ответил машинист, – считай, двадцать семь кило по полотну. Вкруголя катим. Напрямую, пехом, пять кило получается.

– Почему вкруголя?

– Вырубки везде. Там сосну покосили, здесь покосили, вот и двадцать семь кило получилось. Сейчас за Машковой поляной – основная вырубка.

– Не понял.

– Чего тут понимать?! Сначала всех сажали в Усть-Куломский лагерь. Они лес валили. Потом «штрафбатников» – в Белоборскую зону. Военные стали валить. Машковая поляна последняя. «Зека» туда сажали. «Зека» лес валить стал. Потом по амнистии, в связи со сменой политического режима, лагеря закрыли, а кто сидел, там и остался. Привыкли.

– Все равно непонятно, почему напрямую дорогу построить было нельзя, – плотнее запахнулся в бушлат директор.

На подъезде к Белоборску, сразу за мостом через реку, железнодорожное полотно перегораживало тело лежащего гражданина в заляпанном мазутом комбинезоне.

– Пронькин. Смазчик, – тут же опознал тело Жора.

– Погиб! – ужаснулся Литвиненко.

– Этот погибнет! – ухмыльнулся молдаванин. – Нажратый.

– Видите?! – подал голос Егор. – Давайте назад, пока беды не случилось.

– Прекратить панику! – скомандовал Юлий Иванович. – Вы, господин Карманов, нас здесь ждите, а мы пойдем в поселок.

Литвиненко ловко соскочил с тягача на землю и пошел к поселку. Жора, прихватив с собой лом, последовал за ним.

Белоборск напоминал средневековое поселение, охваченное эпидемией бубонной чумы: за гнилыми заборами выли собаки, по улицам метались всклокоченные куры и повсюду валялись мертвецки пьяные лесорубы, над некоторыми из них, жалобно всхлипывая, суетились бабы.

– Просто не верится! – нахмурился Литвиненко. – Я думал, что Рюриков преувеличивает.

– Вы о чем? – не понял молдаванин.

– Об этом, – кивнул на растленный зарплатой поселок Юлий Иванович. – Ты знаешь, где у них офис?

– А как же! Вон крыша торчит, – показал Жора.

– Немедленно туда! – азартно подмигнул ему директор. – Мы им покажем! Веди!

Молдаванин на всякий случай тоже несколько раз подмигнул начальству, перебросил лом из правой руки в левую и повел его к зданию поселковой администрации.

Дверь оказалась открытой. Литвиненко осторожно вошел внутрь и огляделся. Похоже, в офисе никого не было, только ветер гонял старую газету по коридору.

– Где же все? – озадачился директор.

– Ты кто? – раздалось у него за спиной, и в затылок Юлия Ивановича уперлись холодные стволы охотничьего ружья.

– Я новый директор. Меня вчера прислали. Приехал ознакомиться с ситуацией, – поспешил заверить Литвиненко невидимого агрессора.

Давление стволов на затылочную часть немного ослабло, и директор поторопился задать свой вопрос:

– А вы кто?

– Не важно, – стволы прижались к затылку с удвоенной силой, – зачем тебе знать? На кого работаешь?

– Я?!

– Ты.

– Я на администрацию края работаю, она в центре находится.

– Сам знаю, где она находится. С ЦРУ давно твоя дружит?

– С каким ЦРУ?

– С американским.

– Да ни с какими американцами я не имею связей.

– Врешь, – убежденно постановил невидимый собеседник.

Литвиненко в отчаянии покосился на стоящего чуть поодаль Жору:

– Господин Мареску, сделайте что-нибудь!

– Что я могу сделать?! – развел руками тот. – Это Ренат Тумбалиев. Здешний бригадир. Завалить может.

– За что?! – простонал напуганный до смерти Литвиненко.

– Кто его, татарина, знает?! – ответил молдаванин. – Татарина всегда по пьяни в войну плющит. Он разведротой командовал в Афганистане. Четыре ордена имеет и медаль за отвагу.

– Молчи, Жорка, – подал голос Тумбалиев. – Не посмотрю, что ты герой-балтиец. Как же тебя враги попутали?

– Ренатка, не могу сказать, нужно запрос в штаб делать, – хитро отговорился молдаванин.

– Сделаем, – уверил бригадир и приказал: – В кассу идите. Запру вас до утра. Утром в штаб позвоню. При попытке к бегству – расстрел на месте. Поняли?!

– Еще как поняли, – обрадовался Юлий Иванович. – Где у вас касса?

Тумгалиев провел гостей по коридору к кассе и действительно запер их там на амбарный замок.

– Тихо сидите, – уходя, распорядился он.

Едва за бригадиром захлопнулась дверь, Литвиненко шепнул Жоре:

– Надо позвонить в милицию.

– Участковый – зять Ренатки, – сообщил молдаванин. – Он сейчас на просеке в засаде. Натовский конвой ждет.

– Тоже пьяный? – ужаснулся директор.

– Зарплату всем выдали, – резонно напомнил Жора.

– Что же нам делать? – устало опустился на стул Юлий Иванович.

– Ничего. Утром Ренатка нас сам отпустит. Он больше одного дня пить не может. Контузия у него. В Кандагаре под бомбежку попал, – успокоил начальство молдаванин, устраиваясь на продавленном диване. – Мы, господин директор, здесь в полной безопасности.

В углу помещения Юлий Иванович углядел наряженную новогоднюю елку.

– У вас здесь Новый год ведь по графику? – как можно равнодушнее уточнил он у спутника.

– Ага, – подтвердил тот, – без опережения.

– И то хорошо, – успокоился директор, потер ладонью затылок и неожиданно мечтательно улыбнулся. – Я Новый год люблю. Сугробы хрустящие в мальчишеский рост. Бабушка нам с братом сахар с молоком варила. У меня брат-близнец был – Генка. С отцом в экспедиции пропал. Отец на полярной станции метеорологом работал. Эх! Чего мы только с Генкой не творили!

На улице прогремел оружейный выстрел. Потом еще один. Потом сразу четыре подряд.

– Что это?! – вскочил на ноги Литвиненко.

– Девятая рота в прорыв пошла, – зевая, сообщил Жора.

– Какой прорыв?! Что, здесь все с ума посходили, что ли?! – взвизгнул директор.

– В Белоборск со штрафбата присылали. Тема у них такая – по пьяни про войну. Это еще ничего. Вот в Машковой поляне бывшие «зека». Правда страшно. Поэтому Штиль на зарплату перед Машковой поляной посты выставлял.

– Неужели про это в центре не знают? – возвращаясь обратно на свой стул, удивился Юлий Иванович.

– Почему не знают?! Знают, – еще раз зевнул молдаванин. – А что им делать? Дальше нашего леспромхоза не пошлешь. Мы крайние. И при Штиле у нас план был.

– При Штиле! При Штиле! – ревниво вспылил Литвиненко. – Заладил! И при мне план будет.

– Это вряд ли, – покачал головой Жора. – Штиль потому и уволился, что сил наших под завязку стало. Не тянем мы план. Хоть убей, не тянем.

– Пьете, как сволочи, потому и не тянете! – заявил Юлий Иванович. – Порядка нет. Порядок будет – и план будет. Я распоряжусь, чтобы в поселковые супермаркеты больше водки не завозили.

– Тогда, господин директор, вы здесь один останетесь, если не кончат вас, конечно, – перевернулся на бок Жора. – Людям водка очень для жизни нужна. Без водки смысла нет тайгу топтать.

– Мы зарплаты можем увеличить для передовиков, улучшить жилищные условия и поднять художественную самодеятельность. На моей прошлой работе через месяц-другой режиссер из Петербурга освободится. Мы его пригласим. И композитор тоже там есть. Правда, он рецидивист. Кличка «Модест», – начал размышлять директор.

Но молдаванин уже слышать его не мог, поскольку забылся крепким сном. Вскоре и Юлия Ивановича сморило. Он сполз со стула на теплый дощатый пол, прислонился к стене и закрыл глаза.

Ему снился МХАТ. Давали «Гамлета». Луков играл принца, Прокопенчук – Горацио.

– На свете есть такие чуды, о чем не ведал агроном, – продекламировал главный инженер.

– Агроном свой в астрале, – прозаично не согласился с ним хохол и показал на стену бутафорского замка: – Побачь, прынц, идет оно.

На стене появилась гигантская ушастая тень.

* * *

Литвиненко проснулся от толчка в плечо. Над ним стоял приземистый татарин в телогрейке, с ржавым ножом.

– Мы хаш сварили. Будешь? – спросил татарин.

– Хаш – это что? – поднимаясь на ноги, поинтересовался директор.

– Из баранины. С бодуна хорошо, – ответил неизвестный и протянул для рукопожатия руку: – Я Тумбалиев. Бригадир здешний.

– Вы нас вчера напугали, – без малейшего намека на критику признался Литвиненко.

– А я знал?! – огорченно крякнул бригадир. – Зарплата всегда так. Но потом у нас не забалуют. Дисциплина!

Он вывел Юлия Ивановича из здания конторы на задний двор. Там, вокруг костра, сидели несколько членов бригады Рената, тоже татары, и Жора. Молдаванин энергично хлебал что-то из глубокой алюминиевой миски.

– Проснулись, господин директор?! – приветствовал он начальство. – Вы стихи читали во сне. Так красиво читали, что я думал – радио. В темноте руку протянул. Выключить хотел, чтобы вас не разбудить, а там ваше лицо.

Татары переглянулись и хмыкнули.

– Тут запоешь, – пробурчал Литвиненко, садясь с ним рядом на пень. – То главный инженер в трубу, падла, залезет, то в голову ружьем тыкают.

– Простите меня, – покаялся Тумбалиев. – Миной меня стукнуло, под Кандагаром. Год думал, как меня зовут. Пока думал, под трибунал отдали. И в штрафбат. Как выпью, так шпионов ловлю.

– Вспомнили? – хмуро спросил Юлий Иванович.

– Что вспомнил? – скосил на него и без того раскосые глаза бригадир.

– Как зовут?

– Нет, – честно признался Ренат. – В штрафбате новое имя сказали.

– То есть как – новое?! – не поверил директор. – В штабе документы на всех должны были остаться.

– Так меня в штабе миной стукнуло, – объяснил Тумбалиев. – Я один живой остался. Штаб сгорел, бумаги сгорели, кухня сгорела, все сгорело. По наводке моджахед бил. Диверсант рядом, в ущелье сидел. Наводил артиллерию по рации.

Ренат наложил из казана в тарелку рыхлой массы коричневого цвета и протянул Юлию Ивановичу: – Кушайте. Ай, как вкусно! Четыре часа варили.

Литвиненко забрал тарелку и кивнул на татар, сидящих вокруг костра:

– Твоя бригада?

– Моя! – гордо сообщил Тумбалиев. – В одном штрафбате служили. Соколы! Голыми руками, впятером, вражескую батарею передушили.

– Герои, а пьете! – укорил их Юлий Иванович. – Сейчас надо всех в порядок приводить и – в лес.

– Нельзя, – покачал головой татарин, – Покалечатся. Два дня на здоровье.

– Обалдел, что ли?! – вспылил директор. – Какое здоровье?! Нам центр головы снимет!

– Нельзя, – настаивал Ренат, – леса много, людей мало, я больше сидеть не хочу.

– Но что же делать, господа хорошие?! – скорбно заломил руки Юлий Иванович. – Сверху план требуют, снизу работать не могут.

– Могут, но нечем, – вздохнул Тумбалиев. – Погрузчик старый, пил всего девять, пять ломаные, на весь поселок один автобус. Зарплата очень плохая.

– Покушайте хаша, и все уладится, – улыбнулся доселе молчавший Жора.

Литвиненко зло зыркнул на него, но за ложку взялся.

– Уладится!!! – негодовал директор из прибрежных кустов около моста. – Несет, как Темзу по приливу. Хаш!

– Не тужьтесь, оно само. Это с непривычки, – советовали ему Егор и Жора, сидючи на массивном бампере железнодорожного тягача.

– Плохие тут у вас привычки! Бригадиры контуженные с оружием по улицам бегают, три дня из рабочего графика вылетает, – продолжал сердиться Литвиненко. – Река-то как называется?

– А никак, – развели руками его спутники. – Раньше Имперка называлась, потом просто Перка, теперь вообще никак. Было дело…

– Сколько нам до Усть-Куломска? – перебил их воспоминания Юлий Иванович, возвращаясь к узкоколейке.

– Сорок минут где-то, – ответил Егор. – Зимой час-другой. Снегом часто заносит.

– Почему напрямую дорогу не проложили еще?

– Три года назад геологи лазили, мерили, мерили, но Штиль отказался.

– Опять ваш Штиль?! – взорвался Литвиненко. – Саботажник ваш Штиль!

– Нет, Иоганн Иоганнович мужик хороший был. Осмотрительный, – не согласился Жора. – Он так говорил: в России главное – выжить, остальное само, хошь не хошь, случится.

– Да, вот еще: я там на реке лодку видел, – вспомнил Юлий Иванович. – Трое в лодке были и песню пели: «На лодочке, по Яузе-реке». Тихона Хренникова песня. Из фильма. Рыбнадзор, что ли?

– Это геологи, – ответил Карманов, – с пятидесятых плавают. Говорят, утонули.

– Еще раз?! – не понял председатель.

– Местная байка, – неохотно продолжил машинист. – В пятидесятые прислали геологов, они рыскали-рыскали, искали что-то, а потом сгинули. То ли утонули, то ли леший прибрал. Но ведь плавают. А если плавают, значит, грибы будут.

– Хватит ерунды! Поехали, – осерчал Юлий Иванович.

По приезде в Усть-Куломск Юлий Иванович первым делом направился в свой кабинет и решительно схватился за телефонную трубку. После трех гудков на другом конце провода раздался приятный дамский голос.

– Чугунова слушает, – сообщил голос.

– Госпожа Чугунова, – обратился к нему директор, – это Литвиненко беспокоит.

– Вся во внимании! – откликнулась собеседница.

– У меня имеются самые веские основания предполагать, что для увеличения производительности труда необходимо техническое переоснащение вверенного мне хозяйства, – решительно выпалил в трубку Юлий Иванович. – Катастрофически не хватает пил и погрузчиков.

– Мозгов вам не хватает, молодой человек, – оборвала его Чугунова. – Ты больше никому про переоснащение не говори, иначе… ну, сам понимаешь. Изыскивай внутренние резервы. Ищи неожиданные решения и новые пути. Мобилизуй людей.

– Но как? – огорченно воскликнул Литвиненко. – Хорошо бы финансово заинтересовать.

– Кого? – заинтересовалась дама.

– Людей, – уточнил директор.

– А! – разочарованно крякнула Чугунова и бросила трубку.

– Эх! – вздохнул Юлий Иванович, повторяя: – Ищи неожиданные решения и новые пути. Новые пути!

Внезапно лицо директора просветлело, и он выбежал из кабинета на улицу.

Вскоре Литвиненко был у дома Рюрикова.

Валериан Павлович заканчивал плакат наглядной агитации, сидя на скамеечке у ворот. Над ним надрывался очередной соул-композицией прикрученный к фонарному столбу громкоговоритель.

– Есть у меня одна задумка, господин начальник планового отдела, – с порога начал Литвиненко, перекрикивая музыку.

– И у нас неспокойно, – отер испачканные краской руки о тряпку тот, – новая черная дыра образовывается. Ночь с зоотехником не спали. А у вас что?

– Хочу я новую дорогу к Белоборску проложить. Напрямую. Огромная экономия получается, и производительность подскочит, – поделился с ним Юлий Иванович. – Под это дело мы еще из центра новой техники наберем.

Начальник планового отдела несколько секунд мучительно размышлял и наконец высказался:

– Страшно.

– Что страшно?! – озадачился директор. – В каком смысле «страшно»?

– Во всех смыслах. Здесь вам не курорт, солнечные ванны не принимают. Строгий расчет, железная воля!

– Воля стальная, расчеты с главным бухгалтером сделаем, – заверил его Юлий Иванович.

– В центр надо звонить, – снова взялся за кисть начальник планового отдела, – и с Прокопенчуком переговорить, все-таки он бригадир дорожников. Прокопенчук дома. Отгул у него. Траву свою растит.

– Что это за буква? – вгляделся в незаконченный транспарант директор.

– Это не буква, это иероглиф – китайское предложение. Означает «Народная демократия – основа экономического процветания!», – объяснил Валериан Павлович. – Символ нашей солидарности с китайским промышленным капиталом.

– Интригующе, – кивнул Литвиненко и полюбопытствовал: – Как там главный инженер?

– Музицирует, – раздражительно отозвался Рюриков, – из-за занавеса детями командует. И ведь слышит, где, какие ноты детишки недобирают. Одно непонятно – кормить как?! Голова инженерская как раз на середине трубы располагается. Учительница его уже порошковым супом ошпарила. На половнике подать хотела. Половник к лопате привязала. Кричал страшно.

– Беда! – вздохнул директор, – Как же мы его?..

– А вот как раз не кормить – и сам выпадет, падла, – посоветовал начальник планового отдела, – таким, как он, полезно. И нам хорошо – пока Луков в трубе, сердцу спокойнее.

Через десять минут Литвиненко подошел к дому Прокопенчука. Во дворе брехал крупный кобель, прикованный к добротной будке тяжелой цепью желтого металла.

– Господин бригадир, – позвал директор, – Николай Анатольевич?!

В глубине дома что-то щелкнуло, но Прокопенчук не появлялся.

– Николай Анатольевич?! – заново воззвал к строению Юлий Иванович и постучал кулаком в калитку.

Кобель обезумел от подобной наглости и предпринял попытку прыгнуть. Однако цепь не позволила дотянуться до ненавистного чужака.

– В теплице он, – раздался из окна женский голос.

– Так позовите, – начал раздражаться директор, – скажите, что Литвиненко пришел. По делу.

– Не могу, – отказалась женщина, явственно из-за закрытой занавески разглядывая стоящего.

– Почему не можете? – вздохнул Юлий Иванович, начиная помаленьку привыкать к причудам усть-куломского жизнеустройства.

– Голая я, – честно признались из-за занавески, – батько одежду забрал.

– Зачем? – изумился директор.

На этот раз на его вопрос ответил сам бригадир, появляясь на пороге с тяпкой в руках: – Зачем, зачем?! Чтобы не занашивать. Чего даром трепать?!

– Удивительные нравы у вас тут, Николай Анатольевич, – покачал головой Литвиненко. – Пьяные бригадиры без точных фамилий с ружьями чудят, главные инженеры в трубах торчат, женщины по домам голые заперты.

– Нравы как нравы! – буркнул Прокопенчук, пропуская директора в дом. – Это дочка моя старшая. К электрику таскается, дура. Думает – женится.

– Вы сомневаетесь?! – полюбопытствовал Юлий Иванович, невольно оглядываясь на занавеску.

– А на хрен он нужен! Он на «блэк джеке» на аппаратах в мини-маркете всю получку спускает, – объяснил Прокопенчук и добавил: – А главный инженер уже вылез.

– Как вылез? – не поверил Литвиненко. – Почему Рюриков не сказал?

– Темная история получилась, – замялся бригадир.

– То есть?! – сосредоточился директор.

– Ну, Санька Манукян говорит, что видел, как Жора в полночь из клуба выходил, Любка-секретарша слышала, что главный инженер кричал, а утром главный инженер уже без трубы к доктору ходил, – конфузясь, рассказал Николай Анатольевич.

– Не может быть! – покачал головой Юлий Иванович. – Жора со мной в Белоборске был.

– Оно понятно, что молдаванин ни при чем, – пожал плечами бригадир, – только люди говорят…

– Заяц-оборотень?! – догадался Литвиненко.

– Даже не в этом дело… – еще больше засмущался Прокопенчук и махнул рукой. – Хрен с ним! Я свечку не держал. Хотите побачить мою мечту?

– Был бы весьма признателен, – деликатно согласился директор, судорожно размышляя над словами бригадира.

– Здесь она! – сообщил Николай Анатольевич, заводя гостя в большую оранжерею.

– Красота! – восхитился Юлий Иванович, рассматривая растущие в несколько рядов розовые кусты, унизанные налитыми бутонами.

– Красота, – скромно согласился бригадир, вытирая перепачканные землей руки о тряпку. – Тут вся жизнь моя. Двадцать лет, со времен освобождения, на них положил.

– Ваши цветы на выставку надо! – посоветовал директор.

– Успеем еще на выставку, – вздохнул Прокопенчук и подвел гостя к чахлому кусту без бутона: – Вот чего я на выставку повезу.

– А это чего? – спросил тот.

– Куломская звезда! – торжественно объявил бригадир. – Слава нашего родного края. Гибрид-повиток. Семь лет в ее корнях оставил. Сначала латинца с крымчанином вил. Теперь жду, как с японцем свяжется. Тонкое это существо – Куломская звезда!

– Понимаю ваш энтузиазм, – поддержал бригадира Литвиненко. – Я сам в детстве марки собирал. У меня даже филиппинская марка была. С принцем. Мордастый такой принц. Но я к вам за консультацией.

– Ну?! – коротко уточнил Николай Анатольевич, крайне недовольный сравнением розы с мордастым принцем.

– Есть предложение проложить в полтора месяца пять километров пути сквозь лес, к Белоборску. Твои ребята справятся? – озвучил задачу директор.

– Условия будут – сробим, – поразмыслив, отозвался бригадир.

– Тогда собирайтесь через час в клуб, на планерку. Поддержишь инициативу, – распорядился Литвиненко.

Обсудив посетившую его идею с Прокопенчуком, директор вернулся в офис и начал дозваниваться до управления Гослесхоза. Заботливая Любочка выставила перед ним на стол стакан молока и краюху хлеба. Но Литвиненко молоко после желудочного конфликта с хашем пить остерегся, подержал в руках холодный граненый стакан и отставил в сторону.

В центральном офисе не брали трубку. Юлий Иванович еще раз набрал нужный номер и пока на другом конце провода шли длинные гудки, наблюдал через окно, как авраамической внешности старик в телогрейке на соседнем дворе о чем-то спорил с коровой. Старик настаивал, разводя руками, загибая пальцы, изображая какую-то важную бумагу, но корова, видимо, не соглашалась. Наконец старик, в состоянии крайнего отчаяния, бухнулся перед коровой на колени. Только тогда упрямое животное мотнуло рогатой башкой и зашло в сарай. Старик быстро поднялся с коленей, закрыл за коровой дверь на сверкнувшую на солнце щеколду и перекрестился.

– Люба, – продолжая слушать длинные гудки, позвал директор.

– Да?! – впорхнула в его кабинет секретарша, наполняя пространство кабинета и сознание начальства ощущением зрелой свежести.

– Это… потрогать, – кивком головы, изо всех сил пытаясь избавиться от наваждения, произнес Юлий Иванович.

– Где потрогать? – не поняла девушка.

– Нет, я про вон того деда, – ткнул в окно пальцем директор, – он с коровой только что спорил.

– А! – поняла Любочка, – это Метелица.

– В каком смысле – метелица?

– Фамилия у него – Метелица. Он раньше советский генерал был. Артиллерист.

– Да ты что?!

– Чтоб я сдохла, – поклялась девушка, хлопая огромными ресницами. – Он в девяносто третьем против демократии боролся. Сейчас успокоился. Правда, в том году продавца в супермаркете резинками накормил.

– Какими резинками?

– Интимными, – засмущалась девушка. – Генерал думал, что это конфетки. Купил, а разжевать не смог. Так проглотил. Потом ему объяснили, что это в рот генералам класть неудобно. Он рассердился очень, продавца заставил все съесть. Чтобы дети такие гадости не видели.

– С резинками – это правильно, сам не раз попадался, – кивнул Литвиненко. – Но почему он с коровой спорил?

– Агроном из соседнего совхоза говорит, что в корову душа его покойной жены переселилась. С характером женщина была.

– Вы что тут все – тю-тю?! – раздраженно покрутил у виска Юлий Иванович. – Какая жена? Какая душа?

– Поди знай?! – с обидой в голосе ответила секретарша. – Вы спрашиваете, я отвечаю. Чего, врать, что ли?

– Нет, врать не надо. Извини, – успокоился директор. – И чего жена?

– Верующая она была, – продолжила рассказ Любочка. – Они с Георгием Александровичем…

– Кто такой Георгий Алесандрович?

– Метелица.

– А! Продолжай.

– Ну вот – они с Георгием Александровичем каждое воскресенье в церковь за семь километров ходили. Молились там и всякое.

– Что значит – всякое?

– Георгий Александрович с попом в монополию играл.

– Смешно. И?..

– Умерла жена, Георгий Александрович похоронил ее, первое время в церковь походил, а потом дела закрутили. Пасечник он. Вот жена и сердится.

– Какая жена, если она умерла, и на что сердится?

– Так я говорю: агроном из соседнего колхоза говорит, что душа его жены в корову переселилась, а сердится, что Георгий Александрович в церковь редко ходит.

– Боже! – схватился за голову Литвиненко.

– Вот и я говорю! – согласилась с ним девушка и протянула стакан молока.

Юлий Иванович, не глядя, схватил его и выпил в один глоток.

Тут телефонная трубка отозвалась басом:

– Слушаю вас! Алло?!

– Да?

– Что – «да»? Вы мне звоните?!

– Да, господин Фролов! Я! Литвиненко. Из Усть-Куломского леспромхоза.

– По какому вопросу?

– Мной изысканы необходимые резервы для многократного повышения производительности.

– Молодец! Откуда? Интересно, – подобрел голос.

– После тщательного изучения вопроса и произведенных расчетов я пришел к выводу о необходимости строительства сквозной транспортной линии от Усть-Куломска к Белоборску.

– Но это огромные затраты! – опять посуровел голос.

– Совсем не огромные, – стараясь быть как можно убедительнее, затараторил Литвиненко. – Силами леспромхоза, без дополнительных инвестиций, в полтора месяца проложим линию и уже через месяц на двойную выработку выйдем.

– А материалы, материалы откуда?

– Рельсу снимем с путей на старые вырубки, дерева полно, бригада дорожников справится. Мужики они рукастые. Только бы нам оборудования еще подкинуть необходимо.

– Подожди с оборудованием. Ты уверен, что эта твоя линия плановый показатель улучшит? Принципиально ответь!

Юлий Иванович уже было открыл рот, чтобы сказать что-то такое главное, отчего все его предположения принимали масштабы несравненно большие, нежели безликие, плановые отчеты о добыче леса, как резко изменился в лице, вскочил со стула и скрестил ноги.

– Алло! Вас не слышно! – пробасила трубка.

На лбу директора выступили крупные капли пота, у него напряглись скулы и побагровели глазные яблоки.

– Не слышу, – повторила трубка, – или вы мне ответите, или я отключаюсь.

Литвиненко от безысходности зажмурился, вздохнул, прекратил внутреннюю борьбу, шумно облегчился, после чего опять поднес трубку к уху.

– Что-то со связью, – твердо произнес он, – отвечаю принципиально, как демократ. Я считаю, что предложенный мной план увеличения нормодобычи на вверенных мною участках абсолютно соответствует директивам Кремля, озвученным Президентом в новогоднем послании к народу. Так и только так, в преодолении формалистических тенденций, в творческом осмыслении каждой, отдельно взятой производственной ситуации мы сможем выйти на высоты, соответствующие духу демократического строительства.

– Убедил, – после долгой паузы удовлетворенно крякнула трубка. – Правильно мы тебя, Литвиненко, выбрали. Только такие, как ты, и смогут. Будет тебе оборудование. И премии дополнительные будут. Работай!

Раздались короткие гудки. Юлий Иванович вернул трубку на аппарат, дотянулся до стола, на старом, бухгалтерском бланке написал записку, сложил ее в восьмеро. Подумал и на всякий случай заклеил записку канцелярским клеем. Потом, стараясь не расставлять широко ноги, подобрался к двери и в щелку позвал:

– Люба?! Люба?! Иди сюда. Вот, отнеси записку моей жене. Быстро давай.

После того, как Любочка расставила перед каждым из собравшихся по стакану с горячим чаем, Литвиненко, переодетый в новый костюм василькового цвета, объявил повестку дня.

– Господа! – громко начал он, и эхо разнесло звуки его голоса до гипсовой лепнины потолка. – Администрация поручила нам особую задачу. Можно сказать, оригинального содержания.

Раппопорт хмыкнул.

– Что смешного я сказал?! – возмутился Юлий Иванович.

– Я вас умоляю! – давясь от смеха, прохрипел главный бухгалтер. – Просто звучит, как реклама суздальского стриптиз-бара.

– Возмутительно! – подал голос скромно стоящий у стены главный инженер. – И этот человек воспитывает детей!

– Мало того – четверых детей, двоих своих и двоих приемных, – успокаиваясь, уточнил главный бухгалтер. – А вам, господин Луков, дети из красного уголка хомяка доверили. Где хомяк?

– Сдох ваш проклятый хомяк! Сердце у хомяка больное было! – возмутился Луков.

– Господин Луков хомяка с собой в баню париться взял, – торжественно заключил Ефим Михайлович и обратился к директору: – Прошу прощения, Юлий Иванович. Нервный день. Конец квартала. Продолжайте.

– Соберемся, друзья! Соберемся! – откликнулся тот. – Суть вышеупомянутого поручения такова: мы должны соединить Усть-Куломск и Белоборск прямой железнодорожной магистралью.

– Зачем? – поинтересовался главный бухгалтер.

– Как зачем?! – воскликнул Литвиненко. – Для большей эффективности труда.

– Ну, мы и так не скучаем, – напомнил Раппопорт.

– Значит, будет значительно веселее, – в категорической форме заключил директор и повернулся к бригадиру дорожников: – Что вам, господин Прокопенчук, для этого требуется?

– Мотовоз с платформой в личное мое распоряжение, – начал загибать пальцы Прокопенчук, – и чокеровщик.

– Получишь, – пометил у себя в блокноте Литвиненко.

– В вальщики Сысоева мне дашь, – незаметно перешел с начальством на «ты» бригадир, – аккорд – сорок процентов и пусковые. Пусковых – двадцать процентов. И премию.

– Сделаешь в срок – будет премия, – согласился Юлий Иванович.

– В размере квартальной, – поставил точку Прокопенчук, – за ударный труд на особо важном объекте.

Главный бухгалтер вытер плешь концом старого шелкового галстука. Потом им же потер очки. И полюбопытствовал у бригадира:

– А не треснешь?

– Не тресну, – авторитетно заверил тот, – лишь бы ты не треснул. И бригаду разборщиков – под мое начало. И лапы им сварить новые, не из тех ломов, не цветных, что гнутся, а закаленных, сам отберу.

– Это грабеж! – взвизгнул главный инженер.

– Все? – не обращая внимания на возмущение Лукова, спросил Литвиненко. – Но смотри: чтоб завтра в девять приступили!

– Не знаю, как у вас, господа, – поднимаясь с места, заметил Раппопорт, – но у меня от нашего совещания осталось очень сложное впечатление.

– Что вы хотели, господин Раппопорт, – тяжело вздохнул начальник планового отдела, – вся работа ложится на бригаду дорожников.

– Да, но что подумают люди! – развел руками главный бухгалтер.

– Люди, люди! – негодовал Литвиненко, пробираясь вместе с Прокопенчуком сквозь тайгу на рассвете. – Люди ханку глушат, как ошпаренные. Людям дела нет до прогресса!

– Я его понимаю, – подал голос бригадир, – но ничего не поделаешь, мои люди – моя забота. Нам же быстро надо?

– Очень быстро, – утвердительно кивнул директор, взглянул на карту и насек топориком метку на стволе дерева. – Кровь из носа – пять километров за полтора месяца.

– Будет пять за полтора, – пообещал Прокопенчук, – сделаем.

– Смотри! – показал на ствол одного из деревьев Литвиненко. – Засечка!

Кто-то уже метил!

– Это геологи в пятидесятых назад метили, – проинформировал, – пока их леший не попутал или не утонули.

– Все против прогресса и эволюции! – многозначительно заявил Юлий Иванович, сверился с компасом и погрозил кому-то в небе топориком.

У края леса их ждали двадцать человек, вооруженных бензопилами и топорами, чуть поодаль урчали двигателями бульдозеры, а от дороги за всем этим наблюдали начальник планового отдела и главный бухгалтер.

– Началось! – торжественно объявил директор, приближаясь к ним.

– Поздравляю, – пожал ему руку Валериан Павлович. – Я директору клуба задание дал – карту района большую нарисовать. Мы ее в конторе повесим и будем флажками отмечать этапы пути. Наглядность – первый стимул для поднятия боевого духа.

– Правильно! Именно – боевого! – радостно согласился Литвиненко. – Для нас тайга – поле битвы, сотрудники леспромхоза – чудо-богатыри!

– А вы Кутузов, – подсказал Раппопорт.

– Почему нет! – воскликнул Юлий Иванович. – Смотрите – ширь какая! Силища человеческого волеизъявления!

И действительно, было на что посмотреть: в изумрудную глыбу тайги, сверкая топорной сталью, врезалась организованная жизнь. То и дело под ее натиском вздрагивали корабельные сосны, жалостливо скрипели и заваливались вбок. Лязгали гусеничным полотном бульдозеры, растаскивая поверженные деревья и оставляя за собой черные полосы развороченной сибирской земли, от которых тянуло теплым паром и запахом тысячелетнего перегноя.

– Какие тут цифры! – крикнул Литвиненко, скинул на руки подоспевшего Саньки Манукяна пиджак с рубашкой и в одной майке побежал обратно к вырубке. Там он выхватил из рук Прокопенчука топор и бросился рубить ближайшую сосну.

– А ведь прав Литвиненко! Мы еще поборемся! Планета наша! – неожиданно заявил Валериан Павлович, также заголяясь до пояса и устремляясь на подмогу директору.

– Пропади все пропадом! – задорно сплюнул главный бухгалтер, снял очки, аккуратно спрятал их в замшевый футляр, а сам футляр положил во внутренний карман пиджака, после чего лихо сбросил пиджак на землю и бросился к остальным.

Появление на вырубке начальства в полном составе воодушевило рабочий коллектив. Сосны посыпались, как спелые ржаные колосья под косой вологодского крестьянина. Бульдозеры не успевали уволакивать срезанные стволы. Осознав это, Юлий Иванович бросил топор и с пятью лесорубами вручную принялся оттаскивать с вырубки очищенные от веток стволы. Один из лесорубов затянул песню: «Жить надо в кайф! Ты потанцуй со мной!»

Разумеется, песню подхватили все остальные.

Домой Литвиненко вернулся ближе к закату, гордо продемонстрировал жене стертые до кровавых мозолей ладони и сел за стол.

– Не жалеешь ты себя, Юля! – вздохнула добрая женщина, выставляя перед мужем на стол полную тарелку супа.

– Брось, Кися! Что за казенщина?! Не жалеешь?! А где я до этого переутомился?! – отмахнулся Юлий Иванович, берясь за ложку. – Тут я, может быть, за много лет впервые полной грудью жизни глотнул! Может, и не надо мне в политику?! Чего там хорошего? И так живем, как микробы, без видимых побед! Вошкаемся!

– Значит ли это, что ты полку прибьешь? – по-своему поняла запал мужа Анастасия Петровна.

– Нет, – насупился директор. – Завтра менеджера из столярки тебе пришлю. Кстати, я сегодня домой не приходил?

– В каком смысле? – недоуменно вскинула густые брови супруга.

– Да так, – засмущался Юлий Иванович, – зайцы тут водятся особые. Мутанты. Ну, что еще нового?

– Олечка подралась с девочкой в школе, – сообщила Анастасия Петровна, – к директору вызывают. Завтра.

– Давай я сам в конце недели зайду. Все равно собирался, – предложил Литвиненко. – По плану у меня – в школу зайти, потом в больницу, а потом в клуб, с коллективами познакомлюсь. Вертолет проверить надо. Вдруг срочный вылет. Все-таки директор леспромхоза. Хозяйство огромное. Везде за этим авралом не успеешь. Да, Олечка неуживчивая у нас.

– Потому что одна, – высказалась супруга, – может эгоистом вырасти.

– Нельзя допустить, – вздохнул Юлий Иванович, – у нее впереди вся жизнь. Огромная и прекрасная. Пошли, Кися, на чердак?! Там сено свежее. На звезды посмотрим. Нам, директорам крупных леспромхозов, после рабочего дня полагается на звезды с законными супругами смотреть.

– Ой как полагается! – раскраснелась Анастасия Петровна и первая вскочила из-за стола.

Супруги лежали на свежем пахучем сене у раскрытого люка на крышу и наблюдали за звездами.

– Прелесть какая! – устало восхищался Юлий Иванович. – Бриллианты! Кися, а может, там и правда жизнь есть?

– Чего бы ей там не быть?! – согласилась жена. – Бесконечность! Там все есть.

– Как же это прекрасно, когда все есть! Какие перспективы перед нами открываются! – положил на пышную грудь свою руководящую голову директор. – Помнишь, Кися, как мы с тобой познакомились?

– Еще бы, – мечтательно зажмурилась женщина, – на дискотеке «Лис-с», в Олимпийском. Ты тогда из Липецка только перевелся. А я на Кузнецком мосту в доме моды моделью устроилась.

– Кто пел, не помнишь?

– Пресняков, кажется. Про стюардессу.

– Да, точно. И Меладзе. «Где-то, где-то в середине лета…»

– Здорово! А потом?

– На такси уехали потом. В «Белый таракан». Ты всю дорогу кричал: «Что будем пить, девочки?!» А свадьбу помнишь?

– Еще бы?! Одного «Спирт Рояль» семь ящиков ушло. Папа твой ослеп с него.

– У него и так зрение плохое было. Мальчик мой! – супруга обхватила горячую голову супруга. – Ну что, будешь галифе снимать, полководец?

Литвиненко не отозвался. Анастасия Петровна подставила его лицо под лучи лунного света и обнаружила, что ее благоверный крепко спит. Добрая женщина печально вздохнула, переложила директора на сено, подсела ближе к приоткрытому люку и принялась наблюдать за освещенной желтыми фонарями центральной улицей Усть-Куломска. Из дома напротив раздались чьи-то голоса, потом на пороге появился начальник планового отдела. Он огляделся по сторонам, поднял на пальто воротник и быстро зашагал прочь, пока его фигура окончательно не растворилась в ночной мгле. Через несколько минут с противоположной стороны улицы подъехал «уазик», и из него опять вышел начальник планового отдела.

Анастасия Петровна удивленно вытаращила глаза. Ну не мог Валериан Павлович так быстро обежать деревню, сесть в «уазик» и прикатить обратно! Но и этим все не закончилось. Через десять минут после возвращения Рюрикова домой в глубине дома раздался крик, потом грохот падающей мебели, и на порог выскочил начальник планового отдела с длинной катаной наголо. Даже с крыши было видно, что начальника планового отдела кто-то очень сильно огорчил. Валериан Павлович коротко обернулся по сторонам, на мгновенье замер в размышлениях и побежал в сторону леса, на ходу легко, по-самурайски, перепрыгивая низкие заборы.

Весьма озадаченная увиденным, женщина вернулась к спящему мужу, легла рядом и закрыла глаза.

Свалив папки с ежеквартальной отчетностью на стол секретарши, Литвиненко покинул контору и направился к школе. На перекрестке его окликнул участковый, конвоирующий скованного наручниками гражданина похмельной наружности.

– Старший лейтенант Заварнов! – козырнул он директору и указал на арестованного: – начальник планового отдела сказал, что последнее слово за вами. Оформлять или так… Выговором ограничимся? Пронькин это. Смазчик.

– Чего он начудил? – спросил Юлий Иванович, внутренне досадуя на Рюрикова, который каждый раз норовил свалить на него ответственность.

– За Прокопенчуком с цепью от бензопилы гонялся, – проинформировал Заварнов. – Не понравилось ему, что бригаде Николая Анатольевича двойные премии платят.

– И по две банки тушенки выдают и виски даже, а я виски вообще в жизни не пробовал, – пожаловался Пронькин. – Вкалываем все, а получают только дорожники!

– Ситуация такая сложилась, господин Пронькин, – объяснил директор. – У дорожников девятый день переработка. С ног валятся от усталости. А им еще два месяца, как минимум, в таком ритме работать. Поддержать их необходимо.

– Тогда и меня в дорожники принимайте, я тоже виски хочу! – нахально потребовал смазчик.

– Виски, виски! Самогон твой виски. Так вот, господин Пронькин. Ограничимся выговором, – распорядился Юлий Иванович, не желая омрачать отчетности случаями нарушения трудовой дисциплины.

– Слушаюсь! – вновь козырнул участковый и поволок господина Пронькина на задний двор автомастерских.

Уходя, Литвиненко успел заметить, как милиционер завалил смазчика посреди двора и начал его охаживать кулаками по спитой морде, а когда устал кулаками, в ход пустил тяжелые кирзовые сапоги.

Юлий Иванович поторопился отойти от места «выговора» как можно дальше.

У школьного порога его встретили директор – Марлен Александрович, завуч – Эльвира Адольфовна и учитель физкультуры – дюжего телосложения Слава Рыбаков.

– Счастливы приветствовать вас, господин директор, в нашем очаге образования! – встретил его Марлен Александрович.

– Ждали, так ждали! – поддержала коллегу завуч.

– Старшеклассники сто двадцать с груди рвут, – похвалился Рыбаков, потирая огромные кулаки.

– Простите. Все силы новая дорога высасывает, – извинился Юлий Иванович и спросил: – Как там моя Олечка? Не шалит?

– Что вы?! Что вы?! – воскликнула Эльвира Адольфовна. – Чрезвычайно одаренный ребенок! Впитывает знания, как губка.

– Лихая деваха, – поддакнул физрук. – Я ей слева навесной поставил. А апперкот у нее свой. От природы. Козла валит. Пробовали.

Завуч сердито зыркнула на Рыбакова, подхватила Литвиненко под локоть и потащила внутрь здания.

– Детишки вас в актовом зале ждут, – лепетала она на ходу, – очень они интересуются развитием нашей отрасли. Потом спеть могут. У нас свой школьный гимн. Правда, на немецком.

– Петь не надо, – отказался Литвиненко, – мне скоро в клубе споют. Про развитие расскажу.

Миновав два лестничных пролета, они оказались в актовом зале. Завуч вывела Юлия Ивановича на сцену и усадила на стул. Рядом стоял микрофон на подставке и журнальный столик с графином воды.

Литвиненко посмотрел в зал и обнаружил, что детей в привычном понимании этого слова здесь не было. На первых пяти-шести рядах сидели биологически зрелые особи обоих полов. Девушки поражали пышностью форм, молодые люди – богатырской статью. Лица нескольких старшеклассников украшали густые усы.

– Дорогие дети! – объявила завуч. – У нас в гостях большой гость, известный человек, мастер своего дела – директор нашего леспромхоза Юлий Иванович Литвиненко. Сейчас Юлий Иванович расскажет вам о перспективах развития нашей отрасли в свете последних решений краевой администрации.

– Дети, – как полагается, хорошенько откашлявшись, начал Юлий Иванович, – вы, наверное, сами понимаете, какая у нас непростая работа. С одной стороны, все ясно – лес вали, вези да сплавляй. Но, с другой стороны, все гораздо сложнее. Государство – это очень сложный организм, и каждая промышленная область – это отдельный орган, без которого всему организму плохо придется.

– А мы какой орган? – поинтересовалась губастая барышня в первом ряду.

– Думаю, что мы – рот, – ответил Литвиненко, но подумал и поправился: – хотя нет. Рот в Москве. Мы кишечный тракт. Или нет! Мы – руки. Не обе конечно, только левая. Потому что правая – это наша героическая российская армия. Есть еще вопросы?

Руку поднял молодой человек, причем поднял он левую, а правой продолжал ковырять в носу.

– Когда киноустановку починят? Мы по кино соскучились. За тридцать километров ходить надо, – произнес он. – Мы каждую неделю «Годзиллу» привыкли смотреть.

– Вытащите, пожалуйста, палец из носа. Вы же цивилизованный человек, дитя индиго, мягко говоря, – для начала попросил Юлий Иванович, дождался, пока молодой человек выполнит его просьбу, и ответил: – Позавчера я заказал в центре два новых DVD-проектора. Корейских. Со дня на день привезут.

Школьники довольно зашумели. Когда шум стих, руку подняла худенькая девушка в зеленом платье.

– Люди говорят, что вы узкоколейку по звездам кладете?

– Небось агроном из соседнего совхоза слухи распускает?! – осерчал Литвиненко. – Ну, ничего. Время будет, я с этим мракобесом разберусь!

– И еще говорят, что звезды вас сами выбрали, – подала голос та же барышня.

– Даже не знаю, что и сказать! – развел руками докладчик. – В некотором смысле – конечно, без звезд не обошлось, но не тех, которые вы имеете в виду.

Не обратив должного внимания на его метафору, школьники, видимо, решили, что директор – человек в заданной теме далеко не случайный, и принялись шумно обсуждать его ответ между собой.

– Собаку надо было зарезать на первом звене, – кричал один из молодых людей. – Тайгу не подмажешь, морок найдет.

– На чистую, чистую вести, – не согласился с ним его сосед по ряду. – К чистой мечте, в чистую, как старцы завещали. И только на двадцатилетней сосне рельсу класть!

– Правильно, дождаться, когда Водолей в силу войдет, и класть, – присоединилась к ним девушка в зеленом платье. – Агроном так сказал, агроном свой в астрале.

– Что происходит? О чем они говорят? – недоуменно обратился к директору школы Юлий Иванович.

– Местные бытовые суеверия, – смущенно ответил тот. – Удаленность от крупных жилищных комплексов, недостаток витаминов, пьющие родители. Все вместе – и вот результат.

– Все. Пойду я, – устало поднялся со стула Литвиненко, – в контору мне надо.

– Что по поводу коня? – тронул его за рукав Рыбаков.

– Какого коня? – уточнил он.

– Гимнастического коня, – пояснил физрук. – Без хорошего гимнастического коня каши не сваришь. Я, конечно, сколотил детишкам из оцинкованного бревна. Но щепа есть. Детки яичками колются. Будет конь?

– Будет, – пообещал Юлий Иванович. – Магистраль проведем, и все будет: кони, бензопилы новые, трубы и режиссер из Петербурга. Только магистраль сначала.

В кабине, у развешенной карты строительства магистрали, его ждал начальник планового отдела. Валериан Павлович отмечал флажками пройденные километры.

– Километр и двести пять метров, – сообщил он и, взглянув на директора, спросил: – Чего вы бледный такой? Заболели?

– Устал я, господин Рюриков. Целыми днями по выработкам мотаюсь, в школе был, с докладом. Странный у вас край, Валериан Павлович, очень странный, – заваливаясь на диван у окна, ответил Литвиненко.

– Чего вы ждали?! – усмехнулся тот. – Вдали от мира живем. Свои истории, свои привычки. Штиль очень осторожно директорствовал. Всего опасался, все учитывал.

– Опять вы мне про этого Штиля заладили, – укорил Юлий Иванович. – Обидно, честное слово! Вы на концерт в следующую пятницу пойдете?

– Это мой долг, – подтвердил начальник планового отдела. – Массовые мероприятия без присмотра – первый шаг к хаосу. И так народ волнуется.

– По поводу чего волнуется? – насторожился директор.

– Людям Прокопенчука завидует. У них и сверхурочные, и премии, и доппаек, – объяснил Валериан Павлович. – Через продавцов в мини-маркете местами укладчиков спекулируют. Я уже с участковым переговорил. Он должен строгий выговор товароведу сделать. Лишь бы информация об этом наверх не добралась.

– И сколько эти места стоят? – поинтересовался Юлий Иванович, внутренне содрогнувшись от понимания будущей участи, выпавшей на долю мздоимца-товароведа.

– Четыре кило золота, – как ни в чем не бывало ответил Рюриков.

– Какого золота?! – изумился Литвиненко.

– Обычного золота. Сваркой плавленного.

– Откуда же здесь золото?

– Так на золотых приисках Усть-Куломск ставили. Неужели вы не в курсе? – удивляясь директорской неосведомленности, проинформировал финансовый. – Здесь золота полно. Не обращали внимания, из чего в нужниках крючки отлиты? Или чем сапоги подбивают? Я был уверен, что именно вас поэтому и назначили.

– Неужели в центре не знают? – не поверил тот.

– Еще как знают, только знают все, и поэтому никто индивидуально воспользоваться не может. Сдадут враз. А это статья. «В особо крупных». Нашим тоже этого золота не надо. Нашим водку подавай, – рассказал Валериан Павлович.

– Так почему за место укладчика четыре кило просят? – задумался Юлий Иванович.

– Капусту давить. Соленую. Везде камни сверху кладут на крышку, а у нас золотые були. Кстати, лучше усть-куломской капусты в округе нет, – объяснил Рюриков и спешно добавил: – Только здесь об этом говорить не принято. Табу, так сказать. И без того настрадались люди в девяностые.

– Нет, не может быть! – не унимался Литвиненко. – Ладно, в областном центре, может, и боятся, но неужели в Москву еще никто не доложил?!

– Как же – не доложил?! Еще как доложил. Сам губернатор и доложил. Нету – золота. Кончилось еще до 97 года. У губернатора где-то здесь по этой теме сын сгинул. На кемеровских грешил, – усмехнулся Валериан Павлович и похлопал директора по плечу. – Не принимайте близко к сердцу. Привыкнете.

– Это же такая ответственность! – потер ладонями виски тот. – Унесет кто-нибудь и продаст, а нас к ответу!

– Некуда здесь нести! Сотни километров тайги вокруг. Поблизости только Вудсток. Но там этим добром совсем не интересуются, у них свой экспорт, получше цветмета. Невозможно, амиго! Забудьте, – начальник планового отдела налил себе из графина воды в стакан и выпил. – Давайте лучше подумаем, что с Луковым делать?

– А что с ним опять? – очнулся от меркантильных грез Юлий Иванович.

– Депрессия у него. Скоро концерт.

– Отчего же депрессия?

– Доктор Шнейдер предполагает, что на сексуальной почве.

– А как же учительница?

– В том-то и дело – избегает он Марии Глебовны. Как это самое у него с зайцем-оборотнем случилось, так начал избегать. Девка тоже страдает. С вальщиками пьет.

– Что у него с зайцем случилось? – не понял намека директор.

– Что случилось, то случилось, – невнятно пробормотал Рюриков. – В жизни всякое может случиться. В конце концов – двадцать первый век на дворе. Гуляй с кем хочешь, хоть с трубой, хоть с учительницей, хоть с зайцем.

– Пойду я домой, – устало взглянул на начальника планового отдела Литвиненко. – Мне завтра поутру на три дня нужно в Белоборск съездить, партию леса на сплав оформить. Потом в Машковой поляне присутствие требуется. Итак, считай, на неделю дел.

– Отдыхайте Юлий Иванович, – поддержал его Рюриков. – Я тоже пойду. Мое дежурство сегодня. Зоотехник приболел, заменяю коллегу. Там, в созвездии Лебедя, кое-что намечается. Ну ничего, в следующую пятницу наотдыхаемся.

Возвращаясь домой по уже опустевшим к ночи улицам Усть-Куломска, Литвиненко заново вглядывался в это удивительное, загадочное место, столь отличающееся от всего, что когда-либо ему приходилось видеть. Невольно директорский взор примечал мерцающие в темноте кованые скобы на покосившихся от времени калитках, массивные засовы на полугнилых складских воротах, грубые флюгера на крышах деревенских домов, тяжелые цепи, сдерживающие сторожевых псов, круглые колпаки на фонарных столбах и многое другое. И все это было сделано из материала, тысячелетиями служившего человечеству мерой всего самого главного, материала, ради которого завоевывались континенты и рушились империи. Но здесь, в Усть-Куломске, этот материал был лишен своей обычной магической притягательности и служил людям исключительно по факту своей первичной природы.

– Как это правильно! – невольно восхитился Юлий Иванович. – Как это величественно!

Чувства, охватившие директора, были близки и другим. Оставшийся без присмотра и особой нагрузки пилот Ваня Бахов на неделю раньше обнаружил определенное сходство материала, из которого был изготовлен засов силосного сарая, и металла, из которого отлили его обручальное кольцо. Проведя недолгие консультации со стариками, Бахов принялся собирать все предметы из неинтересного местному люду материала. В соответствии с его планом, накопив необходимое количество золота и вернувшись на «материк», он вполне сможет рассчитывать на покупку собственного летательного аппарата американского производства. За несколько дней Ваня обменял все имеющиеся у него личные вещи на золотые подковы, старые засовы и собачьи цепи. А за личными вещами пошли на бартер части вертолетной оснастки.

В ту ночь он менял прибор, измеряющий уровень топлива, на полуторакилограммовую золотую булю. Продавец предпочитал оставаться инкогнито, скрывался под картофельным мешком с прорезями для глаз и говорил голосом главного бухгалтера.

– Я вас умоляю, товарищ летчик, – канючил продавец, – зачем вам эти геморройные металлы? С ними же одни беспокойства.

– Улететь хочу, – признался Бахов.

– Ах, Боже мой! Так у вас же вертолет?! – недоумевал продавец. – Летите, куда хотите.

– Я по своей воле летать хочу, а не куда пошлют, и свой самолет я тоже «Джонатан» назову, – мечтательно сообщил пилот и бросил выторгованную булю в кучу таких же под брезентом на взлетной площадке.

Душевное торжество всю неделю не оставляло сердце директора. Мечтательная улыбка не сходила с его уст, когда он вместе с ребятами из бригады Тумбалиева грузил бревна для сплава, попутно делая пометки в своем блокнотике, когда сваливал горы древесины в прохладные воды Имперки, когда, по пояс в болотной жиже, обвязанный толстыми веревками, помогал механикам Машковой поляны вытаскивать завязший бульдозер, когда, лихо орудуя топором, рубил сучья, соревнуясь с лучшим вальщиком Белоборска – Кузьмой Емельяненко. С этой же улыбкой он спрыгнул с мотовоза на усть-куломскую землю спустя семь дней.

– Три километра сорок метров, – сообщил ему начальник планового отдела, и был за это немедленно расцелован.

– Скоро! Скоро, господа! – воскликнул Юлий Иванович. – Содрогнется титан администрации от наших показателей! Станет новая дорога пульсирующей артерией на теле тайги! Понесет она нашу трудовую славу навстречу грядущему процветанию России!

Присутствующие при этом главный бухгалтер и Прокопенчук не удержались от аплодисментов.

– Реку видно? – спросил у бригадира Литвиненко. – По карте уже должна вот-вот быть.

– Если должна, то будет, – авторитетно заверил Николай Анатольевич.

– Не подведи, в срок сдай! Каждый день из центра интересуются, я тебя к ордену рекомендовал, – сказал директор.

– Служу России! – гаркнул Прокопенчук и вернулся к бригаде.

Сотрудники клуба, под бдительным руководством Рюрикова, приложили все усилия, чтобы здание выглядело как можно наряднее. И действительно: к назначенному вечеру клуб ослеплял взор пролетария тысячами разноцветных огней, поражал свежестью штукатурки и волшебным беззвучием дверных петель. Даже в пушистых ветвях произраставших вокруг клуба голубых елей мерцали электрические фонари. Вход в здание венчал иероглиф, выполненный из тех же лампочек и символизирующий тягу трудового люда к высокому искусству.

– Искусство должно служить демократии! – объяснял начальник планового отдела смысл написанного высокому гостю, прибывшему из Сыктывкара.

– Глубоко! – соглашался тот, немного смущаясь видом скованного по рукам и ногам рецидивиста, которого под конвоем проводили мимо.

– Был композитор, поздно раскаялся, но раскаялся, – пояснил Валериан Павлович гостю.

– Раскаяться никогда не поздно, – заметил тот.

– Оно конечно, но когда пожизненное, сложнее… – пожал плечами Рюриков и приветственно помахал Тумбалиеву.

Белоборский бригадир прибыл на концерт со всей семьей – с женой и пятью дочерьми.

Вслед за Тумбалиевым шагали десять серьезных татар – лучших вальщиков его бригады. За ними шумной ватагой проследовали молдаване. За молдаванами чинно шествовал Раппопорт с Ядвигой Щульцовной под руку. А потом и все остальные.

В клубном холле гостей ожидали накрытые столы, где, движимые тягой к изящному, пролетарии могли выпить водки и закусить пирожком с молодой медвежатиной. Водку разливал Егор Карманов, пирожки раскладывал Санька Манукян. Процесс культурного насыщения контролировал участковый. Периодически он строго пшикал на смазчика Пронькина, которому приказом сверху строго-настрого воспрещалось в этот вечер пить, а есть он не хотел.

Когда, наконец, все прибывшие на концерт расселись на своих местах в зале, перед тяжелым бордовым занавесом появился Юлий Иванович.

– Дорогие гости! – начал он, машинально смахивая с рукава безупречно отутюженного костюма пылинку. – Господа! Сегодня у нас с вами особенный день. Сегодня мы с вами позволим себе то, чего не может позволить себе большая часть человечества. Мы позволим себе внепланово насладиться симфонической музыкой собственного сочинения в честь строительства новой железной дороги. Именно эта дорога приведет нас к новой, прекрасной жизни и станет эпицентром краевой цивилизации. Так что слушайте музыку на тему вечности и упивайтесь осознанием глубины возможностей демократического строительства.

Под оглушительные аплодисменты Литвиненко покинул сцену, и занавес распахнулся. Взору присутствующих предстала удивительная картина: в центре сцены на возвышении, покрытом алым бархатом, стоял главный инженер в смокинге, оркестр располагался на стульях вокруг него, справа и слева выстроились два хора скаутов, впереди скромно стояла молодая женщина в темном платье.

По невидимому знаку со стороны барабанщик трижды щелкнул палочками, и десять смычков прикоснулись к скрипичным струнам. Через мгновение к скрипкам присоединились виолончели и гобой, потом два тромбона и туба. Созданный ими симфонический массив осязаемо накрыл собой все пространство зала, принуждая зрителей принять более устойчивое положение в своих креслах. Даже Пронькин, стоящий у выхода из зала и подсматривающий за сбором пирожков и водки в холле, присел на корточки у стены. Лицо Лукова исказило вдохновение, он открыл рот и запел. Его невероятно высокий и чистый голос пронзил тучное тело прелюдии и вызвал мурашки по спинах у всех присутствующих. Юлий Иванович чудом подавил в себе желание перекреститься и вернул уже было занесенную руку обратно. У вальщиков бригады Тумбалиева, как и у него самого, воли оказалось недостаточно, и татаре синхронно перекрестились, чего, впрочем, никто не заметил, поскольку мощь голоса главного инженера подавила у зрителей все естественные рефлексы. Раппопорт откровенно расплакался, а Жора прокусил себе до крови губу.

На десятом такте к луковскому контртенору присоединилось бархатное сопрано Марины Глебовны. Учительница усилиями своего голосового тембра словно оплетала тонкую стальную нить вокальной партии главного инженера. Чуть позже к сопрано присоединились хоры. Подобно волнам океанического прибоя, слитые воедино детские голоса раскачивали кружево дуэта главного инженера и учительницы, то относя их куда-то далеко, где контртенор и сопрано тонули эхом в глубинах струнных, то выбрасывая их на жесткие контуры духовых. В этой музыке было все, о чем мог мечтать человек, жертвующий всей своей жизнью ради прекрасного будущего планеты: восхитительные открытия и невероятные приключения, роковая любовь и трогательная нежность, упоение жизнью и преодоление смерти, в конце концов.

Когда со сцены прозвучал последний звук, еще десять минут над залом царила абсолютная тишина, которую нарушил Пронькин, потерявший от переизбытка чувств сознание и гулко ударившийся затылком о деревянный настил пола.

– Настя! Единственная моя! Ну, разве после такого можно оставаться равнодушным?! – вопрошал жену Литвиненко по дороге из клуба.

Анастасия Петровна молча улыбалась и поглаживала своею ладонью поддерживающую ее руку мужа.

– Равнодушным быть по определению нельзя! – отвечал за нее начальник планового отдела, идущий со своей супругой чуть поодаль. – Природа и та неравнодушна. Вот сейчас вы станете свидетелем образования новой планетарной системы. Как много в этом зрелище настоящего чувства! Моего, причем! День за днем, год от года, мы с зоотехником и участковым несли свою вахту, изыскивая в холодных просторах вселенной признаки неизвестного. Как мы надеялись, как мы мечтали, любили, можно сказать, свою мечту! И, в определенном смысле, вчерашнее открытие является следствием нашей любви. Именно так: начало образования новой планетарной системы в 924 секторе – плод нашей с зоотехником и участковым любви. Разве я не прав?!

– В свете последних открытий квантовой физики – утверждение спорное, по сути, а по справедливости, можно и так выразиться, – расплывчато отвечал директор, не отягощенный знанием основ фундаментальной физики.

– Почему же спорное? – настаивал Валериан Павлович. – А что, если мы слишком поверхностно воспринимаем текущую реальность?! Что, если сознание все-таки является в своей глубинной сути энергией и способно воздействовать на сущностные процессы в природе? Разве это как-то умаляет роль демократии в истории? Даже наоборот! Бескрайние широты открываются!

– Ну, про широты ты хватил! – попыталась утихомирить разгоряченного научной полемикой мужа Людмила Степановна. – Какие там широты?! В мозгу щи варить, что ли?

Рюрикова смутила критическая реплика мудрой супруги, и он крепко задумался, подыскивая новый, весомый аргумент. Однако придумать он ничего не успел, потому что из-за угла на них вылетел взъерошенный Жора.

– Луков убег! – крикнул молдаванин.

– То есть куда или точнее так: откуда убег? – уточнил начальник планового отдела.

– Из клуба убег, – задыхаясь, пояснил Жора. – Из трубы вылез, через окно и в тайгу.

– А почему? – присоединился к их разговору Юлий Иванович.

– Мария Глебовна после концерта предложила ему замуж, – ответил молдаванин.

– Ну, и?.. – не понял Литвиненко.

– Он в окно прыгнул и убежал, – развел руками молдаванин. – А Марина Глебовна на шторе повеситься хотела. Ее Тумбалиев срезал.

Директор, начальник планового отдела с супругами, срочно вызванный на место происшествия участковый и Жора стояли перед сценой клуба. На сцене рыдала вголос Марина Глебовна.

– Что же все-таки произошло? – спросил у нее Литвинов.

Учительница не ответила и зарыдала еще громче.

– Марина Глебовна, – окликнул ее начальник планового отдела, – подойдите к нам, немедленно прекратите истерику и как член профсоюза объясните нам: почему главный инженер свинтил в тайгу.

– Я ему говорила, что люблю его всякого, возьмите меня замуж. А он говорит: «Теперь я не достоин вас, хоть вы все неправильно поняли». И ушел! Навсегда! – продолжая захлебываться слезами, залепетала учительница.

– Понятно! – тяжело вздохнул Рюриков. – Это потому что он приходил.

– Кто – «он»? – не понял директор. – Вот мне лично ничего не понятно.

– Я вам потом все объясню, – пообещал начальник планового отдела.

– Почему потом? – растерялся Юлий Иванович. – Кто приходил в итоге?

– Заяц-оборотень приходил, – подсказал Жора. – Это все его дела!

– То есть вы хотите сказать, что наш главный инженер убежал в тайгу, потому что приходил заяц-оборотень? – не поверил своим ушам Литвиненко.

– Получается так, – пожал плечами Валериан Павлович, – что я могу поделать?!

– И вы это серьезно?! – перешел на повышенную ноту директор.

– А как я еще могу, если член профсоюза утверждает, что приходил?! – взял ту же ноту начальник планового отдела и повернулся к учительнице: – Приходил или нет?

– Приходил, – поклялась та. – Я в ту ночь ему бульончик сварила и в клуб принесла.

– Но этого же не может быть, – воскликнул Юлий Иванович, схватил первый попавшийся ему под руку металлический предмет и приложил его ко лбу.

Предмет оказался на удивление тяжелой дверной задвижкой. При ближайшем рассмотрении директор осознал, что задвижка отлита из чистого золота.

– Невероятно! – простонал Литвиненко, с отвращением бросая скобу на землю. – Как нам теперь поступить? Нужно звонить в центр!

– И что вы им скажете? – осторожно поинтересовался начальник планового отдела. – Что по причине интимной связи с зайцем-оборотнем главный инженер леспромхоза убежал в тайгу?!

– Да, – согласился обессиленный эмоциями директор, – не звучит как-то. Но делать что-то надо, Валериан Павлович?!

– Пока ничего делать не надо, – заглянул ему в глаза тот. – Ждать надо. А Луков набегается и сам вернется.

– Вы думаете? – с надеждой взглянул на него Юлий Иванович.

– Уверен. Мало ли что в жизни случиться может, – широко улыбнулся Рюриков и добавил: – Не хотел вам до утра говорить, но бригада Прокопенчука вышла на последние пятьдесят метров. К рассвету магистраль будет готова. И еще: звонил господин Фролов, интересовался. Я ему сказал. Он решил через двадцать дней комиссию на приемку магистрали прислать. Даже телевидение будет и краевые инвесторы. Поздравляю, в общем!

– Наконец-то! – тут же забыл обо всем другом директор. – Господа, мы смогли! Едемте смотреть!

– Утром. Уважаемый Юлий Иванович, только утром, – остановил его начальник планового отдела. – В семь дорожники подгонят мотовоз и поедем. Не пешком же нам по рельсам топать?!

– Со мной же как?! – опять всхлипнула рядом Марина Глебовна.

– Эх, милочка! – по-отечески приобнял ее за плечи Валериан Павлович. – Как быть?! А вот так и быть! Пойдем, у нас переночуешь. Твоя беда – наша беда! – он как-то особенно взглянул на супругу. – Людмила Степановна тебя дома в порядок приведет и научит, как такую беду пережить.

Остаток ночи Юлий Иванович провел в радостном возбуждении, отчего ему и поспать толком не удалось. Несколько часов, проведенных в полудреме, только навеяли ему отрывочные, бессюжетные фантазии: то он подставляет грудь под орден, то перебирает в руках стопку кредитных карт, то переносит любимый диван в подъезд столичного высотного здания, то председательствует на какой-то важной, зарубежной конференции по вопросам экономической политики, а кареокая мулатка-переводчица соблазнительно морщит носик. Не отдохнул в эту ночь Литвиненко. А ровно в семь часов утра уже стоял на подножке только что подъехавшего мотовоза.

– Доброе утро, господин директор! – поприветствовал его из кабины Егор Карманов.

– Ровно пять? – ответил вопросом на его приветствие Юлий Иванович.

– По датчику – сантиметр в сантиметр, – кивнул машинист и опять исчез в кабине.

Взревел многотонный дизель – и тронул мотовоз по новой узкоколейке, по свежевырубленной просеке навстречу теплому ветру. Литвиненко принимал порывы этого ветра, как поцелуи, изредка жмурясь от особо страстных дуновений, но вновь размыкая веки, чтобы не пропустить ни одного мгновения. Вот уже им начали встречаться идущие навстречу дорожники из бригады Прокопенчука, вот они уже проехали сколоченную чуть поодаль теплушку, вот показался и сам Николай Анатольевич, стоящий на последней шпале.

– Реку не вижу?! – растерянно оглянулся на Егора директор.

Карманов пробурчал что-то невразумительное и принялся особо тщательно протирать панель управления грязной тряпкой.

– Где река? – крикнул Юлий Иванович, спрыгивая с мотовоза навстречу Прокопенчуку, – Не вижу реку!

– Пять километров, ни одного костыля не пропустили, лично проверял, – невпопад отозвался тот.

– Но где река?! – продолжал кричать директор. – Я тебя спрашиваю: где река?

– Я, господин директор, дорожник, а не географ, – резонно ответил бригадир. – Мне задание дали, направление указали, и вот я здесь. Принимайте работу.

– Какую работу, идиот?! – еще больше рассвирепел Литвиненко. – Я тебя под суд отдам! Ты куда дорогу положил?!

– Куда сказали, туда и положил. Вот план укладки с вашей подписью, – действительно показал упомянутую бумагу Прокопенчук. – Дорожники план дали, в сроки уложились, качество лучшее. Надо хлопцам премию, а оскорблять мене не треба, я о себе лучше думаю.

– Под суд! – прохрипел Юлий Иванович.

– Ну, это в центре решат: кому под суд, а кому премию, – резонно возразил бригадир.

Не найдя нужных слов, Литвиненко соскочил с насыпи и побежал в тайгу, все еще надеясь, что за деревьями вот-вот сверкнут хрустальные воды Имперки.

– Господин директор! – бросаясь за ним, крикнул Жора. – Далеко заходить опасно! Здесь кругом лес!

Однако Юлий Иванович не слышал его и все бежал и бежал, сбивая грудью с мелкого кустарника утреннюю росу. Через десять минут он все-таки остановился, упал на колени, поднял лицо к проглядывающему сквозь кроны деревьев синему небу и завыл. За этим занятием его и застал Жора.

К мотовозу они вернулись близко к сумеркам. Молдаванин придерживал директора за талию, тот еле переставлял ноги и бессмысленно рассматривал землю под ними.

– Никак рехнулся! – испугался Карманов.

– Устал господин директор, очень устал, домой ему надо, – успокоил Жора и гневно взглянул на стоящего поодаль Прокопенчука: – Эх ты!

– Чего я? – огрызнулся тот. – Как сказали, так и сделал. Виноват я, что ли, что реки нету?! Я сам второй день удивляюсь.

– Выпить директору надо, – посоветовал машинист и протянул молдаванину армейскую флягу. – Водки выпьет, и все пройдет.

Жора взял флягу, скрутил с нее крышку, отпил сначала один глоток сам, а уж потом, засвидетельствовав кивком качество напитка, предложил директору. Тот послушно сделал три крупных глотка, занюхал лацканом куртки и приказал:

– Катим назад. Спать хочу.

Связная речь, прозвучавшая впервые за несколько часов из его уст, несказанно обрадовала молдаванина. Он подсадил Юлия Ивановича на платформу, впрыгнул на нее сам и махнул Карманову:

– Гони! Нам Бахов нужен! Мы сейчас всю эту неясность!..

Пилота он застал голым по пояс, сидящим по-турецки у остова разобранного до винта «Джонатана». На груди Вани красовалась татуированная чайка. Поле вокруг было тщательно засыпанно белым ручейным песком, среди которого то здесь, то там поблескивали золотые валуны. Бахов сидел неподвижно, подставив лицо солнечным лучам. Рядом, столь же неподвижно, сидел Карлос.

– В копилки играете? – бесцветным голосом поинтересовался директор.

Ваня открыл глаза и ласково взглянул на Юлия Ивановича:

– Сознание наше уже парит, рано или поздно мы тоже оторвемся от земли и растворимся в Едином.

– Оторвешься, оторвешься. И растворишься на зоне строгого режима, – уверил его Литвиненко. – Ты зачем вертолет разобрал, падла?

– Я был глуп, считал, что золото поможет мне преодолеть притяжение мира, – спокойно объяснил Бахов, – но я понял, что мы не летаем, потому что не хотим или нам некуда.

– Мне есть куда! – закричал директор. – Я реку найти не могу.

– Небо милосердно к нам, – доверительно поделился пилот. – Если мы чего-то не можем найти, значит, нам и не надо это искать.

– Что же мне делать?! – закусив в отчаянии губу, спросил Юлий Иванович.

– Из символов своих заблуждений я собрал сад золотых камней, сядь рядом и растворись в Безмолвии, – предложил Бахов. – До вас приходила учительница. Душа ее потерялась. Лишь бы она не пошла темной тропой. Что, сядете?

От абсурдности предложения и понимания безнадежности перемен, произошедших с пилотом, Литвиненко потерял дар речи.

* * *

Уже на подъезде к Усть-Куломску директор вновь обрел голос и, сжав до бела кулаки, приказал Жоре:

– К семи утра соберешь начальника планового отдела и Прокопенчука на платформе. Реку поедем искать. Компас возьми и топоры. Должна быть.

Приученный за долгие годы работы в леспромхозе к дисциплине, Жора не дерзнул ослушаться Литвиненко: ровно в семь часов утра Рюриков, Прокопенчук и сам Жора с рюкзаками за спинами и топорами в руках поднялись на платформу мотовоза. Директор уже стоял там. Бледный и решительный.

– Где же мы ошиблись, Юлий Иванович? – попробовал вступить с ним в беседу начальник планового отдела.

Но Литвиненко лишь пожал плечами и продолжил разглядывать мерцающие в лучах восходящего солнца рельсы.

– Боязно мне, – шепнул Жора на ухо Валериану Павловичу.

– Отступать ему некуда. Он настоящий демократ. Авось, найдем реку, – попытался успокоить его тот.

Однако слова начальника кадров внесли в душу молдаванина еще большее смятение, и остаток пути он точил лезвие своего топора надфилем, периодически проверяя качество заточки ногтем большого пальца.

Когда рельсы закончились, Литвиненко спрыгнул с мотовоза, приказал Карманову каждые полчаса подавать гудок и решительно зашагал вглубь тайги. Его спутники последовали за ним.

Шли они долго, продираясь через заросли ореховых кустов, преодолевая овраги, обходя редкие, но коварные топи, следуя против течения лесных ручьев, в надежде выйти к реке.

На третьем часу передвижения в лесной неизвестности Рюриков начал беспокоиться.

– Я уже давно не слышал сигнала мотовоза, – поделился он с Прокопенчуком.

– Так какой там сигнал? Глубоко зашли, – хмуро отозвался тот.

– Мы назад дорогу найдем? – спросил напуганный не менее начальника планового отдела Жора.

– У нас компас, – показал прибор Юлий Иванович, также пребывая в некотором смятении.

– Компас – это хорошо, но тут могут рудные жилы лежать, – проинформировал Прокопенчук, – они стрелку на компасе, как хотят, вертят.

– Потеряемся! – запаниковал молдаванин.

– Сигнал надо ждать, может, еще услышим, – предположил Рюриков.

– Мы к реке не вышли! – напомнил им директор.

– Далеко зашли уже! Какая там река?! Река раньше должна быть. Не туда идем, – возразил Прокопенчук.

– Смотрите! – вдруг вскрикнул Жора, тыкая куда-то вперед пальцем.

Все посмотрели в указанном направлении.

На обломанной ветке находящейся неподалеку сосны висел смокинг.

– Луковский, – признал начальник планового отдела.

– Долго он еще с ума сходить собирается? – раздраженно поинтересовался Литвиненко.

– Нам неведомо, – задумался вслух Прокопенчук и добавил: – А оборотень после заката в человека превращаться может.

– Ну и что? – не понял хода мысли бригадира Юлий Иванович.

– Скоро темнеть будет, – объяснил Жора, – Николай Анатольевич возвращаться предлагает.

– Мы не нашли реку, – механически повторил директор.

– Завтра продолжим, – с надеждой в голосе пообещал начальник планового отдела, – опасно. И заяц. Мне на старость лет такие опыты ни к чему. Поздно в визажисты переквалифицироваться, и петь я тоже не умею.

– Хорошо, – смирился с неизбежным Юлий Иванович, – но завтра пойдем с самого с утра. С Белоборска двинем навстречу узкоколейке.

Его спутники радостно согласились и повернули обратно. Вскоре до них донесся отголосок гудка мотовоза.

Неистовая потребность в обретении ясности происходящего принудила Литвиненко к решительным поступкам. Высадившись в половине девятого утра на берегу Имперки, директор задал Рюрикову, Прокопенчуку и Жоре разные направления для поиска узкоколейки. Вооружившись компасами, они предприняли рейд по чащам близ Белоборска. Каждые полчаса Егор Карманов подавал сигнальный гудок и ждал возвращения поисковиков. Первым вернулся Прокопенчук.

– Нету дороги, – зло сообщил он машинисту и принялся разводить у железнодорожной насыпи костер, на котором собирался разогреть прихваченную из города в эмалированной кастрюле гречневую кашу. Спустя час появился мокрый с ног до головы Жора.

– Чуть в болоте не утонул, – признался он бригадиру и машинисту.

– Мужики с Белоборска ночью на рыбалку ходили и слышали шум в тайге, – поддержал его Карманов. – Кричал кто-то, а потом, как слон, пробежал. Утром вальщики видели два дерева сломанных! А из Машковой поляны позвонили и говорят: мимо них зверь идет, как в пожар. Кто-то спугнул зверя.

Еще через два часа из леса вышел начальник планового отдела в изорванной телогрейке и со ссадиной на лице.

– Где это вы так, господин Рюриков? – поинтересовался бригадир.

– В овраг сорвался, – ответил тот и скорбно констатировал: – Что-то здесь нечисто. Только рискуем напрасно.

Литвиненко не было до заката. Пока остальные прочесывали лесные массивы около реки, директор на свой страх и риск углубился далеко в тайгу. Первые несколько часов он двигался, строго сверяясь с компасом, потом ему это надоело, и он пошел наугад. К четырем вечера ноги вывели Юлия Ивановича к расположенной прямо посреди тайги пасеке. На тщательно выкошенной лужайке, между коробами ульев, за сбитым из толстых досок столом сидели генерал Метелица и старик-священник. Пожилые люди сосредоточенно играли в монополию. Директор подобрался поближе и, стараясь не показываться играющим на глаза, подслушал их разговор.

– Как вы думаете, ваше благородие, – вопрошал у Георгия Александровича священнослужитель, переставляя очередную фишку на доске, – выгорит у нового директора эта затея с дорогой к Белоборску?

– Сомневаюсь, ваше преподобие, – отвечал генерал, – тайга точную задачу любит, а директор в политику хочет и в Москву хочет, а дорога – только средство.

– Правильно, мой христолюбивый брат! – горячо закивал поп. – С целью баловать нельзя! Каждая цель должна вести ко спасению души человеческой. И цель должна быть большая, ибо цель порождает веру и смысл житейский. Разве политика – это цель?! Надоело так, давай в маджонга?!

– Давай! – радостно согласился Метелица и смахнул карточки монополии на землю.

Юлий Иванович осторожно попятился прочь от пасеки. Отойдя на достаточное расстояние, он уныло побрел в обратном направлении.

– Чего теперь? – встретил директора осторожным вопросом Егор Карманов.

– В совхоз. Гадать только и остается, – бесцветным голосом распорядился тот.

– Правильно, – поддержал его инициативу машинист. – К агроному надо, агроном свой в астрале.

Распустив на станции поисковую команду по домам, Литвиненко сел в машину Манукяна и поехал в соседний совхоз.

– На окраине агроном живет, – рассказывал ему по дороге водитель. – Трава вокруг его дома – как деревья. Особый сорт. Из нее мешки такие крепкие, что можно камни грузить.

– Совхоз чего культивирует? – поинтересовался директор, наблюдая сквозь окно проносящиеся предзакатные пейзажи.

– Траву эту и культивирует, – ответил Санька. – Раньше турнепс культивировал, но потом под траву поля отдали. А на огородах картошка и подсолнухи. Любят у них чипсы и семечки погрызть. Вдумчивые там люди. И очень веселые.

На поверку Манукян оказался прав – люди в совхозе были и вправду удивительно оптимистичны. Все, кого встретил Литвиненко, проезжая сквозь деревню к дому агронома, либо улыбались, либо покатывались со смеху. Но так: беззлобно, не имея в виду машину директора или его самого. Людей радовал каждый штрих окружающего мира. Старушки, сидящие на завалинке, хохотали, наблюдая за игрой котенка, мужики, несущие мешки в амбар, смеялись от собственного отражения в луже.

– Удивительно! – невольно восхитился Юлий Иванович и обратился к водителю: – Они всегда так позитивны?

– До ночи, – сообщил Санька, – ночью они чипсы грызут. Я же говорил: чипсы и семечки. Много чипсов и много семечек.

– Они русские? – уточнил Литвиненко.

– Армян тоже один есть и азербайджанец один, армян чипсы жарит, азербайджанец – семечки, – улыбнулся Манукян. – Куда же без нас?

– Да, без вас – никуда, – согласился Юлий Иванович. – Забыл спросить. Люди говорят, что ты летчику помогал приборы на золото менять. В тюрьму захотел?

– Так ему же улететь надо, – попытался оправдаться Манукян. – Жалко мужика. Мается без полета.

– Как, идиотина ты такая, он улетит, если от вертолета ничего не осталось? – рассердился директор.

– Это смотря куда он лететь собрался! – загадочно сообщил водитель.

Наконец они добрались до нужного дома. Литвиненко вышел из машины и осмотрелся. Внешне изба агронома мало чем отличалась от обычных сельских построек, разве что размерами была значительно больше и абсолютно не имела окон, а дверей имела сразу три. Вокруг избы произрастали титанических размеров сорняки. Стволы некоторых из них были обмотаны разноцветными тряпочками.

Юлий Иванович на всякий случай трижды плюнул через левое плечо, шагнул к одной из дверей, постучался и вошел внутрь.

Поначалу он ничего рассмотреть не мог из-за чада. Когда он хорошенько откашлялся и вытер выступившие слезы, то обнаружил себя стоящим в просторном помещении, выстеленном коврами. В нескольких шагах от него дымилась круглая чаша на треноге над раскаленными углями. Из-за чаши на него с интересом наблюдал бородатый мужчина в буром банном халате крупной вязки.

– Я Литвиненко, директор леспромхоза. Мне агроном нужен, – решил первым представиться Юлий Иванович.

– Я и есть агроном! – широко улыбнулся мужчина.

– Дорогой мой! Можно, я вас обниму? – отчего-то расчувствовался директор.

– И я вас! – вышел к нему навстречу агроном.

Мужчины принялись жарко обниматься.

– Вы – директор? – хохотнул бородач.

– А вы – агроном? – засмеялся директор.

– Квасу хотите? – спросил агроном.

– Больше всего на свете! – кивнул Литвиненко.

Бородач взял его за руку и повел к длинному столу у левой стены. На столе стояло с добрый десяток кувшинов с квасом и столько же корзин с чипсами.

– Чего дымите-то в дому? – поинтересовался на ходу Юлий Иванович.

– Так это не дом, это я в коптильне живу, – пояснил хозяин и показал рукой на развешенные вдоль стен полотнища грубой ткани.

– И ходкий товар? – удивился директор.

– Заказов на полгода вперед, – кивнул агроном, первым усаживаясь на лавку у стола. – Экспортируем в Голладию, Бельгию и США. С руками рвут. Особенно для ортопедических матрасов берут.

– Ортопедических?! – удивленно вскинул бровь Литвиненко, занимая место на лавке рядом с бородачом. – Для спины полезно?

– Боль снимает.

– Как же вы, уважаемый, до такого додумались?

– Я кино очень люблю, – признался агроном, – Особенно творчество Андрея Арсеньевича Тарковского, в частности – «Сталкер». Помните, там проводник профессора с писателем бросил, в сторонку отошел и лежа релаксировал в зарослях канабиса?

– Детально помню, – кивнул Юлий Иванович. – Это не что иное, как кинематографическая метафора метаний ищущего духа, плененного здравым смыслом и буржуазным формализмом, оковами прагматики и нигилизма.

– Вот, вот! – обрадовался такому пониманию бородач. – Поэтому я турнепс сажать не стал и засадил поля другой культурой. Три года новые, морозоустойчивые сорта выводил. Все получилось.

– Карту кинете? – без всякого перехода спросил директор.

– На дорогу? – хитро уточнил агроном.

– На нее, окаянную, – вздохнул Литвиненко, – никак к реке ее не дотянем.

– И не дотянете. Я кидал уже. Перевернутая башня и четверка пентаклей легла.

– Нет реки или нет дороги?

– Река есть, но с дорогой она не связана.

– То есть: все плохо? – пригорюнился Юлий Иванович.

– Почему – плохо?! Хорошо! – одобряюще хлопнул его по плечу бородач. – Вы аномалию обошли, теперь вас ждет заслуженная награда. Зона, она и у нас зона. Вся Россия зона, душа русская – тоже зона, а дорога ваша – путь к просветлению.

– Вот оно как! – восхитился директор. – Как все просто оказалось!

– А вы думали?! В этом мире всегда все было просто, сложности в налоговой милиции придумали, – хихикнул агроном и принялся разливать по стаканам квас.

Вечером того же дня Литвиненко собрал в конторе Рюрикова, Прокопенчука, Раппопорта, Тумбалиева, Жору, Шнейдера и бригадира с Машковой поляны по фамилии то ли Картуков, то ли Калтупов. Рассадив руководящий состав на стульях у стены, директор встал у плана строительства новой магистрали.

– Господа, – с трудом подавив улыбку, начал он, – не стану скрывать, что мы столкнулись с поразительным явлением, не имеющим никакого объяснения. Вы понимаете, о чем я?

Присутствующие синхронно кивнули.

– Ситуация осложняется тем, что через две недели, в канун Дня Независимости ожидается прибытие правительственной комиссии. Но и это еще не все…

– Я вас умоляю! – встрял Ефим Михайлович. – Надо самолет вызвать и сверху посмотреть. От нашего вертолета, сами знаете, одно название осталось.

– Сдурел, что ли?! – не дал ему договорить Прокопенчук. – Через день здесь прокуратура будет.

– Именно так, – хихикнул Литвиненко. – Мягко говоря: нас не поймут.

– Поймут, но по-своему, – кивнул Валериан Павлович.

– Все УДО отменят, а у нас двенадцать деловых на узлах, буза будет, – вставил бригадир из Машковой поляны.

– И главный инженер убег, – напомнил Жора.

– Это тоже полбеды, – продолжил Юлий Иванович, – главное в хорошем отношении. Объясню: господина Прокопенчука представили к ордену «За заслуги перед Отечеством», со следующего месяца всем сотрудникам леспромхоза повышают зарплату на двадцать процентов и прикрепляют к оздоровительному комплексу «Жемчужина» в Крыму. Передовики района должны купаться в море, причем летом. В начале июня придет новое оборудование для больницы, и будут перечислены средства на строительство стадиона. Такие перспективы, господа. Что делать?

– А ваши варианты? – поинтересовался Раппопорт.

– Реки мы так и не нашли, но ее можно вырыть. Как один из вариантов. Или Белоборск в конце железнодорожной ветки построить. Как второй, – предложил Юлий Иванович.

Присутствующие впали в глубокие размышления. Первым отозвался Рихарт Франсович. Доверительно взглянув в глаза Литвиненко, доктор спросил:

– Юлий Иванович, а сколько дней в году?

– 365, – чувствуя определенную иносказательность в вопросе Шнейдера, ответил директор.

– А курс доллара какой сейчас? – продолжил интересоваться доктор.

Юлий Иванович зло сплюнул и покрутил у виска пальцем:

– Вы, доктор, сами того! А со мной все в порядке. В другом месте дураков ищите. Напомню: к Лукову, со слов свидетеля, вы приходили. С вас тоже спрос немалый будет.

– Что я?! – покраснел Шнейдер. – Я дома был. Жена подтвердит.

– Жена в этом деле не всегда помеха! – встрял в беседу главный бухгалтер. – Иногда этому делу как раз жена первой причиной становится.

– Какому такому этому делу?! – возмутился доктор. – Ты на что, еврейская морда, намекаешь?

– Остыньте, доктор! – успокоил его директор и подошел к карте. – Про реку я, конечно, перегнул, но сдаваться мы не должны.

– Сдаваться не будем! – решительно высказался Тумбалиев. – У меня сорок стволов.

– Братве тоже нагибаться не в масть, – поддержал татарина бригадир с Машковой поляны.

– Это вы о чем?! – испугался начальник планового отдела. – Господин директор! Я не знаю, что вы тут замышляете, но мне это очень не нравится!

– Что замышляю?! – повысил голос Юлий Иванович. – Жизнь для людей хорошую замышляю, цель высокую! Не вы ли, Валериан Павлович, мне говорили, что нельзя формально относиться к основам диалектического материализма, что эти основы нуждаются в постоянном осмыслении, с учетом текущего момента?!

– Я, – растерянно признался начальник планового отдела. – Только про стволы я не говорил.

– При чем здесь стволы?! – воскликнул Литвиненко. – Не стволы, а люди – наша сила и наша с вами забота. Есть река, нет реки – какая разница! Люди как проклятые работали и готовы дальше работать. Людям не цифры нужны, а понятные цели, высокие идеалы!

– Согласен: как проклятые! Премию хлопцам треба, в «еврах» желательно, а то доллар закисает, – буркнул в унисон начальству Прокопенчук.

– Так что конкретно вы предлагаете, господин директор? – вытер платком взмокший лоб Рюриков.

– Дальше магистраль вести будем, – ответил Юлий Иванович.

– Куда вести? – заинтересовался начальник планового отдела, косясь на карту.

– Какая разница?! – почти в полный голос крикнул Литвиненко. – Куда получится! В будущее!

– Ура! – тоже крикнул Тумбалиев и треснул себя со всего маха кулаком по колену.

– Но как же?.. – не понял Валериан Павлович.

– Что вас смущает?! – склонился над ним Юлий Иванович. – Впереди тайга. Тысячи километров леса, который мы обязаны добывать для общегосударственных нужд. Наша магистраль позволит создать сотни новых, перспективных выработок. Лес потечет рекой. Мало того, рано или поздно магистраль обрастет поселками, городами, аэропортами и строительными рынками. Мы оживим мертвое тело тайги веселым смехом наших детей!

– Как это поэтично! – умилился Ефим Михайлович.

– И что, по-вашему, нужно сделать, чтобы оживить это мертвое тело веселым смехом детей? – наконец сдался Рюриков.

– Прежде всего: объявить карантин, чтобы противники прогресса не смогли помешать нам, – сообщил директор и повернулся к Тумбалиеву. – С учетом вашего опыта я вам поручаю выставить заставы на всех возможных выездах из леспромхоза. До прибытия комиссии даже мышь не должна отсюда ускользнуть.

– Я могу сообщить в центр, что у нас эпидемия коклюша, – поднял руку Шнейдер.

– Мои пацаны тропы у реки закупорят, – присоединился к нему бригадир Машковой поляны с неопределенной фамилией.

– А вы, господин Прокопенчук, – приказал Юлий Иванович, – продолжайте строительство магистрали.

– Где рельсу брать? – уточнил Николай Анатольевич, в принципе согласный с решением руководства.

– Снимайте с других дорог, тех, что на старые вырубки ведут, – махнул рукой директор. – Скоро нам будет где лес добывать в таких объемах, что другим и не снилось! За дело, господа!

На пороге Литвиненко столкнулся с Марией Глебовной и смазчиком Пронькиным.

– Юлий Иванович, – обратилась к нему учительница. – Я научила Пронькина основам игры на банджо. Можно, он запишется в наш оркестр?

– Почему бы и нет?! – согласился тот.

– Ура! – крикнул Пронькин и побежал в сторону склада.

– И еще… Юлий Иванович, – подняла на директора полные слез глаза Мария Глебовна, – пусто мне на земле. Что же делать?

– Я не знаю, я сам еще неделю назад про жизнь совсем другое думал, в политику, дурак, хотел, а сейчас – не знаю. Прости, – честно признался Юлий Иванович.

– Ничего, – попыталась улыбнуться девушка.

Литвиненко ласково похлопал ее по плечу и пошел прочь.

И началась новая жизнь Усть-Куломского леспромхоза.

Дисциплинированные татары Тумбалиева перекрыли все возможные подъезды к территории карантина. Трактором перекопали дороги, создали искусственные плотины на Имперке и выставили сторожевые посты с вооруженными караулами.

Смекалистые работники Машковой поляны перерезали почти все телефонные провода, обеспечивающие связь с другими населенными пунктами, провели жесткие объяснительные беседы с лесниками и продырявили днища всех частных лодок.

Дорожники бригады Прокопенчука разобрали шесть участков железной дороги, ведущих на старые вырубки, свезли все материалы к новой магистрали и продолжили строительство. Им в помощь распоряжением Литвиненко бросили всех свободных вальщиков и учащихся старших классов под надзором учителя физкультуры.

Погруженный в предлагаемые обстоятельства начальник планового отдела вместе с участковым ежевечерне наносил визиты в каждый дом по очереди и проводил доброжелательные беседы, периодически обращаясь за справкой в томик Конституции карманного формата. Жителям леспромхоза льстило подобное внимание, и они старались накрыть к приходу начальника планового отдела и участкового стол получше, отчего в леспромхозе создалась особая праздничная атмосфера. Наверное, от этого вскоре вошло в традицию возвращающихся каждый вечер со строительства магистрали дорожников, как героев, встречать всем поселком за длинными, сколоченными из воротных створок столами на площади перед клубом. Через день перед столами, прямо на свежем воздухе, усилиями клубного оркестра устраивались концерты. Только место сгинувшего в тайге Лукова занял Пронькин. Смазчик недурно уже владел банджо и смело солировал.

И что удивительно: особенного пьянства не наблюдалось, люди радовались жизни без привычных зверств и безобразий.

Подобная ситуация утешала смущенное сердце директора.

– Кися, – говорил он супруге, – не знаю, что будет потом, но сейчас я впервые в жизни чувствую пользу от своей работы.

– Все будет хорошо, Юля, – успокаивала его жена. – Тебя любят люди, дорога твоя строится, чего еще нужно?

– Смысла хочется, любимая! Смысла! А в политике его совсем нет, – припадал ей лицом на грудь Юлий Иванович.

– Смысл жизни – в ней самой, при чем здесь твоя политика?! – филосовски резюмировала Анастасия Петровна и увлекала супруга под пуховое одеяло.

Было бы наивно предполагать, что многодневная изоляция такого крупного хозяйства не вызвала тревоги в центре, и к концу первой недели у крайнего поста появился милицейский «уазик». Вовремя оповещенные наблюдателями с Машковой поляны татары, несшие на тот момент караул, быстро скрылись из виду, а навстречу гостям вышли весь измазанный зеленкой участковый и доктор Шнейдер. Издали переговорив с инфицированным коллегой и доктором, гости ретировались и больше проверок не было.

За три дня до приезда комиссии Прокопенчук забил последний костыль в шпалу двадцатого километра. К этому времени люди Тумбалиева успели отремонтировать главную дорогу, ведущую на территорию леспромхоза, а столяры-рецидивисты Машковой поляны – оградить ее от тайги живописной, резной оградой. На подъезде к Усть-Куломску поставили гостевую избу размером с железнодорожный вокзал, с двумя столовыми залами внутри, десятью спальнями и просторной финской баней. Рядом с баней вырыли небольшой пруд, обложили его камнем, заполнили ключевой водой и подогрели сварочным аппаратом.

Два дня в соседнюю столовую местные охотники поставляли дичь и ягоды. Восемь чугунных котлов во дворе безостановочно тушили мясо, четыре печи пекли пироги и хлеб, два гигантских самогонных аппарата конструкции Шнейдера, под его же бдительным надзором, гнали первоклассный «первач», который немедленно разливали по большим бутылям, заправленным на треть кедровыми орешками, полынью и хреном, после чего их тащили в прохладный подпол гостевой избы.

Утром назначенного дня на дороге появился автобус и два черных «мерседеса». Комиссию встречал у гостевой избы весь руководящий состав во главе с Литвиненко. Чуть поодаль стояли нарядные работники леспромхоза с транспарантом «Welcome amigos!»

Из первой машины вышла тучная дама неотталкивающей наружности, из второй появились двое представительных мужчин в одинаковых костюмах.

– Белла Леонтьевна Чугунова. Заместитель Фролова, – шепнул на ухо Юлию Ивановичу начальник планового отдела, – ответственная сотрудница.

Из автобуса начала выбираться разномастная публика, явно разморенная долгой дорогой.

Литвиненко шагнул навстречу Белле Леонтьевне и протянул для приветствия руку.

– Бесконечно счастливы оказанным нашему леспромхозу доверием, – начал заготовленную речь директор. – Радостно осознавать, что, несмотря на удаленность нашего скромного хозяйства, вы нашли возможность разделить нашу радость.

– Ты кто? – напрямую спросила у него Чугунова.

– Я Литвиненко, директор, – представился он.

– Чугунова, – в свою очередь назвалась высокая гостья и распорядилась: – Разместите представителей инвестора и журналистов. Всех растрясло. Далеко к вам ехать. Поближе нельзя было план перевыполнить?

Слова заместителя Фролова несколько смутили Юлия Ивановича, но он не показал виду и продолжил витийствовать.

– Мы с моими коллегами по леспромхозу с огромным удовлетворением наблюдаем за развитием родной области и от всей души желаем соответствовать высокому званию российского труженика.

– Кормить будете? – опять спросила женщина.

– Естественно! – обрадовался Литвиненко и показал на гостевую избу. – Стол накрыт.

– Тогда пошли, поедим, а потом сделаете, чего нужно, я бумаги зачитаю и поедем, – распорядилась Чугунова.

– Какие бумаги и куда поедем? – растерялся директор.

– Какие положено бумаги и поедем дорогу принимать, – на ходу уточнила Белла Леонтьевна.

Встревоженный ее настроением, Юлий Иванович засеменил следом.

Все остальные прибывшие также направились за ними.

Усилиями наряженных в крахмальные кружевные передники старшеклассниц гостей рассадили за столами и подали первое блюдо.

– Этак они быстро отстреляются. Погорим, – поделился своими опасениями Раппопорт с Жорой.

– Налить им надо, – посоветовал тот.

Старшеклассницы словно услышали его и принялись быстро разливать гостям по рюмкам водку.

– Внимание, господа! – постучал вилкой по графину Литвиненко. – По давно установившейся в нашем леспромхозе традиции хочу поднять первый тост за Президента Российской Федерации!

Игнорировать подобный тост было нельзя, и члены комиссии выпили.

– А теперь, опять же по нашей традиции, предлагаю поднять бокалы за господина Фролова! Без его мудрого руководства нам было бы гораздо сложнее трудиться и побеждать, – вновь предложил Юлий Иванович.

– Не гони, – неожиданно воспротивилась Чугунова. – Нам еще работать и назад ехать.

– Иначе никак, – не согласился с ней Литвиненко, – люди обидеться могут. Так старались, а вы сразу – ехать! Любят вас здесь.

– Вы серьезно? – хмуро переспросила Белла Леонтьевна.

– Вас что-то смущает? – внутренне напрягся Юлий Иванович, предчувствуя нехорошее.

– Вот что, директор, я сорок лет пеницитарке отдала, у меня нюх, как у камышового кота, – очень и очень нехорошо ухмыльнулась Чугунова. – Расписание меняется: мы сейчас же едем на объект, представителей инвестора и журналистов пока здесь оставим. Только не спаивайте их до соплей. Показывай.

– Ну как же это?! – окончательно растерялся Литвиненко. – А больницу новую смотреть, концерт слушать? И поесть не успели…

– Все потом, сейчас объект, – в категорической форме приказала женщина и поднялась из-за стола.

Сидящий неподалеку и слышавший их беседу Тумбалиев также поднялся и переглянулся с Раппопортом, а тот в свою очередь подмигнул Жоре. Все эти перегляды очень не понравились начальнику планового отдела. Он приблизился к Юлию Ивановичу и шепотом спросил у него:

– Неужели ничего нельзя поделать?

– Она видела нас в лицо, – сухо напомнил тот, и настроение Рюрикова резко ушло ниже ватерлинии.

Чугунова, сопровождаемая Литвиненко, Тумбалиевым, четырьмя вдумчивыми татарами из бригады Рената, Жорой и Прокопенчуком, взошла на платформу мотовоза. Литвиненко обреченно махнул, и они поехали.

Нет, Юлий Иванович не боялся, не переживал, и не раскаивался в содеянном. В душе директора стоял полный штиль. Единственное, о чем он мог сожалеть, да и то не факт, что дорогу нельзя будет прокладывать и дальше, навстречу так уместной в этих краях неизвестности и премиальным для всего коллектива. За короткий срок его директорствования ему удалось добиться того, чего добиваются лишь единицы на ответственных постах – сделать жизнь подчиненных осмысленной, поднять на невиданные высоты быт, но самое главное – поверить в себя, безотчетно, по-настоящему. И сейчас, вглядываясь в суровые, родные профили Рената, Ефима Михайловича, Жоры и остальных, он биологически переживал установившуюся между ними связь, предать которую Литвиненко, как порядочный человек, не мог.

– Глядите! – вдруг показал куда-то вперед Жора.

Да, действительно, на дереве у бытовки ветер раскачивал что-то красное. По мере приближения мотовоза стало понятно, что это женщина.

– Мария Глебовна удавилась, – трагично вскрикнул Раппопорт.

– От беда-то! – хлопнул ладошкой о холодный поручень платформы Прокопенчук.

– В чем дело? – не отрывая взгляда от покойницы, спросила Чугунова. – Кто это?

– Любимая женщина Лукова, – почти машинально ответил Жора.

– Какого Лукова?! – продолжила уточнять Белла Леонтьевна.

В это мгновение земля содрогнулась от истошного воя, и на узкоколейку выбежал главный инженер, лишенный каких-либо признаков одежды. Безумно вращая глазными яблоками, Луков бросился к дереву, на котором раскачивалось тело учительницы, и полез по стволу вверх.

Чугунова взвизгнула, Тумбалиев и его люди рефлекторно вытащили из-за пазух обрезы охотничьих ружей.

– Не стрелять! – ведомый скорее интуицией, чем здравым смыслом, крикнул Литвиненко и обратился к Лукову: – Господин главный инженер, что вы собираетесь делать?

– Я забираю ее, мою любовь, от вас! – срывая тело с дерева, невразумительно проревел главный инженер. – И хоть нас ждет разлука на земле, но двери в небо нам открыты.

Оказавшись на земле, Луков взвалил тело Марии Глебовны себе на плечо и поскакал обратно в тайгу.

– Я требую объяснений! – рявкнула Белла Леонтьевна.

– Все довольно простенько, – опустился на металлический пол платформы мотовоза Литвиненко. – Мы хрен знает куда строим эту дорогу, в деревне крючки на нужниках из золота, заяц-оборотень сыграл злую шутку в судьбе главного инженера и учительницы пения, начальник планового отдела ищет другие миры, Прокопенчук растит розу, которая здесь не растет. Собственно, все.

– Ну и как, по-вашему, я доложу это инвесторам? – сурово сдвинула брови Чугунова.

– Еще не задумывался, – пожал плечами директор.

– С разметкой напутали? – после недолгих, но глубоких раздумий спросила Чугунова.

– Не напутали, сорок раз сверили, – подал голос Прокопенчук. – Все костыли лично проверял. Что-то не так, а что, понять никто не может. Хорошо мы зажили с этой дорогой, люди так жить хотят.

– Да?! – то ли констатируя, то ли удивляясь, произнесла Белла Леонтьевна.

– Да, – вздохнул Литвиненко, помолчал и спросил напрямую: – Посадят нас?

– Да, не только вас, и не только посадят, – потерла переносицу Чугунова. – Я как чувствовала! Что ж, будем решать! Придется остаться до завтра.

– До завтра!.. – машинально повторил за ней директор.

Крепко употребившие горячительного журналисты тем временем расползлись по фешенебельным номерам гостевой избы. Представителям инвестора и госпоже Чугуновой выделили персональные люксы.

Измотанный встречей начальства, Литвиненко решил передохнуть в домашних условиях. Его там встретила супруга.

– Покушаешь, Юля?! – трогательно предложила она.

Жестом отказавшись, директор прошел в спальню и прямо в одежде рухнул на кровать.

– Тебе плохо, милый? – встревожилась Анастасия Петровна.

– Не знаю, что и ответить, – вздохнул Юлий Иванович. – Мне иногда кажется, что я персонаж какой-то фантастической повести. Здесь все не так. Все не так. Ситуация нереальная, люди ей под стать, я сам такой же. Мне кажется, что я сплю.

– Так ложись, – посоветовала супруга. – Только разденься.

Литвиненко сбросил сапоги с пиджаком, зарылся головой в подушку и мгновенно уснул. Его разбудил звук голосов на кухне. Один принадлежал Жоре.

Юлий Иванович взглянул в окно. Там стояла непроглядная ночь.

– Если на варенье, то надо раньше собирать, пока тугие, иначе кашей будет, а не кусочками! Антоновка – лучше всех, – неторопливо беседовал с Анастасией Петровной молдаванин, потягивая из блюдца чай.

– Юля проснулся! – заметила стоящего в дверях кухни Литвиненко супруга.

– Сколько времени? – зевая, спросил он.

– Уж третий час ночи, – сообщила Анастасия Петровна.

– Гости погуляли? – обратился к Жоре директор.

– Вот об этом я и пришел с вами поговорить, – отставляя блюдце в сторону, ответил тот. – Дело государственной важности.

Бригадир подхватил Юлия Ивановича под локоть и вывел на крыльцо, не поленившись плотно прикрыть за собой дверь.

– Тут такое дело… – замялся он.

– Прямо говори, – предчувствуя неладное, приказал Литвиненко.

– Короче: пришел я мужиков от инвестора будить. Дело к полуночи. У нас во дворе столы накрыты, музыканты мерзнут, – начал рассказывать бригадир. – Поднялся на второй этаж, где люксы наши. Только с лестницы выхожу, а тут из люкса Чугуновой вы выходите. Брюки застегиваете.

– Не был я в люксе у Чугуновой, – решительно возразил директор.

– Так мне откуда знать, – развел руками Жора. – Наше дело мужицкое – раз упало, в два попало. Я начальству не судья. Думаю: ай казак директор! Ну, вы гульфик застегнули, а проверяторша в одном белье сзади вас в шейку губой ласкает и говорит: подожди меня внизу, мы еще потанцуем. Я быстро на улицу вышел, покурил у беседки, полюбовался, как вы танцуете с проверяторшей, и домой пошел. Смотрю, ваша супруга на крыльце стоит. Она меня спрашивает: «Когда Юлю будить?» Я очень удивленный стал.

– Повторяю: к Чугуновой я не заходил, – повторил Литвиненко и добавил: – И уж тем более не танцевал.

– Так понял уже, – сказал молдаванин, но не удержался от вопроса: – Тогда кто с ней в вашем организме танго исполняет? Может, ваш брат-близнец, который на Северном Полюсе с папкой замерз?

– Генка?! Бред! Я ведь на опознании был, – изумился Юлий Иванович. – До сих пор танцует?

– Четвертый раз подряд, Пронькин в кровь пальцы на своей американской балалайке сточил, – подтвердил бригадир.

Внезапная догадка пронзила сознание Литвиненко.

– Заяц! – хрипнул он, спрыгнул с крыльца и побежал к гостевой избе. Жора бросился за ним, на ходу сорвав с пожарного щита топор.

Молдаванин не врал: в свете фонарей, освещавщих площадку перед гостевой избой, под звуки упоительного танго с госпожой Чугуновой танцевал двойник директора леспромхоза. Сидящие за столами хмельные гости с восхищением наблюдали за немыслимыми танцевальными пируэтами, которые выделывала эта колоритная пара.

Юлий Иванович сам невольно залюбовался мастерством своего двойника. Тот лихо вел партнершу в заданном ритме, придерживая ее за талию кончиками пальцев, то страстно привлекая к себе на грудь, то отбрасывая мощным толчком прочь от себя, чтобы в последний момент вернуть заместителя Фролова обратно в свои бесстыжие объятья.

Едва стих последний звук, двойник элегантно усадил партнершу за стол, а сам направился к избе.

– Чтоб я сдох, он нас заметил! – прохрипел бригадир Юлию Ивановичу.

– Справа обходи! – распорядился тот, а сам, стараясь держаться в тени изгороди, начал заходить слева.

Однако двойник их маневр явно разоблачил и бросился наутек к лесу.

Юлий Иванович мобилизовал все свои физические ресурсы, чтобы догнать это загадочное существо, но в последний момент двойник легко перепрыгнул глубокий овраг и оказался вне досягаемости.

Литвиненко, задыхаясь, остановился. Двойник повернулся к нему лицом, оправил лацканы пиджака и широко улыбнулся.

– Так вот ты какой, заяц-оборотень! – вздохнул директор.

Двойник согласно кивнул.

– Кто же ты?! Откуда?! – громко спросил Юлий Иванович.

Заяц-оборотень молча развел руками.

– У тебя с Луковым что-то было? – не находя иного приличествующего ситуации вопроса, поинтересовался директор.

Двойник отрицательно покачал головой.

– Я так и знал! – удовлетворенно вздохнул Литвиненко. – Ты просто помог главному инженеру из трубы вылезти?

Оборотень утвердительно кивнул, повернулся и начал удаляться прочь, по направлению к лесу.

– Куда наша дорога идет? – вслед растворяющейся в ночном сумраке фигуре крикнул директор.

Фигура ткнула рукой в звезное небо и скрылась в лесу.

К Литвиненко сзади подбежал Жора с топором.

– Вы его видели? – задыхаясь от бега, спросил он.

– Разглядел во всех деталях. Старею я, Георгий, – ответил директор. – Морщины за ушами появились.

– Чего он сказал? – взглянул в сторону леса бригадир.

– Сказал, что наша узкоколейка имеет космическое значение.

– Вон оно как!

– Не меньше, Николай Анатольевич, не меньше. А с Луковым у них ничего не было. Заяц его из трубы вытащил – и все, – Юлий Иванович повернулся лицом к Жоре и попросил: – Разведи гостей по номерам сам. И Чугунову тоже сам. Кто его знает, до каких они там с зайцем-оборотнем интимных пределов дошли. Неудобно мне как-то ей в глаза смотреть.

– Сделаю, господин директор, – понимающе кивнул бригадир.

Литвиненко в последний раз взглянул на лес, повернулся и зашагал домой.

* * *

Утром следующего дня Юлий Иванович в сопровождении Жоры, Прокопенчука и Раппопорта подошел к двери «люкса», где разместили госпожу Чугунову. Замирая от испуга, Литвиненко постучался. За дверью раздался стук каблуков, и на пороге возникла Белла Леонтьевна. Весь ее облик служил наглядным примером чудодейственного эффекта воздействия на организм свежего воздуха. Женщина излучала незримые, но явственные флюиды физического здоровья и психического равновесия.

– Как спалось? – угодливо поинтересовался главный бухгалтер.

– Так хорошо я спала только на практике после третьего курса, – улыбнулась Чугунова. – Полночи с тремя однокурсниками портвейн «Три топора» пили и «Блэк Саббат» слушали, как уснула, не помню, но отдохнула за всю предыдущую жизнь.

– Значит ли это?.. – продолжил допытываться бессовестный Ефим Михайлович.

– Это ничего не значит, – перебила его Белла Леонтьевна, – ничего относящегося к нашему делу.

– Получается… – приуныл Раппопорт.

– Получается, что уже получилось, и надо с этим жить, – закончила за него женщина. – Официально звучит так – принимаем объект. Недостатков при строительстве не выявлено.

– Ура! – не сдержал эмоций Жора.

Под началом мудрой женщины руководящий состав Усть-Куломска провел кратковременное совещание, с результатами которого рабочий коллектив и гостей ознакомил Рюриков.

– Господа! – сияя от счастья, сообщил начальник планового отдела с трибуны у гостевой избы. – Труд каждого из нас бесценен, потому что мы вкладываем в свой труд душу. Самое главное, что мы можем передать своим детям, – это нашу способность любить то, что мы делаем. Выездной производственной сессией принято решение провести церемонию награждения товарища Прокопенчука орденом «За заслуги перед Отечеством» на первом километре легендарной Усть-Куломской дороги. Как метко ее называют в народе – «Дорога в бескрайнее будущее», ДВББ – короче говоря. Уэлком на объект.

* * *

Прокопенчук лично отворотил одну рельсу, потом ее закрепил на месте, что и сняли на фотоаппараты и одну кинокамеру представители прессы. Пока Николай Анатольевич бегал домой, чтобы переодеться в новый костюм с уже провинченной на лацкане дырочкой под орден, Жора трижды нырял в пруд у гостевой избы, играл мускулатурой и скалил свои отличные от природы зубы.

Потом вернулся Прокопенчук и получил под грохот аплодисментов орден. Вообще, все было сердечно и демократично.

Чугунова молча просидела рядом с Литвиненко всю торжественную часть, и лишь перед тем, как под вечер отправиться в свою машину, спросила:

– Неужели вы, Юлий Иванович, ко всем людям так обстоятельно относитесь?

– Имею я уважение к человеческой природе. Каждый человек в нашем демократическом обществе достоин счастья, – признался Литвиненко, – иначе страну захлестнет тирания.

– Настоящий вы руководитель, не бумажный, и мужчина настоящий, таких сейчас не делают, вам можно любые дороги строить, даже те, которые никуда не ведут, – как-то совсем по-доброму констатировала Белла Леонтьевна и скрылась в салоне «мерседеса».

Вслед за ней уехали представители краевого инвестора, а потом и все остальные.

Усть-куломчане тоже ненадолго засиделись за праздничными столами, потому что и покушали, и выпили уже на год вперед. Вскоре остались только Литвиненко, Раппопорт, Жора и Прокопенчук.

– Я пошел, – поглаживая ладонью мерцающий на лацкане орден, сказал последний. – Спать надо, завтра работа. Дорога не ждет. Потом отдохнем. Надо бы к агроному заглянуть, душу счастьем размочить. Агроном свой в астрале.

– Согласен, – поддержал его Жора, поднимаясь из-за стола. – Работать надо.

– Я вас умоляю! Какая работа! Хотя, с другой стороны, мне бухгалтерию по последнему кварталу закрывать надо, – поддакнул им Ефим Михайлович и тронул Юлия Ивановича за плечо: – Идемте?

– Я, пожалуй, еще посижу, – отказался Литвиненко.

– Ну, глядите, притомился я от побед, – ковыляя прочь, устало вздохнул Раппопорт. – Кстати, летчик ваш, Ваня Бахов, исчез, бабы говорят, слился с рассветом. Как это понимать, я не знаю, но пса баховского, Карлоса, я к себе забрал.

Юлий Иванович действительно посидел какое-то время, потом поднялся, и отчего-то ноги сами понесли директора к новой узкоколейке. Он довольно долго шел по ней, не обращая внимания на темные массивы деревьев с обеих сторон. В рельсах отражалась полная луна, а теплый майский ветер ласкал кроны корабельных сосен, в сумраке которых молодые совы устраивали свою личную жизнь.

Наконец директор устал и присел на рельс. Перед ним лежала дорога, прекрасная и бессмысленная, как вся его жизнь, исполненная подвигов и пустых отчетностей.

Юлию Ивановичу неожиданно показалось, что он что-то слышит. Нет, он не ошибся: далеко-далеко, в бездне теплой тайги звучал прекрасный голос. Он пел об одиночестве и любви.

Литвиненко закрыл глаза и весь обратился в слух.

Песни созвездия Гончих Псов

«Но вот, в то время как я бросал слова на ветер, вошел в пинакотеку седовласый старец с лицом человека, потрепанного жизнью, но еще способного совершить нечто великое».

(Петроний. «Сатирикон»)

«В жизни каждого русского городка всегда есть своя маленькая тайна. Как правило, это связано либо с геологическим расположением, либо с какой-то исторической перипетией, либо с градообразующим предприятием. Именно эту тайну дети, рожденные в этих городках, и проносят через всю жизнь как главное воспоминание и настоящую причину всех своих поражений и побед. Именно ее больше всего на свете они хотят подарить любимому человеку, но это получается только у тех, кого это тайна чуть не свела в могилу».

(П. Н. Ростовский)

Петр Николаевич по самые края налил себе стакан водки, жестом пожелал здравия портрету Гоголя над столом и включил магнитофон. Затхлое пространство кухни всколыхнулось звуками клавесина.

Удовлетворившись созданной атмосферой, Петр Николаевич употребил водку и закусил частью ссохшейся дольки чеснока.

По раздраженной вчерашними злоупотреблениями паутине кровеносных сосудов пробежала колкая волна, принуждая организм вернуться к исполнению своих природных обязанностей, что, в свою очередь, позволило Петру натянуть на себя брюки с отвисшими коленями, а потом и толстовку поверх застиранной красной майки. Его креативный костюм увенчали старые кроссовки лимонного цвета.

Посчитав свой внешний вид законченным, Петр Николаевич проследовал в туалет, где тщательно почистил зубы щеткой без зубной пасты. На этом приготовления были закончены, и наш герой вышел из дома в прохладное весеннее утро.

* * *

Из находящегося неподалеку автосервиса валил густой черный дым. У ворот стоял автослесарь Аркаша с растерянным лицом. Аркаше едва минуло восемнадцать, и он со дня на день ждал вызова в военкомат.

– Мотоцикл?! – проходя мимо, поинтересовался Петр Николаевич.

– Один хрен менять надо было. Давно не топ, – флегматично ответил молодой человек.

– Аркаш, а я давно хотел тебя спросить – ты как на свои мотоциклы зарабатываешь? У тебя же зарплата копеечная, а мотоциклов три?! – спросил мужчина.

– Мочу сдаю клиентам, на анализы для справки на получение водительского удостоверения, – честно ответил юноша. – Я же не пью, наркотики не употребляю, в волейбол за школу играл.

– Дорого? – улыбнулся Петр Николаевич.

– Сто грамм – тыща.

– Как хороший коньяк, – оценил собеседник и пошел дальше.

На пересечении улиц Герберта Уэллса и Красных прядильщиц Петр Николаевич столкнулся с Ларисой Петровной Кропоткиной, внучкой великого анархиста. Восьмидесятилетняя Лариса Петровна решительно протянула ему прямоугольный футляр из крокодиловой кожи.

– Это набор для сыра. Три предмета. Серебро. 1864 года. Мастерская Огюста Бродье. Париж. Четыре тысячи. Три мне, – не дожидаясь вопроса, проинформировала дама.

– Лариса Петровна, увольте, – вернул ей футляр Петр Николаевич, – нет у меня этого таланта. И потом: это стоит в десятки раз дороже. Что за спешка?

– У меня был инсульт. Утром, – поделилась добрая женщина, но уточнила: – Точнее так: у меня утром мог быть инсульт. Все надо заблаговременно устроить. Я женщина одинокая, мне полагаться на государство легкомысленно! Не при царе живем.

– Нет, Лариса Петровна. Категорически нет, – покачал головой Петр. – Я пропью. У меня, сами знаете… Я обязательно пропью. Это выше меня.

– Эх! – огорченно крякнула старушка, сердито вырвала из его рук футляр и засеменила на другую сторону улицы.

* * *

Добравшись наконец до магазина, Петр Николаевич накинул в подсобке поверх одежды болотный плащ и принялся таскать пустые картонные коробки в сторону мусорного контейнера неподалеку.

Вскоре к нему вышел владелец магазина Рашид с двумя пищевыми контейнерами в руках.

– Кончилось хранение вчера, но они в холодильнике лежали, с Нового года не вытаскивали, – сообщил упитанный лезгин.

– Оливье? – поинтересовался Петр Николаевич.

– С курицей, – ответил торговец и протянул вилку.

Петр Николаевич присел на лавочку у входа в магазин и распечатал первый контейнер. Понюхал. Осторожно попробовал и принялся есть.

Рашид вытащил из кармана еще одну ложку, протер ее носовым платком и разделил трапезу со своим работником.

– Слышал? Спутник упал вчера, за взлетный модуль зацепился, – спросил Рашид.

– Чего-то на заводе недовинтили, – кивнул Петр Николаевич.

– Саботажники! – вздохнул лезгин.

– Как там Селимчик? – поинтересовался Петр Николаевич.

– На третий курс перешел, – с нескрываемой гордостью сообщил Рашид.

– Толковый парень! – разделил его чувства собеседник.

– Моя кровь! – приосанился отец студента.

– Рашид Сардарович, я после трех свалю, у меня уроки, – предупредил Петр Николаевич.

* * *

Бледный Йонас Хенрикасович вышел из туалета и с тяжелым стоном сел на стул у печи.

– Ваня! – обратилась к нему супруга, на тот момент протирающая хрустальную вазу. – Я считаю, что ты зря отказался от сеанса рефлексотерапии.

– Это аюрведа, Полина! Аюрведа! Мне никак нельзя. Я же церковный староста! – напомнил ей он.

– Таблетки не помогают, операции боится, аюрведу нельзя! Тупик! – всплеснула руками женщина и предложила: – Не знаю, помолись, что ли?

– Не кощунствуй, Поля! – строго осек ее староста. – Вот по этому поводу я точно Господа беспокоить не буду!

– Средневековье какое-то! – вздохнула Полина. – У него третий год запор, а он богословствует! Даже Рамиль Азымович говорит: скоро будет поздно! К Гаврилычу, может, заглянешь?

– Да что вам всем у Гаврилыча медом намазали?! – осерчал супруг. – Тоже мне: инопланетный гость, «собеседниче ангелов»!

– Вот не надо сейчас про Гаврилыча! – испугалась добрая женщина. – Мы всего не знаем, но у агронома грыжи как и не было, а протасовский сынок после Гаврилыча крестился!

– Должен быть еще какой-нибудь выход! Должен обязательно! – заключил Йонас Хенрикасович, снял со стены гитару и ласково провел кончиками пальцев по серебристым струнам.

Музыка Вивальди наполнила скромное жилище церковного старосты и проистекла сквозь распахнутую форточку в переулок, где Лариса Петровна Кропоткина пересчитывала вырученные деньги от продажи серебряного сырного набора. Купивший у нее набор господин, прежде чем сесть в ожидавший его лимузин, прислушался и авторитетно постановил:

– Осень! Вивальди!

– Здесь на тысячу больше! – сообщила восьмидесятилетняя наследница отца анархии.

Господин благородно смутился и захлопнул дверь. Его лимузин величественно вырулил из переулка и покатил по шоссе прочь, увозя на крышке заднего капота сумку Ларисы Петровны с продуктами.

Престарелая дама это заметила поздно, кричать было уже бесполезно, и ей пришлось припуститься бегом в погоню за автомобилем.

Господин не заметил произошедшего казуса, поскольку увлеченно насвистывал Вивальди. Зато бегущую за ними старушку заметили все трое охранников, сидящие на заднем сидении. Но, видимо, наученные горьким опытом, отвлекать своего босса от музицирования не стали, а лишь с огромным любопытством наблюдали, как Лариса Петровна пробежала за ними около километра, пока на светофоре ее сумка не свалилась с капота на землю.

Ребятам с трудом удалось сдержать улыбку.

* * *

Ровно в три Петр Николаевич снял болотный плащ, помыл руки под краном на улице и направился к дому Бутовского, заместителя мэра, чьего нерадивого сына Тему он дополнительно обучал физике.

Мальчик открыл ему дверь и пропустил в дом. Петр Николаевич привычно сбросил кроссовки, надел плюшевые тапки и прошел в гостиную.

– Сделал, что в субботу задавал? – на ходу попытался выяснить он у Темы.

– Одно задание не сделал, – честно признался тот. – Вообще не втираю, чё к чему.

– Давай чего сделал, – преподаватель поудобнее угнездился на софе.

Парень послушно отдал ему тетрадь и попросил:

– Можно, пока вы проверяете, я в игре сохранюсь? Жалко терять.

– Сохраняйся, – милостиво разрешил Петр Николаевич и вдруг увидел в изломах буфетного хрусталя мерцающий гнилой пурпур бутылки виски. – Темка, а папка с мамкой где? – облизав языком пересохший рот, осторожно уточнил он.

– В торговый центр поехали – папке браслет от почек с голограммой покупать, а мамке туфли, – проинформировал он, скрываясь из гостиной.

Через два часа вернувшиеся из торгового центра Генрих Валерианович и Виктория Викторовна Бутовские имели удовольствие наблюдать, как тотально нетрезвый Петр Николаевич таскал их любимое дитя за непокорные вихры со словами:

– Что же ты, пучеглазый баран, экспоненту не учитываешь? А кто ее учитывать будет? Следственный комитет при администрации Президента России или Ростелеком? Кто, я спрашиваю?

– Мопс! – неожиданно подала голос Виктория Викторовна, дрожащей рукой указывая на полупустую бутылку виски в руках преподавателя: – Это же на Новый год ты купил?! Говорил: с него похмелья не бывает…

Еще через десять минут Генрих Валерианович вытолкнул нетрезвого преподавателя на улицу со словами: «Знаете?! Все вы знаете! Нет сил! Вам в Норвегию надо эмигрировать, там фьорды! Там самый высокий процент суицида! Так жить нельзя!»

Вернувшись, Генрих Валерианович застал супругу выливающей остатки виски в раковину. Предваряя реакцию супруга, Виктория Викторовна заявила:

– Даже не начинай. Я точно знаю, как оно будет, мол: уже вскрыли, чего ждать, зато на Новый год только шампанское! Не будем себе врать, Генрих, мы себя знаем! Пусть лучше похмелье будет.

Муж не стал возражать, потому что она была абсолютно права. Слабость к горячительным напиткам когда-то чуть не стоила им жизни и свободы.

Семь лет назад супруги после «корпоратива» угнали баржу с песком и посадили ее на мель, в пяти километрах от города. Домой добирались пешком. В районе садового кооператива «Альтаир» они набрели на голодную медведицу, и только бегство через болото спасло их от мучительной смерти. Правда, пришлось пожертвовать карликовым пуделем Арти, по собачьему паспорту – Артемоном. Черная болотная жижа поглотила породистого пса за несколько секунд и чуть не сделала того же с Викторией Викторовной, но она благоразумно отпустила поводок.

И все эти годы она не могла себе простить проявленной на болоте слабости. Весь дом, вся дача были уставлены фотографиями покойного питомца.

Генрих Валерианович «включил» все свои связи в попытке отомстить косолапому хищнику, но это закончилось бесславно – начальник городского управления внутренних дел генерал Ермолов, старинный друг Генриха Валериановича, в погоне за медведицей утопил в том же болоте табельный пистолет и вдобавок подхватил воспаление легких, от чего слег на два месяца, запустил дела управления и был принужден вышестоящим руководством уйти на пенсию.

Теперь старый друг, не умеющий жить и не работать, устроился волонтером в офис партии «Отчизна», а Генриху Валериановичу пришлось стать ее адептом. Все бы да ничего, если бы генерал не настоятельно зазывал его посещать скучнейшие заседания ячейки, проходящие по средам и пятницам в помещении городской библиотеки.

Партия проиграла во всех выборах, где только можно было участвовать, но уверенно продолжала набирать единомышленников среди сотрудников крупного агентства по недвижимости, которым владел председатель Лукьянов. Еще, как выяснилось, Лукьянов владел агентством ритуальных услуг «Традиция», что превращало каждый его доклад в некролог. У Генриха Валериановича от него мороз шел по коже, но покинуть партию он уже не мог. Мало того, когда в городской администрации прознали о политических пристрастиях заместителя мэра, он автоматически превратился в общественного консультанта по вопросам захоронения бесчисленных покойных родственников сотрудников администрации. Редкие похороны проходили без его участия. Он знал всех могильщиков области по именам и качеству исполнения обряда.

Лукьянов, воодушевленный прибылью, полученною от захоронений по наводке Генриха Валериановича, подарил ему ореховый гроб. Не только подарил, но и доставил печальное изделие в кабинет однопартийца. Генрих Валерианович было воспротивился, но, на беду, зашедший к нему в кабинет мэр одобрил такой патриархальный подход в оформлении рабочего места. Мэр воспитывался в семье поморских беспоповцев, и поговаривали, что у него три жены, что, впрочем, не мешало ему дважды переизбираться на свой высокий пост.

Вот уже год, как Генриху Валериановичу снился один и тот же сон – будто лежит он в своем ореховом гробу, а гроб стоит на костре, сложенном из фотографий покойного Артемона. Лежит и двинуться не может, только пальцы на левой ноге шевелятся.

Поэтому у него вошло в привычку по приходу на работу незаметно под столом снимать левый ботинок и в минуты размышлений шевелить пальцами.

* * *

На мягких ногах, чуть дважды не попав под машину, Петр Николаевич добрался до дома, где обнаружил Бориса.

Петр Николаевич любил Бориса. Славный толстяк обеспечивал огромную семью, состоящую из восьми девочек-погодков, необычайно экспрессивной жены Надежды, ее матери-пенсионерки и бабушки. Жизнь рядом с одиннадцатью женщинами жестко мотивировала Бориса выпить, но на работе он никогда себе не позволял, а дома ему не давали.

Еще Борис писал стихи. Это когда-то его очень сроднило с Рашидом, пока он не выпил духи его супруги. Случилось это по глупости, Рашид сам на спор предложил, но двери его дома для Бориса закрылись окончательно.

– Ты прикинь! – сразу забубнил тот, – опять асфальт перекатывать будем! Прям с семи и начнем. На влажную, говорят, не пристал, а к нам губернатор на Троицу намылился. Так чего домой переть четыре часа?! Да и Витька – водила на «газели» никакой! Боязно! Погубит ведь, падла! Можно я у тебя переночую? У меня литр. В разлив у Панчиной взял. Первач! На помете. Экологический рай!

– Оставайся, – смирился Петр Николаевич, прямо в обуви плюхаясь на кровать. – По области предупреждение – волки лютуют. Почтальона вчера сожрали.

– Брехня! – успокоил его Борис, выставляя на стол пластиковую бутыль с самогоном. – Почтальон с прокуроршей к егерю мотнул. Все знают, но жене ни-ни… Вот гад!

– Не суди, да не судим будешь, – осек его хозяин дома, поднимаясь с кровати и садясь за стол. – Ну что, Борис?! Жизнь коротка. Пустые слова крадут у нас жизнь.

– Петя, ты Конфуций! – умилился гость и начал разливать по стаканам самогонку.

* * *

Рашид Сардарович вернулся домой ближе к вечеру. Прежде чем зайти в дом, он посетил свою оранжерею и настроил режим орошения трепетно любимых им питомцев в стиле бонсай. Когда-то, будучи с супругой Аллой на книжной ярмарке в Токио, впечатлительный лезгин купил в небольшом магазинчике рядом с их гостиницей свое первое деревце бонсай и на руках, не сдавая в багаж, перевез домой. С тех пор «японский гость» одарил Рашида Сардаровича доброй сотней своих потомков, которые украсили и интерьеры местного Дома культуры, и кабинеты ответственных сотрудников правоохранительных органов, и квартиры друзей. Особенно лезгин гордился фотографией, на которой был запечатлен известный немецкий писатель Гюнтер Грасс у окна, на котором стоял один из экзотических питомцев Рашида Сардаровича.

– Кушать будешь или опять «после шести» ни крошки? – полюбопытствовала супруга, когда он перешагнул порог дома.

– Милая, ну ты же знаешь! – укоризненно сдвинул густые брови лезгин.

Признаться, в душе Рашид Сардарович наплевательски относился к своей фигуре, но, прожив с Аллой более четверти века, он нашел в себе мужество признать, что Алла не умеет и не любит готовить. Души в ней не чая, он завел привычку есть на работе.

Алла для Рашида была больше, чем жена. Алла была боевой подругой, никогда не позволявшей ему падать духом. Двенадцать лет мужественная женщина, трудясь в ателье портнихой, полностью обеспечивала своему мужу-писателю возможность спокойной работы над пятитомником сказок и семисотстраничной энциклопедией «Мифические существа в легендах народов Кавказа». Крупное столичное издательство с восторгом приступило к подготовке первого тиража, однако грянул дефолт, и морской контейнер со всем тиражом бесследно исчез в порту Новороссийска.

Именно тогда Рашид Сардарович едва не переступил опасную черту отчаяния, но красавица Алла, словно разъяренная тигрица, встала между ним и коварным миром. Каким-то чудом она выучила японский язык и перевела на него все произведения мужа. А подружка Аллы, модельер из Владивостока, на одном из показов высокой моды не поленилась ознакомить с результатами Аллочкиных трудов японского консула. Тот, в свою очередь движимый самыми благородными намерениями, отправил книги в Токио своему другу с институтской скамьи, ныне владельцу десятка книжных магазинов. Так Рашид Сардарович стал одним из самых известных детских писателей Японии, при полной неизвестности на родине. Несколько поколений японцев выросли на его «Сказке о потерянном пальце» и «Похождениях хомяка Алика».

Однако даже при таком успехе писатель-лезгин не смог забыть нанесенной ему безжалостным временем душевной травмы и, когда Алла родила Селимчика, открыл свой продовольственный магазин.

– Что новенького? – спросила Алла, наливая супругу кофе.

– Байконур лихорадят проверки, – поделился тот. – Второй неудачный запуск. И надо шланги в оранжерее уже менять. Подтекают.

– Я твоего дружка-алкоголика чуть на светофоре не сбила, – сообщила Алла, – еле шел.

– Это его позиция, – вступился за друга Рашид Сардарович и печально добавил: – Он очень одинокий человек.

– Мне кажется, он просто обиженный эгоист, – высказала свое мнение супруга.

– Не будем забывать, что он лауреат Государственной премии, – напомнил лезгин.

– Нет давно этого государства, – напомнила Алла.

– Этот факт ничего не меняет. Государства могут исчезать, а лауреаты бессмертны! – высокопарно заявил Рашид Сардарович и приобнял любимую за плечи. – Ты просто еще очень маленькая! Ты не понимаешь что такое лауреат Государственной премии!

– Маленькая?! – кокетливо взглянула на него Алла.

– От такая! Бутончик! – показал на пальцах писатель, многозначительно улыбнулся и шепотом напел ей на ушко отрывок из популярной песни: «…Ты дарила мне розы, розы пахли полынью…»

* * *

Ночь застала Петра Николаевича и Бориса в той же обстановке, разве что от бутылки осталась одна пятая.

– Может, стихи почитаем? – вопрошал дорожник. – У меня от Баха твоего мурашки по телу. Как в колумбарии празднуем!

– С превеликим удовольствием! – заверил его хозяин квартиры, вытащил из-за батареи тонкую брошюру и открыл страницу с загнутым углом. – «История – всегда история болезней/ И их закономерного финала./ Танцует Мотылек над бездной./ Ему все мало».

– Какие слова! А какие слова! – трогательно положил ему на плечо голову Борис и полюбопытствовал: – Поэт сидит?

– Сидит, – подтвердил физик. – Все, как положено, – по всей строгости…

– Настоящий поэт должен сидеть, – важно заключил приятель, разливая по рюмкам водку. – Если ты поэт – будь любезен сидеть!

– Не обобщай. Этот сидит по экономической, – попросил его Петр Николаевич и предложил, указывая на остатки самогона: – Давай на опохмел оставим?

* * *

Фары принадлежали мотоциклу Аркаши, на котором он пытался объехать группу молодых людей, преграждающих ему путь.

– Ну ребята! – сокрушался он. – Хватит уже?! Мне до полуночи в «Красном Луче» уже быть, а это двадцать кило!

– Тут понимаешь, какое дело, – выступил от всей компании высокий парень в кожаной куртке, – у троих наших пацанов завтра поликлиника от автошколы. Тару мы в аптеке купили. Деньги есть.

– С ума сошли?! – возмутился Аркаша. – Я не хочу. Приходили бы в сервис! Есть специальные дни. С двенадцати до двух. Я с утра шесть бутылок «боржома» выпиваю.

– «Боржома» не было, мы «Ессентуки» взяли, – сообщил парень в кожаной куртке.

– Тяжело! – огорченно крякнул Аркаша. – В «Ессентуках» соли!

– Ты тоже пойми нас, – миролюбиво продолжил его собеседник, – у нас выхода ноль!

– А если «нет»? – поинтересовался Аркаша.

– Думать не хочется, – заверил его парень и протянул раскрытую ладонь. – Моя фамилия Воропаев. Помнишь, надеюсь?

– Помню. Где произведем разлив? – смирился Аркаша.

– Можно за клубом, – предложил Воропаев. – А пока там все укладывается, музыку послушаем.

Аркаше оставалось только горько вздохнуть.

Бедный парень надеялся именно сегодня признаться Эмилии – дочери главного бухгалтера колхоза «Красный Луч» – в любви и выразить надежду, что она его дождется из армии, куда он шел по зову сердца и протекции дяди – начальника хозяйственной службы всего округа.

Эмилия была сама нежность и чистота. Каждый раз, когда Аркадий брал ее за руку, ему хотелось немедленно стать Моисеем и увести девушку минимум на сорок лет в пустыню, без воды и компаса.

Но и ссориться с Воропаевым ему тоже не хотелось. Тем более, что он доподлинно знал, что Воропаев замешан в каких-то преступлениях. Во всяком случае, папа Аркаши не советовал ему играть с Воропаевым еще в детском саду. Хотя папа мог быть и не объективен – когда-то в юности он ухаживал за еще незамужней мамой Воропаева, а папа Воропаева грубо увел ее прямо из-под носа. Потом бросил ее с ребенком. Но не брать же с ребенком от Воропаева?! И папа женился на маме Аркаши.

Обо всем этом Аркаша, разумеется, не стал рассказывать Воропаеву и просто аккуратно припарковал мотоцикл у клуба, а сам с шестью бутылками «Ессентуков» сел на лавочку у служебного входа. Воропаев расположился рядом и, глядя на блуждающие по площадке группы молодежи, философски констатировал:

– Наши предки-арийцы знали что-то главное, но потом пришли жиды, и предки все забыли.

– Можно у жидов спросить, что забыли предки-арийцы, – простодушно предложил Аркаша. – Жиды все помнят.

– Так не скажут ведь! – горько вздохнул Воропаев.

– Я бы сказал, но я не знаю, – развел руками еврейский юноша.

* * *

– Вот же сволочь! – сокрушался утром Петр Николаевич, потрясая пустой бутылкой. – Как же так, Борис?!

Но делать было нечего, и после аскетических гигиенических процедур он выбрался на улицу и побрел вдоль бордюра куда глаза глядят.

Город к этому времени проснулся. Мимо Петра Николаевича то и дело пробегали галдящие кадеты – видимо, в старом училище на соседней улице началась большая перемена. Дважды мимо медленно проехал полицейский патруль. Улицу пересекла телега с молочными бидонами, запряженная рыжим мерином. На бидонах сидел мрачный старик с авраамической бородой до пояса. Старик отстраненно смотрел в пространство перед собой и время от времени лениво трусил вожжами, подавая знак мерину, что он не спит. Лишь проезжая мимо газетного ларька у магазина «Обувь», старик очнулся и крикнул кому-то невидимому внутри:

– Трампа голыми руками не возьмешь! За ним Техас!

– С нами Путин и Христос! – откликнулся невидимый собеседник.

– Аллилуйя! – поддержал старик, цокнул мерину и поехал дальше.

Едва телега отъехала, как ее место напротив ларька занял черный лимузин. Из лимузина вышел представительного вида блондин сорока с длинным хвостиком лет в белом костюме. За ним на улицу выскочили трое крупных охранников и молча окружили его.

– «Независимую» и жвачку с ментолом, – попросил блондин у невидимого продавца.

– Возьмите еще «Коммерсантъ», там такое смелое эссе Шендеровича, – посоветовал он.

– Давайте, сдачи не надо, – согласился блондин, сунул в окошко газетного ларька купюру, забрал газеты и вернулся к машине. Охранники немедленно последовали за ним, один из них успел распахнуть перед хозяином дверцу. И лимузин бесшумно покатил по дороге.

* * *

Петру Николаевичу было так плохо, что пришлось дважды садиться на землю. Голова кружилась, перед глазами плыли черные квадраты, как после вспышки фотоаппарата.

У очередного перекрестка он остановился, дожидаясь, пока загорится зеленый свет, и приметил вывеску «Церковная лавка. Книги».

* * *

В лавке дремала на стуле эффектная брюнетка средних лет. У ее ног валялась выпавшая из рук книга с характерным названием «Мои посмертные приключения».

Петр Николаевич деликатно кашлянул, привлекая к себе внимание. Брюнетка испуганно вскочила со стула.

– Дайте сто пятьдесят рублей! – экономя на психологии, попросил мужчина. – У меня похмелье – жуть! Каждый сосуд хрустальный. Подохну, боюсь. Врать не буду – деньги вряд ли верну. Я человек конченый. Хотя у меня есть золотое кольцо, но оно не снимается, вросло, – и он действительно продемонстрировал обручальное кольцо на руке. – Но если совсем приспичит, то я могу его плоскогубцами перекусить.

– Сто пятьдесят? – переспросила женщина.

– Именно столько стоит самая дешевая водка, – подтвердил Петр Николаевич и добавил: – В Бога, простите, не верю, так что – смело можете отказывать.

– Да нате, – протянула ему две сторублевые купюры брюнетка, – полтинника нет. Двести.

– Не верну. Подумайте о кольце, – забирая деньги, напомнил мужчина.

– Да поняла, не надо! – отмахнулась та, нагибаясь за оброненной книгой.

* * *

Когда Петр Николаевич покинул лавку, к женщине из-за двери в глубине магазина вышел Йонас Хенрикасович с коробкой иерусалимских благовонных масел в пузырьках с круглыми золочеными крышечками.

– Наталья, чего хотел-то физик? – спросил он у продавщицы.

– На опохмел, – просто ответила она и поинтересовалась у старосты: – Почему «физик»?

– Учителем физики он был. Очень хорошим. Когда-то. Давно. Пока жена не отравилась.

– То есть – отравилась? – ужаснулась Наталья.

– Темная история, может, и случайно, – пожал плечами Йонас Хенрикасович, расставляя образцы масел на витрине, и добавил: – Красивая очень была. Не ужилась в провинции. А ему премию давали. Государственную. Чего-то такое изобрел. Не знаю чего. Во дворе сейчас ржавое стоит. Ты когда сегодня ко мне за ведомостями приедешь, напомни, покажу. Сосед мой. Натерпелись мы с ним за эти годы! Я раньше на дому репетировал. Так из-за него пришлось в клубе комнату арендовать. Только настрою инструмент, только играть начну, а он уже у забора пьяный стоит с такими же друзьями и во всю глотку подпевает. Ну, нет – были бы романсы, тогда куда ни шло! Но Шнитке выдержать нельзя!

– В ноты хоть попадал? – не скрыла интереса женщина.

– Попадал, – вздохнул староста. – Рахманинова довольно точно. Альбинони у него не шел. Какие тут репетиции?! Больной насквозь человек.

Он свинтил с одного пузырька и вдохнул открывшийся аромат.

– Оцени, – протянул пузырек женщине, – ландыш!

– Ландыш, – согласилась с ним та, даже не беря пузырек в руки, – и карамель на фонах. Есть терпкая нота.

* * *

Пока они обсуждали достоинства парфюмерного букета, Петр Николаевич уже потратил подаренные двести рублей и распивал купленный алкоголь в руинах родного НИИ на окраине города. Вскоре его одиночество разделила компания забредших туда подростков. Едва завидев чужака, вредные юнцы окружили его, и все бы могло закончиться очень плохо, если бы самый старший из них не узнал физика.

– Петр Николаевич?! – изумился он и жестом остановил спутников, уже норовивших бросаться в чужака обломками арматуры.

– Воропаев, – в свою очередь узнал его физик. – Поступил в институт?

– Поступил, – ответил парень, присаживаясь рядом с ним.

– Врешь? – усмехнулся Петр Николаевич.

– Вру, – вздохнул тот, – не прет мне, Петр Николаевич.

– Опять врешь, – пригубил из бутылки физик, – ты и не пытался. Мама жива?

– Жива, но два года назад папу уехала искать. Сестры со мной остались. Пока работаю на стройке, но скоро права получу и забьюсь в «дальнобойщики», – сообщил Воропаев.

– У тебя красивые сестры, – улыбнулся Петр Николаевич, – следи за ними.

– А то! – крякнул парень, – жилы тяну, чтобы не шлялись. Отличницы. Правда, у одной уж хахаль нарисовался. Вот, на днях провентилирую – чё за чел?

– Не решай за нее, пусть сама решает, – похлопал его по плечу Петр Николаевич. – И валите отсюда, ребя! Мне лучше одному думается.

– Петр Николаевич, а вы кушали сегодня? – спросил Воропаев.

– Кушал, кушал. Валите! – попросил физик.

– Может, все-таки в магаз сгоняем? – не унимался парень. – Еды, бухла возьмем и тут же свалим?!

– Бухла хорошо… – неопределенно вздохнул Петр Николаевич.

Воропаев сделал знак своим друзьям, и они во мгновение ока растворились в наступающих на город сумерках.

А сумерки быстро растворяли контуры городка, превращая все в однородную пепельную массу, сквозь которую изредка прорывались разноцветные огоньки от рекламы над строительным рынком в километре от развалин. В воздухе висел запах жженой резины. Видимо, на городской свалке жгли старые покрышки.

Петр Николаевич с трудом поднялся по частью обрушенной лестнице на крышу и сел на краю, свесив вниз ноги.

Кто-то неопределимый пристроился рядом с ним.

– Ты грызун белый или черный? – даже не поворачивая к нему головы, поинтересовался физик.

– Я вообще не грызун, я посланник цивилизации Протемс. Мне поручили вступить в контакт на предмет изучения пользы от нашего возможного сотрудничества, – просто ответил кто-то.

– Честно? – спросил физик, горько усмехнувшись.

– Это самое главное! – заверил его «посланник».

– Тогда не советую, – поделился Петр Николаевич. – Сопьетесь или совесть потеряете. Нет, конечно, есть варианты… Но лучше не рисковать.

– Благодарю вас, – действительно сердечно поблагодарил тот и добавил: – Теперь я понимаю, почему у вас такая высокая репутация в этой галактике!

Снизу раздались звуки.

– Сгинь, детей напугаешь, – попросил Петр Николаевич.

Посланник взмахнул серыми крылами и исчез. Снизу послышался голос Воропаева:

– Петр Николаевич?! Петр Николаевич, вы где?

* * *

Наталья забрала все необходимые для бухгалтерии отчетности и вышла из дома старосты. Было уже достаточно темно. Но тем не менее ей удалось разглядеть нелепо распластавшееся у порога соседнего дома тело физика.

– Ах ты ж Боже мой! – воскликнула она и бросилась на помощь.

В какое-то мгновение ей показалось, что Петр Николаевич обрел сознание и узнал ее. Но спустя секунду он опять обмяк и сполз по калитке наземь. Бедной женщине ничего не оставалось, как взвалить его на себя и на подкашивавшихся от тяжести ногах затащить его в дом.

Увиденное внутри еще больше огорчило ее. Вокруг царил хаос – сваленные в углу книги вперемешку с одеждой и обувью. Зеленого цвета раковина. Полуоборванные занавески на окнах.

Наташа положила Петра Николаевича на кровать и еще раз осмотрелась по сторонам. Она заглянула в холодильник, провела пальцем по слою многолетней пыли на комоде и отчего-то улыбнулась.

* * *

– Ну, чего там? – поинтересовался Йонас Хенрикасович у жены, осторожно, с мертвецки бледным лицом покидая туалет.

Полина, наблюдавшая из-за занавески за происходящим у дома пьющего соседа, сообщила:

– Внутрь затащила. Он в тряпки. Она… даже и не знаю, Ваня… я не узнаю ее.

– Влюбилась! – сказал староста и попросил: – Натри мне свеколки.

– Дуры бабы! – отчего-то огорчилась супруга. – Ведь все хорошо было! Такой мужчина у нее был! Выправка! Характер!

– Не суди поверхностно, – предостерег ее муж. – Любовь – сея тайна велика!

Староста знал, о чем говорил: было время, когда их, казалось бы, нерушимый союз с Полиной чуть не распался под шквалом сердечных переживаний. Шквал породил приезд в город цирка шапито, где служила артисткой оригинального жанра белокурая двадцатилетняя пигалица. Йонас Хенрикасович посетил каждое представление и однажды даже проник на территорию цирка глубокой ночью с фонариком и топором.

Позже, исповедуясь в этом безумии духовнику, староста признался, что под гнетом дьявольских искушений зачем-то загодя приготовил в гараже пустую пластиковую бочку и два мешка негашеной извести.

Только неимоверным усилием воли, явно не без помощи свыше, Йонас Хенрикасович отказался от губительного намерения, выбросил топор в реку и на неделю заперся в храмовой сторожке, где омыл полы слезами раскаяния и стыда. И хотя подобного с ним больше никогда не случалось, он не мог стереть воспоминание о той пьянящей легкости, с которой он, шести десятков от роду, перепрыгнул двухметровый забор и сорвал, как спелую сливу, голыми руками кованый замок с петель запасного выхода.

Так что осуждение было последнее, что он мог почувствовать в отношении влюбленной сотрудницы.

* * *

Следующим утром собственная квартира поразила Петра Николаевича своей опрятностью. В ней явно кто-то как следует потрудился. Особо волнительно было обнаружить в холодильнике кусок сыра и полбатона докторской колбасы.

Основательно перекусив, физик вышел из дома, где немедленно столкнулся с Йонасом Хенрикасовичем. Тот как раз загружал в свой автомобиль стопки книг.

– Спешу поделиться с вами, как с верующим человеком, что у меня дома произошло чудо, – превозмогая головную боль, обратился Петр Николаевич к церковному старосте.

– Не спешите, – хмуро осек его тот, – это Наташа, наивная душа, произошла. Вам же, честное слово, должно стыдно быть. Уже таких рамок нет, которые вы не перешли.

Йонас Хенрикасович сердито сплюнул под ноги физика, сел в автомобиль и уехал.

– Ошибочка! – ухмыльнулся ему вслед Петр Николаевич. – Есть такие рамки. Полно еще. Но, как говорится: это дело времени. Обязательно перейду. Все будет, по самому большому счету будет.

Его взгляд упал на цветущие розы на участке старосты, и он ухмыльнулся вновь, правда, головная боль тут же заставила скорчиться, но превозмогая ее, он шагнул к дому старосты.

Путь ему преградила Лариса Петровна Кропоткина с серебряным подносом в руках.

– Лариса Петровна, – сразу предупредил физик старушку, – эту роскошь мне точно не сбыть.

– И не требуется, – отмахнулась она и заговорщически шепнула: – Тебя вчера Гаврилыч вспоминал.

– Я тут ни при чем, – заверил ее Петр Николаевич.

– Мое дело предупредить! – перехватила в другую руку поднос внучка отца анархии.

– Спасибо! – поблагодарил физик и спросил, кивая на поднос: – Где же вы все это берете, Лариса Петровна?

– В комоде беру, – ответила та, – но уже от ста семидесяти двух предметов осталось не больше ста пятидесяти. А что поделаешь – мне гроб нужен! На хороший гроб с пенсии собрать – это мне триста лет, как ворону, жить нужно.

– Так живите! – оптимистично предложил физик.

– Зачем? – обескуражила его встречным вопросом Лариса Петровна.

– Как – зачем? – растерялся он.

– Так – зачем? – хмыкнула старушка и поковыляла прочь.

Уверенное отрицание Ларисой Петровной одного из базовых инстинктов заставило Петра Николаевича задуматься о природе происхождения этого естественного для любого человеческого существа желания – жить.

В детстве он жил немотивированно, потом грезил несбыточным, повзрослев, начал жить ради самореализации, после завершения научной деятельности – по инерции. И он понял: в списке его причин «жить» абсолютно отсутствовала любовь.

Теоретически, любви не могло не быть, но то, что было, «положа руку на сердце», настоящей любовью назвать было бы неправильно. Были: желание нравиться, чувственные экстазы, приливы случайной нежности. Однако того, про что часто упоминалось в художественной литературе, точно не было.

По ощущению ближе всего подходило чувство, которое он испытал в пионерском лагере, когда с девочкой из соседнего отряда прятался ночью в зарослях кукурузы, где они курили найденные у ворот «бычки» и заглядывались в звездное небо. Что-то екнуло у него тогда в области сердца. Что-то ошеломительное, разложившее в доли секунды его сознание на атомы и соединившее эти атомы с атомами каждого предмета и явления, существующего и происходящего на тот момент в мире.

Позже он пытался воссоздать это чувство – курил «бычки», прятался в кукурузе и даже женился, но подобного больше пережить не удалось.

* * *

К одиннадцати часам физик перешагнул порог церковной лавки с огромным букетом роз в руках.

– Вам! Спасибо! Не стоило, конечно, мой фэн-шуй менять, но спасибо все равно, – сказал он, протягивая букет опешившей Наташе.

– Ой! Да что вы! – зарделась она. – Это так дорого!

– Не беспокойтесь. Все бюджетно, – уверил ее физик и после довольно долгой, неловкой паузы добавил: – Не люблю оставаться в долгу. Приглашаю вас сегодня вечером в гости. Тем более что сейчас не стыдно приглашать. Придете?

– Приду, – ответила женщина.

– Неожиданно, – усмехнулся Петр Николаевич, – так не бывает.

– Бывает, – серьезно парировала Наташа, – у Бога все бывает.

– Это и пугает, – помедлив, сказал физик. – Тогда в семь? Вам удобно в семь?

– Удобно, – заверила женщина.

Не сообразив, что можно еще добавить, Петр Николаевич покинул лавку.

– Ты в своем уме? – раздался за спиной женщины голос старосты. – Чего творишь? Он эти розы у меня на участке надрал.

– Он мне нравится, – призналась Наташа.

– В смысле? – растерялся Йонас Хенрикасович. – Как нравится?

– Как мужчина нравится, – честно ответила она и, смутившись, опустила глаза: – Простите меня.

– Бог простит, – горько вздохнул староста. – Угробит он тебя, Наташка, и душу твою угробит.

– Пусть хоть кто-то ее толком угробит! – шепнула еле слышно женщина и принялась с особой тщательностью протирать полки с книгами.

* * *

Дома Петр Николаевич вновь обнаружил Бориса.

– Сам понимаешь! – без всякого перехода начал тот и выставил на стол бутылку водки. – Водку пить будем.

– Само собой, – ответил физик, – но домой поедешь. У меня вечером дама будет.

– Чья дама? – не понял приятель.

– Трефовая дама, смешной ты человек! – засмеялся Петр Николаевич. – Дама – это просто дама. Да – полбутылки я в свой графин перелью. Ты же меня кинул? Я чуть не сдох. Справедливо?

– Есть такое! – согласился Борис.

Ровно в намеченное время Наташа с купленным тортиком постучалась в двери дома физика. Он вышел к ней в пальто.

– Простите за внешний вид, – извинился он, пропуская ее внутрь. – Вечерний тремор хронического алкоголика.

– Ничего, ничего, – успокоила его женщина. – Нам это знакомо. Мой бывший муж тоже злоупотреблял. Правда, пока панкреатит не смирил. Но… Знакомо.

– Я чай заварил, и у меня мед есть, – проинформировал ее Петр Николаевич.

– Вы превзошли себя, – улыбнулась Наташа. – Еще немного, и вы скажете, что мы не будем пить.

– Будем, – разочаровал ее хозяин, – химия тела. Но… в полном соответствии с партикуляром – из хрустального графина, в рюмочках муранского стекла.

Петр Николаевич проводил гостью в дом, помог ей снять плащ и учтиво, жестом предложил место за столом. Для создания романтической атмосферы включил запись концерта Лори Андерсон и зажег сандаловую ароматическую палочку.

После молчаливой дегустации первой чашки чая физик выставил на стол обещанные рюмочки муранского стекла и графин с водкой.

– Надо было сообразить, – вслух задумалась женщина, – что закуски не будет. А у меня дома холодец был.

– Вы же останетесь на ночь? – неожиданно спросил Петр Николаевич.

– Останусь, – глядя ему в глаза, ответила Наташа. – Я же даже тортик купила.

– Боитесь? – разливая водку, поинтересовался физик.

– Боюсь, – честно призналась Наташа, возвращая выпавшую из-за ушка прядь волос. – Всю жизнь боюсь. Устала бояться.

– Зря. У страха и отчаяния нет границ, – заверил ее Петр Николаевич.

– Давайте уже выпьем, – серьезно попросила его женщина. – Ненавижу философию. Оправдываться – удел проигравших.

– Ваше? – заинтригованно поинтересовался физик.

– Святоотеческое, – ответила Наташа и первой опустошила рюмку.

То, что случилось потом, не подлежит художественной передаче, поскольку превосходит все искусственные образы, а документальные способы описания преследуются сразу по нескольким статьям Уголовного кодекса Российской Федерации.

Был 17-й каприс Паганини, был хаос, порождающий вселенные, было пламя, пожирающее галактики, были отзвуки схлопывающихся «черных дыр», был хруст разрывающихся «белых карликов». Все это множилось многомерным пространством, рассекающим пятиметровую спальню на сотни голографических копий, сверкающих в отражении каждого полированного предмета. И во всех из них отражались Петр Николаевич и Наташа, смешанные до уровня общего физического явления.

Случайно заглянувший в спальню через форточку воробей был немедленно унесен пролетавшим мимо вороном, а тот в свою очередь сгорел, наткнувшись в темноте на обнаженный электрический провод, тянущийся от антенны на крыше старосты, отчего у того выбило по всему дому пробки и оставило его, измученного болезненными потугами, в туалете без света.

– Полина! – неистово завопил он. – У меня глаза лопнули!

Ближе к полуночи изморенные страстью Петр Николаевич и Наташа вышли, прикрываясь одеялами, во двор подышать воздухом. Петр Николаевич взял ее за руку и подвел к странной металлической конструкции в центре двора.

– Это БНАМ – бетанакопитель антиматерии, миллиарды километров нанопровода, выращенного в кристалле, – сообщил он.

– Работает? – спросила Наташа.

– Нет. Нечем заряжать, – развел руками физик.

– А если бы было чем? – уточнила у него женщина.

– Мы бы услышали, какие песни поют на планетах в созведии Гончих Псов и много чего еще, – сказал он.

– Хочу услышать, заряжай, – хмельно заблажила она и сбросила одеяло на землю, оставшись абсолютно нагой.

* * *

Когда он проснулся, Наташа еще спала. Осторожно покинув кровать, Петр Николаевич схватил свои вещи и выбежал из дома. Часть пути он прошел быстрым шагом, часть пробежал. Остановился только у ограды Петровского кладбища. Ворота кладбища скреплял полупудовый замок, что, однако, не остановило физика. Он перелез через ограду и пошел узкой тропинкой, петлявшей между могил. Наконец добрался до нужного места – пустого, хоть и обгороженного решеткой участка земли. Ни креста, ни плиты, ни надписи. Петр Николаевич сел на просевший, едва заметный холмик и, переведя наконец дух, огляделся по сторонам.

– Все так же, дружище, все так же, – вслух произнес он. – Все забыли тебя, никогда здесь не было цветов. А мне, сама знаешь, – цветы не по карману. А ты была дура. Факт. Ты была дура. И я никогда не любил тебя. За это, кстати, и не любил. Большей частью. Что же я говорю?! Не слушай меня. Я не в себе. Белая горячка сейчас – мое естественное состояние. Если бы ты знала, с кем я только не общался. Черти, вампиры, оборотни, Джо Дассен был. Нудный дядька, к слову. Чего он тебе нравился? Может, руку из-под земли высунешь и за собой в корни утянешь? Фига. Ну ничего… Рано или поздно… Хотя… Чего я пришел-то. «Прощай» пришел сказать. Прощай, отличница. Ты все сделала на «пять». Как обычно. Так понимаю: и меня отпустила. Всегда хотела спасти и даже оттуда спасаешь. Да так сделала, что не откажешься. Еще одну пятерку тебе.

Неподалеку раздался кашель. Петр Николаевич быстро поднялся с земли, незаметно вытер выступившие слезы и обернулся на звук. На тропинке, петляющей сквозь кусты цветущей розалии, стоял ухоженный мужчина средних лет в светло-сером костюме.

– Лукьянов Лев, – вежливо представился он и протянул руку.

– Петр, – смущенно пожал ему руку физик.

– Так, понимаю… – Лукьянов кивнул на могилу: – Дорогой вам человек?

– Нет. Жена, – быстро ответил Петр Николаевич, но понял, что сморозил глупость, и поправился: – Разумеется – дорогой! Очень!

– А памятника нет! – заметил господин.

– Нет, – развел руками физик.

– У меня к вам есть предложение, – интригующе заявил Лукьянов и тут же оговорился: – Все за мой счет. Дело профессиональной чести!

– Не понимаю, – признался Петр Николаевич.

– Объясню! – пообещал Лев. – Видите ли, я занимаюсь похоронным бизнесом, но это для меня не только бизнес, скорее, наоборот. У меня еще есть строительная компания и партия. Кстати – никогда не подумывали о политической карьере?

– Упаси Боже! – решительно отказался физик.

– Ну и правильно! – продолжил свое повествование Лукьянов. – Помните памятник Владимиру Семеновичу Высоцкому на Ваганьковском кладбище?

– Конечно! Каждый год в день его рождения цветы туда вожу, – признался Петр Николаевич.

– Не знаю, как вам, но мне не очень нравится этот памятник. Какие-то лошади, а он к ним простынями прикручен. Вместе с гитарой. Был другой проект. Его Марина Влади предлагала – каменная плита, в которую врезался крупный метеорит. Высоцкий ведь – звезда?! Так что это была бы очень красивая архитектурная метафора! Но выбрали первый проект. А мне очень хочется реализовать такую красоту. Я в краеведческом музее выкупил метеорит, размером с микроволновку. Красноватый такой, с белыми вкраплениями. Заплатил как за японский внедорожник, но того стоит. Мрамор свой, любых оттенков.

– Простите, но я чем могу помочь? – не понял Петр Николаевич.

– Как чем? – удивился его простоте Лев. – У вас же памятника нет!

– Памятника нет, – согласился с ним физик и объяснил: – Его и не должно быть.

– Как не должно? – на этот раз растерялся уже Лукьянов.

– Вот так – не должно. Такой креатив, – начал раздражаться на навязчивого собеседника Петр Николаевич.

– Хорошо, хорошо! Я все понял! Не смею больше отвлекать! – извинился Лев и степенно растворился в благоухающих розалиях.

* * *

Йонас Хенрикасович сразу почувствовал, что в Наташе что-то изменилось. Понял по внешнему виду, по явственному запаху перегара. По мгновенно запотевшим окнам церковной лавки.

– Знаешь?! – обратился он к ней. – Бери отпуск. Не позорься. Я пока за тебя у прилавка постою. Кто его знает? Может, правда любовь? Иди, короче. Одно посоветую: не жди жалости. Не жди, Наташка! Любовь с жалостью не живет.

Наташа не стала спорить. Молча взяла свою сумку и вышла прочь.

– Спроси маму: чем лучше свинину мариновать? – крикнул ей вслед Йонас Хенрикасович.

* * *

Мама Наташи относилась к той породе людей, которые занимали крупное общественное положение, даже если пили кофе. Каждый амбициозный управленец мечтал иметь подобный вид харизмы, но природу обмануть нельзя, и обычно дело ограничивалось подражанием. А ее носители чаще всего предпочитали не иметь друг с другом дел. Но когда в обществе наступал очередной катаклизм, они откладывали в сторону – кто отбойный молоток, кто золотой «Паркер» – и возглавляли человеческую стихию.

Правда, обычно личной жизни у этих бытовых джедаев не складывалось. Наташа так и не смогла выяснить, куда исчез ее отец-орнитолог. Последний раз она видела его на своем пятом дне рождения. Отец из-за чего-то ссорился с мамой, а бабушка с дедушкой увели ее в магазин за ирисками и газировкой. Больше папу она не видела. Разве что помогала бабушке переносить папины вещи в погреб.

Правда, почти перед самой смертью бабушка случайно в разговоре с дедушкой обмолвилась, что папа был гулящим. Что это означало, Наташа не поняла, но решила, что папа гуляет и собирает бабочек.

Он ей даже снился так: будто бежит с сачком через зеленое поле, а перед ним летит туча прекрасных бабочек. А полю края нет.

Мама открыла дверь в кожаном фартуке поверх обычного платья, руками в длинных черных перчатках из толстой резины.

– Входи осторожней, – здесь везде кровь на полу. Грузчики-алкаши мясо из пакета прямо на линолеум вывалили. Пакет бракованный, мол! Я все разделаю и с моющим средством отмою. А пока тапки будут липнуть.

Наташа прислушалась к совету матери, надела тапки и зачмокала на кухню.

– Я влюбилась, – призналась она, подходя к столу, заваленному мясом.

– Ты девка порядочная, тебе можно, – усмехнулась мама и продолжила нарезать от подвешенной к потолку туши куски.

– Он хронический алкоголик, места живого на нем нет, и, скорее всего, у него белая горячка, – продолжила свой рассказ Наташа.

– И в этом есть своя польза, – уверила мама, в очередной раз замахиваясь огромным ножом. – С хрониками как – либо они быстро мрут, либо волю в кулак, и горя знать не будешь!

– Спасибо, мама, – ты всегда меня поддерживаешь, – искренне поблагодарила Наташа и поинтересовалась: – Опять мэр на шашлыки?

– Что там – мэр! Губернатор! – похвалилась пожилая женщина. – Дорогу принимать приехал, а уехать второй день не может. Больно дороги хорошие! Не уедешь!

Она на мгновение прекратила терзать баранью тушу и, зачем-то покосившись на окно, тихо спросила дочь:

– Про барсука рассказывала?

– Нет, – зарделась от смущения Наташа.

– И не рассказывай! Не будь дурой!

Дочь послушно кивнула и покинула родительский дом, совсем забыв выведать для старосты нужный рецепт.

* * *

Петра Николаевича она застала в страшном возбуждении. Словно пес на цепи, он метался по двору вокруг своего ржавого изобретения и что-то бормотал себе под нос.

– Случилось что? – встревожилась Наташа.

– Как бы тебе это объяснить, чтобы не напугать?! – задумался Петр Николаевич. – Наверное, проще всего будет так: ты зарядила Шарика.

– Кого? – растерялась женщина.

– Я так называю свое изобретение. Вообще у нас, физиков, это принято – наделять прибор личностными чертами, БНАМ – не звучит, – продолжил объяснять Петр Николаевич. – Но это все не важно. Важно, что ты наполнила Шарика до краев антиматерией.

– В каком смысле? – еще больше запуталась Наташа.

– В прямом, – развел руками Петр Николаевич. – Может, на пульт управления села. Когда…

– Я поняла… – перебила его женщина и после непродолжительной паузы полюбопытствовала: – Но почему Шарик?

– Потому-то, он реально шарик, все эти железки вокруг него выполняют дополнительные, обслуживающие операции. А так… Я его вырастил в институтской лаборатории, как кристалл. И если это все ломом расковырять, то получится прозрачный шар, как бильярдный. Размером.

– Он, наверное, переливается в темноте? – не удержалась Наташа.

– Нет, не переливается. Он гудит. Проблема не в этом, – и Петр Николаевич сел на ветхую лавочку у калитки.

– Какая проблема? – уточнила женщина.

– Проблема в том, что я его еще в том тысячелетии создавал, при коммунистах, – объяснил физик. – От института только стены остались. Я там употребляю иногда. Из романтических соображений.

– И?!

– И тогда я придумал, как удержать антиматерию. Как заполнять и чего дальше с ней делать, проектировала моя коллега, а она покончила с собой на почве неразделенной любви. Так что же дальше будет – непонятно. Может, через минуту весь мир засосет в черную дыру, или изменится вектор галактического времени, или все станет в 4D. Фиг его знает. Гаврилыч считает, что если суметь удержать антиматерию, то можно любое желание загадать, и антиматерия перестроит Вселенную под твой заказ. Так мне советовал: как наполните, так хлопайте ладонью по шару и орите: «Счастья всем!», а потом шарик в речку.

– Гаврилыч?! – оценила Наташа и спросила: – А лом есть?

– Нет, – признался Петр Николаевич. – Есть топор с кельтским орнаментом. Мне на сорок лет подарили.

– Пойдет, – кивнула Наташа и принялась закатывать рукава на кофте.

– Чего мы с ним делать будем, когда выковыряем? – поинтересовался физик.

– Посмотрим. Подумаем. Может, Гаврилыч прав, – ответила добрая женщина и уточнила: – Прости, а кто такой Гаврилыч?

– Никто не знает, – развел руками Петр Николаевич. – Рашид Сардарович считает Гаврилыча пришельцем из космоса, отец Августин из Никольского намекал, что Гаврилыч как-то напрямую с Богом связан, но просил не распространяться, потому что не хотел, чтобы епархия дополнительные поборы ввела.

– А что с Гаврилычем не так? – заинтересовалась женщина.

– В том-то и дело, что с Гаврилычем все «так». Это у нас проблема! – загадочно заверил Петр.

На разрушение механизма и извлечение шара ушло три часа. После чего испачканные влюбленные шар отнесли и положили на стол в доме. Долго сидели и смотрели на него. Шар и вправду чуть незаметно гудел.

– Выпить-то есть? – в конце концов не выдержала Наташа.

– Ой! – растерялся Петр Николаевич. – С этой штукой я про все забыл! Ничего. У Рашида возьмем.

– У меня деньги есть. Карточка то есть… А на ней нормально. Ползарплаты еще! – путано начала Наташа.

– Брось! – успокоил ее физик. – Рашид – человечище!

* * *

Добравшись до магазина лезгина, пара стала свидетелем безобразного зрелища: здоровенный мужик в белом костюме, облитом чем-то коричневым, тряс продавца за грудки и орал ему в лицо:

– Совсем, чурка, горизонты потерял?! Ты где эту манеру взял – давленое фейхоа на пиджаки покупателей вываливать, у своего папаши-чурки научился?!

– Не смейте оскорблять моих родителей! Я сын профессора и балерины, а вот чей вы сын – стесняюсь озвучить! – пытался вырваться из его бодибилдинговых рук несчастный Рашид. – Откуда мне было знать, что банка плохо закрыта? И зачем вы ее так трясли?

– Я сейчас тебе этими ножницами ухо отрежу, – схватив с прилавка ножницы с красными пластиковыми ручками, пригрозил хулиган.

Неожиданно Наташа ловко выбила из рук верзилы ножницы, перехватила его руку и мощным рывком отправила дебошира в стеллаж с горячительными напитками.

– Надо «Скорую» вызвать, – растерянно предложил Рашид.

– Не надо. У меня диплом медсестры, – сообщила Наташа и склонилась над бесчувственным телом. – Пульс есть, ребра целы. Одного резца не хватает и ключица сломана.

– Это моя девушка, – наконец представил ее Петр Николаевич.

– Очень приятно, очень, – разглядывая разруху вокруг себя, заверил лезгин.

– Рашид Сардарович, детский писатель, – представил его спутнице физик. – Мы-то, собственно, пришли… чтобы стол накрыть.

– Я догадывался, – кивнул Рашид, – только, боюсь, коньяка и вина больше нет.

– А нам это совсем не обязательно, – заверил Петр Николаевич и указал на спутницу: – Она глубоко верующий человек. Только водка.

– Как я вас понимаю! – крякнул продавец, принимаясь убирать с пола осколки посуды. – Я сам в 74-м в оцеплении НЛО на поле за водокачкой участвовал.

– Он кто? – имея в виду помаленьку приходящего в себя хулигана, поинтересовался физик.

– Он дирижер. В нашем городе на гастролях. Мы с женой два раза уже ходили, – рассказал Рашид. – Жена говорит – гений! Ну, у нее – чем чуднее, тем моднее. Он всегда с охраной ездит.

– Много охраны? – живо уточнил Петр Николаевич.

– Обычно человека три, – проинформировал продавец и протянул литровую бутылку водки: – Я вас через служебную дверь выпущу.

* * *

После сорока минут ожесточенной беготни в районе очистительных сооружений и руин научно-исследовательского комплекса физику и Наташе удалось оторваться от преследователей и спрятаться в подвале заброшенного института.

Петр Николаевич провел подругу сумеречными лазами в огромный подвальный зал.

Свет попадал в помещение сквозь единственное зарешеченное окно под самым потолком.

Было слышно, как неподалеку зло переругиваются преследователи:

– Соловьев, я ногу ржавым гвоздем проколол, а Чесноков, по ходу, в трясине увяз. Чуешь, как кричит?! По пояс уже погрузился. Не хочет помирать. Ладно, пошли вытаскивать. Трубу возьми вон ту. Руками ни за что. Я на химчистке скоро по миру пойду.

Петр Николаевич с Наташей дождались, пока их голоса окончательно не стихли.

– Какое необычное место, – стараясь разглядеть что-то в окружающей их тьме, сказала Наташа.

– Лабораторный зал был раньше. Я здесь Шарика растил, – начал Петр Николаевич. – Электричества потреблял как весь наш город. Нерентабельный очень. Его первым и закрыли. А без него в институте и смысла не было.

– А потом?

– Потом детки. С седьмого по десятый классы.

– Смотри, – шепнула подруга, – словно по стене кто-то ползет.

– Могут нави быть, – сообщил Петр Николаевич.

– Нави – это что? – испуганно прижалась к нему спутница.

– Не бойтесь, – деликатно приобнял он ее за плечи. – Нави – это парадоксы. Тут много экспериментировали. С антиматерией той же. Телепортал сто раз запускали. Вот и налезло всякой всячины из других миров. Они не шумные. Бывает, конечно, ощущение определенного дискомфорта, но это только если липс из стока выползает.

– Липс?

– Ну да. Такое существо, бесформенное, типа медузы. От него башка трещит ужасно, а с похмелья, наоборот, очень хорошо.

– Неужели телепорталы существуют? Вы же меня не разыгрываете? – недоверчиво поинтересовалась Наташа.

– Существовали, пока Минобороны финансировало. Это же Россия! В России все либо было, либо будет, и так по кругу, – сформулировал Петр Николаевич. – Телепортал закрыли, потому что в нем два взвода десантников сгинуло с племянником генеральским. Только кокарду оплавленную и нашли. Рисковый был парень и красавец! – поднимаясь по ржавой лестнице, ведущей к двери, сказал физик и предложил: – Может быть, уже домой вернемся? Здесь после заката не рекомендуется. Всякое бывает.

– Конечно-конечно, – охотно согласилась Наташа, тем более что одна из теней, которых ее спутник назвал навями, явственно попыталась коснуться ее кисти.

В этот момент Наташе подумалось, что где-то рядом, из другой, инопланетной реальности, к ней рвется племянник генерала, но незримая стена превращает его руки в страшные тени.

* * *

– Все это, конечно, в голове не укладывается, – размышляла она вслух, сидя за столом в доме Петра Николаевича и пристально вглядываясь в шар. – Телепорталы, антиматерия, иные формы сознания!

– Ну… ничего поделать нельзя. Наш мозг задействован только на семь-восемь процентов, – расставляя на стол рюмки, просвещал физик. – Гипотетически возможно все. Вот лично я не могу с уверенностью утверждать даже то, что мы существуем, не являемся объемной проекцией одного огромного, размером со всю Вселенную, сверхразума. Правда, когда я выпью, реальность принимается проще. Но это также очень субъективно. Да и Гаврилыч по этому поводу особо не распространяется. Хотя кому, как не ему, знать.

Он разлил водку по рюмкам и протянул одну своей гостье. Та отложила шар в сторону и покорно выпила. Петр Николаевич также опустошил свою рюмку.

– Можно я спрошу? Если, конечно, вас это не обидит! – обратился он к гостье.

– Меня мало что может обидеть! – вздохнула та и согласилась: – Спрашивайте, о чем пожелаете.

– Где вы так научились драться?

Наташа отвела было взгляд в сторону, несколько мгновений молчала, но в конце концов обреченно махнула рукой и начала рассказывать:

– Я до десятого класса жила с бабушкой и дедушкой в поселке городского типа, за Тамбовом. Мама институт заканчивала, папа постоянно пропадал в командировках. Он был орнитолог. Так вот: после выпускного пошла с подружками на реку. Купаться. А мы шампанское пили, и мне очень захотелось по-маленькому. Я терпела-терпела и, когда совсем уж сил не стало, залезла в бурьян, под деревом на берегу. А там нора барсучья была. И барсук меня укусил.

– Куда укусил? – опешил Петр Николаевич.

– Не важно, – зарделась женщина. – Важно, что поселок у нас был маленьким, и уже на следующий день все знали о происшествии. Слез я пролила – море! Для девушки это… хуже не придумаешь. Каждый второй, куда ни пойди, дразнил, за спиной рожи корчил. И я записалась в секцию боевого самбо. Медали получала, в сборную звали, но… не срослось.

…Наташа вспомнила, как озлобленные деревенские хулиганы подстерегли ее за гаражами. Четыре человека. Их намерения были так понятны, что ей было позволительно ударить первой. Она перехватила занесенный над нею нож, перенаправила его в живот второго нападающего с цепью, а первому движением бедра переломила позвоночник. Затем девушка бросила отобранную цепь в третьего хулигана, а пока он ее ловил, ткнула указательным пальцем ему в глазницу и ударила ногой в пах. За четвертым Наташе пришлось бежать до перекрестка, где он угодил под грузовик.

– Теперь, конечно, Наталья, о сборной можно забыть, – сказал ей позже сотрудник районного отделения милиции, оформляя протокол.

Он ждал ее два года, пока она отбывала срок в колонии, и нашел в другом городе. Женился на ней, и они вернулись домой вместе, чтобы еще через полгода понять, что ничего не получится. Она извела себя угрызениями совести, но с сердцем не поспоришь.

Расстались печально, но по-хорошему. Каждый Новый год он дарил ей настоящий оренбургский платок, а она ему – итальянские кожаные перчатки. Потом они выпивали бутылку шампанского на двоих и до трех часов ночи гуляли по набережной реки, любуясь тем, как на той стороне дачники запускали праздничные фейерверки.

И всегда Наташа, возвращаясь с набережной, вспоминала, как праздновала Новый год в карцере колонии, посаженная туда за конфликт с рыжей «мокрушницей» Ларисой. Разумеется, сама Лариса «праздновала» в областной реанимации, но это лишь усугубляло отчаянную тоску Наташи. Она понимала – жизнь ее вывернула так, что для всех она стала бедой.

Неожиданно дверь карцера распахнулась и в проеме появилась старшая надзирательница, могучая женщина по прозвищу Мясорубка.

– Пошли! – приказала она девушке.

Та безропотно подчинилась, и они зашагали зелеными коридорами в новый корпус, где располагался кабинет начальника колонии. Именно в него Мясорубка и привела Наташу.

Помимо начальника колонии полковника Гнеушева, в кабинете за накрытым столом сидела пожилая воровка «в законе» Далида Руслановна, замполит Яцкин и начальник медицинской службы капитан Поплавский.

– Садись, дочка, – показал на свободный стул полковник.

– Если вы меня попробуете изнасиловать, я вас всех поубиваю, – решительно предупредила девушка.

– Мы знаем, – улыбнулся Гнеушев, наливая ей в бокал шампанского. – Хорошая ты девка. Мало таких. Угощайся.

Наташа робко села, Мясорубка опустилась на свободный стул рядом.

– Ну что, товарищи?! – подняла свой бокал Далида Руслановна. – С Новым годом! С Новым счастьем!

Все охотно присоединились к ее тосту, звонко чокнулись бокалами и трижды прокричали «ура». Потом начальник медицинской службы приложил обе руки к груди и страстно обратился к Мясорубке:

– Умоляю, Милочка!

Мясорубка смущенно потупила взор и зацвела щеками.

– Людмила Павловна, не рушьте традицию! Шестнадцатый год так празднуем! – поддержал просьбу медика замполит.

– Семнадцатый, – поправила его Далида Руслановна, – через год, как я села, начали. Еще Глаша Пуговка была жива.

Надзирательница отложила в сторону салфетку, с большим наслаждением употребила рюмку водки, потом встала и глубоким, бархатным меццо-сопрано запела: «Издалека долго течет река Волга…»

Наташа не могла забыть, какое бесконечное счастье захлестнуло ее душу в тот момент от осознания факта, что, как бы там ни было, но нет ничего прекраснее мира, в котором она живет. Тогда она впервые допустила существование Бога…

– В сборную, барсук?! – бессвязно повторил за ней физик.

Потом вскочил со стула, двумя ладонями закрывая рот, сдержать хохота так и не смог. Смеялся физик до слез, сгибаясь в поясе до пола, время от времени ударяя себя кулаком по ноге.

Наташа беспомощно наблюдала за происходящим.

Петру Николаевичу стало явно нехорошо – он закатил глаза, побагровел лицом и рухнул без чувств на пол.

– Ой! – только и смогла произнести гостья, опешив.

И тут же выбежала из дома, спеша к дому старосты.

– Йонас Хенрикасович! – крикнула она в окно. – У Петра Николаевича удар!

* * *

Добрый литовец пытался аккуратно извлечь из влажной марли тяжелый круг свежего сыра. От неожиданности сыр выскользнул у него из рук, рухнул на пол и развалился на части.

– Эхмале кукарамас! – огорчительно крякнул Йонас Хенрикасович, но незамедлительно отозвался на зов помощи и бросился к телефону.

– Рамиль Азымович – это вы?! – воззвал он к кому-то на другом конце провода. – Быстро выезжайте по моему адресу! Мой сосед очень плохо себя чувствует! Точнее не могу сказать. А как же?!! Бери обязательно. Нет, всех не надо, одного будет достаточно.

Церковного старосту и доктора еще со времен службы в Ракетных войсках стратегического назначения связывала крепкая дружба. Юные Йонас и Рамиль поочередно теряли и находили штык. Один за потерю ехал на гауптвахту, другой за находку – в отпуск. И наоборот. Хорошо еще, что в Особом отделе на это не обратили внимание. Хотя….

После армии Йонаса сразу пригласили учиться в Службу Внешней разведки, а Рамиль поступил в медицинский институт, откуда вышел хирургом с репутацией виртуоза. Тому причиной были интуитивное понимание причин недуга и врожденный талант обращения с режущими предметами, унаследованный им от своего деда – липецкого мясника.

Через одиннадцать лет после выпуска Рамилю Азымовичу довелось сделать сложнейшую операцию Йонасу Хенрикасовичу, получившему от главы русской мафии во Франции четыре пули сорок пятого калибра из инкрустированного перламутром «Браунинга».

Глава русской мафии имела пятый размер груди и вечно улыбчивое лицо, густо усеянное веснушками. Меньше всего на свете Йонасу Хенрикасовичу в тот прохладный полдень хотелось следить за ее руками.

Зачарованный разведчик, сложив губы трубочкой, продолжал сомнамбулически двигаться ей навстречу, пока четвертая пуля не прорвала ткань смокинга на его груди. Последнее, что истекающий кровью литовец успел передать прибывшим на место преступления оперативникам, так это просьбу найти старого друга и однополчанина.

Ранение позволило Йонасу Хенрикасовичу получить отпуск на год и для вида устроиться старостой в православном приходе на побережье Коста-Рики к отцу Адаму, поляку от рождения. Вскоре его супруга – матушка Ева, тоже полячка, познакомила уже тридцатилетнего литовца со своей подругой Полиной. Тот тут же без памяти влюбился в черноокую красавицу, а отец Адам, как это у поляков водится, их немедленно обвенчал.

Полине только исполнилось восемнадцать, и до замужества жила она с папой – бывшим губернатором одной из крупных губерний в центральной России. Папа не стал тянуть с предложениями, купил молодым уютный домик в родном городе и, воспользовавшись старыми связями, помог Йонасу выйти в отставку нетрадиционным для его рода деятельности способом, без изуверских умерщвлений.

Йонас был так благодарен за последнее, что легко смирился с первым и навсегда поселился в купленном доме, где Полина стала его радостью и утешением.

Отец Адам сразу после отъезда молодых на родину созвонился со своим другом, епископом в России, и договорился, что тот присмотрит Йонасу место старосты в каком-нибудь «нешумном» приходе.

Судьба Рамиля складывалась не так гладко – после упомянутой операции Министерство обороны пригласило его возглавить военный госпиталь в одной дружественной арабской стране, которую уже несколько лет терзали внутренние войны. Доверие родины было столь высоко, что патриотичный татарин даже не усомнился – это был его шанс спасти человечество. Одному Богу известно, сколько действительно жизней спас Рамиль. Он оперировал в госпитале, оперировал в полевых условиях, оперировал днем и ночью, шесть лет не вспоминая про отпуск. В начале седьмого года госпиталь Рамиля Азымовича подвергся террористической атаке. Как руководитель, он лично возглавил оборону учреждения и перерезал скальпелем горло командиру захватчиков. Уничтожив главаря, хирург воспользовался его пистолетом и застрелил еще двух пособников. Затем, войдя во вкус, Рамиль Азымович вооружил медсестер и с ними освободил весь госпиталь, а затем выдавил ураганным огнем врага в город и гнал еще целый квартал, пока не подоспели наши военные.

Министерство обороны наградило его медалью «За мужество», но больше оперировать он не мог – руки тряслись, когда брался за скальпель. Не мог забыть взгляда главной медсестры в момент устранения террориста. Карие глаза глубоко уважаемой им, но, к сожалению, замужней женщины были исполнены ужаса.

Учитывая его весомый вклад в науку, Министерство обороны договорилось с Министерством здравоохранения о переводе Рамиля Азымовича по его личной просьбе на должность главного врача городской больницы № 3, по месту жительства. Так хирург-герой вернулся домой, где стал жить жизнью одинокого человека.

Он неоднократно пробовал завести отношения, но всякий раз, предпринимая новую попытку признаться женщине в любви, вспоминал испуганные глаза старшей медсестры и вновь замолкал на годы.

В конце концов одиночество его доконало: он поехал в детский приют для детей с ограниченными возможностями и усыновил троих мальчиков с синдромом Дауна – Эдуарда, Артура и Ричарда. Через пятнадцать лет каждый из мальчишек мог одной рукой перевернуть легковой автомобиль.

И, как бы там ни было, у них было счастливое детство. Рамиль Азымович перечитал мальчикам вслух всего Кира Булычева, всего Станислава Лема, всего Анжея Сапковского и даже всего Рэя Бредбери. В день их совершеннолетия он прочитал им «Чайку по имени Джонатан Ливингстон». Добрый татарин таскал детей по всем выставкам и концертам, а в Новый Год обязательно возил их на Кремлевскую елку в Москву. Научился по книгам готовить и кормил приемышей, как в ресторане. С третьего класса устроил их в секцию тяжелой атлетики.

Следует ли говорить, что при поступлении на работу в больницу, возглавляемую Рамилем Азымовичем, крепкие и преданные медицине ребята тут же обеспечили тотальный порядок и дисциплину. Минимум пять лет никто из лечащих врачей и обслуживающего персонала не мог вспомнить, когда последний раз опаздывал на работу. Мальчики так и не научились толком говорить, однако непостижимым образом понимали каждую, даже самую незначительную, мысль приемного отца.

Несколько раз Рамиль Азымович брался писать монографию «О возможности клинической диагностики телепатических способностей», но всегда в последний момент отказывался от своего честолюбивого намерения, опасаясь, что его могут обвинить в научном популизме.

* * *

Уже светало, когда Петр Николаевич открыл глаза и обнаружил себя лежащим на своей кровати, а рядом стоящих Наташу, церковного старосту, пожилого врача-татарина и дюжего санитара.

– Что со мной?! – беспомощно обратился он к Наташе.

– В вашем положении лучше не вспоминать! – как можно убедительнее заверила его она.

– А какое у меня положение?! И кто это? – указал физик на врача и санитара.

– Рамиль Азымович Чаушев, – представил врача Йонас Хенрикасович, – главный врач третьей больницы!

– Очень приятно! – поздоровался с ним Петр Николаевич. – Какими судьбами?

– У вас, дорогой мой, был гипертонический криз, – проинформировал Рамиль Азымович. – Мы проблему двумя укольчиками сняли, но злоупотреблять алкогольными напитками вам категорически нельзя! В смеси с укольчиками они убьют вас!

– Когда это пройдет? – испугался физик.

– К вечеру следующего дня, как минимум, – ответил профессор.

– Долго! – огорчился Петр Николаевич.

– То есть – долго? – не понял староста. – Вас только что с того света вытащили!

– С того света правильно… но не полностью – меня ждет адское похмелье! – объяснил свою реакцию Петр Николаевич.

– Профессор вам еще укольчик снотворного сделает. Вы поспите, а я вас посторожу! – взяла его за руку Наташа.

– Совершенно верно! – подтвердил врач. – Основные последствия мы заглушим, ну а потом уж сами. Силой воли!

– И молитвой! – добавил Йонас Хенрикасович.

– Не бойтесь! Молиться буду я! – еще крепче сжала его руку Наташа.

– Это очень благородно с вашей стороны! – попытался улыбнуться физик. – И все-таки: что случилось?

– Делайте укольчик, доктор! Делайте! – поторопила врача добрая Наташенька.

Тот послушно нащупал венку на левой руке Петра Николаевича и ловко пронзил ее иглой.

Взор физика заволокла туманная дымка, сквозь которую он увидел очертания космического корабля, парящего над созвездием Гончих Псов. Он сам, в белоснежном кителе, стоял на мостике судна и пристально смотрель вдаль, за пределы смотрового стекла из полуметрового стеклопластика. Рядом с ним сидел на стуле Борис в смокинге и с виолончелью и выводил смычком неизвестную, но прекрасную мелодию. Мимо корабля проплывали разноцветные волны неизвестной земной науке энергии. Они обвивали весь корабль, отчего он напоминал новогоднюю елку, украшенную праздничной гирляндой.

Картинка скоро растворилась в безграничном бархатном мраке, откуда его позвал далекий голос Наташи: «Петр Николаевич?! Петр Николаевич?!»

– Да?! – с трудом оторвал он голову от подушки и понял, что давно уже утро.

– Как вы себя чувствуете? – поинтересовалась женщина.

– Плохо! – честно признался физик. – Космически плохо!

– Это ничего! – улыбнулась ему Наташа, – я вам супчик сварила из свежей конины. Санитар от Рамиля Азымовича привез. Вы супчик скушаете, и вам полегчает. Потом мы пойдем с вами погуляем. Долго гулять будем. У меня первый муж так же страдал. Так он с утра по десять километров мог гулять. Пока яд из тела не выходил.

– Кем работал? – полюбопытствовал Петр Николаевич.

– Работает, – вздохнула женщина, – нашим участковым так и работает. Не спрашивайте, чего разошлись.

– Не буду! – клятвенно заверил ее физик.

– Два года ждал, но не любила я его, – словно не слыша собеседника, продолжила она. – И детей Бог не дал. По праздникам двадцать лет созваниваемся. Хороший он человек.

– Двадцать лет! – с печальным вздохом повторил Петр Николаевич. – Ровно двадцать лет я тоже один живу. Умерла жена. Трудно ей было: сначала в ней видели Эйнштейна, потом НИИ закрыли, и она попробовала в школе математику преподавать. Но как-то тяготило ее это.

– Почему она умерла?

– Если совсем коротко: не любил я ее. И детей тоже Бог вовремя не дал, иначе фиг его знает, как сложилось бы!

– Мои соболезнования, – отвела взгляд в сторону Наташа и увидела за окном приближающегося Бориса.

– Нет! – обеспокоенно крикнула она и поднялась со стула навстречу приятелю Петра Николаевича.

Борис без стука вошел в дом и застыл на пороге, обнаружив там Наташу.

– Борис, – решительно обратилась она к нему: – Если Петр Николаевич выпьет сегодня хоть каплю, то он точно умрет. Ему укол сделали.

– Наверное, «торпеду» вшили? – сразу предположил приятель. – Мне тоже вшивали. Я ее вилкой доставал. Бузил?

– Не бузил, – сразу «замяла» разговор женщина и спросила: – Хотите супа из конины?

– Да вы что?! – побледнел Борис. – Я вегетарианец. С рождения. У меня родители в секте Порфирия Иванова обретались. Но очень, знаете, приятно. Так будем «торпеду» вынимать?

– Не «торпеда» это, Боря, – еще раз объяснил Петр Николаевич. – А пить можно только с вечера.

– С вечера? – грустно переспросил Борис.

– С вечера, – повторил физик и добавил, кивая на Наташу: – До вечера мы с Наташей десять километров будем гулять.

– Хорошо, – пожал плечами приятель, – идите! Я тогда на диванчике у тебя перекемарю? С двух ночи асфальт кидал. Когда же этот гад-губернатор уедет?

* * *

– Петр Николаевич! – когда они довольно далеко отошли от дома, решилась задать вопрос Наташа. – Что вас связывает с Борисом?

– Он единственный, кто, когда мне было очень плохо, помог толковым советом, – спокойно рассказал физик, кутаясь в плащ от порывов прохладного ветра, то и дело налетающего на них со скошенного поля.

– Чего посоветовал? – спросила Наташа.

– Пей – посоветовал, – ответил Петр Николаевич.

– А были еще альтернативы? – уточнила у него женщина.

– Были: умереть, как жена, – признался он.

– Пить лучше, – согласилась Наташа.

– Кто бы спорил! – горько улыбнулся Петр Николаевич и предложил: – Что мы с вами бесцельно бродим? Пойдемте, я вам покажу одно очень дорогое мне место. По расстоянию – даже больше!

И он протянул женщине руку.

– С вами – куда угодно! – охотно предоставила ему свою ладонь Наташа.

Всякое упоминание о покойной жене мучило Петра Николаевича. Когда-то он пошел на поводу у страсти, потом страсть улетучилась, и ее место заняло невыносимое обязательство – жить с нелюбимым человеком. Каждая минута, проведенная вместе, отдаляла их друг от друга. Навалившиеся в начале девяностых трудности только ускорили процесс. Пока они с женой не достигли точки, за пределами которой ничего не было. Совсем ничего.

В тот страшный вечер, первый раз за всю их совместную жизнь, он не вернулся домой, остался спать в учительской. Только на следующий день, на втором уроке появилась запыхавшаяся завуч и прошептала ему на ухо слова, которые он, увы, втайне надеялся услышать.

Позже была беготня, медики, милиция и стол, усыпанный пустыми пачками от снотворного. Через несколько дней все стихло, и остался только он один, сидящий посреди большой, пустой комнаты на табурете перед двумя чемоданами, куда уместился весь скромный гардероб покойницы. Он закинул чемоданы на чердак, и больше от ранее близкого ему человека не осталось ровным счетом ничего. Это вдруг напугало физика. В панике Петр Николаевич выбежал ночью на улицу и долго не мог вернуться. Сидел на ступеньках, ходил по участку кругами вокруг дома, пока не наступил рассвет. С рассветом пришла тоска – душное отвращение к своей жизни, такой же пустой, как и его душа.

– Может быть, мне стоило ее убить самому?! – мучительно думал он. – Хоть было бы, за что страдать, в чем каяться!

Впрочем, физик совсем не хотел делиться этими постыдными воспоминаниями со своей спутницей. Просто боялся разочаровать в себе. А разочаровываться было чем. Он родился в месяц учредительного съезда ВООПиК в 1966-м. Вступил в организацию уже в институте из национал-патриотических соображений, к лютому недовольству своего лучшего друга-еврея, отчего-то считавшего ВООПиК фашистской организацией. И сколько доводов не приводил Петр Николаевич, включая еврейское происхождение заместителя председателя организации, его друг продолжал негодовать и как сглазил: на последнем курсе Петра Николаевича задержали в электричке с револьвером в кармане. Тогда ему на помощь пришли тихие офицеры-физики из Министерства обороны, которые к школьнику Пете приглядывались еще со времен его победы на областной математической олимпиаде.

Под свою ответственность офицеры забрали юного бунтаря в армейскую юрисдикцию, положили приличную стипендию, заставили закончить аспирантуру и направили по прежнему месту жительства, в «почтовый ящик» – закрытый Научно-исследовательский институт, занимающийся проблемами отечественной оборонной промышленности. Жизнь изменилась. И он изменился, хотя его, как он считал, точил яд предательства идей, казалось бы, давно пережитых.

В день, когда его задержали, он ехал электричкой в Москву, чтобы совершить убийство секретаря ЦК КПСС Михаила Суслова – «серого кардинала» Кремля. Приговор Суслову был вынесен им самим на дне собственного рождения. Серый кардинал стимулировал искусственный дефицит и саботировал развитие частного бизнеса.

Как друзья ни уговаривали Петю, он убежал поздно вечером босиком, в одних брюках, что показалось, с учетом зажатого в руках револьвера, крайне подозрительным кондуктору, вызвавшей наряд.

Револьвер когда-то ему вручила мама в память о сгинувшем отце, и револьвер отдавать юноша решительно не собирался. Завязавшаяся перестрелка мигом отрезвила его, и Петр выпрыгнул из поезда на ходу. Арестовали его уже утром, дома. Здание окружили солдаты с автоматами, и белокурый моложавый подполковник доходчиво, короткими тезисами изложил ему предложение Министерства обороны.

* * *

Петр Николаевич и Наташа прошли по еле заметной тропинке насквозь поле, потом густой перелесок, за ним еще одно поле, спустились к речке и долго шли вдоль берега, пока не наткнулись на ржавый мост. Перешли на другую сторону, поднялись к сосновому бору, сквозь который прямая, как стрела, лежала заросшая дорога.

Наташа стала замечать проглядывающие сквозь сосны руины зданий.

– Когда-то здесь был пионерский лагерь, – объяснил Петр Николаевич. – Первый раз мама привезла сюда в пятом классе, потом, лет через десять, я приехал сюда уже пионервожатым и ездил, пока лагерь не закрыли.

– Трудно было с детишками управляться? – заинтересовалась Наташа.

– Что вы?! Деток главное – увлечь, – махнул рукой физик. – У нас на крыше спортзала зеркальный телескоп стоял. Под заказ шефы-ракетчики собирали. Самая важная деталь – зеркальный тубус из списанной ракеты стратегического назначения. По очереди из каждого отряда каждый пионер каждую ночь дежурил. Начиная с самых маленьких.

– И девочки?

– Девочки самые глазастые были! Одна видела вспышку сверхновой. Ну, как она утверждала. А пионеры никогда не врали!

– Не боялись же! – поразилась женщина. – Всю ночь все-таки!

– Раньше ничего никто не боялся, – уверил ее Петр Николаевич, но потом добавил: – Сейчас боятся. Даже грибники сюда не заходят. За болотом на стадионе медведица живет.

– Как медведица?! – испугалась Наташа. – Она нас не съест?

– Здесь нет, – улыбнулся спутник, – на эту часть территории медведица не заходит. У нее вон там, у котельной, – и он показал на развалины слева, – медвежонка током убило.

– Бедная! – огорчилась Наташа. – У всех все не так!

– Согласен! Мир рушится! – поддержал ее физик и потянул за руку к высокому, относительно сохранившемуся зданию. – Пойдемте туда! Там радиорубка.

– Как вы все хорошо здесь изучили, Петр Николаевич! Все помните! – заметила его спутница.

– Просто я обычно весь июль здесь провожу, – объяснил он. – В километре садовое товарищество «Альтаир». Иногда там подрабатываю чернорабочим. Дрова гружу. Водные сливы чищу.

Путешественники добрались сквозь заросли до нужного здания, поднялись по остаткам лестницы на второй этаж и завернули в одно из помещений. Комната была завалена кучей какого-то ржавого лома. Физик ловко пробрался к ржавому шкафу, прикрепленному к стене у окна, засунул в него руку и чем-то звонко щелкнул внутри.

– Теперь надо ждать! – сообщил он спутнице.

– Чего? – заинтересовалась она.

– Музыки, конечно, – ответил Петр Николаевич. – Очень редко бывают и новости, но, во-первых, новости очень старые, во-вторых, шанс их услышать ничтожен.

– Не хотите костер разжечь?! Тысячу лет не жгла костров, – неожиданно предложила Наташа.

– Это можно ближе к вечеру, а сейчас нам нужно спуститься и искать точку. Чтобы музыка была.

Они вышли и зашагали старой плиточной дорожкой, петляющей по всей территории лагеря.

– Что мы делаем сейчас? – после получаса блужданий по этой дорожке осторожно уточнила женщина.

– Непросто объяснить, – вздохнул Петр Николаевич, – видите ли… Это некий электромагнитный парадокс – сохранившиеся металлические коммуникации необъяснимым образом за долгие годы превратили лагерь в огромный радиоприемник, в котором не хватает одного проводника. И если встать в нужном месте, то ты можешь превратиться в этот проводник, и радиоприемник начнет принимать сигнал. Будет музыка или новости. Здесь еще сохранилось четырнадцать громкоговорителей на зданиях и столбах на центральной площади. Кстати, там-то мы костер и разожжем.

– Здорово! – сказала Наташа и похлопала ладонью по своей сумке: – Я буханку черного взяла, соль и перец. Можно будет сделать шашлык.

Еще час гуляний ни к чему не привел, и в конце концов физик остановился.

– Пожалуй, мы сегодня не найдем это место, – сообщил он, – оно всегда мигрирует. Здесь роль играют влажность, время дня и еще тысяча факторов. Да и год от года точку найти все сложнее и сложнее. Как же мне хочется выпить! Кто бы знал!

– Я знаю! – попыталась его приободрить Наташа.

– Откуда вам знать! – вздохнул Петр Николаевич. – Да и не дай вам Бог это знать!

– А что это за столбики? – указала его подруга на забетонированную площадку слева от дорожки.

– О! Это послания потомкам! – сообщил физик. – Каждый год перед прощальным костром закладывали. Пригоняли машину с буровой установкой, бурили скважину, туда – трубу, а в нее – стальную капсулу с посланием.

– Почитать нельзя? – доверчиво поинтересовалась Наташа.

– Как-то в голову не приходило, – задумался Петр Николаевич. – Гипотетически можно. Все зависит от уровня коррозии и глубины погружения. Когда я в школе учился, погружали неглубоко.

– Может, попробуем? Это ведь законно?

– Не сомневайтесь, – успокоил Наташу физик и огляделся по сторонам. – Нам потребуются кое-какие приспособления. Лом, лопата. Или что-то похожее на это. У сторожихи Лильки должны быть.

* * *

– Так не дам! Не дам! – категорически заявила Лилия Ивановна, выглядывая из-за забора своего садового участка. – Ты с ума, что ли, сошел?! Ты последний, кому я дам казенный инвентарь!

– Лилия Ивановна, нас ведь связывают годы сотрудничества, и вы с меня в 97-м наградные золотые часы сняли, когда я у вас за парником уснул, после дня рождения Николая, – напомнил физик. – Мог бы и заявить!

– Ишь ты какой?! – воскликнула сторожиха. – А кто крольчатник спалил?

– Николай и спалил, – тут же отреагировал Петр Николаевич. – Я уже тогда не особо мог ему помешать.

– Не трогай светлую память Николая, Царствие ему Небесное! – оскорбилась Лилия Ивановна.

Милая дама заслуживала самых высоких похвал как человек, ко всему относившийся добросовестно – и к семье, и к работе. Женщину, способную любить, она открыла в себе с помощью Николая, своего супруга. Открытие произошло за десять минут до начала съезда ВЛКСМ, в кабинете первого заместителя Центрального Комитета – тогда Лилия Ивановна занимала этот высокий пост. Николай, как представитель технического сектора, менял перегоревшую лампочку. У Николая были густые русые кудри, от него несло свежим потом, и он напевал мелодию песни, тогда популярной среди молодежи западной вокально-инструментальной группы «Жуки», про желтую подводную лодку.

Двадцатидвухлетняя Лилия с комсомольской простотой заперла на ключ кабинет. Положила ключ в карман и серьезно спросила Николая: «Скажите честно, я для вас желанна физически?»

Парень от неожиданности начал заикаться и заикался после этого до конца своих дней. Комсомольский лидер не стала ждать, пока Николай выговорит нужные слова, и отдалась ему прямо на зеленом сукне стола. Вскоре они поженились, родили двоих детей, а когда те ушли в «открытую жизнь», сами поселились на даче, где Лилия нашла себе работу сторожа, а Николай подрабатывал везде, где давали подработать.

Губительное пристрастие к алкоголю в конце концов поставило жирную точку в его жизни: он тихо умер за рулем колхозного трактора в самый разгар рабочего дня.

Ущерб, нанесенный неуправляемым механизмом поселку, составил такую астрономическую сумму, что Лилии Ивановне пришлось развестись с покойником «задним числом», благо районный паспортный стол возглавляла ее институтская подруга.

Однако по мужу Лилия Ивановна скучала и не могла себе простить, что оставила без внимания пагубную тягу Николая в самом начале их совместной жизни. Всему виной была застарелая астма мужа, ради исцеления которой она, через своего человека в ЦК ВЛКСМ, сделала Николаю путевку в Чехословакию, в пансионат, где, как утверждал Николай, он познакомился с команданте Че Геварой, а тот его познакомил с кубинским ромом.

Николай не раз рассказывал Петру Николаевичу об этом великом человеке. О тонкостях взаимоотношений с Фиделем, о выводах, сделанных Эрнесто во время кубинской революции, о толковании сложных тезисов в работах Сартра. С учетом дефекта речи Николая средний рассказ мог занять от трех до пяти часов.

У Николая даже была совместная с команданте фотография, которую он периодически терял у винного магазина, в поселке неподалеку от кооператива. Порядочные продавщицы, если фотографию находили, то вешали на стекло в кассе, отчего Лилия Ивановна знала, что Николай опять покупал портвейн. Водку Николай, при наличии портвейна, почему-то игнорировал.

Лишь однажды Лилия Ивановна нашла фотографию в парфюмерной секции галантереи и, по горячим следам, провела с Николаем серьезную беседу с последующей отправкой в лечебно-трудовой профилакторий. После лечения Николай стал заикаться еще больше, но зато к одеколонам не притрагивался до самой кончины.

Именно эта легендарная фотография была перенесена лазером на мрамор памятника Николая.

– Не дам! – повторила Лилия Ивановна, смерив гостей еще более неприветливым взглядом.

– Мы вернем! Честное слово, вернем! – пообещала доселе безмолвствующая Наташа. – Можем даже заплатить.

– Заплатить? – мгновенно заинтересовалась сторожиха. – Сколько?

– Погружу весной двенадцать кубометров дров, – вклинился в разговор физик, встревоженный развитием беседы.

– Какой же ты, Петя!.. – расстроилась было Лилия Ивановна, но, что-то вспомнив, неожиданно предложила: – Все дам, если к Протасовым сходите и там все узнаете. Позавчера Сережка – их старшенький, который из следственного комитета, – на своей белой машине приехал и из дома носа второй день не высовывает. Три раза мимо ходила… но за занавесками не видно. Боязно все-таки!

– С удовольствием все узнаю! Такие пустяки! – обрадовался Петр Николаевич и потянул Наташу за собой вглубь территории кооператива.

Через десяток домов дорога вильнула направо в редкий березняк, за которым виднелся фасад трехэтажного особняка. Перед крыльцом стоял белоснежный «мерседес» с распахнутой дверцей.

Спутники осторожно обошли машину, поднялись по крыльцу и постучались в роскошную дубовую дверь. Поскольку на стук никто не отозвался, Петр Николаевич и Наташа решились войти внутрь. Их глазам предстало следующее зрелище: перед печкой на стуле сидя дремал мужчина в прокурорском кителе, у него под ногами стояли объемные сумки, доверху набитые пятитысячными купюрами.

Сидящего разбудил звук шагов.

– Дядя Петя! – тут же узнал он физика.

– Сережа, ты что тут один делаешь? – спросил у него Петр Николаевич.

– Папу жду, – признался тот и кивнул на сумки под ногами. – Арестовывать за взятки в особо крупных размерах буду. Так вот жизнь вывернула! Можете ко мне присоединиться. У меня в машине еще ружье есть.

– Сережа, я с твоим папой в детском саду бузины объелся, – покачал головой физик. – Мы почти месяц в одной палате лежали. И ты хочешь, чтобы я в Константина Константиновича из ружья целился?

– Ну а как?! – воскликнул мужчина. – Разве можно иначе?

– Прости, – задумчиво обратился к нему Петр Николаевич, – ты, если мне память не изменяет, на белом «мерседесе» с десятого класса ездишь?

– С десятого, – подтвердил тот, – рано за руль сел.

– Ничего не смущает? – усмехнулся физик.

– Я был наивен! Отца боготворил! Ноль критической оценки! – схватился за голову Сережа.

В это мгновение в дом стремительно вбежал Константин Константинович. Он бросил короткий взгляд на присутствующих и обратился к сыну:

– Не понял толком, что ты мне в телефон кричал?

Сергей ему не ответил.

– Может, ты, Петя, мне объяснишь, что тут происходит? Чего это мой сынулька сумки с деньгами из бани вытащил и дверь в новой машине не закрыл? Помоги уж, пожалуйста! – попросил Константин Константинович гостя.

– В принципе, я сам минут десять как зашел, Лилька лопату не давала, за это время мне удалось выяснить следующее… Сережа, если где ошибусь, ты уж меня поправь, – согласился Петр Николаевич. – В общем, поздравляю, Костя, – тебе удалось воспитать честного человека! Потом… Это ж ты его на последнюю работу устроил?

– Я, – подтвердил Константин Константинович.

– Работал он с огоньком – быстро выяснил, что ты, друг, – взяточник. В особо крупных…

– Вот оно как?! – грозно зыркнул на сына отец.

– Ну а что? Не так? – огрызнулся тот.

– Парень ты, конечно, честный. Тут ничего не скажешь! Но дурак! – крикнул Константин Константинович. – Неужели сложно понять, что либо хорошие люди все берут, либо плохие!

– Мы хорошие? – с язвительной ноткой в голосе поинтересовался Сережа.

– Мы родные, дурень, а значит: лучше не найдешь! – всплеснул руками и вновь обратился к физику: – Вот что тут сделаешь?

– Пока непонятно, – задумался Петр Николаевич. – Все зависит от того, кому Сережа позвонить успел.

– На закате здесь будет Россгвардия и вертолет, – устало-равнодушно признался тот.

– Уважает! – горько хмыкнул Константин Константинович и добавил: – Но зря все это! Помнишь Диму Косого из отдела техподдержки, сынок? Он мне в брелок от машины еще одну кнопку вляпал. Если что, то здесь в подвале сто двадцать кило взрывчатки. Воронка как от тунгусского метеорита будет! Аккурат до Лилькиного септика. Съел, пионер-герой?!

– Папа, что же делать? – поднял взгляд сын.

Константин Константинович придвинул к столу пустой стул, вытащил из старинного комода графин с коньяком, четыре рюмки и сел напротив сына:

– Сейчас договоримся. Петя, присоединяйся.

– Спасибо, но откажусь, – отрицательно покачал головой физик. – Бросил я.

– Слава Богу, а то тошно смотреть было! Иди с миром! – вздохнул Константин Константинович.

– Чего напоследок посоветую, – уже на пороге обернулся на отца с сыном физик. – Сожгите эти деньги в печке. И оно само собой наладится.

– Три миллиарда? – как на сумасшедшего, взглянул на него Сережа.

– Три триста, – поправил его Константин Константинович и добродушно повторил Петру Николаевичу: – Иди!

Не дерзая больше присутствовать при чужом семейном конфликте, наши герои покинули дом. У своих ворот их уже ждала Лилька с лопатой и ломом в руках.

– Узнали чего? – тут же поинтересовалась сторожиха. – Видела – Константиныч тоже прилетел?

– Успокоить нечем, Лилия Ивановна, – поделился с ней Петр Николаевич. – Советую ворота пока не закрывать. Сейчас туда-сюда полиция таскаться начнет.

– Так и знала! – понятливо кивнула Лилия Ивановна и протянула инвентарь. – Это-то зачем?

– Хочу в «Звездочке» капсулу времени за свой год достать, – честно ответил физик. – Почитаю, что сам себе сорок лет назад пожелал.

– Ишь как, – мечтательно взглянула в небо сторожиха. – Там и мои есть. Когда была старшей пионервожатой, две точно заложила. Не помню уже – ближе к углу столовой или к памятнику Ленина.

Лилька открыла им ворота, и они зашагали к заброшенному пионерскому лагерю. Физик без труда среди нескольких десятков труб, торчащих из бетона, нашел нужную.

– Вот! – он протер ладонью прямоугольную стальную пластину, впечатанную в рыхлый от времени бетон, – тысяча девятьсот семьдесят седьмой год.

И он с размаху ударил острым концом лома в камень.

Через несколько часов испачканные землей Петр Николаевич и Наташа наконец присели на пустые ящики у костра и открутили на извлеченном стальном тубусе крышку.

Физик осторожно достал свиток, с молчаливого одобрения спутницы развернул и начал читать вслух и с выражением:

«Здравствуйте, наши далекие, прекрасные потомки! Мы, пионеры второго отряда, шлем вам пламенный пионерский привет и пожелание исполнить в своей жизни все, о чем мы мечтали. Неумолимое время не предоставит нам шанса, и мы мужественно, по-пионерски принимаем это. Но вы просто обязаны заглянуть в самые отдаленные уголки Вселенной, познать тайны антиматерии, проникнуть за пределы времени, исцелить все болезни, сделать всех хороших людей бессмертными, чтобы они могли насладиться пейзажами планет созвездия Кассиопеи и песнями из созвездия Гончих Псов.

А чтобы вам было легче добиться всего этого, мы не будем жалеть себя и создадим все необходимые для вашего будущего счастья условия!

Будь готов! Всегда готов!

2 отряд.3 смена. Пионерский лагерь «Звездочка». 1977 год».

* * *

Просидев больше трех часов друг напротив друга, Сергей и Константин Константинович взглянули на последние утекающие на таймере секунды и протянули друг другу руки.

– Я люблю тебя, папа! – признался Сергей.

– Я горжусь тобой, сынок, – признался Константин Константинович.

И долю секунды на Земле не было счастливее людей.

* * *

Петр Николаевич отложил свиток в сторону и мечтательно взглянул на первые показавшиеся звезды.

Однако через мгновение его благородное настроение прервал грохот, раздавшийся со стороны поселка.

– Не договорились! – грустно констатировал физик.

Где-то рядом завыли полицейские сирены и прошумел вертолет.

– Пора нам, наверное?! – предложил Петр Николаевич.

– Бегом пора, – поддержала Наташа, – мало ли что там произошло?!

– Да, и вот что… – замялся физик. – Простите что, как обычно, в самое неудачное время, но у нас удачного может и не получиться: выходите за меня замуж? Я пить брошу. Сегодня же пойду к вашему Азымычу и несколько дней у него под капельницей отлежу. Чтобы горячку обмануть.

– Честное слово – я в жизни ничего так не ждала, как этого признания! – сказала Наташа. – Алкоголизм – не проблема. Мы вдвоем справимся. А по одиночке погибнем. Если вы погибнете, то и я обязательно погибну, потому что люблю вас!

– Надо лом с лопатой Лильке не забыть отдать! – сам себе напомнил смущенный Петр Николаевич, потом не сдержался и подхватил женщину на руки.

И тут все доселе безмолвствующие четырнадцать громкоговорителей ожили, и сумерки над пионерским лагерем заполнил густой мужской баритон. Он произнес следующее: «Гагарин первым заговорил в космосе, и естественные процессы межгалактической саморегуляции зафиксировались биологически и лингвистически русским языком…»

– Что это? – испуганно оглядываясь по сторонам, спросила Наташа.

– Видимо, взрыв сдвинул радиоконтур и превратил нас в естественные проводники. Слышишь характерный хруст?! Сейчас будет музыка! – радостно сообщил ей Петр Николаевич. – Это же чудо – чувствовать себя полноправной частицей мировой экосистемы! За этим будущее России!

Но музыки не последовало. Только за перелеском продолжали разрывать дачные потемки разноцветные огни на крышах полицейских машин, и над деревьями поднимался густой дым от полыхающих руин особняка Протасовых.

– Видимо, это все! – развел руками физик. – Так в физике бывает.

– Ничего – это тоже «скучным» не назовешь! – взяла его за руку Наташа и повела прочь.

– Перед больницей надо домой заглянуть. Взять кое-что, – шагая за ней, пробормотал Петр Николаевич.

* * *

Около десяти часов вечера Петр Николаевич постучался в дверь приемного отделения Третьей больницы. За дверью раздались шаги, звонко щелкнул замок, и на улицу выглянул пожилой охранник.

– Чего случилось? – недовольно поинтересовался он у физика.

– У меня договоренность с Рамилем Азымовичем! Он меня ждет, – спешно сообщил тот, понимая, что охранник в это время суток не склонен к продолжительной беседе.

– Понял, понял! – распахнул перед ним дверь тот. – Предупредили. Поднимайся на третий этаж. Там белая, железная дверь с глазком. Справа звонок. Особо не жми. Всех дураков разбудишь. Азымыч у себя.

Петр Николаевич послушно последовал указаниям охранника и вскоре оказался перед упомянутой дверью. Особо ждать не пришлось, потому что сразу после первого звонка на пороге возник огромный санитар с большим задумчивым лицом и провел физика через спящее отделение в кабинет Чаушева, где Рамиль Азымович увлеченно собирал макет парусной бригантины.

– Заслуживаете самого глубокого уважения! – завидев гостя, похвалил врач и предложил жестом присесть на диванчик. – Так понимаю: не первый год пьете?

– Не первый, – кивнул Петр Николаевич, присаживаясь. – С того тысячелетия пью.

– Перерывчики были? – продолжил расспросы заинтригованный Рамиль Азымович.

– Только на сон, – спешно проинформировал физик.

– Поразительно! – восхитился доктор. – Чудо, что живы! Утречком анализы у вас возьмем и пройдемся по специалистам. А пока мы вас разместим. Будете делить палату с Человеком-пауком.

– В каком смысле? – встревожился Петр Николаевич.

– В самом что ни на есть прямом, – улыбнулся Чаушев и объяснил: – Человек-паук – существо безобидное, пятый год у нас. Давно бы в областную психбольницу отправили, но у него еще и язва желудка. А прозвище свое он заслужил за манеру целыми днями висеть на оконной решетке.

– Он совсем сумасшедший? – еще больше обеспокоился физик.

– Без всяких надежд на исцеление! – заверил доктор, одергивая халат. – В жизни все бывает. Хотя нам грех на него жаловаться – за все эти годы – ни одной претензии со стороны врачей и санитаров. Тихий, послушный, кушает хорошо и все, режима не нарушает. Разве что по весне может кричать. Но у нас по весне большинство кричит. Для нас это не показатель.

– Кричит? Что кричит? – робко поинтересовался Петр Николаевич, в глубине души уже сомневаясь, что поступил правильно, придя сюда.

– «А-а-а» кричит, жалобно так, – сообщил Рамиль Азымович и обернулся к санитару, стоящему в дверном проеме. – Эдуард проводит до палаты, покажет вашу кровать и выдаст пижаму. Через часик я приду. Померяю давление, может, укольчик сделаю, а может, и таблетки хватит. В общем, устраивайтесь.

Физик послушно поднялся с дивана и направился за санитаром.

– Не забудьте шнурочки, ремешочек, телефончик и все острое Эдуарду отдать. Он в ординаторской в сейф положит, – предупредил врач.

– А письма можно оставить? – спросил Петр Николаевич и продемонстрировал Рамилю Азымовичу пачку старых писем, перевязанных серой бечевкой.

– Можно! – благосклонно разрешил тот.

– Спасибо! – поблагодарил физик.

Его палата находилась в самом конце коридора. Человек-паук мирно спал в кровати напротив, с головой накрывшись одеялом.

Следуя инструкции врача, Петр Николаевич сдал санитару все «неположенные» предметы, переоделся в приготовленную для него пижаму и тоже лег. В палате было сумрачно, тепло и пахло старыми тряпками.

Окно действительно закрывала массивная, сваренная из толстых металлических прутов решетка, сквозь которую в палату пробивался желтый свет фонаря. Физик устроился поудобнее, закрыл глаза и попытался забыться сном. Но спать не хотелось. Тогда он присел, облокотился спиной о стену, вытащил из кармана куртки, сложенной на стуле у изголовья, пачку писем и развязал бечевку.

Первое письмо, датированное февралем аж восемьдесят четвертого года, начиналось со слов: «Здравствуй, сынок! Вот наконец-то я нашел в себе силы тебе написать. Почти десять лет собирался, но никак. Не было сил… Но я решил, что обязан тебе рассказать про всю свою жизнь, чтобы ты сам рассудил – прав ли я или нет?!»

Когда-то Петр Николаевич уже пробовал прочесть это письмо, но так и не дочитал – мама очередной раз оказалась в реанимации, и дикое раздражение на человека, искалечившего ей жизнь, заставило отложить письмо на долгие годы в сторону.

Отца он почти не знал, обрывистые воспоминания раннего детства не представляли единой картины – высокий, красивый человек в черном костюме и шляпе, прогулки по осенним аллеям городского парка, перочинный ножик с костяной ручкой, запах сгорающих в костре сухих кленовых листьев, новогодняя гирлянда, игрушечная пушка, умеющая стрелять спичками, – вот, пожалуй, и все.

Уже после смерти мамы ее подруга тетя Лида в самых общих чертах, нарушая данное обещание никогда ничего не рассказывать об отце, все-таки кое-что рассказала. Из ее слов следовало, что отец познакомился с мамой, когда приехал из Москвы сюда в военный пансионат. Мама работала бухгалтером во Дворце культуры, там же, на танцах, они и встретились. Их роман был скоротечным, без каких-либо обязательств и перспектив. Тетя Лида считала, что отец к тому времени, скорее всего, уже был женат на другой женщине и не собирался ничего менять. Как только мама это узнала, сразу же оборвала порочную связь. Оборвать-то оборвала, но через девять месяцев родился Петя. Из роддома их забирала тетя Лида со своим мужем – дядей Мишей, по такому случаю потратившимся на такси, в ущерб мечте скопить на немецкий аккордеон. Через три года отец каким-то образом узнал о рождении сына и приехал. Мама не захотела его видеть. Отец купил для нее новый дом, трехлетнему Пете оставил наградной револьвер, дяде Мише подарил немецкий аккордеон, а сам исчез еще на несколько лет. Во время своего следующего появления отец добился от мамы возможности недолго пообщаться с сыном, но как только та поняла, что ребенок начинает к нему привыкать, опять настояла на разлуке. Отец на десятилетие растворился где-то в окружающем мире и больше не предпринимал попыток как-то наладить связь. Пока не пришло письмо. На тот момент мама была уже тяжело больна. Шестнадцатилетний Петя, со всей свойственной его возрасту бескомпромиссностью, закинул письмо на книжный шкаф, где оно пролежало среди старых журналов до его возвращения в родной город после окончания института и аспирантуры. Вернулся он не один, а со своей красавицей-женой. Именно она, приводя запущенный дом в порядок, и нашла недочитанное письмо. А чуть позже тетя Лида принесла еще стопку писем, присланных Петру Николаевичу, пока его не было. По-прежнему не желая ворошить грустное прошлое, он перевязал письма шпагатом и спрятал их за книгами в шкафу.

Правда, время от времени из глубин души физика поднималась тоскливая муть, и ему хотелось наконец вытащить письма и прочитать их. Но до вчерашнего дня он так и не решался.

В палату заглянул Рамиль Азымович с тонометром в руках.

– Ну как дела? – спросил он, присаживаясь рядом с физиком.

– Вспоминал всякое, – признался тот, закатывая на левой руке рукав пижамы. – Заполняю «белые пятна» на карте души.

Рамиль Азымович померил у Петра Николаевича давление, отложил прибор в сторону и извлек из нагрудного кармана шприц.

– Верхнее высоковато. Переворачивайтесь на живот, – приказал доктор и снял со шприца колпачок. – Я вам тут волшебный коктейльчик замешал. Утром спасибо скажете.

* * *

Первое, что увидел утром физик, было ожесточенно жующее лицо соседа. Изо рта его свешивалась мокрая бечевка. Засосав ее, Человек-паук мучительно сглотнул, вытаращил глаза и в два прыжка забрался на оконную решетку.

– Чего это ты? – толком не проснувшись, спросил Петр Николаевич.

Сосед еще плотнее прижался к решетке и замер.

Физик попытался нащупать лежавшие у изголовья письма и, не обнаружив их на месте, наконец догадался:

– Ты их сожрал?

Тело Человека-паука вздрогнуло и вновь окаменело.

– Это ж надо! Ты сожрал мои письма! – поникшим голосом констатировал уже очевидный факт Петр Николаевич.

Однако понимая, что предъявить претензии несчастному не представляется возможным, физик тяжело вздохнул и поднялся с кровати.

* * *

Рамиля Азымовича он нашел не сразу. В процедурной, ворча, тот сортировал какие-то папки.

– Совершенно ничего нельзя найти! Как я на пустом месте сделаю заключение! Ну молодцы!! Ну врачи!! – сетовал доктор на кого-то.

– Рамиль Азымович, – обратился к нему Петр Николаевич, – Человек-паук съел все мои письма!

– Сколько писем? – не отвлекаясь от работы, переспросил тот.

– Двенадцать. С конвертами! – ответил физик. – Понимаете, там вся жизнь моего отца! Я никогда в себе не разберусь, если не узнаю о жизни своего родного отца! Все мое подсознание в этих письмах!

– Двенадцать с конвертами?! – задумался врач. – Особой опасности нет. Он в прошлом году на Масленицу фармакологический справочник переварил. Вы думали, отчего у него язва?! Выхода не вижу. Но для очистки совести можно попросить медсестру отклизмовать. Хотя…

– Не надо клизму, – скорбно покачал головой Петр Николаевич, – не так должен был отец появиться в моей жизни. Не так!

– Ну так разберитесь в себе сначала, – крякнул Чаушев и обратился к пространству за спиной физика: – Простите, а вам кого?

Петр Николаевич обернулся и обнаружил дирижера с забинтованной рукой.

– Я тебя узнал!! – зловеще прошептал дирижер. – Четыре концерта сорвали! Ключица в двух местах, как молотком, раздроблена!

– Вы его знаете? – удивленно поинтересовался врач у напуганного Петра Николаевича.

– Произошло досадное недоразумение, – запинаясь, попробовал быстро обрисовать ситуацию тот. – Этот вот джентльмен Рашида Сардаровича обижал. Чучмеком обзывал!

– Чучмеком?! – заинтересовался Рамиль Азымович, – прелестно!

– Тебе какое дело?! – хамски оборвал его дирижер, обернулся и крикнул кому-то в глубине коридора: – Пацаны, ну-ка бегите сюда! Дело для вас образовалось!

Через несколько секунд возникли запыхавшиеся от бега телохранители.

– Хорошо, что мы в больнице, – плотоядно облизал губы дирижер и подмигнул Петру Николаевичу. – У тебя есть шанс выжить!

– У нас муниципальное заведение! – напомнил ему доктор. – Никакой личной жизни пациентам не положено, для их же пользы!

– А то что? – ехидно полюбопытствовал дирижер.

– А то я санитаров вызову, а там… как пойдет, – просто ответил ему Чаушев и продемонстрировал грубияну массивный серебряный портсигар.

– Закурить предлагаете? – не понял тот, но тут же отвлекся на появление двухметровых ребят, бесшумно возникших за спинами его телохранителей.

– Нет, все не так просто, – смешливо сощурился врач, – Эдуард, Артур и Ричард не курят. У них от табачного дыма сопли. Я сам поэтому бросил. А курил тридцать лет одну за другой.

– Зачем вы мне все это рассказываете? – еще больше заинтересовался дирижер.

– Вот зачем, – сказал Рамиль Азымович и внимательно посмотрел Ричарду в глаза.

Добрый малый снял с пожарного щита монтировку и легко намотал ее на свой указательный палец, как резиновую трубку от клистира.

– Понятно, – сдался дирижер, но все-таки не удержался от вопроса: – Но при чем здесь портсигар?

Чаушев не стал распространяться о том, что с портсигаром связана одна из самых загадочных историй про его телепатическое взаимодействие с приемными сыновьями. Серебряный портсигар с выгравированной надписью «От благодарных пациентов и коллег» был ему подарен на пятидесятилетний юбилей. Человеком он, действительно, тогда был сильно курящим и повсюду таскал портсигар с собой. Как-то, выгуливая малышей на детской площадке, он решил покурить и отошел от площадки подальше, чтобы не навредить здоровью детей. Его дети держались вместе, обособленно от других малышей. Что было, наверное, неплохо, так как те явно боялись своих крупных сверстников. Но отцовское сердце болело: он понимал, какая жизнь предстоит его мальчикам.

Рамилю Азымовичу отчаянно захотелось, чтобы ребятишки проявили себя как-то еще, а не только следили за белкой на сосне. «Попрыгали хотя бы, что ли?!» – грустно думал он.

И тут Эдуард, Артур и Ричард принялись старательно подпрыгивать на месте. «Еще было бы хорошо, чтобы они покружились хороводом, взявшись за руки», – размышлял отец. Как только он это подумал, тут же малыши схватились за руки и принялись действительно кружить.

Остальные дети с криками ужаса бросились с площадки прочь.

Это охладило экспериментаторский пыл Чаушева. Он тут же послал детям мысленный посыл идти за ним домой, выстроившись друг за другом гуськом.

По дороге он анализировал произошедшее. Поднимаясь в лифте, он окончательно пришел к заключению, что его телепатическая связь с детьми обрела новые формы.

Так он считал ровно до тех пор, пока не исчез портсигар, а «малыши» не перестали подчиняться мысленному управлению. Понимать понимали, но подчиняться отказывались. И врачу две ночи спалось крайне тревожно – стокилограммовые детки то и дело бегали на кухню, хлопали дверью холодильника и звенели ножами в буфете.

Рамиль Азымович обыскал весь дом, прощупал каждый плащ, пиджак и пальто, но увы! Портсигар был вскоре обнаружен в ломбарде, который располагался в подвале соседнего дома. Сотрудник ломбарда, оформляя покупку, поведал врачу, что серебряное изделие сдал туда крупный юноша, подходящий по описанию на Эдуарда. Как только портсигар вернулся к Рамилю Азымовичу, тут же вернулась управляющая способность, детки выполняли каждое его поручение безукоризненно и с явным удовольствием. Хотя, конечно, к портсигару врач стал относиться значительно внимательнее.

Наука была пока бессильна дать этому феномену толковое объяснение, но из практических опытов выходило, что портсигар выполнял функцию усилителя мысленного сигнала.

– Ну, так кого вы там чучмеком обзывали? – вернулся к разговору Чаушев, игнорируя предыдущий вопрос.

Дирижер был человеком с жизненным опытом, поэтому он не стал ничего отрицать, до оправданий не опустился, а сразу предложил:

– Хочу дать благотворительный концерт в пользу вашей больницы. Когда смогу физически.

– При таком поведении не скоро сможете, – констатировал Рамиль Азымович.

– Цой, что ли? Лужники, восемьдесят восьмой? – неожиданно ткнул пальцем в висящий на стене плакат дирижер.

– Восемьдесят восьмой! Когда отменили, после статьи в «Московском Комсомольце», – гордо подтвердил доктор.

– Помню! – вздохнул дирижер. – «Время колокольчиков» башлачевскую запустили!

– И Витя говорит: «После такой песни я уже петь не могу!», – поддержал Чаушев и спросил: – Были там, что ли?

– Был! – гордо подтвердил дирижер.

– И я был! – протянул ему руку для пожатия впечатленный татарин.

– Хоть я и там не был, – вмешался в их разговор Петр Николаевич, – что с письмами делать?

– Подожди, – успокоил его Рамиль Азымович, кивая на телохранителей. – Сейчас ребят разместим и вернемся к письмам.

– Зачем их размещать? – не понял дирижер. – Они же не болеют.

– Скажем так: не болели, – поправил его Чаушев и со значением взглянул на Артура, отчего тот сжал кулаки добела.

* * *

– Только адрес смогли узнать, – рассказывал Петр Николаевич о злоключениях предшествующей ночи Наташе, которая принесла ему кое-что перекусить из дома, – 3-й Новоподмосковный переулок, дом 6, квартира 24.

– Предлагаю туда съездить, когда Рамиль Азымович скажет, что можно, – поддержала его она. – Я тоже очень плохо своего отца знала. Жалею.

– Рамиль Азымович на всякий случай советует до воскресенья полежать, – сообщил Петр Николаевич и поприветствовал проходящего мимо грустного Аркадия.

– Чего он такой? – не удержалась от вопроса Наташа.

– Самострел по любви, – как-то неопределенно ответил физик, явно не желая далее развивать тему.

Можно было понять его деликатность. Парню тотально не везло – отец его возлюбленной Эмилии потребовал полного соответствия всем еврейским традициям, в том числе: обязательного обрезания. Аркадий хоть и был ярко выраженным евреем, но чисто генетически и не более. Он совершенно не имел никаких представлений о ритуале обрезания, да и, признаться, все это ему казалось доисторической дикостью. Однако против сердца не пойдешь, и юноша обратился за консультацией к папе. Оказалось, что и папины представления об истинном еврействе были весьма расплывчаты. Мама также с негодованием отказалась участвовать в этом деле, хотя у мамы дед был раввином.

– Не выдумывай, сынок! – сказала она. – Мы не в пустыне! Не разрешай девкам собой крутить!

Отчаявшийся юноша перебрал все возможные варианты, но помочь согласился только хулиган Воропаев, да и то за дорогущий швейцарский нож, которым он и нанес увечья Аркадию в беседке у лодочной станции.

Истекающий кровью юноша пробежал полгорода до больницы, где Рамиль Азымович спас его от неминуемой смерти, зашив рану и перелив несколько литров крови Ричарда. Благо группа ее и резус-фактор совпали.

О свадьбе до полного исцеления не могло и речи быть. Хотя впечатленная таким самопожертвованием Эмилия каждый день навещала его в больнице и подбивала к совместному побегу в Санкт-Петербург. Там эксцентричная красотка предлагала вступить в Союз Революционных Художников «Война» и представить увечье жениха как результат борьбы с действующим в стране режимом. Полгода назад ее подружка по Фейсбуку получила от международной правозащитной организации крупный грант на публичные акции, связанные с травмированием детородных органов.

В душе Аркадию очень не хотелось бороться с режимом. Во-первых, президента он побаивался. Во-вторых, его ужасала мысль провести следующие несколько лет, демонстрируя косорукость хулигана Воропаева. В-третьих, он небезосновательно полагал, что со службой в армии в этом случае придется проститься навсегда. Остаться, так сказать, с «артобьектом» на всю оставшуюся жизнь.

Мало того, вместе с перелитой от Ричарда кровью в юношу проникла благородная тяга к созерцательности и простоте. Он мог часами складывать на прикроватной тумбочке геометрические фигуры из обгоревших спичек, которые ему втайне приносили из уличной «курилки» братья-санитары.

– Хотела спросить, – перевела тему разговора Наташа, – с Шариком что делать? Я им пока капусту в погребе придавила. Там не слышно, как он гудит. Борис весь ночью исчесался. Не испортится Шарик в холоде?

– Да ты что! Он на «темную» материю рассчитан. Капуста не помеха! – успокоил ее Петр Николаевич.

К ним подошел Рамиль Азымович и тронул физика за плечо:

– Уважаемый, тут такое дело образовалось… Нам бы в палату вернуться.

– Ладно, я пойду, – смиренно вздохнула женщина, поднимаясь с лавочки.

– Ты нормально питаешься? – проявил напоследок неловкую заботу Петр Николаевич.

– Более чем! – улыбнулась женщина. – Губернатор никак уехать не может. Мама дни и ночи шашлыки маринует. Я ей помогаю. Вчера вместе пельмени с медвежатиной лепили. Теперь видеть медвежатину лет пять не смогу.

Не желая более задерживать мужчин, Наташа зашагала к больничной проходной.

– Эх, Рамиль Азымович! – укорил вздохом врача физик. – Мы же с ней почти не общаемся последнее время.

– Прости, прости, – потянул его в сторону больницы Чаушев.

Вскоре Петр Николаевич понял, что так обеспокоило доктора. Человек-паук висел на своем обычном месте, но уже под решеткой, сваренной из толстенной арматуры и утопленной концами в бетон стены.

– Как он туда забрался? – скорбно недоумевал Рамиль Азымович. – Пилить, наверное, будем! И еще, – врач склонился к уху физика, – у него глаза зеленые, без зрачков, ногти и язык тоже зеленые. Может быть, в ваших письмах инфекция какая-то была? Тропическая, например.

– Это не объясняет решетку, – возразил физик, подходя к окну. – Очередное нарушение законов физики в нашем городе.

– Я этого областному руководству не объясню, – продолжал расстраиваться Рамиль Азымович. – Пилить придется.

– Не надо пилить! – неожиданно подал голос Человек-паук, приведя этим присутствующих в абсолютное изумление.

– Заговорил!!! – испуганно восхитился врач. – Всю жизнь молчал, а тут так…! И по существу! Значит, соображать начал!

– Временно, – опять подал голос Человек-паук.

– Почему временно? – не сдержал научного любопытства Петр Николаевич.

– Потому что – все временно! – авторитетно ответил Человек-паук.

– У меня голова закружилась! – приложил ладонь к вспотевшему лбу Рамиль Азымович. – Может, действительно пока не пилить? Кормить можно и так. Ложкой. Я Эдуарду поручу. Ричард неловкий. Обязательно обварит.

– Успокойтесь, – взял растерявшегося врача за руку Петр Николаевич. – Пусть пока там висит. Может, что-нибудь само собой произойдет?

– Но опасность пандемии? Хорошо бы доложить куда следует! – не успокаивался врач.

– Теперь вы определитесь! – призвал к его здравому смыслу физик. – То вы не знаете, как объяснить, то хотите кому-то докладывать!

– Верно, все верно! – мобилизовался Рамиль Азымович. – Пока ничего никому говорить не будем. Недельку. Если ухудшения самочувствия не будет, пусть висит.

Тут в палату забежала встревоженная медсестра и что-то шепнула на ухо доктору.

– Правильно говорят: беда не приходит одна! – ахнул тот. – Губернатора на капельницу привезли, а у нас и палаты подходящей нет. Придется в ординаторской размещать!

* * *

Госпитализацией высокого административного чина поручили заниматься Генриху Валериановичу, ввиду того что мэр находился в состоянии ничем не лучшем, чем губернатор. С последнего места торжеств в ботаническом саду главу города забрали жена и дети. Он пробовал от них убежать через парники, но безнадежно заплутал в бесконечных рядах прорастающего в ящиках замиокулькаса. Губернатору повезло больше, и прибывший по звонку испуганного директора сада Генрих Валерианович застал начальство на той деликатной ноте, когда губернатор, задыхаясь от слез, исповедовался сменной паре резиновых сапог сторожа.

Прекрасно осознавая всю многогранность сложившейся ситуации, Генрих Валерианович выждал мгновение, когда освобожденная исповедью душа высокого начальства опять взалкает водки, и быстро донес в образовавшийся умственный просвет тезис о неотвратимости похмелья и возможности обмануть жестокую природу капельницей, а на худой конец и диализом. С последним «правая рука» мэра лукавил – аппарата для столь сложной процедуры ни в одной из городских больниц не было, но, вне всяких сомнений, он бы появился, как появился в последний приезд губернатора аппарат магнитно-резонансной томографии. Тогда начальство отмечало строительство моста в мастерской местного скульптора Степана Полторака, и губернатор подрался со скульптурой пионера-героя Вали Котика, которую хозяин мастерской за три года до этого спас от вандалов в городском парке.

Пока братья-санитары заносили губернатора внутрь больницы, Генрих Валерианович присел на бетонный парапет крыльца и с наслаждением закурил. Третью ночь он балансировал на самом острие бездны, рискуя в любое мгновение сорваться. От падения его удерживали гражданский долг и заведенное на него в областной прокуратуре дело о незаконном отчуждении сельскохозяйственных угодий под строительство коттеджного поселка на северо-восточной окраине города. При удачном стечении обстоятельств можно было рассчитывать, что удовлетворенный поездкой губернатор шепнет нужные слова своему зятю-прокурору, и дело рассыпется за отсутствием улик и актуальности.

– Здравствуйте, Генрих Валерианович! – поприветствовал его проходящий мимо Петр Николаевич.

Чиновник неприятно удивился, но виду не показал, разумно предполагая, что в текущей ситуации дополнительный негатив крайне нежелателен.

– А вы какими судьбами здесь? – спросил он физика, протягивая руку.

– Лечусь от алкоголизма, – честно признался Петр Николаевич. – Надеюсь начать новую жизнь.

– Это так правильно! Так правильно! – одобрил столь благое начинание Генрих Валерианович и поспешил на немой призыв выглянувшего из ординаторской Рамиля Азымовича.

– Возникли определенные сложности, – раздраженно доложил доктор. – Высокое начальство изволит в гробу лежать.

– То есть – в гробу?! – похолодел заммэра.

– Натурально в гробу, – объяснил Рамиль Азымович, – причем в ореховом, как у вас в кабинете стоит. У вас что, в кабинете гроб стоит?

– Долго объяснять! – отмахнулся Генрих Валерианович, судорожно соображая. – Мэр, наверное, его по зданию водил и ко мне завел, когда меня не было. Может, это и хорошо! Для губернатора не жалко чертов гроб! Главное, чтобы в партии не узнали, иначе этот маньяк мне еще один гроб подарит. Гроб я привезу через двадцать минут.

– Вы серьезно?! – не поверил добрый татарин. – Вы будете потакать этому бреду?!

– Буду! – решительно и строго взглянул в глаза врача Генрих Валерианович. – Я человек государственный! Если системе нужен гроб, мой долг тот гроб системе обеспечить!

– Когда вот это все уладится, – устало предложил Рамиль Азымович, – ложитесь ко мне на недельку. Я вам ноотропы поколю. У вас с головой проблемы.

За следующие полчаса городской чиновник проявил себя гением стремительной организации, и капельницу губернатору делали уже в гробу. Сам гроб установили на аквариумной тумбе в ординаторской.

– Поделом мне! – скорбел высокий чин, подставляя под укол правую ягодицу. – Дорог нет! Пенсионеры по деревням с голоду пухнут! Дети клей нюхают! А я не помню: чистил я сегодня зубы или нет? А у меня жена молодая!

– С молодухами тяжко! – согласился Рамиль Азымович, насыщая губернаторскую ягодицу колким теплом магнезии.

– Не то слово! – простонал высокий чин. – Ненавижу Хэллоуин! Ненавижу День Святого Валентина! Ненавижу веганов и нижний брейк!

– Неудивительно – в вашем возрасте такие фокусы! – поддержал его добрый татарин.

Чехарда с экзотическими требованиями губернатора вдохновила врача на величественные, хоть и печальные мысли. Он вдруг подумал, что за много лет даже и не пытался взять в руки скальпель. А ведь без практической хирургии он несчастен! Сколько бы еще жизней могло быть спасено! «Может, вскрыть суку?! Прямо в гробу?!» – подумал он, глядя на засыпающего высокого чина, и спросил:

– У вас аппендицит удаляли?

– В детстве, – икнул губернатор, с трудом удерживая тяжелые веки.

– Гланды? – не сдавался доктор.

– Тоже в детстве, – разочаровал чиновник, – и грыжу.

– Держаться! – непонятно, то ли себе, то ли губернатору, приказал Рамиль Азымович, по-отечески похлопал сановного пациента по лысому затылку и покинул ординаторскую, оставив приглядывать за губернатором Генриха Валериановича и Ричарда.

Генрих Валерианович был готов и самостоятельно подежурить, но ему пришлось смириться с присутствием богатыря-санитара. Хотя, когда усталая дрема все-таки завладела им на несколько минут, ему приснилось, что Ричард душит его своими большими пальцами с обкусанными ногтями. Генрих Валерианович на нервной почве освободился от левого ботинка и лишь тогда смог успокоиться.

На этот раз ему приснился председатель партии с полароидом в руках. Лукьянов пытался проникнуть в больницу и сфотографировать губернатора в гробу для предвыборного постера.

* * *

На следующее утро губернатор благополучно покинул больницу, а гроб оставил в распоряжении Рамиля Азымовича.

– Вот зачем мне гроб?! – жаловался физику тот. – Я же гипотетически – мусульманин. Нас без гроба хоронят. Не знаю почему – но так!

– У меня есть одна знакомая пожилая дама, которой очень нужен гроб, – сказал Петр Николаевич, – Лариса Петровна Кропоткина.

– Знаю ее прекрасно! – оживился врач. – Моя мама к ней в театральный кружок ходила! Внучка Кропоткина. Прекрасная женщина.

– Так что… Гроб очень кстати, – заключил Петр Николаевич. – Я ей скажу.

– Спасибо! – поблагодарил Рамиль Азымович, тяжело опускаясь на кушетку. – Навалилось все сразу. Человек-паук споры пустил, губернатор с гробом.

– Какие споры? – заинтересовался физик.

– Обычные споры! Вся стена вокруг окна в плесени, – пожал плечами врач. – Иди сам полюбуйся.

Доктор не преувеличивал – Человек-паук действительно дал споры, но был очевидно счастлив этим.

– Как ты? – спросил у него Петр Николаевич.

– Мне очень хорошо, – заверил тот, – скоро я прорасту в камень.

– Зачем? – поинтересовался физик.

– Такова моя природа, так я приближаю вечность, – поэтично ответил Человек-паук. – Стану всем во всем.

– Признаться, что-то подобное я и предполагал, – задумался Петр Николаевич. – Теория Эберхарда.

– Это кто? – встрепенулся Человек-паук.

– Теперь Франц Карлович склад со стиральным порошком во Франкфурте на Майне сторожит, – рассказал физик, – а до этого я с ним в одном институте работал. Он занимался проблематикой грибковых образований. Смысла рассказывать его теорию нет, это займет месяц, а упростить не получится. Вы лимонадный гриб в банке растили?

– Бабушка растила, – кивнул Человек-паук.

– Это Франц Карлович придумал, – сообщил Петр Николаевич.

* * *

К концу недели Человек-паук окончательно растворился в стене, оставив после себя огромное влажное пятно, которое тоже со временем исчезло.

Беспокойству Рамиля Азымовича не было предела. Человек-паук по документам числился за больницей, и нагрянь любая проверка, доктору грозило бы судебное расследование. Пришлось фальсифицировать документы. С этим очень помог участковый, по настоятельной просьбе Наташи. Служитель местного филиала закона засвидетельствовал факт побега Человека-паука в неизвестном направлении. Впрочем, кривить душой ему почти не пришлось, потому что Наташа привела его в больницу на той стадии растворения, когда еще в камне угадывался четкий силуэт беглеца.

– Согласен, – тогда констатировал участковый, – пострадают все. Больницу разрушат, свидетелей устранят. Ну, я бы так поступил. А сейчас ребята еще жестче стали. В мире очень непростая обстановка. В Америке президент новый. Хохлы бузят.

Скоро все вроде успокоилось. Мало ли на Руси чего бывало, да все быльем поросло. Только стал физик замечать, что Рамиль Азымович взял моду часто запираться у себя в кабинете и подолгу разговаривать с пустой стеной. Это Аркаша однажды подсмотрел за ним в замочную скважину и поделился увиденным с персоналом. Правда, после этого бедный парень на лестнице оступился и чуть шею не сломал. Персонал, к тому времени уже во всем осведомленный, счел это местью одушевленного здания за лишнее любопытство.

Да и из здания ушли все мыши и крысы. Словно их что-то сильно напугало. А котов наоборот – как магнитом со всего района к больнице притянуло. Старшая медсестра пыталась их сосчитать, но на сорок втором со счета сбилась.

В последний день своего пребывания в больнице Петр Николаевич, засыпая, явственно наблюдал, как по стенам гуляют изумрудные искорки-отблески, словно от замурованной елочной гирлянды.

– Спокойной ночи, братское сердце! – прошептал он стене и погладил ее ладонью.

* * *

Наконец наступил тот день, когда Наташа утром встретила Петра Николаевича у ворот больницы, и они зашагали по залитой солнцем улице домой. В городе пахло яблоками. Год на яблоки задался урожайный. «К войне», – шептались старушки. Впрочем, у мнительных пенсионерок это означали все богатые урожаи плодово-овощных культур и удачные грибные сезоны. Любая продуктовая чрезмерность настраивала женщин на милитаристский лад.

Дачники тоннами свозили «антоновку» и «золотой налив» и за копейки сдавали на городском рынке, где яблоки мыли и развозили по торговым точкам для реализации тем, кто не имел своих огородов. Почти в каждом втором доме либо варили варенье, либо гнали самогонку.

– Кальвадос! – с наслаждением вдохнул полной грудью теплый городской воздух Петр Николаевич. – Под него так танцуется!

– Может, прямо сегодня папу поедем искать? Я и билеты на электричку взяла, – неожиданно предложила Наташа. – А то, наверное, тяжело будет?

– Да, будет непросто! – согласился физик и отчаянно махнул рукой: – Поехали!

Влюбленные свернули в узкий переулок, заросший с двух сторон желтым крыжовником, обошли пыльные гаражи на окраине, перелезли через железнодорожную насыпь и по тропинке вдоль нее добрались до бетонной платформы станции.

Кроме них на перроне никого не было. Только стая бездомных собак дремала вокруг билетной будки.

– Я боюсь собак, – честно призналась женщина.

– Не бойся, – крепче сжал ее руку спутник.

Однако рисковать не пришлось, потому что из будки вышла старушка со свистком и веником и принудила собак спуститься с платформы на дорогу.

– Докуда вам? – спросила шумная старушка у влюбленных.

– Я уж купила, спасибо! – ответила Наташа.

– Неопасно, что столько собак? – не сдержал интереса Петр Николаевич.

– Чего там опасного?! – успокоила его старушка. – Я их всех по именам знаю. Вон тот черный, хромой – Фокинский. Они пять лет назад съехали. У них сын артистом известным стал, деньги появились. Рыжий, тощий – Леонида Ивановича, что помер в том году, а до этого год парализованный лежал. Две войны прошел. Белая сучка старее меня, по ихним меркам. При Руслановых жила. Пока их батьку за поджог в лесу не посадили. Его Надюха сначала спивалась три года, а потом, отсюда в километре, под поезд попала. А вон, который на овчарку похож, тот и есть овчарка – у путешественника жила, забыла, как его фамилия. Породистая. Путешественник чего-то новое открывал и лез, не помню. А, вспомнила! Его на воздушном шаре в Антарктиде ветром унесло. И все. Жена ждать не стала. К жене негр приехал. Она с негром и уехала.

Короче, все знакомые. И так они только меняются. Одна подохнет, новая добавляется. Первой Белка была. Которая со Стрелкой. Стрелка ведь погибла, а Белку космонавты отпустили. Прям из окна выкинули. Это моя сестра видела. Она с молоком туда сюда ездила и в шестьдесят, каком не помню, году в поезде с космонавтами познакомилась и с Королевым, который их в космос запускал. Их поезд минуту стоял. Королев взял Белку на руки и говорит: «Поживи хоть ты по-человечески!» И в окно ее.

Белка долго еще жила. Через годик ее попадья прикормила, и она у них дом потом стерегла. Когда подохла, батюшка молебен отслужил с проповедью. Вся улица плакала. Говорят: Королев тоже приезжал, но так из машины и не вышел. Партийный был! Нельзя!

Пока добрая женщина делилась воспоминаниями, подошла электричка, и Петру Николаевичу с Наташей пришлось спешно направиться к своему вагону.

– Спасибо! – на бегу поблагодарил старушку физик.

Та благодушно кивнула и скрылась за железной дверью своей будки.

Всю дорогу, глядя в окно на пролетающие пейзажи, Петр Николаевич размышлял о масштабах взаимодействия судеб, о трогательной тяге каждого живого существа к источнику самосознания.

Также ему вспомнились приключения ночи со среды на четверг, когда он помогал Ларисе Петровне донести до дома гроб. Целеустремленная пенсионерка помогла вытащить ритуальное изделие через окно, чтобы никто из персонала не увидел. Рамиль Азымович очень просил потише осуществить передачу гроба. Когда гроб оказался на земле, внучка отца анархии взвалила на Петра Николаевича основную часть, а сама потащила крышку.

Шли они долго. Дом Ларисы Петровны находился на самом отшибе, за рекой, в районе дач городского руководства. Размеры и великолепие особняка пенсионерки изумили физика. Он и представить себе не мог, что в их городе сохранились усадьбы позапрошлого века в таком прекрасном состоянии.

– Только я здесь прописана, – предваряя расспросы, сказала Лариса Петровна, открывая огромным ключом кованые ворота. – Риелторы задолбали. Один убить хотел. Жениться, а потом убить. Ну, у нас разница в возрасте полвека! Что мне было с ним делать?

– Красота какая! – восхищался Петр Николаевич, рассматривая ажурную лепнину, украшающую фасад.

– Итальянец строил, друг деда, – пенсионерка прислонила крышку гроба к стене и перевела дыхание. – Здесь подвал еще на три этажа. Три вверх, три вниз. Как база бомбистов-аристократов замышлялась. Внутри все дубом и другими благородными породами отделано.

– Как же у вас это не отобрали? – не мог поверить Петр Николаевич. – Ведь мы такие времена пережили! У всех все отобрали.

– Тут один секретец есть! – лукаво сощурилась старушка. – Если я не хочу, то дом не найти. У меня по папе фамилия Мессинг.

– Тот самый Мессинг? Рудольф? – не поверил физик.

– Тот самый, – подтвердила пенсионерка. – Мама берлинский университет заканчивала и как-то познакомилась в библиотеке с папой. Но… не сложилось. Дедушка был антисемит. Не благословил. Когда я родилась, то меня сразу сюда отвезли. С глаз долой. Папа каждую весну до войны приезжал. Потом мама замуж за военного вышла, и папа перестал приезжать. Во время оккупации мы с мамой здесь раненых прятали. Через километр немецкая комендатура стояла, но дом почти за полгода так фашисты и не увидели.

– Удивительно! – согласился Петр Николаевич и вдруг вспомнил: – Если понадобится памятник, Лариса Петровна, то я знаю одного человека, который вам бесплатно прекрасный поставит. Алый метеорит в сером мраморе. Вы как к творчеству Высоцкого относитесь?

– Он великий русский поэт! А что? – задиристо зыкнула на него Лариса Петровна.

– Это его памятник, – поведал физик, но спешно оговорился: – Мог быть его. Но там какая-то интрига с Мариной Влади и с лошадьми произошла. В общем, памятник не понадобился.

– Вы ангел! – умилилась старушка и деловито уточнила у него: – Вы же Николаевич по батюшке?

– Николаевич – по записи в роддоме! – горько отшутился он.

– На вас перед смертью дом перепишу, – объяснила Лариса Петровна. – Мне больше некому. Тем более что вы пить бросили. А то у меня в подвале сорок бочек коньяка.

– Коньяка! – изумился физик.

– Коньяка! – подтвердила старушка. – С прошлого века стоит!

Дом внутри напоминал резную шкатулку. Деревянные панели, украшенные резцами виртуозов, являли сцены пережитого великим родом пенсионерки: штурм дедом деда крепости Кодак на пути из Шляхты в Сечь, переход самим дедом через горный хребет, позже названный в его честь, женитьба на томской девушке Софье Григорьевне Ананьевой-Рабинович, расчет в тюрьме нахождения Земли Франца-Иосифа…

Традиционная живопись также была представлена преизобильно. Петр Николаевич узнал работы раннего Саврасова, изящный триптих в духе Мухи, прохладу кисти Айвазовского в его «константинопольский период».

– Это Махно? – показал он на одну из картин в гостиной.

– Он. Дорогой наш Нестор Иванович, – подтвердила Лариса Петровна и добавила: – Какой был человек! Под конец жизни деду деньгами помогал. А это, – пенсионерка сняла со стены старинный меч и ловко описала его лезвием восьмерку в воздухе, – принадлежало прадеду. Мы ж из Рюриковичей!

Петр Николаевич залюбовался огромной люстрой, украшавшей парадную залу.

– Вон видите, третья колба во втором ряду лопнута? – заметив его интерес, указала пальцем старушка. – Шаляпин на спор особую ноту взял, и она не выдержала.

– Так громко? – подивился физик.

– Так чисто! – со снисходительной улыбкой поправила его Лариса Петровна.

К сожалению, Петр Николаевич не располагал достаточным временем, чтобы осмотреть дом внимательнее, и поспешил обратно в больницу. Но человеческая природа победила, и уже перейдя мост, он повернул обратно. «Ну не может быть! Сказки ведь! Сорок бочек коньяка! Шаляпин!» – думал физик.

Однако сколько он ни плутал по окутанному ночной мглой району, обнаружить дом Ларисы Петровны так и не удалось.

* * *

В течение трех часов влюбленные искали нужную улицу, а когда нашли, на месте жилого дома по указанному адресу обнаружилось многоэтажное здание административного назначения из стекла и бетона.

– Наверное, всех расселили давно. Можно в ЖЭКе спросить, – предположила Наташа, стараясь хоть как-то поддержать разочарованного физика.

– Нет, думаю, это бесполезно! – покачал головой тот. – Не найдем. Вселенная против.

Они еще немного постояли, любуясь отражением плывущих облаков в огромных окнах здания, и побрели в сторону небольшого парка. Сели на лавочку у памятника, достали из сумки захваченные Наташей кефир и белый хлеб и собрались было перекусить, как Петр Николаевич случайно взглянул на памятник, и бутылка с кефиром выпала из его руки.

– Петя?! Тебе плохо? – испугалась женщина.

– Это папа! – указал на памятник ошеломленный физик.

Памятник изображал фигуру космонавта, присевшего со снятым шлемом в руке на щербатый валун, по всей видимости – метеорит. Надпись под памятником гласила: «Герой Советского Союза, летчик-космонавт Н. И. Лисицын 1905–1977 г.

Светлая память первым покорителям космоса, отдавшим свою жизнь науке!»

А снизу, шрифтом помельче, было приписано: «Николай Иванович с апреля 1964 по февраль 1977 года проживал в нашем районе по адресу 3-й Новоподмосковный переулок. Дом 6».

– Вот оно как! – воскликнул Петр Николаевич.

– Твой папа был космонавтом?! – не менее его впечатлилась Наташа.

– Получается – космонавтом! – кивнул он.

– Петр Николаевич?! – вдруг окликнул его незнакомый голос.

Влюбленные обернулись и обнаружили стоящего у них за спиной старика в зеленом дождевике, натянутом поверх костюма.

– Петр Николаевич?! – еще раз повторил свой вопрос незнакомец.

– Я, – неуверенно подтвердил физик и осторожно уточнил: – Мы знакомы?

– Заочно, – ответил старик. – Меня зовут Константин Александрович Бровко. Я тоже когда-то был космонавтом. Меня к вам послал ваш отец Николай Иванович. Он точно указал время и место, где мне вас искать. И описал вас. К слову: в данный момент он вас видит.

– То есть видит?! – не понял физик, оглядываясь по сторонам. – Он где-то рядом?

– Отнюдь, – улыбнулся Бровко. – Он видит вас из 78-го года. Можете помахать ему рукой. Он говорил, что вы ему обязательно помашете.

– Надеюсь – это метафора? – еще больше растерялся Петр Николаевич, однако на всякий случай помахал в небо рукой.

– Это факт! – заверил старик. – Через год его исчезновения в открытом космосе он позвонил мне и попросил прийти сюда, в это время.

– Зачем? – не сдержала любопытства Наташа.

– Чтобы передать, что он очень любит своего сына и гордится им, – просто ответил Константин Александрович. – К сожалению, долг перед Родиной не позволил ему насладиться ролью отца. Но, как вы понимаете, долг выше чувств!

– А вы не могли бы поподробнее рассказать о папе? – попросил Петр Николаевич. – Я ничего о нем не знаю, пропали письма.

– Конечно, расскажу все что можно, – милостиво согласился Константин Александрович и жестом предложил парочке присесть на скамейку.

Он рассказывал до самого заката. История его была столь невозможна, что поневоле хотелось в нее верить.

– Когда советской науке удалось победить притяжение и начать исследование космоса, – начал старик, – десятки самых талантливых летчиков были отобраны для работы за пределами земной атмосферы. Большая часть из них пожертвовала свои жизни во славу будущих поколений землян. Одним из них был твой папа, Петя, – Николай Иванович. Он семь раз покидал планету, чтобы исследовать окружающий ее космос. В предпоследнем полете с ним случилось экстраординарное происшествие. Полет был организован совместно с коллегами из Америки. Предполагалось, что астронавты произведут серию научных исследований в области физических взаимодействий земных субстанций и открытого космоса. Среди прочего, в открытый космос выставили два стенда с образцами земной плесени. По истечении заданного экспериментом времени космонавты констатировали парадоксальную ситуацию – плесень не просто выжила, но и проявила поразительную динамику. Плесень захватила всю поверхность исследовательского стенда и устремилась по соединительному кабелю к корпусу орбитальной станции.

На тот момент я был изолирован в медицинском боксе с простудой, и Лисицыну пришлось принимать решение одному. Наши коллеги из Соединенных Штатов настаивали на заборе опытных образцов до отсоединения стенда. У нас же была четкая команда с Земли – срезать нафиг стенд и ни при каких обстоятельствах не допустить контакта плесени с корпусом космического корабля. Возникли определенные противоречия. Тогда Николай Иванович предложил дождаться, пока я не выздоровею окончательно, и уже тогда принять коллегиально общее решение. Однако, когда Лисицын отдыхал в спальном отсеке, американцы нарушили предварительную договоренность, вышли в открытый космос и произвели забор опытных образцов, после чего заперлись на своей половине корабля и прекратили какие-либо контакты. Через несколько дней плесень с их части судна проникла сквозь систему воздухоочистителей на нашу территорию. Николай Иванович принял непростое решение – при помощи лазерного резака он вскрыл разделительный люк и пробрался к американцам. Но никого там не обнаружил. Скафандры были на месте, видимых повреждений он тоже не обнаружил. Только плесень! Повсюду была плесень. С учетом чрезвычайного положения, Лисицын, даже находясь внутри орбитальной станции, не снимал скафандр. Видимо, это его и спасло. Я, напомню, был также изолирован. После доклада в Центр Управления руководство приняло решение о нашей срочной эвакуации. И уже через неделю мы были на Земле.

Около трех месяцев длилось служебное расследование. Были проанализированы все показания бортовых приборов, данные вахтовых журналов и прочие материалы. В работе принимали участие и специалисты с американской стороны. Потом дело закрыли. Материалы ушли в архивы под грифом «Совершенно секретно».

Мы с Николаем Ивановичем отправились на реабилитацию в Звездный городок. Казалось, что больше об этом никто и не вспомнит, но вспомнили. Но в июле 1977 года Специальная Служба Космических Войск перехватила сигнал с покинутой орбитальной станции. Кто-то пытался связаться с Землей.

Американцам рассказывать не стали. Да и они чего-то не очень интересовались. Это еще больше обеспокоило штаб. Лисицына вызвали на личный разговор с Главнокомандующим Космическими Войсками. О чем они там разговаривали, не знаю, но через неделю Николай Иванович в который раз покинул Землю. Перед отъездом он просил меня отослать по определенному адресу пакет. Думаю – пакет был для тебя. Я так и сделал.

Точно неизвестно, что именно случилось, но на двадцать первый день Лисицын перестал выходить на связь, а следующая экспедиция, посетившая орбитальную станцию, не нашла на ней ни Николая Ивановича, ни его тела, хотя никаких признаков аварии или чего-либо подобного не было. Все скафандры также были на месте. Он просто исчез!

А через год он позвонил мне!

– Как позвонил? – изумился Петр Николаевич.

– Вот так! – развел руками отставной космонавт. – Я отдыхал с женой в санатории, в Анапе. Ночью раздался звонок. Я взял трубку. Это точно был Коля! Я его более двадцати лет знал. Не мог ошибиться. Запись тоже исключена – у нас был диалог. Полковник Лисицын просил меня прийти сюда в это время и все тебе рассказать.

– Он не сказал, где находится? – с надеждой поинтересовался физик.

– Не уверен, – покачал головой Бровко. – Что-то непонятное: он где-то во всем!

– Все во всем! – озарило Петра Николаевича. – Как Человек-паук! Он с космосом или метеоритом каким-то слился. Или с какой-нибудь еще неизвестной науке энергией.

– В смысле – слился? – уточнил старик.

– В прямом. Теория Эберхарда! – невнятно объяснил физик.

– Хотя… я не уверен, что хочу это знать, – сказал бывший космонавт. – Не скрою: некоторые вещи со временем меня стали пугать! Я, наверное, пойду. Долг перед другом выполнил, теперь хочется про все забыть! Про все, без исключения! Про жену в первую очередь, но это единственное, что забыть, наверное, не удастся. Будьте здоровы!

Он поплотнее закутался в дождевик и зашагал прочь.

– Понимаешь теперь?! – взглянул на спутницу Петр Николаевич. – В последнем пакете были образцы плесени! Отец хотел дать мне шанс! А Человек-паук его съел!

– На все Божья Воля! – успокоила его Наташа. – Как сказал апостол, все мне возможно, но не все мне полезно!

– Ты права! – приобнял ее за плечи физик. – Вселенная предоставила мне выбор, и я выбрал тебя!

– А не плесень! – усмехнулась его подруга и добавила: – Не хотела тебя расстраивать – Лариса Петровна преставилась и свой дом на тебя переписала. Ей Йонас Хенрикасович помогал к нотариусу ходить. Вчера отпели. Рашид Сардарович красивый бонсай на ее могиле посадил.

– Жалко! Я ведь недавно ее вспоминал! – действительно огорчился Петр Николаевич. – Надо Лукьянова с его метеоритом искать. Я обещал.

– Да, и вот еще… – сказала Наташа. – Шарик нестабилен. Он капусту досуха выдавил. Надо с ним что-то делать!

– Согласен! – поддержал возлюбленную физик и предложил: – Может, к Гаврилычу на обратном пути завернем? Про Шарика расскажем, про папу?

– Почему бы и нет?! – с готовностью поддержала его Наташа. – Мне там по женским делам надо кое-что спросить.

– Знаешь, – глядя в укутанное рыхлыми облаками небо, мечтательно произнес Петр Николаевич, – после всего, что я узнал о папе, мне стало казаться, что он все время откуда-то из космоса следит за мной.

– И ночью будет следить? – обеспокоилась Наташа, также любуясь грозовыми тучами над головой.

– Ты что?! – укорил ее физик. – Он приличный человек!

И тут с неба хлынул теплый ливень, мгновенно вымочив одежду влюбленных до нитки.

– Нужно было папу слушать и купить дождевики! – улыбнулся Петр Николаевич, подставляя лицо каплям дождя.

* * *

Электричка, везущая их обратно, буквально вспарывала стену плотного ливня.

– Где Гаврилыча будем искать? – прислонившись лбом к стеклу вагона и любуясь видами стихии, спросила Наташа.

– У него кузнец пресс-секретарь, – сообщил Петр Алексеевич.

С кузнецом они когда-то учились в одном классе, тогда его звали просто Валька Кулак. Порой и юному физику доставалось от драчливого одноклассника, хотя, если честно признать, всегда по делу. То он ему на куртку плюнул, то чуть под трамвай не попал, когда их всем классом в Оружейную палату возили. Кстати, с тех пор Валька и почувствовал тягу к кузнечному делу. Фантастическое совершенство фигурной ковки нижегородских кузнецов вскружило ему голову. Теперь же весь город был украшен работами Валентина Пророкова. Глаз приезжего невольно останавливался на ажурных заборах Ботанического сада, на стремительном всплеске алюминия в виде памятника героям-металлургам на площади у мэрии, на кисейных виньетках кладбищенских оград и, конечно, на обвитом бронзовыми персонажами сказок Александра Грина фасаде городской библиотеки.

Мастерская Пророкова располагалась неподалеку от железнодорожной платформы, а сам он предпочитал творить ночами, так что Петр Николаевич очень надеялся застать Валю на работе. Никто в городе, кроме него, не мог точно сказать, где находится Гаврилыч.

О самом же Гаврилыче в народе ходили легенды. Внешне этот непостижимый человек очень напоминал подслеповатого, сутулого профессора из старого фильма про щекастого принца и его полногрудую куклу. Чем он занимался, сказать не мог никто. Городские бандиты считали его вором в законе и ходили к нему мириться друг с другом; органы не сомневались, что он – прототип одного всесоюзно известного киноперсонажа на генеральской пенсии, и каждый год дарили ему на день рождения кортик; медики, включая Рамиля Азымовича, обращались к Гаврилычу за консультацией в особо сложных случаях; мужья приходили жаловаться на сварливых, нечистоплотных жен, жены – на блудливых и ленивых мужей. Так или иначе, все пиковые вопросы в городе приходилось решать ему. Правда, как удалось понять Петру Николаевичу, Гаврилыч тяготился этой общественной нагрузкой, и поэтому наиболее уважаемые персоны города приложили все усилия, чтобы оградить Гаврилыча от незначительных интересов и гарантировать ему законное свободное пространство для личной жизни.

Когда Петр Николаевич еще трудился в Научно-исследовательском институте, он несколько раз становился свидетелем похода всего ученого совета во главе с генералом к Гаврилычу. Это случилось как раз после трагического инцидента с исчезновением десантников в телепортале. По бытовавшим в институте слухам, Гаврилыч ходил за ребятами на «ту сторону», но вернулся ни с чем. Не нашел.

* * *

Кузнец действительно еще трудился. На днях поступил губернаторский заказ на шесть трехметровых крестов, которые напуганный последней пьянкой губернатор в целях покаяния намеревался поставить при въезде в область на всех главных магистралях.

– Здравствуй, Петя! – радушно поприветствовал он одноклассника. – Чай будешь?

– Только чай и могу! – в ответ улыбнулся Петр Николаевич и представил Наташу: – Знакомьтесь: моя невеста Наташа, мой друг Валентин.

– Очень приятно! – обтер об холщовый передник руки кузнец. – Проходите!

По выложенной серой плиткой дорожке они обошли дом и сели за длинным столом на веранде. Валентин подключил самовар к сети и расставил перед гостями чашки.

– Уютно у тебя! – похвалил физик.

– Это жена, – признался Валентин, – она сейчас в спортзале. К отпуску форму возвращает.

– Куда теперь поедете? – поинтересовался Петр Николаевич, заботливо пододвигая к Наташе корзинку с сушками.

– Вообще у меня мечта в Локль, в Швейцарию, где начиналось часовое дело, но жена хочет к морю, либо в Геленджик, либо в Архипо-Осиповку, – признался кузнец.

– Жена права, тем более в Европе сейчас с выпивкой проблема, по Корану не положено, – заметил физик.

– Неужто и до Швейцарии добрались! – ужаснулся Валентин.

– Ты чего, телевизор не смотришь? – удивился такой неосведомленности Петр Николаевич.

– А кто его смотрит? – отмахнулся кузнец. – Мы даже на этот Новый год «Огоньком» побрезговали. Байки из склепа!

– Кто-то смотрит. По работе, наверное, – сдался физик и перешел к главному вопросу. – Нам бы у Гаврилыча ответ получить.

Помедлив, Пророков сказал так:

– Гаврилыч говорит, что если человек правильно сумел сформулировать вопрос, то он уже знает на него ответ.

– Мне еще по женским вопросам кое-что надо уточнить, – неожиданно вмешалась в разговор Наташа, смущенно опустив взгляд и порозовев щеками.

– Ну, если так… – сам засмущался кузнец, – в детском саду он. Через три дома отсюда. Только вы недолго. Занятость у него нечеловеческая.

– Учтем, – поблагодарил Петр Николаевич, поднимаясь из-за стола, – буквально пять минут.

Они с Наташей направились в указанную сторону и вскоре нашли здание детского сада. Им открыла пожилая сторожиха.

– Мы от Пророкова, – быстро сообщил строгой женщине физик и спросил: – Где сам-то?

– Идите на лавку у кухни, под акацией. Я его позову, – распорядилась сторожиха и скрылась в здании.

Петр Николаевич и Наташа сели в указанном месте и принялись ждать. Хорошо, что ждать пришлось недолго. Минуты через две появился Гаврилыч.

– А-а-а! – сразу узнал он физика. – Петр Николаевич! Какими судьбами? И почему вы так устало выглядите?

– Пил я двадцать лет, Гаврилыч, – сразу признался тот. – Пришел спросить, что с Шариком делать? Наташа его зарядила.

– Я ведь уже вам советовал, Петр Николаевич! – Гаврилыч поправил сползающие с переносицы круглые очки.

– То есть – в реку, и до свидания, дело всей жизни? – грустно уточнил физик.

– В реку необязательно, и вы уверены, что это то самое «дело»? – улыбнулся старик и сел на лавочку между Петром Николаевичем и Наташей.

– Не знаю я, – вздохнул физик. – Жалко.

– А я согласна! – подала голос Наташа. – Опасная вещь!

– Ладно, решено! – хлопнул себя по коленям ладонями Петр Николаевич и полюбопытствовал: – Ты-то чего здесь?

– Слушаю детские сны, – просто ответил Гаврилыч. – Ставлю табурет в центре спальни и слушаю.

– Как слушаете? – заинтересовалась Наташа.

– Ушами, – загадочно подмигнул ей старик. – У Гены папа неделю пьет, его с работы уволили. И Гене снится, что он нашел клад, они переехали в новый дом, и ему купили собаку. Тамара только что переболела гриппом, и ей снятся коньки. Ваню бабушка обещала забрать на субботу, потому что в субботу из Москвы приедет мама, и они с ней пойдут в торговый центр на мультик. Ване снится мультик с мамой. А Сереже ничего не снится, потому что Сережа не спит, а лежит с закрытыми глазами и вспоминает, куда спрятал телефон сестры. Сестру за потерю телефона наказали. Она теперь одному мальчику из соседней школы позвонить не может. Сережа очень переживает. Но Сережа так ничего и не вспомнит.

– Почему не вспомнит? – спросил физик.

– Потому что – не вспомнит, – пожал плечами Гаврилыч. – А телефон лежит в банке с крупой на шкафу.

– Так вы ему скажите, – предложила добрая Наташа.

– Что вы?! – возмутился старик. – Такое грубое вмешательство недопустимо. Телефон еще свою роль сыграет! Извините меня! Пора! – он поднялся со скамейки и направился к входному крыльцу.

– Подождите! – вскочила за ним Наташа. – Я у вас хотела спросить!

– Не надо! – предостерег ее Гаврилыч. – Некоторые вещи знать нельзя. Они еще приключаются.

Наташа остановилась и обернулась к Петру Николаевичу.

– А что? – пожал плечами тот. – Мы будем делать то, что в таких случаях положено, а там жизнь сама разберется.

– Ты крещеный? – настороженно поинтересовалась она, сощурившись на спутника.

– Не уверен, – ответил физик.

– Утром в храме на ближайшие крестины запишемся, – решительно постановила Наташа и пригрозила: – Иначе я замуж не пойду. Детки обязательно должны быть!

– Но я же неверующий?! – напомнил Петр Николаевич.

– Ты Библию читал?

– Нет.

– Как можно не верить в то, чего не знаешь?! – воскликнула невеста.

– Действительно – звучит ненаучно! – неожиданно легко согласился физик.

* * *

Удаляясь от детского сада по плохо освещенной улице, Наташа не удержалась и спросила:

– Он кто, Петя? И почему он тебя на «вы», а ты его на «ты»?

– Гаврилыч сам запрещает себя на «вы», а так он… Какой-то обязательный персонаж в нашей личной сказке, – нежно взял ее за руку он.

– Тогда – волшебник, – поняла она.

– Почему – не инопланетянин? – предложил он.

– Да ну!.. – отмахнулась Наташа. – Волшебник красивее!

– Тогда он пьющий волшебник, – сообщил Петр Николаевич и стыдливо подтвердил: – Было дело. Употребляли вместе. Любил когда-то Гаврилыч в свободное от волшебства время расслабиться. Сам где-то гонит. Очистки неземной!

– Как же так получилось?! – спросила подруга.

– Ничто так не сближает, как пороки! – улыбнулся физик.

Они свернули в переулок, обошли ржавую громаду водонапорной башни и начали спускаться по тропинке в сумрачный овраг, по направлению к старой лодочной станции и заброшенной плотине.

– К слову, – помогая спутнице ориентироваться в темноте, рассказал Петр Николаевич, – в этой водонапорной башне у меня в детстве свой штаб был. Мне Гаврилыч подсказал. Он тоже в детстве там подолгу сидел. Оттуда весь город виден.

– Зачем сидел? – спросила Наташа.

– Думал, – ответил физик.

– Слышишь! – любимая остановилась.

Ночное безмолвие нарушали чьи-то голоса.

– Пойдем подслушаем? – предложил Петр Николаевич. – Может, это русалки! Бабушка мне рассказывала, что у плотины русалки водятся. Одна точно. В полнолуние выплывает. В Миллениум студента утащила.

– Сейчас как раз полнолуние! – поддержала Наташа, и они, ступая как можно тише, пробрались теневыми участками к плотине на расстояние двадцати метров.

Русалок спутники не увидели, зато стали свидетелями душещипательного разговора между Аркадием и Эмилией. Молодые люди сидели на самом краю плотины, свесив голые ноги в покрытую зеленой ряской воду.

– Ну отчего, Аркадий?! – горестно вопрошала девушка.

– Оттого, что я многое понял за последнее время, – пылко объяснял юноша. – Санкт-Петербург, Париж, Лондон – это прекрасно! Но мое сердце здесь, в этой погани! Что для меня слава, если я не смогу похвалиться у нас в городе?!

– Сможешь! – уверила его Эмилия. – Ты им покажешь иностранные журналы. Может быть, даже по телевизору получится! Если арестуют на пикете в какую-нибудь защиту или какой-нибудь протест!

– Нет уж, спасибо! – отклонил ее идеи Аркадий. – Даже для нашего сумасшедшего города это слишком!

– Что ты зациклился на этом городе?! В мире десятки тысяч городов! – огорченно воскликнула девушка.

– Не соглашусь, – запротестовал юноша. – Одинаковых городов не бывает. У каждого свой цимес.

– Аркаша, я родилась и выросла в колхозе, я корову умею доить! – пожаловалась Эмилия. – Мне хочется широких проспектов, танцев на крыше небоскреба и коктейля «Секс на пляже!»

– Любовь моя, про коктейль не беспокойся, а про остальное можно телевизор посмотреть, – сказал Аркадий. – Но могу твердо тебе обещать, что после второго ребенка свожу тебя на роскошный бразильский курорт. Подумай и ответь сама себе: ты можешь гарантировать, что в другом городе тебе тоже такое предложат?

– Не могу, – честно призналась Эмилия, пылко поцеловала Аркадия и потянула за собой в теплую темную воду.

Смущенные развитием молодежной беседы, Петр Николаевич с Наташей тихо обошли плотину стороной и направились по тропинке, озаренной светом полной луны, сквозь сосновый бор.

– Я с ним согласна! – неожиданно произнесла Наташа. – Я тоже не смогу в другом месте жить. Мы все здесь, как антиматерия в твоем Шарике, – живая паутинка в кристалле.

* * *

В первые дни августа Йонас Хенрикасович осторожно постучался в дверь директора районной средней школы Анастасии Михайловны – дамы хотя и в возрасте, но не утратившей женского обаяния и харизмы, даже за годы приумножившей последнюю.

– Чем могу быть полезна? – поинтересовалась она, с ног до головы разглядывая церковного старосту.

– Я хотел бы поговорить с вами о судьбе Петра Николаевича Ростовского, – вкрадчиво начал он.

– Слышать об этом негодяе ничего не хочу! – решительно воспротивилась директриса. – Если бы вы только знали, что он сделал с коллекцией заспиртованных тритонов, которые нам подарила школа-побратим в Пхеньяне!

– Могу предположить, – смиренно улыбнулся Йонас Хенрикасович, – но мой долг православного христианина…

– Не продолжайте, иначе я охранника позову! – предупредила Анастасия Михайловна.

– Он скоро женится, и уже четвертую неделю не пьет, и принял Святое Крещение, – все-таки продолжил староста.

– Четвертую? – не поверила директриса.

– Четвертую, – утвердительно кивнул Йонас Хенрикасович.

– За это не грех и выпить! – сказала Анастасия Михайловна, выглянула за дверь кабинета и крикнула: – Тетя Маша, звони на продленку!

После чего она заперла дверь на ключ, достала из книжного шкафа две рюмки и поставила на стол перед Йонасом Хенрикасовичем.

– Я абсент предпочитаю, – хищно улыбнувшись, призналась директриса.

– А я кагора принес, – робко ответил церковный староста.

– Кагором всегда потом можно торт заправить, – неопределенно заявила Анастасия Михайловна и полезла в сейф. – Петр Николаевич до тех трагических событий был моим любимчиком и гордостью школы. Иногда мне даже казалось, что я понимаю, о чем он говорит!

* * *

Произведенная старостой интрига вернула Петру Николаевичу должность в школе. Он нашел все свои старые конспекты, восстановил подзабытые научные истины и озадачился поисками костюма. Хотелось начать новую жизнь опрятно одетым.

Супруга Рашида Сардаровича настояла на снятии точных мерок и лично съездила в столицу за тканью. Сам бывший детский писатель отыскал в библиотеке литературный альманах и сделал копию фотографии Гюнтера Грасса в костюме. Это изображение легло в основу костюмной композиции Петра Николаевича.

– Даже как-то неловко так хорошо выглядеть! – смущался физик, разглядывая себя в огромное зеркало гостиной завещанного внучкой отца анархии дома.

– Пойдет! – успокаивал Борис, затаскивая диван в выделенный ему флигель.

– Мне тоже нравится! – поддерживал дорожника бывший детский писатель, расставляя по многочисленным резным подоконникам горшки с растениями бонсай.

– А где здесь туалет? – волновался Йонас Хенрикасович, измотанный оформлением «красного угла» с иконами в спальне молодоженов.

– Пора! Пора! – захлопал с галереи Генрих Вениаминович, в благодарность за избавление от ненавистного гроба предоставивший свой служебный автомобиль для первой поездки в школу.

– Еще минутку! – попросили с кухни Полина и Виктория Викторовна, – сейчас печенье остынет, и поедете.

– Заносить куда? – спрашивал Рамиль Азымович, имея в виду три каменных блока на руках у братьев-санитаров за его спиной.

– В лабораторию. На второй этаж по парадной лестнице. Вторая дверь справа, – распорядился Петр Николаевич и спросил: – Вас не будут ругать, что вы в больнице стену снесли?

– Не будут! – заверил его врач. – Губернатор звонил. Просил расширить ординаторскую за счет процедурной. На всякий случай. Сдается мне, что в следующий раз два гроба понадобится. Видать, мэр тоже проникся. Сейчас от начальства всего можно ожидать!

– Поехали!!! – поддержал физика заммэра, напуганный открывающимися административными перспективами.

Только Наташа не участвовала в праздничной суете. Еще до появления гостей она аккуратно укутала Шарика пуховым платком, положила в сумку и с ней покинула дом.

Она шла полянами, заросшими иван-чаем, еще влажной от утренней росы и пахнущей карандашным грифелем насыпью железной дороги, тропинкой сквозь заросли орешника… А у нее над головой, высоко в небе сияло облако, принимавшее то форму правильного квадрата, то идеального шара, то остроконечной пирамиды.

Прежде чем войти на территорию заброшенного пионерского лагеря, Наташа долго прислушивалась к звукам, доносящимся оттуда. Наконец она решилась и двинулась вперед по центральной аллее, крепко прижимая сумку к груди.

Шарик словно чувствовал, что должно произойти нечто важное, и вибрировал значительно явственней. Женщина подошла к глубокой яме, закрыла на мгновение глаза, хлопнула по Шарику ладонью и сказала:

– Счастья всем!

После чего разжала пальцы, и контейнер с антиматерией навсегда исчез под землей. Наташа засыпала яму землей и перекрестила место, где наконец обрело покой так и невостребованное человечеством изобретение.

* * *

– Алла, что говорят в таких случаях? – обратился с вопросом к супруге Рашид Сардарович, наблюдая через окно, как огромный автопогрузчик сгружает ему во двор ранее сгинувший в порту Новороссийска морской контейнер с двадцатитысячным тиражом его собрания сочинений.

– Обычно в таких случаях сквернословят, – обняла его верная подруга, подойдя сзади. – Ничего, будем распространять через наши две торговые точки и ателье. Еще Галочка из галантереи часть возьмет.

– Может, я не хочу больше ничего распространять, пусть теперь другие распространяют! – важно сообщил супруг. – Я же писатель, а не… Мне так все это!..

– Писатель, конечно, писатель, мой любимый писатель! – ласково поддержала Алла и отчего-то прослезилась.

Глядя на нее, Рашид Сардарович не стал себя сдерживать и заплакал, уткнувшись лицом в ее роскошную грудь.

* * *

– Полина?! – позвал Йонас Хенрикасович супругу, покидая туалет.

– Что, Ванечка? – выскочила из кухни с тревожным лицом она.

– Это счастье какое-то! – немного растерянно сообщил староста. – Нет мучений! Совсем нет мучений!

– Я же говорила тебе – не бойся, пройдет! Это отголоски возрастного кризиса! – обрадовалась Полина. – Ну теперь-то мы же сможем поехать по святым местам?

– Как же иначе! Весь мир объедем! – уверил ее Йонас Хенрикасович и попросил: – Принеси-ка гитару! Хочу спеть одну старинную советскую песню про заветную мечту!

* * *

Петр Николаевич оторвал взгляд от бабочки с изумрудными крыльями, отчаянно бьющейся в оконное стекло, набрал в легкие побольше воздуха, лихо на каблуках развернулся к притихшему классу и сказал:

– Сегодня, мои маленькие друзья, для вас откроется волшебная дверь в бесконечную вселенную загадочных явлений, бездонных тайн и ошеломляющих открытий. И однажды вы сможете заглянуть по ту сторону реальности, увидеть то, чего еще никто не видел, почувствовать биение сердца самой яркой звезды Галактики и услышать песни созвездия Гончих Псов! – Он сделал паузу и торжественно добавил: – Сегодня мы с вами начинаем изучать физику!

* * *

Когда Наташа возвращалась обратно, сначала ее окружили бабочки, потом что-то захрустело в недрах громкоговорителей, зазвучал нежный перебор гитары, и полилась прекрасная песня: «Далеко, далеко за морем стоит золотая стена, в стене той заветная дверца, за дверцей большая страна…»

Отчего-то Наташа точно знала, что на этот раз выбор был отнюдь не случайный и песня звучала конкретно для нее.

Content

Иван Охлобыстин
Песни созвездия Гончих Псов (сборник)

Нулевой километр

Песни созвездия Гончих Псов