Роберт Харрис

Офицер и шпион

Robert Harris

AN OFFICER AND A SPY

Copyright © 2013 by Robert Harris

All rights reserved

© Г. Крылов, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Джилл

От автора

Задача этой книги – в художественной форме рассказать подлинную историю дела Дрейфуса – дела, которое стало настоящим позором для правосудия и, пожалуй, самым крупным политическим скандалом, завладевшим в 1890-е годы умами французов, а потом и людей всего мира. Это случилось через четверть века после того, как немцы нанесли поражение Франции в войне 1870 года и заняли территории Эльзаса и Лотарингии, что нарушило соотношение сил в Европе и стало спусковым механизмом Первой и Второй мировых войн.

Ни один из персонажей, даже самых незначительных, этого романа не вымышлен, и почти все события, в той или иной степени, имели место в действительности.

Для того чтобы превратить историю в роман, мне, естественно, пришлось прибегнуть к упрощениям, полностью вывести из романа некоторые исторические фигуры, придать действию бóльшую драматичность, а также додумать многочисленные детали. Так, например, Жорж Пикар никогда не писал секретного отчета о деле Дрейфуса и не помещал его в банковское хранилище в Женеве с указанием, что оно должно оставаться в сейфе, пока не пройдет сто лет со дня его кончины.

Но писатель имеет право на фантазию.

Роберт Харрис

День взятия Бастилии, 2013 год

Персонажи

Семья Дрейфуса

Альфред Дрейфус

Люси Дрейфус, жена

Матье Дрейфус, брат

Пьер и Жанна Дрейфус, дети

Армия

Генерал Огюст Мерсье, военный министр в 1893–1895 гг.

Генерал Жан-Батист Бийо, военный министр в 1896–1898 гг.

Генерал Рауль ле Мутон де Буадефр, начальник Генерального штаба

Генерал Шарль-Артур Гонз, начальник Второго департамента (разведка)

Генерал Жорж Габриэль де Пельё, командующий войсками департамента Сена

Полковник Арман дю Пати де Клам

Полковник Фуко, военный атташе в Берлине

Майор Шарль Фердинанд Вальсен-Эстерхази, Семьдесят четвертый пехотный полк

Статистический отдел

Полковник Жан Сандерр, глава отдела, 1887–1895

Полковник Жорж Пикар, глава отдела, 1895–1897

Майор Юбер-Жозеф Анри

Капитан Жюль-Максимильян Лот

Капитан Жюнк

Капитан Вальдан

Феликс Гриблен, архивист

Мадам Мари Бастьян, агент

Уголовная полиция

Франсуа Гене

Жан-Альфред Девернин

Луи Тон

Графолог

Альфонс Бертийон

Юристы

Луи Леблуа, друг и адвокат Пикара

Фернан Лабори, адвокат Золя, Пикара и Альфреда Дрейфуса

Эдгар Деманж, адвокат Альфреда Дрейфуса

Поль Бертюлю, судебный следователь

Круг Жоржа Пикара

Полин Монье

Бланш де Комменж и ее семья

Луи и Марта Леблуа, друзья из Эльзаса

Эдмон и Жанна Гаст, двоюродный брат и его жена

Анна и Жюль Ге, сестра и зять

Жермен Дюкасс, друг и протеже

Майор Альбер Кюре, старый армейский приятель

Дипломаты

Полковник Максимилиан фон Шварцкоппен, немецкий военный атташе

Майор Алессандро Паниццарди, итальянский военный атташе

Дрейфусары

Эмиль Золя

Жорж Клемансо, политик и публицист

Альбер Клемансо, юрист

Огюст Шерер-Кестнер, вице-президент французского сената

Жан Жорес, лидер французских социалистов

Жозеф Рейнах, политик и писатель

Артур Ранк, политик

Бернар Лазар, писатель

Часть первая

Глава 1

– Майор Пикар к военному министру…

Часовой на улице Сен-Доминик выходит из будки, чтобы открыть ворота, и я бегу сквозь снежный вихрь по обдуваемому всеми ветрами двору в теплый вестибюль дворца де Бриенн[1], где вижу стройного молодого капитана Республиканской гвардии, который поднимается со стула, чтобы отдать мне честь. Я повторяю более настойчивым голосом:

– Майор Пикар к военному министру!

Мы с капитаном идем в ногу – я следом – по черному и белому мрамору официальной резиденции министра, вверх по изгибающейся лестнице, мимо серебряных доспехов времен «короля-солнце», мимо этого отвратительного образца имперского китча – картины «Наполеон на перевале Сен-Бернар» кисти Давида[2]. Наконец мы оказываемся на втором этаже, где останавливаемся перед окном, из которого открывается вид на прилегающую территорию, и капитан уходит, чтобы сообщить о моем появлении, а я остаюсь один, созерцая нечто редкое и прекрасное: зимнее утро, сад, онемевший от снега в центре города. Даже желтые электрические лампы в военном министерстве, мерцающие за ветками деревьев, производят какое-то волшебное впечатление.

– Генерал Мерсье ждет вас, майор.

Кабинет министра громаден, на его стенах деревянные голубоватые панели цвета утиного яйца. Двойной балкон выходит на усыпанную снегом лужайку. Двое пожилых военных в черной форме, старшие офицеры военного министерства, греются, стоя спиной к камину. Один из них – генерал Рауль ле Мутон де Буадефр, начальник Генерального штаба, специалист по России, архитектор нашего активно развивающегося союза с новым царем. Генерал столько времени провел при царском дворе, что со своими неухоженными бакенбардами стал похож на русского графа. Другому военному чуть больше шестидесяти, и это начальник де Буадефра – сам военный министр, генерал Огюст Мерсье.

Я марширую к середине ковра и отдаю честь.

У Мерсье неподвижное морщинистое лицо, похожее на кожаную маску. Время от времени у меня возникает странная иллюзия, будто за мной сквозь прищуренные веки наблюдает другой человек. Своим тихим голосом он произносит:

– Итак, майор Пикар, много времени это не заняло. И когда закончилось?

– Полчаса назад, генерал.

– Значит, можно ставить точку?

– Можно, – киваю я.

Тут-то все и начинается.

– Присядьте у огня, – приказывает министр. Он всегда говорит очень тихо. – Пододвиньте его, – указывает он мне на позолоченный стул. – Снимите шинель. Расскажите нам, как все было.

Генерал садится на краешек стула в ожидании: его тело чуть наклонено вперед, руки сцеплены, локти лежат на коленях. Протокол не позволил ему явиться на утренний спектакль лично. Он пребывает в положении импресарио, который пропустил собственное шоу, и жаждет подробностей: откровений, наблюдений, нюансов.

– Прежде всего, какое было настроение на улицах?

– Я бы сказал, на улицах царило настроение… ожидания.

Я рассказываю, как вышел из своей квартиры в предрассветной темноте и направился в Военную школу[3], говорю для начала о том, что на улицах стояла необычная тишина, ведь сегодня суббота («Еврейский Шаббат», – чуть улыбнувшись, добавляет Мерсье) и к тому же лютый мороз. Вообще-то – хотя я и не говорю об этом, – когда я шел по плохо освещенным тротуарам улицы Буасьер и проспекта дю Трокадеро, меня охватили сомнения: не закончится ли провалом великая постановка министра. Но когда я добрался до моста Альма и увидел мрачную толпу, идущую над темными водами Сены, мне стало ясно то, что Мерсье, вероятно, знал с самого начала: человеческое желание видеть унижение другой человеческой особи всегда будет сильнее любого мороза.

Я влился в толпу, направлявшуюся на юг через реку и дальше по проспекту Боке. Поток людей был настолько широк, что не вмещался на деревянный тротуар и тек по улице. Это напомнило мне толпу на ипподроме, люди были охвачены таким же массовым предвкушением, общим желанием получить пикантное удовольствие. Туда-сюда ходили газетчики, продавая утренние выпуски. От жаровен поднимался запах жареных каштанов.

В конце проспекта я вышел из толпы и направился к Военной школе, где еще год назад служил преподавателем топографии. Толпа текла мимо меня к официальному месту сбора на площади Фонтенуа. Светало. Школа полнилась звуками барабанов и горнов, стуком копыт и бранью, громкими приказами, грохотом ботинок. Каждый из пяти пехотных полков, расквартированных в Париже, получил приказ отправить на церемонию по две роты – одну из ветеранов, а другую из новых рекрутов, чье моральное состояние укрепится этим примером. Я прошел мимо больших залов и оказался на бульваре Морлан, где полки уже строились в свои тысячи на замерзшей слякоти.

Я никогда не присутствовал на публичной казни, никогда не чувствовал этой атмосферы, но думаю, она должна быть именно такой, как в школе тем утром. Громадный простор бульвара Морлан являл собой подходящую сцену для грандиозного спектакля. Вдали, за ограждениями, в полукруге площади Фонтенуа, за цепочкой облаченных в черную форму жандармов, шевелилось огромное журчащее море розовых лиц. Каждый сантиметр пространства был заполнен. Люди стояли на скамьях, на крышах экипажей и омнибусов, сидели на деревьях, один человек даже сумел забраться на вершину стелы, воздвигнутой в память о войне 1870 года.

Мерсье, слушая мой рассказ, спрашивает:

– И сколько, по вашей оценке, там присутствовало?

– Полицейская префектура заверила меня, что двадцать тысяч.

– Всего? – Мои слова производят на министра меньшее впечатление, чем я ожидал. – Вы знаете, что первоначально я планировал устроить церемонию на Лонгшане? Ипподром вмещает пятьдесят тысяч.

– И судя по всему, министр, он был бы заполнен, – подобострастно говорит Буадефр.

– Без сомнения, мы бы его заполнили! Но министр внутренних дел счел, что существует опасность беспорядков. А я говорю: чем больше толпа, тем нагляднее урок.

И все же двадцать тысяч для меня много. Толпа издавала приглушенный, но зловещий звук, похожий на дыхание какого-то хищного животного: вот сейчас оно дремлет, а через мгновение может наброситься на вас. Незадолго до восьми появился кавалерийский эскорт, неторопливо двигавшийся перед толпой, и вдруг животное начало шевелиться, потому что между всадниками можно было разглядеть черную тюремную карету, которую тащила четверка лошадей. Волна издевательских криков становилась все громче, накатывая на карету. Кортеж замедлил ход, открылись ворота, и карета с сопровождением загрохотала по брусчатке школы.

Я проводил их взглядом – они исчезли во внутреннем дворе. И тут стоящий рядом со мной человек сказал:

– Заметьте, майор Пикар: римляне скармливали львам христиан, а мы – евреев. Прогресс мне кажется очевидным.

На нем была шинель с поднятым воротником, на шее серый шарф, шапка натянута низко на глаза. Сначала я узнал его по голосу, а затем по тому, как бесконтрольно сотрясается его тело.

– Полковник Сандерр. – Я отдал честь.

– Где вы встанете, чтобы наблюдать шоу? – спросил Сандерр.

– Пока не думал об этом.

– Приглашаю вас со мной и моими людьми.

– Спасибо за честь. Но сначала я должен убедиться, что все проходит в соответствии с указаниями министра.

– Когда вы покончите со своими обязанностями, мы будем вон там. – Дрожащей рукой полковник показал в сторону бульвара Морлан. – Вид оттуда открывается хороший.

Мои обязанности! Вспоминая его слова, я хочу надеяться, что в них не было сарказма. Я прошел в гарнизонное управление, где арестованный содержался под надзором капитана Лебрана-Рено из Республиканской гвардии. Я не имел желания вновь увидеть приговоренного. Всего два года назад он был моим учеником в этом самом здании. Теперь мне было нечего ему сказать, я не испытывал к нему никаких чувств. Я бы хотел, чтобы он никогда не родился, а уж если родился, то исчез из Парижа, из Франции, из Европы. Солдат вызвал ко мне Лебрана-Рено, который оказался краснолицым неуклюжим парнем, похожим на полицейского. Он вышел и доложил:

– Предатель нервничает, но спокоен. Не думаю, что от него можно ждать каких-то неприятностей. Нити в его одежде ослаблены, а сабля распилена наполовину, чтобы легко сломалась. Всякие случайности исключены. Если он попытается произнести речь, генерал Дарра подаст знак и оркестр начнет играть, чтобы заглушить его слова.

– Интересно, какие же мелодии нужно играть, чтобы заглушить человека? – задумчиво говорит Мерсье.

– Может, морскую песенку, министр? – предполагает Буадефр.

– Неплохо, – рассудительно говорит Мерсье, однако при этом не улыбается, он вообще редко улыбается. Теперь генерал снова обращается ко мне: – Значит, вы наблюдали за происходящим вместе с Сандерром и его людьми. И что вы о них думаете?

Я не уверен, как мне следует отвечать, – ведь Сандерр все-таки полковник – и потому говорю осторожно:

– Это преданная группа патриотов, они проделывают важнейшую работу, но практически остаются неоцененными.

Ответ хорош. Настолько хорош, что может стать поворотным пунктом в моей жизни, а вместе с этим и в истории, которую я собираюсь рассказать. Во всяком случае Мерсье – или человек за маской Мерсье – внимательно вглядывается в меня, словно проверяя, искренни ли мои слова. Потом одобрительно кивает:

– Вы правы, Пикар. Франция многим им обязана.

Все шестеро этих образцов совершенства присутствовали сегодня на кульминации их работы в подразделении, эвфемистически названном статистическим отделом Генерального штаба. Я разыскал их после разговора с Лебраном-Рено. Они расположились чуть в стороне от всех, в юго-западном углу плаца под защитой одного из низких зданий, стоявших вокруг. Сандерр держал руки в карманах, опустил голову и, казалось, вообще здесь отсутствовал.

– Вы помните, – прерывает меня военный министр, поворачиваясь к Буадефру, – что Жана Сандерра когда-то называли самым красивым офицером во французской армии?

– Прекрасно помню, министр, – подтверждает начальник Генерального штаба. – Теперь в это трудно поверить. Бедняга.

По одну сторону от Сандерра стоял его заместитель, толстый алкоголик с лицом кирпичного цвета, он регулярно делал глоток из металлической фляжки, которую извлекал из набедренного кармана, по другую – единственный человек из его офицеров, которого я знал в лицо, – массивный Жозеф Анри, он похлопал меня по плечу и выразил надежду, что я упомяну его в своем докладе министру. В сравнении с ним два младших офицера секции, оба капитаны, казались бесцветными. Был еще и гражданский, костлявый клерк, который, судя по его виду, редко бывал на свежем воздухе. Он держал в руке театральный бинокль. Они подвинулись, освобождая для меня место, а алкоголик предложил глотнуть его грязного коньяка. Вскоре к нам присоединились еще двое посторонних – чиновник из Министерства иностранных дел и неприятный олух из Генерального штаба полковник дю Пати де Клам. Его монокль посверкивал в утреннем свете, как пустая глазница.

Близилось время начала, и в воздухе под зловеще-бледным небом ощущалось нарастающее напряжение. Почти четыре тысячи солдат были выведены на плац, но от них не исходило ни звука. Даже толпа смолкла. Движение происходило только по краям бульвара Морлан, где несколько приглашенных гостей – в сопровождении офицеров – с виноватым видом людей, опоздавших на похороны, спешили занять свои места. Крохотную стройную женщину в белой меховой шляпке и муфте, с вычурным голубым зонтиком сопровождал на место драгунский лейтенант. Некоторые зрители, располагавшиеся близ ограждения, узнали ее, и над грязью послышался легкий шелест аплодисментов, сопровождаемый криками: «Ура!» и «Браво!».

Сандерр, подняв голову, проворчал:

– Это что еще за мымра?

Один из капитанов взял у клерка театральный бинокль и навел на даму в мехах, которая теперь кивала и крутила зонтиком, благодаря толпу.

– Черт меня раздери, если это не божественная Сара! – Он чуть перенастроил бинокль. – А провожает ее Рошбо из двадцать восьмого, вот повезло сукину сыну.

Мерсье сидит, откинувшись на спинку кресла и гладит свои седые усы. Сара Бернар, пришедшая на его постановку! Вот что ему нужно от меня: художественный штрих, слухи в обществе. Но все же он изображает недовольство:

– Не могу представить, кто это догадался пригласить актрису…

Без десяти девять командующий действом генерал Дарра проскакал по мощеной дорожке в центр плаца. Лошадь генерала фыркнула и мотнула головой, когда он натянул поводья. Она описала круг, глядя на огромную толпу, стукнула копытом по земле и замерла.

В девять начали бить часы и прозвучали слова команды:

– Роты! Смирно!

Четыре тысячи пар ног одновременно ударили о землю, словно гром грянул. В тот же момент из дальнего угла плаца появилась группа из пяти человек и двинулась к генералу. Когда они подошли ближе, их неясные очертания определились: четверо солдат с винтовками, а в центре – фигура осужденного. Они маршировали таким четким шагом, с такой выверенной скоростью, что удар их правой ноги о землю на каждом пятом шаге совпадал с боем часов. Осужденный только раз сбился, но тут же опять зашагал в ногу. Когда стихло эхо последнего удара часов, они остановились и отдали честь. Потом солдаты с винтовками развернулись и двинулись прочь, оставив осужденного перед генералом.

Раздалась дробь барабанов. Зазвучал горн. Вперед вышел чиновник с листом бумаги, держа его высоко перед глазами. Бумага трепыхалась на ледяном ветру, но голос его звучал удивительно мощно для такого маленького человека.

– Именем народа Франции, – нараспев проговорил он, – Первый постоянно действующий трибунал военного губернатора Парижа, заседавший при закрытых дверях, на открытом заседании вынес следующий приговор. Перед членами суда был поставлен единственный вопрос: виновен ли Альфред Дрейфус, капитан четырнадцатого артиллерийского полка, аттестованный офицер Генерального штаба и стажер Генерального штаба, в предоставлении иностранной державе или ее агентам в Париже в тысяча восемьсот девяносто четвертом году некоторого числа секретных или конфиденциальных документов, касающихся национальной обороны?

Суд единогласно решил: «Да, обвиняемый виновен».

Суд единогласно приговаривает Альфреда Дрейфуса к пожизненному заключению, объявляет капитана Альфреда Дрейфуса уволенным и определяет, что его разжалование должно происходить перед армейскими частями Парижского гарнизона.

Чиновник отошел назад. Генерал Дарра поднялся в стременах и вытащил саблю. Осужденному пришлось закинуть назад голову, чтобы видеть его. Пенсне у него отобрали. На нем теперь были очки без оправы.

– Альфред Дрейфус, вы не достойны носить оружие. Именем французского народа мы разжалуем вас!

– И в этот момент, – говорю я Мерсье, – осужденный впервые заговорил.

Мерсье от удивления вздрогнул:

– Он заговорил?

– Да. – Я вытаскиваю блокнот из кармана брюк. – Он поднял руки над головой и прокричал… – Тут я сверяюсь с записью, чтобы точно воспроизвести слова. – «Солдаты, они разжалуют невиновного! Солдаты, они бесчестят невиновного! Да здравствует Франция! Да здравствует армия!» – Я читаю ровным, лишенным эмоций голосом, подражая интонации Дрейфуса, с той только разницей, что Дрейфус, еврей из Мюлуза[4], произносил слова с едва заметным немецким акцентом.

– Как это допустили? – хмурится министр. – С ваших слов я понял, что они собирались играть марш, если осужденный попытается произнести речь?

– Генерал Дарра решил, что несколько протестующих выкриков не являются речью, а музыка нарушит помпезность мероприятия.

– Толпа как-нибудь реагировала?

– Да. – Я снова сверяюсь с записями. – Они начали распевать: – «Смерть… смерть… смерть…»

Когда началось пение, мы посмотрели в сторону ограждения.

– Им нужно поспешать, иначе мероприятие выйдет из-под контроля, – сказал Сандерр.

Я попросил театральный бинокль, поднес его к глазам и, наведя на резкость, увидел человека гигантского роста, старшего сержанта Республиканской гвардии – теперь Дрейфусом занялся он. Несколькими мощными движениями он сорвал эполеты с мундира Дрейфуса, потом все пуговицы и золотые галуны с рукавов, затем встал на колени и сорвал золотую тесьму с его брюк. Я сосредоточился на выражении лица Дрейфуса. Оно было непроницаемым. Он смотрел перед собой, его покачивало из стороны в сторону при этих унизительных действиях, как ребенка, на котором поправляет одежду раздраженный взрослый. Наконец старший сержант вытащил саблю Дрейфуса из ножен, воткнул в землю и ударом ноги разломал ее. Обе половинки он бросил в кучу хлама у ног Дрейфуса и, сделав два резких шага назад, приложил руку к виску, а Дрейфус смотрел на попранные символы его чести.

– Ну-ка, Пикар, – нетерпеливо сказал Сандерр, – у вас же бинокль. Расскажите, как он выглядит.

– Он выглядит, – ответил я, возвращая бинокль клерку, – как еврейский портной, подсчитывающий стоимость погибших золотых шнуров. Будь у него на шее метр, можно было бы сказать, что он стоит в портновской мастерской на улице Обер.

– Это хорошо, – сказал Сандерр. – Мне нравится.

– Очень хорошо, – эхом звучит голос Мерсье, который теперь закрывает глаза. – Прекрасно вижу его.

Дрейфус снова прокричал:

– Да здравствует Франция! Клянусь, что я невиновен.

Потом он начал долгий путь с сопровождением вдоль каждой из четырех сторон бульвара Морлан, прошел в своей разодранной форме перед всеми подразделениями, чтобы каждый солдат навсегда запомнил, как армия поступает с предателями. Время от времени он выкрикивал: «Я невиновен!», вызывая в толпе издевки и выкрики: «Иуда!» и «Еврейский предатель!». Казалось, это продолжалось бесконечно, хотя по моим часам – не более семи минут. Когда Дрейфус двинулся в нашу сторону, чиновник из МИДа, в чьих руках в этот момент оказался бинокль, сказал утомленным голосом:

– Не понимаю, как этот тип позволяет так унижать себя и в то же время говорит о собственной невиновности. Если бы он был невиновен, то, конечно, сопротивлялся бы, а не позволил так покорно водить себя. Или это типично еврейская черта, как вы думаете?

– Конечно, это еврейская черта! – ответил Сандерр. – Эта раса начисто лишена патриотизма, чести, гордости. Они всегда только и делали, что предавали людей, среди которых жили много веков, начиная с Иисуса Христа.

Когда Дрейфус проходил мимо них, Сандерр повернулся к нему спиной, демонстрируя свое презрение. Но я не мог оторвать от него глаз. То ли из-за трех месяцев, проведенных в тюрьме, то ли из-за холода лицо Дрейфуса приобрело бледно-серый цвет – цвет личинки – и опухло. Его черный мундир без пуговиц распахнулся, обнажив белую рубаху. Редкие волосы торчали клочьями, и что-то сверкало в них. Он шел в ногу со своим эскортом. Посмотрел в нашу сторону, наши взгляды на миг встретились, и я смог заглянуть в его душу, увидев там животный страх, отчаянную умственную борьбу за то, чтобы остаться самим собой. Глядя на Дрейфуса, я понял, что его волосы отливают слюной. Он, вероятно, спрашивал себя, какую роль в его уничтожении сыграл я.

Оставался всего один этап его голгофы, наихудший для него, я в этом не сомневался: ему предстояло пройти вдоль ограждения, за которым стояла толпа. Полицейские сцепили руки, чтобы удерживать людей на расстоянии. Но когда зрители увидели приближающегося осужденного, они стали напирать. Полицейское оцепление подалось, цепочка натянулась, а потом порвалась, и несколько протестующих прорвались наружу, они пробежали по мощеной площади и выстроились вдоль ограждения. Дрейфус остановился, повернулся лицом к ним, поднял руки и что-то сказал. Но он стоял спиной ко мне, и я не слышал его слов, только знакомые выкрики ему в лицо «Иуда!», «Предатель!» и «Смерть этому еврею!».

В конце концов сопровождение оттащило его и повело к тюремному экипажу, который ждал впереди вместе с конным сопровождением. На осужденного надели наручники. Он вошел в экипаж, двери закрыли и заперли, хлестнули лошадей, и кавалькада тронулась – выехала за ворота на площади Фонтенуа. На мгновение я усомнился, что экипаж уйдет от окружившей его толпы – люди тянули руки, чтобы ударить в стенки экипажа. Но кавалерийские офицеры успешно отогнали их плоской стороной сабель. Дважды я слышал удар хлыста. Кучер прокричал слова команды, лошади побежали резвее и вырвались из толпы, потом свернули налево и исчезли из вида.

Мгновение спустя стоявшим на плацу отдали команду разойтись. Раздался топот тысяч сапог, казалось, сотряслась сама земля. Зазвучали горны. Раздалась дробь барабанов. В тот момент, когда оркестр заиграл марш «Самбра и Маас»[5], пошел снег. Я испытал громадное облегчение. Думаю, все мы испытали облегчение. Мы вдруг спонтанно принялись пожимать друг другу руки. Ощущение было такое, будто здоровое тело извергло из себя нечто грязное и тлетворное и теперь можно начать жизнь с чистой страницы.

Я заканчиваю мой доклад. В министерском кабинете воцаряется тишина, если не считать потрескивания огня.

– Предатель остается живым, – говорит наконец Мерсье. – Это единственное, о чем приходится пожалеть. Я говорю это скорее ради него самого, чем кого-либо другого. Какая жизнь его теперь ждет? Было бы гуманнее прикончить его. Вот почему я обратился в палату депутатов с просьбой о возвращении смертной казни за измену.

– Вы сделали что могли, министр, – заискивающе поддакивает Буадефр.

Мерсье встает, его коленные суставы издают треск. Он подходит к большому глобусу, который стоит на подставке перед его письменным столом, и подзывает меня. Надевает очки и, словно близорукое божество, смотрит на глобус.

– Мне необходимо поместить его в такое место, где он будет лишен возможности общаться с кем бы то ни было. Не хочу, чтобы он и дальше распространял свои предательские письма.

Министр накрывает на удивление изящной рукой северную полусферу и осторожно поворачивает мир. Мимо нас проплывает Атлантика. Он останавливает глобус и показывает какую-то точку на побережье Южной Америки, в семи тысячах километров от Парижа. Он смотрит на меня, вскидывает бровь, предлагая мне догадаться.

– Колония для преступников в Кайенне?[6]

– Почти угадали, только еще безопаснее. – Мерсье наклоняется над глобусом и постукивает по какой-то точке. – Чертов остров[7] – в пятнадцати километрах от берега. В море вокруг него полно акул. Громадные волны и сильные течения даже обычной лодке не позволяют причалить.

– Я думал, его уже закрыли много лет назад.

– И закрыли. Его последними обитателями были осужденные, больные проказой. Мне потребуется одобрение палаты депутатов, но теперь я его получу. Остров откроют специально для Дрейфуса. Что скажете?

Первая моя реакция – удивление. Мерсье, женатый на англичанке, считается республиканцем и человеком свободомыслящим – он не ходит на мессу, например, что вызывает у меня восхищение. И невзирая на все это, в нем есть что-то от фанатика-иезуита.

«Чертов остров? – думаю я. – У нас на пороге вроде бы двадцатый век, а не восемнадцатый…»

– Ну? – повторяет он. – Что скажете?

– Это немного… – Я осторожно подбираю слова, стараясь быть тактичным. – Смахивает на Дюма…

– Дюма? Что вы имеете в виду?

– Только то, что это похоже на наказание из исторической художественной литературы. Я слышу в этом отзвук Железной Маски. Не станет ли Дрейфус «Человеком с Чертова острова»? Это сделает его самым знаменитым заключенным в мире…

– Вот именно! – восклицает Мерсье и ударяет себя по бедру: такое проявление эмоций у него – случай довольно редкий. – Это мне и нравится. Все только и будут об этом говорить.

Я склоняюсь перед его начальствующим политическим суждением. Хотя и задаю себе вопрос, как отнесется ко всему публика. И только когда я беру шинель, собираясь уходить, Мерсье предлагает мне разгадку.

– Вероятно, вы в последний раз видите меня в этом кабинете.

– Очень жаль, генерал.

– Как вы знаете, политика меня не интересует – я профессиональный солдат, а не политик. Но насколько я понимаю, среди партий существует огромное расхождение и правительство может продержаться еще неделю-две. Возможно, даже президент сменится. – Он пожимает плечами. – Как бы то ни было, дела обстоят именно так. Мы, солдаты, служим там, где нам прикажут. – Генерал пожимает мне руку. – На меня произвели впечатления те способности, которые вы продемонстрировали в ходе этого несчастного дела, майор Пикар. Ваша служба не будет забыта. Верно я говорю, начальник штаба?

– Верно, министр. – Буадефр тоже поднимается, чтобы пожать мне руку. – Спасибо, Пикар. Вы были великолепны. Впечатление такое, будто я сам побывал там. Кстати, как ваше изучение русского?

– Сомневаюсь, что мне удастся говорить по-русски, генерал, но уже сейчас я могу читать Толстого. Конечно, со словарем.

– Отлично. Отношения между Францией и Россией развиваются. Хорошее знание русского будет очень полезным для карьеры молодого офицера.

Я уже у двери, собираюсь ее открыть, слегка польщенный их словами, но тут Мерсье неожиданно спрашивает:

– Скажите, а мое имя хоть раз упоминалось?

– Простите? – Я не уверен, что он имеет в виду. – Упоминалось в каком контексте?

– Во время утренней церемонии сегодня.

– Не думаю…

– Это не имеет никакого значения. – Мерсье делает пренебрежительный жест. – Я просто подумал, не было ли каких-либо демонстраций в толпе…

– Нет, ничего такого я не видел.

– Хорошо. Я ничего такого и не предполагал.

Я беззвучно закрываю за собой дверь.

Выйдя в каньон улицы Сен-Доминик, где гуляет ветер, я хватаюсь за фуражку и иду сто метров до следующей двери военного министерства. На улице никого нет. У моих коллег-офицеров в субботу явно находятся дела получше, чем присутствовать на бюрократических армейских мероприятиях. Здравомыслящие ребята! Я напишу рабочий отчет, очищу стол и попытаюсь выкинуть Дрейфуса из головы. Взбегаю по лестнице и по коридору спешу в мой кабинет.

Со времен Наполеона военное министерство было разделено на четыре департамента. Первый занимается управлением, второй – разведкой, третий – операциями и обучением, четвертый – транспортом. Я работаю в третьем под командой полковника Буше, которого – он тоже из категории здравомыслящих – в это зимнее утро нигде не видно. Я его заместитель, и у меня есть собственный небольшой кабинет – голая монашеская келья с окошком, выходящим на мрачного вида внутренний двор. Два стула, стол и шкаф – вот и вся моя мебель. Отопление не работает. Воздух такой холодный, что я вижу облачко собственного дыхания. Я сажусь, не снимая шинели, и смотрю на завалы бумаг, накопившиеся за последние несколько дней. Со стоном беру одну из папок.

Проходит, вероятно, часа два, когда я слышу приближающийся по пустому коридору тяжелый топот. Я не знаю, кто это. Он проходит мимо моего кабинета, останавливается, возвращается и встает у моей двери. Дверь настолько тонка, что я слышу его тяжелое дыхание. Я встаю, бесшумно подхожу к двери, прислушиваюсь, потом резко распахиваю ее и вижу начальника второго департамента – то есть главу военной разведки, который смотрит на меня. Не знаю, кто из нас смущен в большей степени.

– Генерал Гонз, – говорю я, отдавая честь. – Я понятия не имел, что это вы.

Гонз известен тем, что работает по четырнадцать часов в сутки. Я мог бы догадаться, что если в здании и есть кто-то еще, так это он. Его враги говорят, иначе ему не справиться с работой.

– Все в порядке, майор Пикар. Это здание настоящий лабиринт. Вы позволите? – Он вперевалочку на своих коротких ногах входит в мой кабинет, попыхивая сигаретой. – Извините, что мешаю вам, но мне только что пришло сообщение от полковника Герена с Вандомской площади. Он говорит, что Дрейфус сегодня утром на плацу во всем признался. Вы это знали?

Я смотрю на него как идиот:

– Нет, генерал, не знал.

– Судя по всему, за полчаса до начала сегодняшней церемонии он сказал капитану, который охранял его, что он все же передал документы немцам. – Гонз пожимает плечами. – Я думал, вы должны знать, ведь вам поручили вести наблюдение за церемонией и доложить министру.

– Но я уже доложил министру… – Я в ужасе. Такого рода просмотр может стоить мне карьеры. С самого октября, несмотря на более чем достаточные улики против него, Дрейфус отказывался признать свою вину. А теперь мне сообщают, что он в конце концов признался. Сделал это практически у меня под носом, а я ничего не заметил! – Пожалуй, мне нужно пойти и проверить.

– Я вам тоже рекомендую. А когда все выясните, сообщите мне.

И снова я спешу на морозную серую улицу. Беру экипаж на углу бульвара Сен-Жермен и, когда мы доезжаем до Военной школы, прошу извозчика подождать меня. Тишина пустого плаца – словно насмешка надо мной. Единственный признак жизни – уборщики, очищающие от мусора площадь Фонтенуа. Я возвращаюсь в экипаж и прошу извозчика как можно скорее довезти меня до штаба военного губернатора Парижа на Вандомской площади, где я жду полковника Герена в вестибюле этого мрачного и обветшалого здания. Он не торопится, а когда наконец появляется, то с видом человека, оторванного от хорошего обеда, который горит желанием поскорее вернуться к столу.

– Я уже все объяснил генералу Гонзу.

– Прошу прощения, полковник. Не могли бы вы объяснить и мне?

Он вздыхает:

– Капитану Лебрану-Рено было поручено до начала церемонии приглядывать за Дрейфусом в караульном помещении. Он передал его эскорту, а когда началось разжалование, подошел туда, где стояли мы, и сказал что-то вроде: «Черт меня побери, если эта мразь сейчас не призналась во всем».

Я достаю блокнот:

– Что, по словам капитана, сказал ему Дрейфус?

– Точных слов я не помню, но суть сводилась к тому, что он передавал секретные документы немцам, но они не имели особой важности, и министр все о них знал. И что через несколько лет вся правда станет известна. Что-то в таком роде. Вам нужно поговорить с Лебраном-Рено.

– Нужно. Где его найти?

– Понятия не имею. Он сейчас свободен.

– Он все еще в Париже?

– Мой дорогой майор, откуда я могу знать?

– Не могу понять, – говорю я, – почему Дрейфус вдруг признает свою вину перед совершенно незнакомым человеком, да еще в такой момент. И ничего не выигрывая при этом. После того, как он в течение трех месяцев все отрицал.

– Тут я вам ничем не могу помочь.

Полковник смотрит через плечо в направлении своего обеда.

– И если он признался капитану Лебрану-Рено, то почему он после этого много раз кричал о своей невиновности перед враждебно настроенной многотысячной толпой?

– Вы называете одного из моих офицеров лжецом? – поводит плечами Лебран-Рено.

– Спасибо, полковник. – Я убираю блокнот.

Я возвращаюсь в министерство и сразу же иду в кабинет Гонза. Перед ним груда папок. Слушая мое сообщение, он закидывает ноги на стол и откидывается на спинку стула. Потом говорит:

– Значит, вы считаете, что в этом ничего нет?

– Нет, не считаю. Я должен узнать детали. Скорее всего, этот капитан неправильно понял Дрейфуса. Либо так, либо приукрасил историю, чтобы выглядеть более значительным в глазах товарищей. Я, конечно, предполагаю, – добавляю я, – что Дрейфус не был двойным агентом, подсунутым немцам.

– Хоть бы так! – Гонз смеется и закуривает еще одну сигарету.

– Что я, по-вашему, должен сделать, генерал?

– Вряд ли тут можно что-то сделать.

– Есть только один способ узнать наверняка, – после некоторой паузы говорю я.

– И какой же?

– Мы можем спросить самого Дрейфуса.

– Категорически нет, – качает головой Гонз. – Связь с ним теперь запрещена. И потом, его вскоре вышлют из Парижа. – Генерал опускает ноги со стола на пол, подтягивает к себе стопку папок. Пепел сигареты просыпается на грудь его мундира. – Предоставьте это мне. Я все объясню начальнику штаба и министру. – Он открывает папку и начинает ее просматривать. Не поднимая головы, говорит: – Спасибо, майор Пикар. Вы свободны.

Глава 2

Вечером я, облачившись в гражданское, еду в Версаль повидаться с матерью. Продуваемый всеми ветрами поезд плетется по окраинам Парижа, причудливо припорошенным снежком и освещенным газовыми фонарями. Поездка длится около часа. В вагоне, кроме меня, никого. Я пытаюсь читать роман Достоевского «Подросток». Но каждый раз, когда мы проезжаем по стрелкам, свет выключается, и я теряю место на странице. В синем сиянии аварийного света я смотрю в окно и представляю себе Дрейфуса в камере тюрьмы Ла Санте. Осужденных доставляют туда по железной дороге в переоборудованных вагонах для перевозки скота. Я предполагаю, что Дрейфуса повезут на запад, в какой-нибудь порт на Атлантике, где он будет ждать отправки за океан. В такую погоду поездка превратится в сущий ад. Я закрываю глаза и пытаюсь дремать.

У моей матери небольшая квартирка на новой улице близ Версальского вокзала. Ей семьдесят семь, и она живет одна, вдовствует вот уже почти тридцать лет. Мы с сестрой по очереди проводим с ней время. Анна старше меня, у нее дети – у меня детей нет, – и мое дежурство всегда попадает на субботний вечер – единственное время, когда я наверняка могу уехать из министерства.

Когда я приезжаю, на улице уже давно стоит темнота, температура, вероятно, около минус десяти. Мать из-за закрытой двери кричит:

– Кто там?

– Это Жорж, мама.

– Кто?

– Жорж. Твой сын.

Минута уходит у меня на убеждения, наконец она открывает дверь. Иногда мать принимает меня за моего старшего брата Поля, который умер пять лет назад, а иногда – и это странным образом хуже – за моего отца, который умер, когда мне было одиннадцать. Еще одна сестра умерла до моего рождения, другой брат умер на одиннадцатый день после рождения. О старческом слабоумии можно сказать лишь одно: потеряв разум, мать не испытывает желания общаться с кем бы то ни было.

Хлеб зачерствел, молоко замерзло, в трубах лед. Первые полчаса я растапливаю печь, чтобы прогреть квартиру, вторые – лежа на спине, ликвидирую течь. Мы едим говядину по-бургундски, ее купила девушка в местной кулинарной лавке, она приходит раз в день. У мамы сегодня более ясная голова, она даже, кажется, вспоминает, кто я такой. Я рассказываю ей, чем занимался последнее время, но о Дрейфусе и его разжаловании ничего не говорю – ей и так трудно понять, о чем я веду речь. Потом мы садимся за рояль, который занимает бóльшую часть крохотной гостиной, и играем в четыре руки «Рондо» Шопена. Играет моя мать безупречно. Музыкальная часть ее мозга не сдастся болезни. Потом она ложится спать, а я сажусь на табурет и принимаюсь разглядывать фотографии на рояле: торжественные семейные группы в Страсбурге, сад дома в Жёдертхейме, миниатюрный портрет моей матери – ученицы музыкальной школы, пикник в лесу Нойдорфа – осколки исчезнувшего мира, Атлантида, которую мы потеряли в ходе войны[8].

Мне было шестнадцать, когда немцы бомбили Страсбург, таким образом сделав меня свидетелем того события, о котором мы рассказываем кадетам в Высшей военной школе как о «первом целенаправленном и полномасштабном применении современной дальнобойной артиллерии для уничтожения гражданского населения». На моих глазах сгорели городская художественная галерея и библиотека, я видел, как рушились дома, видел смерть друзей, помогал вытаскивать незнакомых мне людей из завалов. После девяти недель сопротивления гарнизон сдался. Нам предложили выбор: остаться и стать подданными Германии или бросить все и переехать во Францию. Мы приехали в Париж без средств к существованию и лишенные всяких иллюзий относительно безопасности нашей жизни.

Если бы не война 1870 года, я мог бы стать преподавателем музыки или хирургом. Но после войны любая карьера, кроме военной, казалась пустым занятием. Военное министерство оплатило мое обучение. Армия стала моим отцом, и ни один сын не старался так, как я, угодить своему родителю. Я ломал свой мечтательный и склонный к занятиям искусством характер беспощадной дисциплиной. Нас было 304 кадета в моем выпуске военной школы в Сен-Сире, я закончил пятым. Я знаю немецкий, итальянский, английский и испанский. Я сражался в горах Орес на севере Африки, был за это награжден Колониальной медалью, за службу на Красной реке в Индокитае получил Звезду за храбрость. У меня есть орден Почетного легиона. И сегодня, после двадцати четырех лет службы, я удостоился похвалы военного министра и начальника Генерального штаба. Я лежу во второй спальне в квартире моей матери в Версале, и пятое января 1895 года переходит в шестое, а в голове у меня звучит не голос Альфреда Дрейфуса, кричащего о своей невиновности, а слова Огюста Мерсье, намекающего на мое повышение: «На меня произвели впечатления те способности, которые вы продемонстрировали… Ваша служба не будет забыта…»

На следующее утро под звук колоколов я беру мать под хрупкую руку, и мы идем наверх по обледенелой дороге, потом за угол – к церкви Сен-Луи, которую я считаю особенно помпезным памятником государственным суевериям. Ну почему немцы не взорвали, скажем, ее? В церкви облаченные в черные и белые одеяния прихожане, монахини и вдовы. У дверей я отпускаю руку матери.

– Буду ждать тебя здесь после мессы.

– А ты не идешь?

– Я никогда не хожу, мама. Мы с тобой каждую неделю ведем этот разговор.

Она смотрит на меня влажными серыми глазами. Голос ее дрожит;

– Но что я скажу о тебе Господу?

– Скажи Ему, что я буду в «Кафе дю коммерс» вон там, на площади.

Я оставляю мать на попечении молодого священника и иду в кафе. По пути останавливаюсь, чтобы купить две газеты – «Фигаро» и «Пти журналь». В кафе я сажусь за столик у окна, заказываю кофе, закуриваю. В обеих газетах на первых страницах церемония разжалования, а «Журналь» сегодня практически не пишет больше ни о чем. Отчет проиллюстрирован несколькими набросками: Дрейфуса выводят на плац, полный чиновник в шляпе и накидке зачитывает приговор, с мундира Дрейфуса срывают знаки различия, сам Дрейфус, который в свои тридцать пять лет выглядит седоволосым стариком. Под заголовком «Искупление» читаю: «Мы требовали высшей меры для предателя. Мы продолжаем считать, что единственное справедливое наказание ему – смерть…» Словно вся ненависть, все обвинения, копившиеся с 1870 года, сконцентрировались в одном этом человеке.

Я попиваю кофе, мой взгляд скользит по сенсационному описанию церемонии и вдруг наталкивается на следующее: «Дрейфус повернулся к сопровождающему и сказал: „Если я и передавал кому документы, то лишь для того, чтобы получить гораздо более важные. Через три года правда станет очевидной, и сам министр заново откроет мое дело“. Это первое полупризнание, сделанное предателем после его ареста…»

Не отрывая глаз от газеты, я медленно ставлю чашку, перечитываю этот пассаж снова. Потом беру «Фигаро». Здесь на первой странице никаких упоминаний о признании или полупризнании – уже облегчение. Но на второй нахожу более позднее сообщение: «Новость, поступившая в последний час: со слов свидетеля…» Я читаю иную версию той же истории, только здесь в качестве свидетеля назван Лебран-Рено, и теперь я безошибочно угадываю голос самого Дрейфуса. В каждой строке я слышу его отчаяние, его лихорадочную потребность убедить хоть кого-то, пусть и сопровождающего его офицера:

Капитан, послушайте меня. В шкафу посольства обнаружили письмо – сопроводительную записку к четырем другим документам. Письмо показали графологам. Трое из них сказали, что записку писал я, двое – что не я. И меня приговорили только на этом основании! Я в восемнадцать лет поступил в Политехническую школу. Меня ждала блестящая военная карьера, состояние в пятьсот тысяч франков и перспектива ежегодного дохода в пятьдесят тысяч. Я не гонялся за девушками. Я в жизни не притронулся к картам. Поэтому нужды в деньгах не испытывал. Зачем мне совершать предательство? Ради денег? Нет. Тогда зачем?

Ни одна из этих подробностей не должна была стать достоянием общественности, и первая моя реакция – брань вполголоса в адрес Лебрана-Рено, этого молодого идиота, черт его побери. Офицер в любой ситуации должен держать язык за зубами в присутствии журналистов… но в таком деликатном вопросе… Он, вероятно, напился! Мне приходит в голову, что я должен немедленно вернуться в Париж и отправиться прямо в военное министерство. Но тут я вспоминаю про мою мать: она в этот момент наверняка стоит на коленях и молится о своей бессмертной душе – и решаю, что лучше мне не соваться.

И потому день идет, как я и планировал прежде. Я забираю мать у двух поддерживающих ее монахинь, и мы идем домой, а в полдень мой кузен Эдмон Гаст присылает экипаж, и мы едем на завтрак к нему в деревню Виль-д’Авре, что неподалеку. Там нас ждет приятное и легкое собрание членов семьи и друзей, таких друзей, которых знаешь настолько давно, что воспринимаешь их как членов семьи. Эдмон года на два младше меня, но уже занимает должность мэра Виль-д’Авре, он один из тех счастливчиков, что наделены жаждой жизни. Он фермерствует, рисует, охотится, легко зарабатывает деньги, быстро их тратит и любит жену, но это и неудивительно: Жанна такая красотка, не уступит девицам с портретов Ренуара. Я никому не завидую, но если бы и завидовал, так только Эдмону. Рядом с Жанной в столовой сидит Луи Леблуа, он учился со мной в школе, рядом с ним его жена Марта. Напротив меня – Полин Ромаццотти, которая, несмотря на итальянскую фамилию, росла рядом с нами в Страсбурге, а теперь замужем за чиновником из Министерства иностранных дел, Филиппом Монье, он на восемь-десять лет старше, чем кто-либо из нас. На Полин простое серое платье с белой оборочкой, и она знает: это платье мне нравится – оно напоминает то, которое она носила, когда ей было восемнадцать.

Все за этим столом, кроме Монье, беженцы ил Эльзаса, и ни у кого не находится доброго слова для нашего земляка – эльзасца Дрейфуса, даже у Эдмона, по убеждениям радикального республиканца. Мы прекрасно знаем истории про евреев, в особенности из Мюлуза, – когда дело дошло до кризиса и им предложили выбор подданства после войны, все они предпочли Германию, а не Францию.

– Они как перекати-поле – куда ветер дунет, туда и они, – объявляет Монье, поводя из стороны в сторону бокалом с вином. – Так их раса выживала в течение двух тысяч лет. Обвинять их в этом невозможно.

Только Леблуа позволяет себе каплю сомнения:

– Я говорю как юрист, имейте в виду. Я против закрытых судов в принципе и должен признать, что у меня возникают большие сомнения, когда я спрашиваю себя: если бы подозреваемый был христианином, ему бы тоже отказали в нормальном судебном процессе? В особенности после того, как в «Фигаро» сообщается о том, что улики против него были более чем сомнительные.

Я холодно возражаю ему:

– Дрейфусу было «отказано в нормальном судебном процессе», поскольку дело затрагивало вопросы национальной безопасности, а такие дела по определению не могут рассматриваться в обычном суде, кем бы ни был обвиняемый. И против него имеется множество улик, я могу дать в этом полную гарантию!

Полин хмурится, глядя на меня, и я понимаю, что повысил голос. Наступает молчание. Луи поправляет на себе салфетку, но ни словом мне не возражает. Он не хочет портить застолье, и Полин – жена дипломата – пользуется этой возможностью, чтобы перевести разговор на менее острую тему.

– Я вам говорила, что мы с Филиппом обнаружили новый замечательнейший эльзасский ресторан на улице Марбёф?

Домой я возвращаюсь в пять. Моя квартира находится в XVI округе, рядом с площадью Виктора Гюго. Благодаря такому адресу я кажусь гораздо умнее, чем на самом деле. А вообще-то, у меня две маленькие комнаты на четвертом этаже, и майорского жалованья даже на них едва хватает. Я не Дрейфус, чей доход в десять раз превосходит его жалованье. Но характер у меня такой, что я всегда предпочитал пусть и малое количество, но отличного качества, чем большое, но среднего. Концы с концами мне удается сводить. Почти.

Я вхожу на лестницу с улицы и не успеваю сделать и двух шагов, как слышу голос консьержки у меня за спиной.

– Майор Пикар! – Я поворачиваюсь и вижу мадам Геро, размахивающую визиткой. – К вам приходил офицер, – сообщает она, надвигаясь на меня. – Генерал!

Я беру карточку: «Генерал Шарль-Артур Гонз, военное министерство».

На обратной стороне он написал свой домашний адрес.

Он живет неподалеку от Булонского леса. Я могу дойти туда пешком. Через пять минут я звоню в его дверь. Меня встречает персона, ничуть не похожая на того человека, от которого я ушел днем в субботу. Генерал небрит, под глазами синяки. Мундир распахнут до талии, а под ним видна грязноватая нижняя рубаха. В руке у него стакан с коньяком.

– Пикар! Хорошо, что вы пришли.

– Извините, что я не в форме, генерал.

– Не имеет значения. Ведь сегодня же воскресенье?

Я иду за ним по темноватой квартире.

– Моя жена за городом, – объясняет генерал через плечо.

Я прохожу в комнату, которая, видимо, служит ему кабинетом. Над окном висят две скрещенные пики – насколько я понимаю, это в память о службе в Северной Африке, – а на каминной полке стоит его фотография, снятая четверть века назад: он тогда был младшим штабным офицером Тринадцатого армейского корпуса. Генерал пополняет свой стакан из графина, наливает и мне, потом, со стоном хлюпнувшись на диван, закуривает сигарету.

– Это чертово дело Дрейфуса, – говорит он. – Оно всех нас доконает.

– Правда? Я бы предпочел умереть более героической смертью! – даю я легкомысленный ответ.

Но Гонз смотрит на меня очень серьезным взглядом.

– Мой дорогой Пикар, вы, кажется, не понимаете: мы подошли очень близко к войне. Я сегодня не сплю с часу ночи. И все из-за этого чертова идиота Лебрана-Рено!

– Боже мой!

Я, пораженный, ставлю мой нетронутый коньяк.

– Знаю, трудно поверить, – продолжает генерал, – что подобного рода катастрофа могла стать следствием идиотского слуха, но так оно и есть.

Гонз говорит, что вскоре после полуночи его разбудил курьер из военного министерства. Его срочно вызвали во дворец де Бриенн, где он увидел Мерсье в халате с личным секретарем из Елисейского дворца, который принес экземпляры первых изданий парижских газет. Личный секретарь повторил Гонзу то, что только-только сообщил Мерсье: президент в ужасе – в ужасе! шокирован! – тем, что он прочел. Как офицер Республиканской гвардии мог распространять такие истории, а в особенности то, что некий документ был украден французским правительском из немецкого посольства и что вся эта история была задумана как некая шпионская ловушка для немцев? Знает ли военный министр, что немецкий посол днем приедет в Елисейский дворец с официальной нотой протеста из Берлина? А германский император грозит отозвать посла из Парижа, если французское правительство не заявит недвусмысленно, что оно приняло заверения правительства Германии в отсутствии сношений с капитаном Альфредом Дрейфусом? Найдите его, требует президент! Найдите этого капитана Лебрана-Рено и заткните ему глотку!

В результате генерал Артур Гонз, глава французской разведки, в возрасте пятидесяти двух лет оказался в унизительном положении: ему пришлось нанять экипаж и объезжать полковые штабы, места проживания Лебрана-Рено, публичные дома на Пигаль, и только к рассвету он нашел искомое на Мулен Руж, где молодой капитан все еще ораторствовал перед репортерами и проститутками!

В этот момент мне приходится прижать указательный палец к губам, чтобы спрятать улыбку, потому что монолог генерала не лишен комических элементов, которые кажутся тем комичнее, что произносятся хриплым и гневным голосом Гонза. Я могу только представлять себе, каково это было для Лебрана-Рено – повернуться и увидеть надвигающегося на него Гонза, представить его лихорадочные попытки протрезветь, прежде чем предстать для объяснения своих действий сначала перед военным министром, а потом и перед самим президентом Казимиром-Перье[9], разговор с которым, вероятно, был для капитана чрезвычайно неприятным.

– В этом нет ничего смешного, майор! – Гонз таки заметил мою улыбку. – Мы сейчас не в состоянии вести войну с Германией! Если они решат воспользоваться этим случаем для нападения на нас, то один Господь Бог сможет спасти Францию!

– Конечно, генерал.

Гонз принадлежит к тому поколению, что и Мерсье с Буадефром, поколению, бывшему во времена бойни 1870 года молодыми офицерами и так и не залечившему старые шрамы: немецкая тень до сих пор пугает их. «Трое против двоих» – вот их извечная пессимистическая мантра: «На каждых двух французов приходится три немца. В Германии тратят три франка на вооружение на каждые наших два – тот максимум, который мы можем себе позволить». Я презираю их пораженчество.

– И как реагировал Берлин? – спрашиваю я.

– Сейчас в Министерстве иностранных дел ведутся переговоры с целью выработки совместного заявления, где теми или иными словами будет сказано, что Германия не более ответственна за документы, которые им присылают, чем мы за те, которые поступают к нам.

– Они просто обнаглели!

– Я так не считаю. Они всего лишь прикрывают своего агента. Мы делаем то же самое. Но я могу вам сказать, что ситуация весь день была крайне опасная.

Чем больше я думаю об этом, тем забавнее мне представляется случившееся.

– Неужели они готовы разорвать дипломатические отношения и поставить наши страны на грань войны ради защиты одного шпиона?

– Они, конечно, смущены – их поймали за руку. Положение унизительное. Типично прусская обостренная реакция…

Рука Гонза дрожит. Он прикуривает сигарету от старой, роняет окурок в отпиленную верхушку раковины, служащую ему пепельницей, снимает несколько табачных волокон с языка, потом снова разваливается на диване, глядя на меня сквозь облачко дыма.

– Я смотрю, вы так и не прикоснулись к коньяку.

– Предпочитаю иметь ясную голову, когда разговор идет о войне.

– Ха! А мне в такие минуты как раз нужно выпить. – Генерал допивает свой коньяк и принимается крутить стакан в руке. По тому, как он поглядывает на графин, я вижу: ему отчаянно хочется налить себе еще, но он не желает выглядеть передо мной пьяницей. Гонз откашливается и говорит: – Вы, Пикар, произвели благоприятное впечатление на министра вашим поведением, пока все это длилось. И на начальника штаба. За последние три месяца вы, несомненно, приобрели ценный опыт разведывательной работы. Поэтому мы собираемся рекомендовать вас на повышение. Мы хотим предложить вам возглавить статистический отдел.

Я пытаюсь скрыть разочарование. Шпионаж – грязная работа. Все, что я увидел в деле Дрейфуса, лишь усилило мое негативное отношение к ней. Не для этого я поступал в армию.

– Но ведь у отдела уже есть весьма способный глава – полковник Сандерр, – возражаю я.

– Да, он способный. Но Сандерр – больной человек, и, между нами говоря, он вряд ли поправится. И потом, он занимает этот пост вот уже десять лет, ему нужно отдохнуть. А теперь, Пикар, простите меня, но ввиду особой секретности информации, которая будет проходить через ваши руки, я обязан задать вам этот вопрос: нет ли в вашем прошлом или частной жизни чего-то такого, что могло бы сделать вас объектом шантажа?

С нарастающим разочарованием я понимаю, что моя судьба уже решена, вероятно, это случилось предыдущим днем, когда Гонз встречался с Мерсье и Буадефром.

– Нет, – отвечаю я, – ничего такого мне про себя не известно.

– Вы, насколько я знаю, не женаты?

– Нет.

– Есть для этого какие-то особые причины?

– Я люблю одиночество. И не могу позволить себе брак – мне это не по карману.

– И это все?

– Все.

– Какие-нибудь денежные проблемы?

– Нет денег, нет и проблем, – пожимаю плечами я.

– Хорошо. – Гонз смотрит на меня с облегчением. – Значит, решено.

Но я все еще продолжаю бороться с собственной судьбой:

– Вы же понимаете, что существующие кадры не воспримут чужака… А кандидатуру заместителя полковника Сандерра вы не рассматривали?

– Он уходит в отставку.

– Или майора Анри?

– О, Анри хороший солдат. Он вскоре возьмется за работу и будет делать то, что необходимо для отдела.

– А сам он не хочет занять этот пост?

– Хочет, но ему для такой должности не хватает образования и социального лоска. Отец его жены держит ферму, кажется.

– Но я ничего не смыслю в шпионаже.

– Ну, хватит, мой дорогой Пикар! – говорит Гонз уже слегка раздраженным голосом. – Вы обладаете всеми необходимыми качествами, которые требуются для этой должности. В чем проблема? Да, официально такого подразделения не существует. Ни парадов, ни историй в газетах. Вы никому не сможете сказать, в чем состоит ваша работа. Но все важные персоны будут знать, чем вы занимаетесь. У вас будет ежедневный доступ к министру. И конечно, вас повысят в звании до полковника. – Он внимательно смотрит на меня. – Вам сколько лет?

– Сорок.

– Сорок! Да во всей армии нет ни одного человека, который в вашем возрасте получил бы такое звание. Только представьте себе: вы задолго до пятидесяти станете генералом! А после… В один прекрасный день можете стать начальником Генштаба.

Гонз прекрасно знает, как манипулировать мною. Я честолюбив – хотя и не без меры, надеюсь, – люблю, чтобы в жизни было кое-что еще, кроме армии… И все же, делая карьеру, хочу задействовать свои способности по максимуму. Я прикидываю: года два на должности, которая мне не очень по душе, а там передо мной откроются золотые перспективы. Мое сопротивление сломлено. Я сдаюсь.

– И когда это может произойти?

– Не сразу. Через несколько месяцев. Буду вам признателен, если это пока останется между нами.

– Конечно, я буду делать то, что необходимо армии, – киваю я. – Благодарен за доверие. Постараюсь его оправдать.

– Хороший человек! Не сомневаюсь в вас. А теперь я настаиваю, чтобы вы выпили коньяк, который так пока и не тронули…

Решено. Мы пьем за мое будущее. Пьем за армию. Потом Гонз провожает меня до двери, где берет меня под локоть и по-родительски пожимает. От него пахнет коньяком и сигаретным дымом.

– Я знаю, Жорж, вы считаете, что шпионаж – не солдатское дело. Но это не так. В современную эпоху это передовая. Мы должны сражаться с немцами каждый день. Они сильнее нас численно и по вооружению – «трое против двоих», не забывайте! – поэтому мы должны превосходить их в разведке. – Генерал еще сильнее сжимает мой локоть. – Выявление предателя вроде Дрейфуса для Франции не менее важно, чем выигрыш сражения на поле боя.

На улице снова идет снег. По всему проспекту Виктора Гюго тысячи снежинок попадают в сияние газовых фонарей. На дорогу ложится белый ковер. Странно. Я должен стать самым молодым полковником во французской армии, но я не испытываю восторга.

В квартире меня ждет Полин. Она по-прежнему в том же простом сером платье, которое было на ней за вторым завтраком, чтобы я мог иметь удовольствие снять его с нее. Она поворачивается ко мне спиной, давая мне возможность его расстегнуть, обеими руками поднимает волосы, открывая доступ к верхнему крючку. Я целую ее в шею и шепчу:

– Сколько у нас есть времени?

– Час. Он думает, что я в церкви. У тебя холодные губы. Где ты был?

Я чуть не начинаю ей объяснять, но потом вспоминаю наставление Гонза.

– Нигде, – отвечаю я.

Глава 3

Проходит шесть месяцев. Наступает июнь. Воздух прогревается, и вскоре Париж начинает вонять дерьмом. Вонь поднимается из канализационных сетей и обволакивает город, как гнилостный газ. Люди выходят из дома, надевая матерчатые маски или прижимая к носу платки, но помогает это мало. В газетах эксперты единогласны: все не так плохо, как во время первой «великой вони» 1880 года – про нее ничего сказать не могу – я был в то время в Алжире, – но начало лета так или иначе погублено.

«Невозможно выйти на балкон, – сетует „Фигаро“, – невозможно посидеть на открытой террасе одного из наших битком набитых веселых кафе – гордости наших бульваров, – потому что ощущение такое, будто находишься с подветренный стороны какого-то неотесанного великана».

Этот запах оседает в волосах и одежде, обосновывается в ноздрях, даже на языке, отчего все имеет вкус порчи. В такой атмосфере я вступаю в должность начальника статистического отдела.

Майор Анри, который приходит за мной в военное министерство, иронизирует по этому поводу:

– Все это ерунда. Вот выросли бы вы на ферме! Человеческое говно, поросячье – какая разница? – Его лицо в жару гладкое и упитанное, словно у большого розового ребенка. На губах постоянно подрагивает ухмылка. Он обращается ко мне, чуть акцентируя мое звание: – Полковник Пикар! – и в этом слышится одновременно уважение, поздравление и издевка.

Я не обижаюсь. Анри будет моим заместителем – компенсация за то, что его обошли, не назначили начальником отдела. С этого дня мы будем играть роли не менее древние, чем сама война. Он – опытный старый солдат, выслужившийся из рядовых, бывший старший сержант, на плечах которого вся основная нагрузка. Я более молодой офицер, теоретически глава отдела, которому нужно не позволить нанести слишком большой ущерб работе. Я думаю, если мы оба не будем перегибать палку, то отлично сработаемся.

– Ну что, полковник, идем? – говорит Анри.

Я никогда прежде не был в статистическом отделе, – неудивительно, даже о его существовании знают немногие, а потому попросил Анри устроить для меня вводную экскурсию. Я жду, что мне покажут глухие закоулки министерства. Но майор проводит меня через задние ворота, а дальше по короткой дорожке до древнего, закопченного дома на углу улицы Юниверсите, мимо которого я проходил много раз, считая его заброшенным. На затененных окнах тяжелые ставни. У двери никакой таблички. Внутри в мрачном вестибюле стоит тот же липкий запах сточной канавы, что и в остальном Париже, но с добавлением затхлой сырости.

Анри проводит пальцем по наросту черных спор на стене.

– Несколько лет назад этот дом собирались снести, – говорит он. – Но полковник Сандерр остановил их. Никто не имеет права беспокоить нас здесь.

– Не сомневаюсь.

– Это Бахир. – Анри показывает на пожилого привратника-араба в синем мундире и штанах алжирского полка, он сидит на стуле в углу. – Он знает все наши секреты, правда, Бахир?

– Да, майор!

– Бахир, это полковник Пикар.

Мы входим в тускло освещенный коридор, и Анри распахивает дверь, за которой я вижу четыре-пять сомнительных личностей, которые курят трубки и играют в карты. Они поворачиваются и сверлят меня взглядом, и мне хватает времени оценить поношенный диван и стулья, драный ковер.

– Извините за вторжение, господа, – произносит Анри.

Он быстро закрывает дверь.

– Кто они? – спрашиваю я.

– Просто люди, которые работают на нас.

– И что у них за работа?

– Полицейские агенты. Информаторы. Люди с полезными навыками. Полковник Сандерр считает, что лучше держать их здесь от греха подальше, чем позволять шляться по улицам.

Мы поднимаемся по скрипучей лестнице – там, как говорит Анри, находится «внутреннее святилище». Двери закрыты, а потому в коридоре второго этажа почти нет естественного света. Здесь проведено электричество, но без малейшей попытки заделать те места, где проложены провода. Кусок лепного потолка обвалился и теперь стоит у стены.

Меня представляют личному составу сотрудников. У каждого из них собственный кабинет, и дверь во время работы заперта. Я знакомлюсь с майором Кордье, алкоголиком, которого ждет скорая отставка, он сидит в рубахе и читает антисемитские газеты «Либр пароль» и «Энтрансижан» – для работы или для удовольствия, я не спрашиваю.

Есть и новенький, капитан Жюнк, которого я немного знаю: он был слушателем моих лекций в Высшей военной школе, высокий, мускулистый человек с громадными усами, на нем сейчас фартук и пара тонких перчаток. Он вскрывает стопку перехваченных писем с помощью подобия чайника, разогреваемого на газовой горелке, чтобы распарить клей на конверте. Называется это «влажное вскрытие», сообщает мне Анри.

В соседнем кабинете сидит еще один капитан – Вальдан, он использует сухой метод, скребет печати скальпелем: я смотрю несколько минут, как он проделывает крохотные отверстия по обе стороны клапана, вводит внутрь длинный, тонкий пинцет, проворачивает раз десять, свертывая письмо в цилиндр, а потом ловко вытаскивает через отверстие, не оставляя никаких следов. Наверху мсье Гриблен, паукоподобный архивист, который принес бинокль на разжалование Дрейфуса, сидит в середине большого кабинета, заполненного запертыми шкафами, он инстинктивно прячет то, что читает, когда я появляюсь. В кабинете капитана Маттона пусто: Анри объясняет, что тот уходит – работа ему не по вкусу. Наконец меня представляют капитану Лоту, которого я тоже помню по церемонии разжалования: еще один красивый светловолосый кавалерист из Эльзаса: ему за тридцать, он говорит по-немецки. Ему бы гонять в седле по пригородам Парижа, а он сидит здесь, на нем тоже фартук. Капитан горбится над столом и в сильном электрическом свете разглядывает маленькую горку разорванной в клочья писчей бумаги, перемещает клочки с помощью пинцета. Я смотрю на Анри в ожидании объяснения.

– Нам следует поговорить об этом, – отвечает он на мой взгляд.

Мы спускаемся на площадку второго этажа.

– Здесь мой кабинет. – Майор показывает на дверь, не открывая ее. – А там работает полковник Сандерр. – На его лице вдруг появляется мучительное выражение. – Вернее, работал… Полагаю, теперь это ваш кабинет.

– Что ж, мне ведь нужно где-то работать.

Чтобы попасть в кабинет, мы проходим по вестибюлю, где стоят два стула и вешалка для фуражек. Кабинет неожиданно мал и темен. Шторы на окнах задернуты. Я включаю свет. Справа от меня большой стол, слева – солидный стальной шкаф с впечатляющим замком. Посередине письменный стол, с одной стороны от него вторая дверь, ведущая в коридор, за столом – высокое окно. Я подхожу к нему, раздвигаю пыльные шторы, и передо мной неожиданно открывается вид на регулярный сад. Моя специальность – топография, то есть понимание того, где находятся предметы по отношению друг к другу, четкое определение их взаимного расположения, расстояний между ними. Тем не менее у меня уходит несколько секунд на то, чтобы понять, что я вижу сзади дворец де Бриенн и министерский сад. Никогда не видел его под таким углом.

– Бог ты мой, да я бы мог заглянуть в кабинет министра, будь у меня телескоп!

– Хотите, чтобы я вам его достал?

– Нет. – Я смотрю на Анри. Не могу понять, шутит он или нет. Поворачиваюсь к окну и пытаюсь его открыть. Ладонью несколько раз ударяю по задвижке, но та наглухо приржавела. Я уже начинаю ненавидеть это место. – Ну хорошо, – говорю я, стряхивая ржавчину с ладони. – Буду полагаться на вас, майор. Особенно несколько первых месяцев. Все это для меня в новинку.

– Естественно, полковник. Но сначала позвольте мне вручить вам ваши ключи. – Анри протягивает мне пять ключей на металлическом колечке с легкой цепочкой, чтобы можно было пристегнуть к поясу. – От входной двери. От двери вашего кабинета. От сейфа. И от вашего стола.

– А этот?

– Этот от двери дворца де Бриенн, выходящей в сад. Когда вам необходимо увидеть министра, вы пользуетесь этим ключом. Его полковнику Сандерру вручил генерал Мерсье.

– Что-то не так с парадной дверью?

– Через эту быстрее. И незаметнее.

– У нас есть телефон?

– Да. Перед кабинетом капитана Вальдана.

– А секретарь?

– Полковник Сандерр не доверял им. Если вам нужно какое-то дело, попросите Гриблена. Если нужно сделать копию, можете прибегнуть к помощи одного из капитанов. Вальдан умеет печатать на машинке.

У меня такое чувство, будто я оказался в какой-то религиозной секте, соблюдающей темные обряды. Военное министерство построено на территории, которую прежде занимал женский монастырь, и офицеров Генерального штаба на улице Сен-Доминик называют «доминиканцы» из-за их строго секретного режима. Но я уже вижу, что в статистическом отделе никаких строгостей нет.

– Вы хотели сказать мне, над чем сейчас работает капитан Лот.

– У нас есть агент в немецком посольстве. Он регулярно доставляет нам выброшенные документы, которые предназначались для сжигания в посольской печи вместе с другим мусором. Но эти документы попадают не в печь, а к нам. По большей части они разорваны, и нам приходится их восстанавливать. Тонкая работа. Лот большой умелец.

– Так вы впервые и вышли на Дрейфуса?

– Да.

– Восстановив разорванное письмо?

– Именно.

– Бог ты мой, почти из ничего! И кто этот агент?

– Мы всегда используем кодовое имя – Огюст. А продукт обозначается как «обычный маршрут».

– Хорошо, – улыбаюсь я, – спрошу иначе: кто такой Огюст? – Анри медлит с ответом, но я полон решимости выдавить из него эти сведения: если я хочу когда-либо разобраться в этой работе, то должен знать, как функционирует служба снизу доверху. И чем скорее, тем лучше. – Да ну же, майор, я ведь глава отдела. Вы должны мне сказать.

– Женщина по имени Мари Бастьян, – неохотно отвечает он. – Она работает в посольстве уборщицей. В частности, убирает кабинет немецкого военного атташе.

– И давно она работает на нас?

– Пять лет. Я ее куратор. Я плачу ей двести франков в месяц. – Анри не может противиться желанию и хвастливо добавляет: – Это крупнейшая сделка в Европе!

– Как она доставляет нам материал?

– Раз в неделю, в определенное время я встречаюсь с ней в церкви, здесь неподалеку. Иногда два раза – по вечерам, когда все успокаивается. Нас никто не видит. Я сразу же уношу материалы домой.

– Домой? – Я не могу скрыть удивления. – А это безопасно?

– Абсолютно. Там только моя жена и я. Да наш ребенок. Я просматриваю материал дома, пробегаю то, что по-французски, – немецкого я не знаю. Лот работает с немецкими документами здесь.

– Ясно. – Хотя я согласно киваю, такая процедура представляется мне абсолютной любительщиной. Но я не собираюсь устраивать выволочки в первый день работы. – У меня чувство, что мы прекрасно сработаемся, майор Анри.

– Очень на это надеюсь, полковник.

Я смотрю на часы.

– Прошу прощения, мне вскоре нужно уходить на встречу с начальником Генштаба.

– Хотите, чтобы я пошел с вами?

– Нет, – отвечаю я. И опять я не уверен, серьезно Анри говорит или шутит. – В этом нет необходимости. Он пригласил меня на второй завтрак.

– Отлично. Если я вам понадоблюсь, я у себя в кабинете.

Наш разговор формализован, как па-де-де[10].

Анри отдает честь и уходит. Я закрываю дверь, осматриваюсь. По коже у меня бегут мурашки – такое чувство, будто я вырядился в одежды мертвеца. На стене темные пятна – там висели фотографии Сандерра, на столе следы, оставленные его сигаретами, колечки, оставленные его чашками с кофе. Его присутствие угнетает меня. Потертости на ковре показывают, как полковник отодвигал стул. Я нахожу нужный ключ и открываю сейф. Внутри несколько десятков нераспечатанных писем, адресованных в различные места в городе на четыре или пять различных имен – предположительно псевдонимы. Насколько я понимаю, это, вероятно, отчеты агентов Сандерра, полученные уже после его ухода. Я открываю одно. «Необычная активность в районе Меца…» Закрываю его. Шпионская работа – как я ее ненавижу! Не нужно было соглашаться на эту должность. Не могу себе представить, что я когда-нибудь буду чувствовать себя здесь как дома.

Под письмами тонкий конверт с большой фотографией – двадцать пять сантиметров на двадцать. Я тут же узнаю ее по судебным материалам Дрейфуса – копия знаменитого «бордеро»[11], которую он приложил к передаваемым немцам документам. Это была главная улика, предъявленная ему в суде. До сегодняшнего утра я понятия не имел, как ее получил статистический отдел. И неудивительно. Не могу не восхищаться искусной работой Лота. Никто, глядя на документ, не сказал бы, что когда-то он был разорван на мелкие кусочки: все разрывы аккуратно заделаны, полное впечатление, что перед тобой цельный документ.

Я сажусь за стол, отпираю его. Несмотря на медленное прогрессирование болезни, похоже, что Сандерр покинул свое рабочее место в спешке. Кое-что там осталось. И это оставшееся перекатывается в ящиках, когда я их открываю. Кусочки мела. Шарик воска для печатей. Несколько иностранных монет. Четыре пули. И всевозможные баночки и пузырьки от лекарств: ртуть, экстракт гваяковой коры[12], йодид калия.

Генерал Буадефр приглашает меня в «Жокей-клуб», чтобы отметить мое назначение, что весьма благородно с его стороны. Все окна закрыты, двери заперты, на всех столах стоят букеты фрезии и вазочки со сладким горошком. Но ничто не может полностью изгнать сладковато-горький запах человеческих экскрементов. Буадефр делает вид, что ничего этого не замечает. Он заказывает доброго белого бургундского и выпивает почти все, его щеки медленно багровеют. Я пью мало, и рядом с тарелкой у меня, как и подобает хорошему штабному офицеру, лежит открытый блокнот.

За соседним столиком сидит президент клуба, Состен де Ларошфуко, герцог Дудовиль. Он подходит, чтобы поздороваться с генералом. Буадефр представляет меня. Нос и скулы герцога кажутся хрупкими и бороздчатыми, как меренги, его рукопожатие подобно прикосновению истонченной кожи к моим пальцам.

За печеной форелью генерал говорит о новом царе Николае II. Буадефру важно знать о любых русских анархистских ячейках, которые могут действовать в Париже.

– Я хочу, чтобы вы на сей счет держали ухо востро. Все, что мы можем передать Москве, будет полезно для наших переговоров. – Он проглатывает кусочек рыбы и продолжает: – Союз с Россией одним дипломатическим ударом поможет преодолеть нашу слабость при конфликте один на один с Германией. Это равносильно армии в сто тысяч человек. Вот почему половину своего времени я отдаю иностранным делам. На высшем уровне грань между военными и политиками перестает существовать. Но мы не имеем права забывать, что армия всегда должна быть выше обычной партийной политики.

Это наводит Буадефра на мысль о Мерсье, который уже перестал быть военным министром, а теперь досиживает срок до пенсии в качестве командующего Четвертого армейского корпуса в Ле-Мане.

– Он оказался прав, предвидя падение президента, но ошибался, предполагая, что у него есть шанс занять президентское кресло.

Я настолько удивлен, что перестаю есть, вилка замирает у меня в руке.

– Генерал Мерсье предполагал, что может стать президентом?

– Да, он предавался такому заблуждению. Вот вам одна из проблем Республики – в монархии, по крайней мере, никто серьезно не надеется стать королем. Когда мсье Казимир Перье ушел в январе в отставку, сенат и палата депутатов собрались в Версале, чтобы выбрать его преемника, и «друзья» генерала Мерсье – назовем их деликатно таким образом – распространили листовку, призывающую их избрать человека, который передал изменника Дрейфуса в руки трибунала. И из трех сотен он получил ровно три голоса.

– Я этого не знал.

– Я думаю, это было то, что наши английские друзья называют «безнадежная попытка», – улыбается Буадефр. – Но политики, конечно, никогда его не забудут. – Он вытирает усы салфеткой. – Вам теперь придется думать чуть больше политически, полковник, если вы хотите оправдать огромные надежды, которые мы на вас возлагаем. – Я чуть наклоняю голову, словно начальник штаба вешает мне на шею награду.

– Скажите мне, что вы думаете о деле Дрейфуса? – спрашивает он.

– Отвратительное, – отвечаю я. – Низкое. Сбивающее с толку. Я рад, что оно закончилось.

– Вот только закончилось ли? Я думаю сейчас как политик, а не как военный. Евреи – самая настойчивая раса. Для них Дрейфус, сидящий на своей скале, словно больной зуб. Они одержимы этим. Они не оставят дело в покое.

– Он символ их позора. Но что они могут сделать?

– Не могу сказать. Но что-то они сделают, в этом можно не сомневаться. – Буадефр смотрит сквозь экипажи, двигающиеся по улице Рабле, и замолкает на несколько секунд. Его профиль в пахучих солнечных лучах подобен чеканке, он словно вырезан во плоти веками тщательного отбора. Мне на ум приходит статуя смиренного норманнского рыцаря, стоящего на коленях в какой-нибудь часовне в Байё. Буадефр говорит задумчиво: – Касательно того, что сказал тому молодому капитану Дрейфус об отсутствии у него мотива к предательству… Я думаю, мы должны быть готовы выступить с возражением на его слова. Я хочу, чтобы вы поддерживали это дело на плаву. Узнайте про его семью – «кормите дело», как говорил ваш предшественник. Может быть, вам удастся собрать побольше информации о мотивах, чтобы мы держали ее наготове, если понадобится.

– Да, генерал, конечно. – Я делаю запись в своем блокноте под «русскими анархистами»: «Дрейфус – мотивы».

Приносят утиный паштет, и разговор переходит на недавний немецкий морской парад в Киле.

Днем я извлекаю письма агентов из сейфа в моем новом кабинете, укладываю их в портфель и отправляюсь к полковнику Сандерру. Его адрес дает мне Гриблен – это всего в десяти минутах ходьбы, на улице Леонс-Рейно, за рекой. На звонок выходит его жена. Когда я сообщаю ей, что я преемник ее мужа на службе, она откидывает назад голову, как змея, готовящаяся к броску.

– Вы заняли его должность, мсье, что еще вы хотите от него?

– Если сейчас это неудобно, я могу зайти в другое время.

– Ах можете? Как мило с вашей стороны! Но с какой стати ему будет приятно видеть вас в любое время?

– Все в порядке, дорогая, – слышу я откуда-то из глубины квартиры усталый голос Сандерра. – Пикар – эльзасец. Впусти его.

– Хорошо, – горько произносит она, продолжая смотреть на меня, словно ее следующие слова обращены ко мне. – Ты слишком добр с этими людьми!

Тем не менее она отходит в сторону и пропускает меня.

– Я в спальне, Пикар, проходите, – слышу я голос Сандерра, иду в его направлении и оказываюсь в комнате с наглухо занавешенными окнами и запахом дезинфицирующих средств. Он в ночной рубахе, полулежит, опершись на подушки. Я вхожу, и Сандерр включает лампу. Когда он поворачивает ко мне небритое лицо, я вижу, что оно покрыто язвами, некоторые из них свежие и влажные, другие зажившие и сухие. Я слышал, что его состояние резко ухудшилось, но понятия не имел, что до такой степени.

– На вашем месте я бы не подходил близко, – предупреждает он.

– Извините за вторжение, полковник, – говорю я, стараясь подавить отвращение, – но мне нужна ваша помощь. – Я поднимаю портфель.

– Я так и думал. – Сандерр указывает дрожащим пальцем на портфель. – Они все там? Покажите-ка мне.

Я вытаскиваю письма и подхожу к кровати.

– Насколько я понимаю, это сообщения агентов. – Я кладу письма на одеяло, чтобы он мог до них дотянуться, и отхожу. – Но я не знаю, кто они и кому из них можно доверять.

– Мой девиз: не доверять никому. Тогда вас не постигнет разочарование. – Сандерр поворачивается, чтобы взять очки с прикроватного столика. И я вижу язвы под щетиной на его челюсти и на шее, они синевато-багровой полосой проходят по шее. Он надевает очки и, прищурившись, разглядывает одно из писем. – Сядьте. Возьмите этот стул. Карандаш у вас есть? Вам нужно будет записать.

В течение нескольких следующих часов мы работаем без перерыва – Сандерр проводит со мной экскурсию по своему секретному миру: этот человек работает в прачечной, обслуживающей немецкий гарнизон в Меце; этот занимает должность в железнодорожной компании на восточной границе; это – любовница немецкого офицера в Мюлузе; это мелкий уголовник из Лотарингии, готовый по приказу ограбить любой дом; этот – пьяница; это патриотка, которая ведет хозяйство военного губернатора и в 1870 году потеряла племянника; доверяйте этому и этому; его или ее не замечайте; этому нужно немедленно дать три сотни франков; от этого нужно отказаться…

Я записываю с той скоростью, с которой говорит полковник, пока мы не просматриваем все письма. Сандерр по памяти надиктовывает мне имена других агентов и их псевдонимы, говорит, что их адреса известны Гриблену. Он начинает уставать.

– Вы хотите, чтобы я ушел? – спрашиваю я.

– Через минуту. – Сандерр с трудом поднимает руку. – Там в шифоньере пара вещей, которые вам понадобятся. – Он смотрит, как я встаю на колени, чтобы открыть дверцу. Достаю сейф, очень тяжелый, и большой конверт. – Откройте их, – говорит он. Сейф не заперт. Внутри небольшое состояние из золотых монет и банкнот, в основном французские франки, но есть и немецкие марки, и английские фунты. – Там всего должно быть на сумму около сорока восьми тысяч франков. Когда деньги подойдут к концу, обратитесь к Буадефру. Мсье Палеолог из Министерства иностранных дел тоже имеет инструкции делать взносы. Используйте их для оплаты агентов, для специальных платежей. Всегда имейте достаточно денег при себе. Положите сейф в свою сумку.

Я делаю то, что он говорит, потом открываю конверт. Там около сотни листов: список имен и адресов, они аккуратно записаны, систематизированы по департаментам Франции.

– Это необходимо обновлять, – говорит полковник.

– Что это?

– Работа всей моей жизни. – Он испускает сухой смешок, который переходит в кашель.

Я переворачиваю листы. Здесь две-три сотни имен.

– Кто они?

– Подозреваемые в предательстве. В случае войны подлежат немедленному аресту. Региональные полицейские отделения знают только имена тех, кто проживает в их юрисдикции. Есть и контрольный экземпляр, он находится у министра. Есть и более полный список – он хранится у Гриблена.

– Более полный?

– Там сто тысяч имен.

– Ничего себе списочек! – восклицаю я. – Он, должно быть, толщиной с Библию! Кто они?

– Иностранцы, которые должны быть интернированы в случае начала военных действий. И еще в него не включены евреи.

– Вы считаете, что в случае войны евреи должны быть интернированы?

– По меньшей мере их нужно обязать зарегистрироваться, ограничить комендантским часом и обязательством не покидать место жительства. – Дрожащей рукой Сандерр снимает очки и кладет их на прикроватный столик, ложится на подушку и закрывает глаза. – Моя жена очень предана мне, как вы видели… гораздо преданнее, чем было бы большинство жен в такой ситуации. Она считает мою отставку несправедливой. Но я говорю ей, что счастлив отойти на задний план. Когда я оглядываю Париж, повсюду вижу иностранцев и думаю об общем упадке нравственности и художественных стандартов – я понимаю, что больше не знаю своего города. Вот почему мы проиграли войну семидесятого года – нация перестала быть чистой.

Я начинаю собирать письма и укладывать их в портфель. Такого рода разговоры всегда утомляют меня: старики вечно сетуют, что мир катится в тартарары. Это такие банальности. Я спешу покинуть его удручающее общество. Но мне еще нужно задать ему один вопрос.

– Вы упомянули евреев, – говорю я. – Генерала Буадефра беспокоит возможное возобновление интереса к делу Дрейфуса.

– Генерал Буадефр – настоящая старуха, – говорит Сандерр таким голосом, будто сообщает о некоем известном научном факте.

– Его волнует отсутствие очевидных мотивов…

– Мотивов? – бормочет Сандерр. Его голова сотрясается на подушке – я не знаю: то ли от недоумения, то ли это следствие его болезни. – Что за чушь он несет? Какие мотивы? Дрейфус – еврей, он больше немец, чем француз! Бóльшая часть его семьи живет в Германии! Какие еще мотивы нужны генералу?

– Тем не менее он просил меня «подкармливать дело». Именно так и сказал.

– Информации в деле Дрейфуса более чем достаточно. Семь судей пришли к такому мнению и единогласно признали его виновным. Если у вас возникнут затруднения, поговорите об этом с Анри.

С этими словами Сандерр натягивает одеяло себе на плечи и поворачивается на бок спиной ко мне. Я жду около минуты. Наконец благодарю его за помощь и прощаюсь. Если он меня и слышит, то не отвечает.

Я стою на улице близ дома Сандерра, на несколько секунд ослепленный солнечным светом после мрака его спальни с ее больничной атмосферой. Мой портфель так набит деньгами, именами предателей и шпионов, что оттягивает мою руку. Я пересекаю проспект Трокадеро в поисках экипажа, поглядываю налево, чтобы убедиться, что меня не собьет какой-нибудь лихой ездок, и в этот момент мой взгляд падает на изящный многоквартирный дом с двойными дверями и голубой табличкой рядом с номером 6. Поначалу у меня не возникает никаких ассоциаций, но потом я вдруг резко останавливаюсь и смотрю на табличку еще раз: «Проспект Трокадеро, 6». Вспоминаю адрес – много раз видел его в бумагах. Здесь до ареста жил Дрейфус.

Я оглядываюсь на улицу Леонс-Рейно. Конечно, это совпадение, но довольно удивительное: оказывается, Дрейфус жил так близко к своему заклятому врагу, что они могли видеть друг друга из своих дверей. По меньшей мере они не раз сталкивались на улице, поскольку в одно время ходили в военное министерство и из него. Я останавливаюсь на краю тротуара, закидываю назад голову и, прикрыв глаза козырьком ладони, разглядываю великолепное здание. У каждого окна есть балкон с коваными перилами, его ширины достаточно, чтобы сидеть и любоваться Сеной, – собственность гораздо более богатая, чем у Сандерра, чей дом втиснут на узкую мощеную улочку.

Меня привлекает что-то в окне второго этажа: бледное лицо мальчика, он смотрит на меня, словно инвалид, который не может выйти из дома. К нему подходит молодая женщина с таким же бледным, как у него, лицом в обрамлении темных кудрей – вероятно, его мать. Она стоит за сыном, положив руки ему на плечи, и вместе они смотрят на меня – полковника в форме, наблюдающего за ними с улицы. Потом женщина шепчет что-то на ухо мальчику, осторожно увлекает его за собой – и они исчезают.

Глава 4

На следующее утро я рассказываю о странном видении майору Анри. Он хмурится.

– Окно второго этажа дома номер шесть? Вероятно, это была жена Дрейфуса и его ребенок – как его зовут? Пьер – вот как. И еще есть девочка – Жанна. Мадам Дрейфус не выпускает детей из дома, чтобы те не услышали истории про своего отца. Она сказала им, что он выполняет специальное задание за границей.

– И они ей верят?

– А почему бы им не верить? Они такие крохи.

– Откуда вы все это знаете?

– Можете не беспокоиться, мы все еще за ними приглядываем.

– И насколько плотно?

– У нас есть агент среди их слуг. Мы следим за их перемещениями. Перехватываем почту.

– Даже спустя шесть месяцев после вынесения приговора Дрейфусу?

– У полковника Сандерра была теория, что Дрейфус может оказаться частью шпионской группы. Он считал, что если мы будем вести наблюдение за семьей, то сможем выйти на других предателей.

– Но не вышли?

– Пока нет.

Я откидываюсь на стуле, разглядывая Анри. Вид у него дружелюбный, он явно не в лучшей форме, но я бы сказал, что под слоем жирка он физически силен: такие ребята могут крепко выпить в баре, умеют рассказать хорошую историю, когда в настроении. Мы полная, абсолютная противоположность друг другу.

– Вы знали, – спрашиваю я, – что полковник Сандерр живет всего в сотне метров от дома Дрейфуса?

Время от времени в глазах Анри появляются озорные искорки. Это единственная трещинка в его броне добродушия.

– Неужели так близко? Я этого не знал.

– Да, близко. Да что говорить – мне думается, они жили так близко, что непременно время от времени встречались – просто сталкиваясь на улице.

– Вполне возможно. Я точно знаю, что полковник пытался избегать Дрейфуса. Он его не любил, считал, что тот всегда задает слишком много вопросов.

«Он наверняка его не любил, – думаю я. – Еврей в роскошной квартире с видом на Сену…» Я представляю Сандерра, который в девять утра резво вышагивает к улице Сен-Доминик, а молодой капитан пытается пристроиться рядом с ним и завязать разговор. Когда я соприкасался с Дрейфусом, мне неизменно казалось, что у него не хватает некоего важного винтика, который подсказал бы ему, когда он действует людям на нервы или когда те не хотят с ним разговаривать. Нет, он был неспособен понять, какое впечатление производит на других, а Сандерр, всюду видевший заговор, даже если две бабочки сели на один цветок, все больше проникался подозрением по отношению к этому любопытному соседу-еврею.

Я открываю ящик стола и достаю разные лекарства, которые обнаружил днем ранее: две жестяные коробочки и два маленьких синих пузырька. Показываю их Анри.

– Полковник Сандерр оставил их в столе.

– Забыл. Позвольте? – Анри неуверенными пальцами берет их у меня. – Я поручу вернуть их ему.

Я не могу противиться и говорю:

– Ртуть, экстракт гваяковой коры, йодид калия… Вы ведь знаете, для лечения какой болезни обычно используются эти средства?

– Нет. Я не доктор.

Я решаю оставить эту тему.

– Мне нужен полный отчет о семье Дрейфуса – с кем встречаются, что могут сделать для помощи осужденному. Еще я хочу прочесть всю переписку Дрейфуса – что он писал с Чертова острова, что получал. Я полагаю, его переписка цензурируется и у нас есть копии.

– Естественно. Я скажу Гриблену, он все организует. – Поколебавшись немного, Анри спрашивает: – Позвольте узнать, полковник, с чего такой интерес к Дрейфусу?

– Генерал Буадефр считает, что дело может иметь политические последствия. Он хочет, чтобы мы были готовы.

– Понимаю. Немедленно займусь этим.

Он уходит с лекарствами Сандерра. Анри, несомненно, знает, от какой болезни прописывают эти лекарства: мы оба в свое время вытаскивали немало солдат из незарегистрированных борделей и знаем стандартный курс лечения. Поэтому мне остается только размышлять над тем, чем чревато наследование должности начальника секретной службы от человека, который страдает от последней стадии сифилиса, более известной как прогрессивный паралич.

В тот день я пишу мой первый секретный доклад в Генеральный штаб – «бланк», как его называют на улице Сан-Доминик. Я составляю его на основе провинциальных немецких газет и письма одного из агентов, о котором мне рассказал Сандерр: «Корреспондент из Меца сообщает, что в последние дни наблюдается повышенная активность войск в гарнизоне Меца. В городе нет ни шума, ни тревоги, но военные власти проводят интенсивные войсковые учения…»

Закончив, я перечитываю доклад и спрашиваю себя: имеет ли он какое-то значение? Соответствует ли он действительности? Откровенно говоря, у меня нет на этот счет никаких соображений. Я знаю только, что должен представлять «бланк» как минимум раз в неделю, а на первый раз ничего лучше я составить не могу. Я отправляю документ через дорогу в канцелярию Генерального штаба, готовясь к выволочкам за такую бесполезную работу. Но вместо выволочки Буадефр подтверждает получение, благодарит меня и отправляет копию главнокомандующему сухопутных войск. Могу себе представить разговор в офицерском клубе: «До меня дошли разговоры, что немцы что-то затеяли в Меце…» Теперь жизнь пятидесяти тысяч солдат на восточной границе на несколько дней станет чуть более несчастной из-за дополнительных учений и форсированных маршей.

Я получаю первый урок кабалистической власти «разведывательной службы» – сочетание слов, от которых в остальном разумный человек может сойти с ума и начать прыгать как сумасшедший.

День или два спустя Анри приводит в мой кабинет агента, чтобы ознакомить меня с ситуацией по Дрейфусу. Он представляет его как Франсуа Гене из французской уголовной полиции. Ему за сорок, кожа желтая от никотина или алкоголя. Или от того и другого. У него манеры одновременно напористые и подобострастные, что типично для определенного типа полицейских. Мы обмениваемся рукопожатием, и я вспоминаю его по моему первому утру в отделе: он один из тех, кто сидел за столом, курил трубку и играл в карты внизу.

– Гене осуществлял наблюдение за семьей Дрейфуса, – поясняет Анри. – Насколько я понял, вы хотите узнать, как с этим обстоят дела.

– Прошу. – Я показываю на стол в углу моего кабинета, и мы рассаживаемся вокруг него. У Гене с собой папка. У Анри тоже.

– Исполняя поручение полковника Сандерра, я сосредоточил свои усилия на фигуре старшего брата предателя – Матье Дрейфусе. – Гене извлекает из папки студийную фотографию и посылает ее мне по столешнице.

Матье красив, поразительно красив – ему бы нужно стать армейским капитаном, думаю я, а не Альфреду, который похож на банковского клерка.

– Объекту тридцать семь лет, – продолжает Гене, – он переехал из семейного дома в Мюлузе в Париж с единственной целью: вести кампанию в защиту брата.

– Значит, такая кампания ведется?

– Да, полковник: он пишет письма известным людям и дал знать, что готов платить хорошие деньги за информацию.

– Вы знаете – они очень богаты, – вставляет Анри. – А жена Дрейфуса и того больше. Она из семьи Адамар – торговцев бриллиантами.

– И каковы успехи брата?

– Есть один врач из Гавра, некто доктор Жибер, он старый друг президента Республики. Он с самого начала предложил ходатайствовать за Дрейфуса перед президентом Фором[13].

– И уже ходатайствовал?

Гене просматривает свои записи.

– Доктор завтракал с президентом в Елисейском дворце двадцать первого февраля. После чего Жибер отправился прямо в отель «Л’Атене», где его ждал Матье Дрейфус – один из наших людей проследовал туда за ним из квартиры Дрейфуса.

Гене дает мне отчет агента. «Объекты сидели в фойе и вели оживленный разговор. Я расположился за соседним столиком и услышал, как Б. говорит А. следующее: „Я вам передаю слова президента – именно секретное свидетельство, предоставленное судьям, и обеспечило обвинительный приговор, а не показания в суде“. Это утверждение эмоционально повторялось несколько раз… После ухода Б. А. остался сидеть в явно возбужденном состоянии. А. оплатил счет (копия прилагается) и ушел из отеля в 9.25».

Я смотрю на Анри:

– Президент сказал о том, что судьям было предъявлено секретное свидетельство?

– Людям рты не заткнешь, – пожимает плечами Анри. – Так или иначе, когда-нибудь это должно было всплыть.

– Да, но президент… Вас это не беспокоит?

– Нет. А почему меня это должно беспокоить? Вполне законная процедура. Это ничего не меняет.

По правде говоря, у меня такой уверенности нет. Я думаю о том, как бы прореагировал на это мой друг-юрист Леблуа.

– Согласен, это не отменяет вину Дрейфуса. Но если станет широко известно, что его осудили на основании секретного свидетельства, которого не видел ни он сам, ни его адвокат, то пойдут разговоры о том, что суд был несправедливым. – Теперь я начинаю понимать, почему Буадефр чуял неприятные политические последствия. – Мы знаем, как семья собирается воспользоваться этой информацией?

Анри смотрит на Гене, который отрицательно покачивает головой.

– Поначалу все они были очень взбудоражены. В Базеле состоялась семейная конференция. Они пригласили журналиста, еврея по имени Лазар. Он вращается в анархистских кругах. Но то было четыре месяца назад, а с тех пор они ничего больше не предприняли.

– Ну, одно они все-таки сделали, – подмигнув, говорит Анри. – Расскажите полковнику о мадам Леони – это поднимет ему настроение.

– Ах да, мадам Леони! – листая свой отчет, смеется Гене. – Она тоже друг доктора Жибера.

Он подает мне еще одну фотографию – женщина с простоватым лицом, лет пятидесяти, смотрит прямо в камеру, на голове – норманнский берет.

– И кто такая мадам Леони?

– Ясновидящая.

– Вы серьезно?

– Совершенно! Она впадает в ясновидческий транс и сообщает Матье факты по делу его брата, говорит, что получает их из мира духов. Матье познакомился с мадам Леони в Гавре, и она произвела на него такое впечатление, что он привез ее в Париж. Предоставил комнату в своей квартире.

– Вы себе можете такое представить?! – разражается смехом Анри. – Они же блуждают в потемках! Нет, полковник, этих людей мы можем не опасаться.

Я кладу фотографии Матье Дрейфуса и мадам Леони рядом и чувствую, как во мне нарастает беспокойство. Столоверчение, гадание, общение с мертвыми – все это очень модно в Париже сегодня. Иногда культурный уровень сограждан может вводить в отчаяние.

– Вы правы, Анри. Даже если они обнаружили, что существовал некий секретный документ, они все равно не смогут ничего добиться. Нам нужно только принять меры, чтобы так оно и оставалось. – Я обращаюсь к Гене: – Как вы осуществляете наблюдение?

– Наблюдение за ними очень плотное, полковник. Нянька мадам Дрейфус ежедневно докладывает нам. Консьерж в доме Матье Дрейфуса на улице Шатодан – наш информатор. У нас есть и еще один информатор – горничная его жены. Кухарка Матье и ее жених тоже держат ухо востро. Куда бы он ни пошел – за ним следуют наши люди. Почтовые власти переправляют все семейные почтовые отправления сюда, и мы снимаем с них копии.

– А здесь письма самого Дрейфуса. – Анри поднимает папку, которую принес, и передает мне. – Это нужно вернуть к завтрашнему дню.

Папка завязана на черные тесемки, на ней стоит официальная печать Министерства колоний. Я развязываю ее, открываю. Некоторые из писем оригинальные – те, что цензор решил не пропускать, а потому они и остались в министерстве, другие – копии отцензурированных писем. «Моя дорогая Люси, я и в самом деле спрашиваю себя, стоит ли мне жить дальше…» Я откладываю письмо, беру другое. «Мой дорогой, бедный мой Фред, как больно мне было расставаться с тобой…» Меня потрясают эти слова. Трудно думать об этом неуклюжем, неловком, неприветливом человеке как о «Фреде».

– С этого дня я хочу иметь копии всех писем, как только они попадают в Министерство колоний.

– Да, полковник.

– А вы, мсье Гене, должны продолжать наблюдение за семьей. Пока их возбуждение не выходит за рамки ясновидения, мы можем быть спокойны. Однако как только оно выйдет за эти рамки, нам, возможно, придется поломать головы. И не выпускайте из поля зрения факты, которые могут навести нас на дополнительные мотивы предательства Дрейфуса.

– Да, полковник.

На этом разговор заканчивается.

В конце дня я кладу папку с перепиской в свой портфель и беру ее домой.

Время дня еще теплое, золотое. Моя квартира находится достаточно высоко, и городские шумы в нее почти не проникают, а то, что доходит, глушится стенами, вдоль которых стоят книжные шкафы. Главный предмет в комнате – пианино «Эрар»[14], вывезенное из руин Страсбурга и каким-то чудом уцелевшее, его подарила мне мать. Я сажусь на кресло и стаскиваю сапоги. Закуриваю сигарету и смотрю на портфель, стоящий на рояльном табурете. Я должен переодеться и снова уйти из дома. А портфель оставить до возвращения. Но мое любопытство берет верх.

Я сажусь за крохотный секретер между двумя окнами и достаю папку. Первым в ней лежит письмо из военной тюрьмы Шерш-Миди[15], датированное 5 декабря 1894 года, когда со дня ареста Дрейфуса прошло более семи недель. Оно аккуратно скопировано цензором на линованную бумагу.

Моя дорогая Люси!

Наконец я могу написать тебе несколько слов. Мне только что сказали, что мой процесс состоится 19-го числа этого месяца. Видеться с тобой мне не разрешают.

Не буду писать тебе обо всем, что мне довелось пережить, в мире не найдется достаточно сильных слов, чтобы передать это.

Ты помнишь, я тебе говорил, как мы были счастливы? Жизнь нам улыбалась. Но потом раздался страшный удар грома, раскаты которого все еще звучат в моем мозгу. Меня обвинили в самом страшном преступлении, какое может совершить солдат! Даже сейчас я думаю, что стал жертвой какого-то ужасного кошмара…

Я переворачиваю страницу и быстро пробегаю строки до конца:

Обнимаю тебя тысячу раз, я так тебя люблю, так обожаю. Тысяча поцелуев детям. Не отваживаюсь спрашивать тебя о них.

Альфред

Следующее письмо – снова копия – написано из камеры две недели спустя, на следующий день после вынесения приговора:

Моя обида так велика, мое сердце так отравлено ядом, что я бы уже распрощался с жизнью, если бы меня не останавливали мысли о тебе, если бы мою руку не сдерживал страх причинить тебе еще бóльшую боль.

А потом копия письма Люси, написанного на Рождество:

Живи ради меня, умоляю тебя, мой дорогой друг, собери все силы и борись – мы будем бороться вместе, пока виновник не будет найден. Что станет со мной без тебя? Ничто не будет связывать меня с миром…

Мне неловко читать все это. Я словно слушаю, как пара занимается любовью в соседней комнате. Но в то же время я не могу остановиться. Я пропускаю несколько писем, пока не нахожу описание церемонии разжалования. Когда он пишет о «презрительных взглядах, которыми смотрят на меня мои бывшие товарищи», мне приходит в голову, что он имеет в виду и меня:

Их чувства легко понять, на их месте я бы тоже не скрывал презрения к офицеру, в чьем предательстве не сомневался бы. Но, увы, в том-то вся и горечь: предатель есть, но это не я…

Я останавливаюсь, закуриваю еще одну сигарету. Верю ли я в его заявления о невиновности? Ни на секунду. Я еще не встречал в жизни ни одного негодяя, который не настаивал бы с такой же искренностью, что он жертва судебной ошибки. Похоже, это свойство – неотъемлемая часть криминального образа мышления: чтобы выжить в заключении, ты должен каким-то образом убедить себя в собственной невиновности. С мадам Дрейфус дело другое, я ей сочувствую. Она полностью доверяет мужу… даже больше, она преклоняется перед ним, словно он святой мученик.

Твое достойное поведение произвело сильное впечатление на многие сердца, и когда настанет час оправдания, а он настанет непременно, всплывет воспоминание о страданиях, которые ты перенес в тот страшный день, ведь оно запечатлелось в памяти людей…

Я с неохотой отрываюсь от чтения. Запираю папку в секретере, бреюсь, переодеваюсь в чистую парадную форму и отправляюсь в дом моих друзей – графа и графини Комменж.

Я познакомился с Эмери де Комменжем, бароном де Сен-Лари в Тонкине, где мы оба служили более десяти лет назад. Я был штабным офицером, а он был младше по возрасту и по званию – всего еще младшим лейтенантом. Два года мы сражались с вьетнамцами в дельте Красной реки, страдали бездельем у Сайгона и Ханоя, а когда вернулись во Францию, наша дружба расцвела. Он представил меня родителям и младшим сестрам – Дейзи, Бланш и Изабель. Все три молодые женщины были незамужними, пылкими и очень музыкальными. Постепенно образовался круг лиц, состоящий из них, их друзей и тех армейских товарищей Эмери, которые проявляли интерес к музыке или ради встреч с сестрами просто делали вид, что проявляют.

Этот кружок существует уже шесть лет, и вот на один из таких музыкальных вечеров я и отправляюсь сегодня. Как и обычно, ради поддержания формы – в той же мере, что и ради экономии, – я иду пешком, а не беру экипаж и иду быстро, потому что уже опаздываю. Семейный дворец Комменжей, древний и массивный, находится на бульваре Сен-Жермен. Он заметен издалека по каретам и экипажам, которые привезли гостей. Внутри мне по-приятельски отдает честь и пожимает руку Эмери, который теперь в звании капитана служит в военном министерстве. Потом я целую его жену Матильду, чья семья Вальднер фон Фройндштайн – одна из старейших в Эльзасе. Матильда теперь – уже больше года после смерти старого графа – хозяйка в доме.

– Идите наверх, – положив пальцы на мой рукав, шепчет она. – Начинаем через несколько минут. – У Матильды свой – и довольно неплохой – способ изображать очаровательную хозяйку: даже самое банальное замечание она произносит так, будто делится с вами сокровенной тайной. – И вы непременно останетесь на обед, правда, мой дорогой Жорж?

– Спасибо, с удовольствием.

Вообще-то, я рассчитывал уйти пораньше, но подчиняюсь без возражений. Сорокалетние холостяки – заблудшие коты общества. Нас принимают в домах, кормят, вокруг нас суетятся, а в ответ на это ждут, что мы будем удивляться, любезно потакать нередкой назойливости – «Так когда же вы наконец женитесь, Жорж?» – и всегда принимать приглашения на обед для создания впечатления многолюдности, даже если нас приглашают в последний момент.

Я прохожу в дом и слышу обращенный ко мне крик Эмери:

– Тебя Бланш ищет!

И почти сразу же я вижу его сестру – она пробирается ко мне по заполненному залу. В ее платье и соответствующей прическе множество перьев, выкрашенных в темно-зеленый, малиновый и золотой цвета.

– Бланш, – говорю я, когда она целует меня, – вы похожи на особо сочного фазана.

– Я надеюсь, сегодня вы будете добрым богом, – щебечет она, – и не противным, потому что я приготовила для вас милый сюрприз.

Бланш берет меня под руку и ведет к саду – в сторону, противоположную общему потоку. Я оказываю символическое сопротивление.

– Кажется, Матильда приглашает нас всех наверх…

– Не глупите! Семи еще нет! – Бланш понижает голос: – Как, по-вашему, это немецкая штучка?

Она подводит меня к стеклянной двери, открывает ее на крохотную полоску сада, отделенную от соседей высоченной стеной, увешанной незажженными китайскими фонариками. Официанты собирают оставленные бокалы с оранжадом[16] и ликерами. Все уже ушли наверх. Осталась только одна женщина, и когда она поворачивается, я вижу Полин. Она улыбается.

– Ну, – произносит Бланш со странным надрывом в голосе, – видите? Сюрприз!

Концерты всегда устраивает Бланш. Сегодня она представляет свое последнее открытие, молодого каталонского гения мсье Казальса[17]. Ему всего восемнадцать. Она нашла его в театральном оркестре Фоли-Мариньи, где он был второй виолончелью. Музыкант начинает с сонаты для виолончели Сен-Санса, и с первых аккордов становится ясно, что он чудо. Обычно я сижу и восторженно слушаю музыку, но сегодня чувствую себя рассеянным. Я оглядываю публику – люди сидят у стен большого зала лицом к исполнителям в центре. Среди приблизительно шестидесяти слушателей я насчитываю с десяток военных форм, в основном это кавалеристы, как Эмери, половина из них прикреплена к Генеральному штабу. По прошествии некоторого времени мне начинает казаться, что я и сам привлекаю косые взгляды: самый молодой полковник в армии, холостяк, сидит рядом с привлекательной женой видного чиновника из Министерства иностранных дел, а ее мужа и следа нет. Если полковник, занимающий такую должность, будет уличен в адюльтере, разразится скандал, который может погубить его карьеру. Я пытаюсь выкинуть эти мысли из головы и сосредоточиться на музыке. Но чувствую себя неловко.

В антракте мы с Полин возвращаемся в сад, Бланш идет между нами, держа нас под руки. Ко мне подходят два офицера, мои старые приятели, поздравляют меня с повышением, и я представляю их Полин.

– Майор Альбер Кюре – мы с ним и с Эмери служили в Тонкине. А это мадам Монье. Капитан Уильям Лаллеман де Марэ…

– Известный также как Полубог, – вставляет Бланш.

Полин улыбается:

– Почему?

– В честь Полубога огня Логе из «Золота Рейна», конечно. Вы должны заметить сходство, моя дорогая. Посмотрите на эту страсть! Капитан Лаллеман – Полубог, а Жорж – Добрый Бог.

– К сожалению, я плохо знаю Вагнера.

Лаллеман, самый увлеченный ученик в нашем музыкальном кружке, напускает на себя вид шокированного неверия.

– Плохо знаете Вагнера! Полковник Пикар, вы должны пригласить мадам Монье в Байройт![18]

– А мсье Монье любит оперу? – слишком уж многозначительно спрашивает Кюре.

– К сожалению, мой муж не любит музыку ни в каких формах.

Когда они отходят в сторону, Полин вполголоса спрашивает у меня:

– Хочешь, чтобы я ушла?

– Нет. С чего бы мне этого хотеть?

Мы пьем оранжад. Великая вонь сошла в последние дня два. Ветра из Сен-Жерменского предместья теплы и благоухают ароматами летнего вечера.

– Но тебе неловко, мой дорогой.

– Нет, просто я не знал, что вы с Бланш знакомы, только и всего.

– Изабель взяла меня на чай с Алис Токнэ месяц назад, там мы и познакомились.

– А где Филипп?

– Его сегодня нет в Париже. Вернется только завтра.

Скрытый смысл, невысказанное предложение повисают в воздухе.

– А девочки? – Дочерям Полин десять и семь лет.

– За ними присматривает сестра Филиппа.

– Ага, теперь я понимаю, что имела в виду Бланш, говоря «сюрприз»! – Я не знаю, то ли мне смеяться, то ли раздражаться. – Почему ты решила довериться ей?

– Я не доверялась. Я решила, это ты.

– Не я!

– Но по тому, как она говорила, у меня возникло впечатление, что это ты, – отвечает Полин. – Поэтому я и позволила ей устроить эту нашу встречу. – Мы смотрим друг на друга. А потом с помощью интуиции и дедукции, за быстротой которых я не успеваю уследить, она говорит: – Бланш в тебя влюблена.

– Ничего не влюблена! – издаю я встревоженный смешок.

– Тогда у тебя был с ней роман?

– Моя дорогая Полин, она на пятнадцать лет моложе меня. – Я лгу. А что еще должен делать джентльмен в таких ситуациях? – Я для нее как старший брат.

– Но Бланш не сводит с тебя глаз. Она одержима тобой, а теперь еще догадалась про нас.

– Если бы Бланш была в меня влюблена, – тихо говорю я, – вряд ли она стала бы устраивать нашу ночь вдвоем.

Полин улыбается и качает головой:

– Именно так она и поступила бы. Если тебя она не может заполучить, то будет удовлетворяться контролем над той, которая тебя заполучила.

Мы оба инстинктивно оглядываемся, не видит ли нас кто-нибудь. Слуга обходит гостей и шепотом сообщает, что концерт вот-вот должен продолжиться. Сад начинает пустеть. Драгунский капитан останавливается на пороге и оборачивается на нас.

– Давай уйдем сейчас, – вдруг говорит Полин, – до начала второй части. Не будем оставаться на обед.

– Оставим два пустых места, на которые все обратят внимание? С таким же успехом можно дать объявление в «Фигаро».

Нет, тут ничего не поделаешь, придется вынести вечер до конца. Струнный квартет во второй половине, два бисирования, потом шампанское, неторопливые прощания тех, кого не пригласили на обед, но кто надеется на изменение приговора в последнюю минуту. На протяжении всего этого времени мы с Полин тщательно избегаем друг друга, а это первый признак пары, имеющей тайный роман.

За стол мы садимся после десяти. Нас шестнадцать человек. Я сижу между вдовствующей матерью Эмери, вдовой-графиней, – она сплошь гофрированный черный шелк и мертвенно-бледная кожа, словно призрак из «Дон Жуана», – и сестрой Бланш Изабель, недавно вышедшей замуж за члена невероятно богатой банкирской семьи, владельцев одного из пяти крупнейших виноградников в Бордо. Она с видом знатока говорит об апелласьонах и гранд крю[19], но для меня это чистая тарабарщина – я ничего не понимаю. Я испытываю некое странное, чуть ли не пьянящее чувство разобщенности: умный разговор – всего лишь набор звуков, музыка – просто скрежет и звон струн и проводов. Я смотрю на дальний конец стола, где Полин слушает мужа Изабель, банкира, молодого человека, чья родословная придала ему внешность столь утонченную, что он напоминает созревший плод. В мерцании свечи я перехватываю взгляд Бланш, она смотрит на меня из-под своего птичьего плюмажа – женщина, которой пренебрегли. Я отворачиваюсь. Наконец в полночь мы поднимаемся.

Я спешу покинуть дом прежде Полин, чтобы соблюсти приличия.

– Вы – коварная женщина, – говорю я Бланш у двери и грожу ей пальцем.

– Спокойной ночи, Жорж, – печально отвечает она.

Я иду по бульвару, смотрю, не появится ли белый огонек экипажа, направляющегося на стоянку у Триумфальной арки. Мимо проносится множество красных и желтых фонарей, но наконец появляется белый, и когда я выхожу на мостовую, чтобы остановить его, и стук копыт замедляется и смолкает при остановке, Полин уже присоединяется ко мне. Я беру ее под руку, помогаю сесть в экипаж и говорю извозчику:

– Улица Ивон-Вилларсо, угол улицы Коперник.

После этого сажусь сам. Полин позволяет мне поцеловать ее, потом отталкивает меня.

– Нет, мне нужно знать, что это такое было.

– А может, не нужно? Ты уверена?

– Уверена.

Я вздыхаю и беру ее за руку:

– Бедняжка Бланш просто очень несчастна в любовных делах. Если в доме появляется человек, совсем ей неподходящий или для нее недоступный, можно быть уверенным, что Бланш в него влюбится. Года два назад случился громкий скандал, его удалось замять, но семье это стоило большого конфуза, в особенности Эмери.

– Почему в особенности Эмери?

– Потому что объектом ее любви был офицер Генерального штаба – старший офицер, недавно овдовевший, гораздо старше Бланш, – а в дом его привел и познакомил с Бланш именно Эмери.

– И чем все закончилось?

Я достаю портсигар, предлагаю Полин. Она отказывается. Я закуриваю. Мне неловко говорить об этом, но я думаю, Полин имеет право знать, и я ей доверяю – сплетен она распространять не будет.

– У нее был роман с этим офицером, который продолжался некоторое время. Может быть, около года. Потом Бланш влюбилась в другого человека, молодого аристократа ее лет, более подходящего для нее. Молодой человек сделал ей предложение. Семья была счастлива. Бланш попыталась разорвать связь с офицером. Но он не соглашался. Вскоре отец Эмери, старый граф, начал получать письма от шантажиста, который угрожал сообщить о романе его дочери. В конце концов граф пошел в префектуру полиции.

– Боже мой, настоящая бальзаковская история!

– Гораздо занятнее. В какой-то момент граф заплатил пятьсот франков за возвращение особенно скандального письма, которое Бланш написала вдовцу-любовнику и которое, предположительно, оказалось в руках некой таинственной женщины. Эта женщина должна была прийти в парк в вуали и вернуть письмо. Полиция занялась расследованием, и шантажистом оказался сам вдовый офицер.

– Да? Я в это не верю! И что с ним случилось?

– Ничего. У него хорошие связи. Ему позволили продолжать карьеру. Он по-прежнему в Генеральном штабе. В звании полковника.

– И как к этому отнесся жених Бланш?

– Он разорвал с ней все отношения.

Полин сидит, откинувшись на спинку сиденья, обдумывая услышанное.

– Мне остается только пожалеть ее.

– Бланш бывает глуповата, но у нее удивительно доброе сердце. И она по-своему одаренная.

– Как зовут того полковника? Я хочу отвесить ему пощечину, если когда-либо увижу его.

– Ты не забудешь его имя, если хоть раз услышишь, – Арман дю Пати де Клам. Он всегда носит монокль. – Я чуть было не добавляю любопытную подробность: именно он был старшим офицером, участвовавшим в расследовании дела Дрейфуса, но решаю промолчать. Это секретная информация, к тому же Полин начала тереться щекой о мое плечо, и уже совсем другие чувства начинают одолевать меня.

Кровать у меня узкая, солдатская. Чтобы не свалиться с нее, мы лежим в объятиях друг друга, наши обнаженные тела ласкает теплый ночной воздух. В три ночи дыхание Полин замедляется, становится размеренным, поднимается из каких-то мягких глубин сна. У меня же сна ни в одном глазу. Я смотрю над ее плечом на открытое окно и пытаюсь представить нас в браке. Если бы мы были мужем и женой, случались бы у нас когда-нибудь такие ночи? Разве не осознание их мимолетности придает этим мгновениям такую исключительную остроту? А меня при мысли о постоянном спутнике всегда охватывает ужас.

Я осторожно выпутываю руку из-под ее руки, нащупываю ногами коврик и поднимаюсь с кровати.

В гостиной ночное небо дает мне достаточно света, чтобы не заблудиться. Я надеваю халат, зажигаю газовую лампу на секретере, отпираю ящик и достаю папку с перепиской Дрейфуса. Моя любовница спит, а я возобновляю чтение с того места, где остановился.

Глава 5

События четырех месяцев после разжалования легко прослеживаются по письмам, которые разложены каким-то бюрократом в строго хронологическом порядке. Десять дней спустя посреди ночи Дрейфуса вывели из камеры парижской тюрьмы, заперли в вагоне для осужденных на Орлеанском вокзале, после чего поезд отправился по занесенным снегом полям к Атлантическому побережью. На вокзале в Ла-Рошели Дрейфуса поджидала толпа. Весь день они барабанили в стенки вагона, выкрикивали угрозы и оскорбления: «Смерть еврею!», «Иуда!», «Смерть предателю!». И только с наступлением темноты охрана рискнула его вывести. Нелегко ему пришлось.

Тюрьма на острове Ре

21 января 1895 года

Моя дорогая Люси!

На днях, когда меня оскорбляли в Ла-Рошели, я хотел сбежать от стражников, выйти беззащитным к тем, для кого я стал объектом негодования, и сказать им: «Не оскорбляйте меня. Моя душа, которая вам неведома, ничем не запятнана, но если вы считаете, что я виновен, возьмите мое тело, я отдаю его вам без сожаления». Потом, под воздействием физической боли я бы, вероятно, закричал: «Да здравствует Франция!», и, может быть, они поверили бы в мою невиновность!

Но о чем я прошу денно и нощно? О правосудии! Правосудии! У нас девятнадцатый век или мы вернулись на сто лет назад? Неужели отсутствие вины не может быть признано в век просвещения и правды? Пусть они ищут. Я не прошу о снисхождении, я прошу только о правосудии, на которое имеет право каждое человеческое существо. Пусть они продолжают поиски. Пусть те, кто имеет в своих руках мощные средства расследования, направят их на этот объект. Это их священный долг гуманизма и правосудия…

Я перечитываю последний абзац. В нем есть что-то странное. Я понимаю, что делает Дрейфус. На первый взгляд – пишет жене. Но, зная, что его слова по пути пройдут через множество рук, он, кроме того, отправляет послание тем, кто решает его судьбу в Париже. Фактически мне, хотя он никогда бы и подумать не мог, что я буду сидеть за столом Сандерра. «Пусть те, кто имеет в своих руках мощные средства расследования…» Это никак не воздействует на мою убежденность в его вине, но дает повод для размышления: этот парень явно не собирается сдаваться.

Париж

Январь 1895 года

Фред, дорогой мой!

К счастью, я не читала вчерашних утренних газет – мои домочадцы пытались скрыть от меня сообщение о постыдной сцене в Ла-Рошели, чтобы я не сошла с ума от отчаяния…

Следующим лежит письмо от Люси министру с просьбой разрешить ей посетить мужа на острове Ре[20], чтобы попрощаться с ним. Разрешение получено 13 февраля при условии строжайших ограничений, которые здесь же и приводятся. Заключенный во время свидания стоит в одном конце комнаты между двумя охранниками, мадам Дрейфус сидит в другом конце рядом с третьим охранником, между ними стоит директор тюрьмы, они не должны говорить о чем бы то ни было, связанном с процессом, между ними не должны иметь место физические контакты.

На письме от Люси, предлагающем связать ей руки за спиной, если ей позволят подойти к мужу чуть ближе, наложена резолюция «отказать».

Люси от Фреда: «Те несколько мгновений, что я провел с тобой, были полны для меня радости, хотя я и не смог сказать тебе всего, что было у меня на сердце» (14 февраля).

Фреду от Люси: «Какие чувства, какое жуткое потрясение мы оба испытали, снова увидев друг друга, в особенности ты, мой бедный любимый муж» (16 февраля).

Люси от Фреда: «Я хотел рассказать тебе о том, как восхищаюсь твоим благородным характером, твоей восхитительной преданностью» (21 февраля).

Несколько часов спустя Дрейфуса провели на палубу военного корабля «Сен-Назер», отправившегося к побережью Южной Америки.

До этого времени почти все письма в папке были копиями, предположительно потому, что оригиналы дошли до адресатов. Но после большинство страниц, которые я переворачиваю, написаны рукой Дрейфуса. Его описания путешествия – в неотапливаемой каюте-камере на верхней палубе, подверженной воздействию всех стихий, по бурному океану, где бушуют зимние шторма, под денным и нощным наблюдением вооруженных охранников, которые отказываются говорить с ним, – были задержаны цензорами Министерства колоний. На седьмой день потеплело. Но Дрейфус так и не знал пункта назначения, и никому не разрешалось сообщать ему об этом. Он предположил, что его везут в Кайенну. На пятнадцатый день путешествия он написал Люси, что корабль встал наконец на якорь близ «трех небольших горбов скал и растительности, посреди безбрежного океана»: Иль-Рояль, острова Святого Иосифа и самого маленького: Чертова острова. К своему удивлению, Дрейфус обнаружил, что последний предназначен только для него.

Дражайшая Люси… Моя дорогая Люси… Люси, дорогая моя… Дорогая жена… Я люблю тебя… Я тоскую по тебе… Я думаю о тебе… Я шлю тебе эхо моей бесконечной любви…

Столько эмоций, времени, энергии, потраченной в надежде на какое-то общение, и все оказалось похороненным в этой папке! Но, прочитывая все более отчаянные сетования, я думаю: может, оно и к лучшему, что Люси не читает их, не знает о том, что «Сен-Назер» бросил якорь в тропиках, а ее мужу пришлось провести четыре дня взаперти в металлической коробке под немилосердным солнцем без позволения выйти на палубу. Или о том, что, когда Дрейфуса наконец высадили на Иль-Рояль – пока на Чертовом острове уничтожали прежний лепрозорий и готовили обиталище для узника, – то заперли его в помещении с закрытыми ставнями и целый месяц не выпускали оттуда.

Моя дорогая!

Наконец после тридцати дней строгого заключения за мной пришли, чтобы перевести меня на Чертов остров. Днем я могу ходить в пространстве нескольких сотен квадратных метров, а за мной, не отставая ни на шаг, следуют охранники с винтовками. Вечером, с шести часов, меня запирают в моей лачуге в четыре квадратных метра с железными решетками, через которые охранники всю ночь наблюдают за мной. Мой рацион состоит из половины буханки хлеба в день и трехсот граммов мяса три раза в неделю, а в остальные дни консервированный бекон. Для питья у меня есть вода. Я должен собирать дрова, разводить костер, готовить себе еду, стирать свою одежду и стараться высушить ее в этом влажном климате.

Спать я не могу. Эта клетка, перед которой все время ходит охранник, словно призрак из моих сновидений, му́ка, которую доставляют мне насекомые, облепившие меня, боль моего сердца – все это делает сон невозможным.

Сегодня утром был ливень. Когда он ненадолго прекратился, я обошел ту маленькую часть острова, что отведена мне. Голое место. Тут есть несколько банановых деревьев и кокосовых пальм, почва сухая и повсюду торчат базальтовые породы. А еще этот беспокойный океан, который завывает и плещется у моих ног!

Я много думал о тебе, моя дорогая жена, и о наших детях. Не знаю, доходят ли до тебя мои письма. Какое печальное и жуткое мучение для нас обоих, для всех нас! Охранникам запрещено говорить со мной. Дни проходят без единого слова. Моя изоляция настолько полная, что мне иногда кажется, будто я похоронен заживо.

Люси разрешено писать при условии строгих ограничений. Она не может упоминать дело Дрейфуса и любые события, с ним связанные. Ей сказано приносить все письма в Министерство колоний до 25-го числа каждого месяца. Письма там аккуратно копируются и прочитываются соответствующими чиновниками как Министерства колоний, так и военного министерства. Копии передаются также майору Этьену Базери, начальнику шифровального бюро в Министерстве иностранных дел, и тот проверяет, не содержат ли они зашифрованных посланий. Майор Базери просматривает также письма Дрейфуса, адресованные Люси. Из сопроводительных бумаг я вижу, что первая партия писем достигла Кайенны в конце марта, но была возвращена в Париж для повторной проверки. И только 12 июля, после четырехмесячного молчания, Дрейфус наконец получил весточку из дома.

Мой дорогой Фред!

Не могу передать тебе печаль и горе, которые я чувствую по мере того, как ты все больше и больше удаляешься от меня. Мои дни проходят в тревожных размышлениях, мои ночи – череда пугающих снов. И только дети с их милыми повадками и чистой невинностью душ напоминают мне о моем долге, о том, что я не имею права раскисать. И тогда я собираюсь с силами и отдаю все сердце их воспитанию, как того всегда хотел ты, следую твоим добрым советам и пытаюсь вложить ростки благородства в их сердца, чтобы, вернувшись, ты нашел детей достойными своего отца и такими, какими воспитал бы их ты сам.

С моей непреходящей любовью, мой дражайший муж,

твоя преданная

Люси

Больше в папке нет никаких документов. Я кладу последний лист и прикуриваю сигарету. Чтение настолько захватило меня, что я не заметил, как наступил рассвет. Я слышу, как у меня в спальне двигается Полин. Я захожу в мою крохотную кухню, чтобы приготовить кофе, а когда возвращаюсь с двумя чашками, она уже одета и что-то ищет.

– Я не буду, – рассеянно говорит она при виде кофе, – спасибо. Мне пора, но я потеряла чулок. Ах, вот он!

Полин находит чулок и наклоняется за ним. Ставит ногу на стул и накручивает белый шелк на ступню, затем плавными движениями дальше – на лодыжку.

Я смотрю на нее.

– Ты просто сошла с картины Мане – «Нана утром».

– Разве Нана не шлюха?

– Только с точки зрения буржуазной морали.

– Да, ведь я носитель буржуазной морали. И ты тоже. И большинство твоих соседей, что в данный момент важнее всего. – Полин надевает туфли, разглаживает на себе платье. – Если я уйду сейчас, они, возможно, не заметят меня.

Я беру ее жакет, помогаю надеть.

– По крайней мере, подожди – я оденусь и отвезу тебя домой.

– А это разве не легкомысленно? – Полин берет сумочку. Ее веселость раздражает меня. – Пока, дорогой, – говорит она. – Напиши мне поскорее. – С мимолетным поцелуем она выходит за дверь и исчезает.

Я прихожу на службу очень рано, предполагая, что в здании еще никого нет. Но Бахир, который дремлет на своем стуле, просыпается, когда я встряхиваю его, и говорит, что майор Анри уже у себя. Я поднимаюсь по лестнице, иду по коридору, стучу в его дверь и вхожу, не дожидаясь ответа. Мой заместитель склонился над столом с увеличительным стеклом и пинцетом, перед ним лежат разные документы. Он поднимает удивленный взгляд. В очках, повисших на кончике его вздернутого носа, он кажется неожиданно старым и уязвимым. Анри, видимо, чувствует то же самое, во всяком случае, он их быстро снимает и встает.

– Доброе утро, полковник. Вы сегодня ни свет ни заря.

– И вы тоже, майор. Я начинаю думать, что вы здесь живете! Это нужно вернуть в Министерство колоний. – Я даю ему папку с перепиской Дрейфуса. – Я все прочитал.

– Спасибо. И что вы об этом думаете?

– Степень цензуры исключительная. Не уверен, что имеет смысл так радикально ограничивать возможность переписки.

– Вот как! – ухмыляется на свой манер Анри. – Вероятно, у вас более сострадательное сердце, чем у остальных.

Я не заглатываю эту наживку.

– Это не так. Если мы позволим мадам Дрейфус сообщать мужу, чем она занимается, это избавит нас от необходимости выяснять это самим. А если ему позволить больше говорить о его деле, то он может совершить ошибку и проговориться, и тогда мы узнаем что-нибудь новое. В любом случае если уж мы подслушиваем, то уж пусть они говорят что-нибудь.

– Я передам это.

– Пожалуйста. – Я смотрю на его стол. – А что это у вас?

– Последние сведения от агента Огюста.

– Когда вы их получили?

– Два дня назад.

Я разглядываю несколько разорванных бумажек.

– Что-нибудь интересное?

– Есть кое-что.

Письма разодраны в клочья размером с ноготь: немецкий военный атташе полковник Максимилиан фон Шварцкоппен предусмотрительно рвет документы на мелкие кусочки. Но с его стороны глупо не понимать, что единственный надежный способ избавиться от документа – сжечь его. Анри и Лот большие умельцы в деле соединения клочков с помощью полосок прозрачной клейкой бумаги, которая позволяет минимизировать разрывы. Дополнительный слой придает документам необычную структуру и жесткость. Я переворачиваю их. Они на французском, а не на немецком и полны романтических подробностей:

Мой милый обожаемый друг… мой очаровательный лейтенант… мой новобранец… мой Макси… я твоя… навсегда твоя… вся твоя, тысячи поцелуев… твоя навсегда.

– Насколько я понимаю, это не от кайзера. А может, и от него.

– Наш очаровательный «полковник Макси», – ухмыляется Анри, – завел роман с замужней женщиной, что очень глупо для человека его положения.

На секунду я думаю, что эта колючка нацелена в меня, но когда кидаю взгляд на Анри, вижу, что он смотрит не на меня, а на письмо и на лице у него выражение блудливого довольства.

– Я думал, что Шварцкоппен гомосексуал, – говорю я.

– Для него что мужья, что жены – все равно.

– Кто она?

– Подписывается «мадам Корне», но это выдуманное имя. Она использует адрес своей сестры. Но мы уже пять раз проследили Шварцкоппена, когда он отправлялся на их маленькие свидания, и идентифицировали ее как жену советника голландского посольства. Ее зовут Эрманс де Веде.

– Красивое имя.

– Для красивой женщины. Тридцать два года. Три маленьких ребенка. Он определенно любвеобилен, этот галантный полковник.

– И сколько это длится?

– С января. Мы вели за ними наблюдение во время их второго завтрака в «Тур д’Аржан», после чего они сняли номер в отеле наверху. Мы также засекли их во время прогулки на Марсовом поле. Он беспечен.

– Для нас это представляет такой интерес, что мы тратим ресурсы, проводя наблюдение за мужчиной и женщиной, которые завели интрижку?

Анри смотрит на меня как на слабоумного:

– Ведь полковник подставляется под шантаж.

– С чьей стороны?

– С нашей. С любой. Вряд ли он хочет, чтобы о его интрижке стало известно всем.

Мысль о том, что мы можем шантажировать немецкого военного атташе его связью с женой высокопоставленного голландского дипломата, кажется мне призрачной, но я помалкиваю.

– И вы говорите, что эта партия документов поступила два дня назад?

– Да, я работал над ними дома.

За этим следует пауза, во время которой я взвешиваю, что мне следует сказать.

– Мой дорогой Анри, – осторожно начинаю я, – я хочу, чтобы вы правильно меня поняли, но мне представляется, что столь ценные документы должны сразу же попадать в отдел. Представьте, какие будут последствия, если немцы узнают, чтó мы делаем!

– Документы все время были у меня на виду, полковник, заверяю вас.

– Дело не в этом. Такой порядок неприемлем. В будущем я хочу, чтобы все материалы от Огюста поступали прямо ко мне. Они будут находиться у меня в сейфе, и я сам решу, за какие ниточки тянуть и кто это станет делать.

Лицо Анри пунцовеет. Как это ни удивительно, но такой крупный и крепкий человек, кажется, готов расплакаться.

– Полковника Сандерра мои методы устраивали.

– Полковник Сандерр здесь больше не работает.

– При всем уважении, полковник, вы новичок в этом деле…

– Хватит, майор. – Я поднимаю руку. Надо остановить его сейчас. Отступать нельзя. Если я не возьму бразды правления в свои руки сейчас, то уже не смогу это сделать никогда. – Должен напомнить вам, что это армия и ваша обязанность – подчиняться моим приказам.

Анри становится по стойке смирно, как заводной игрушечный солдатик:

– Слушаюсь, полковник!

Как в кавалерийской атаке, я использую набранную скорость.

– Есть и несколько других изменений, которые я хочу внести, раз уж мы заговорили об этом. Я не хочу, чтобы информаторы и другие сомнительные личности ошивались здесь внизу. Они должны приходить, когда мы их вызываем, а потом немедленно уходить. Мы должны ввести систему пропусков, и наверх будут подниматься только те, кому это разрешено. Кроме того, этот Бахир безнадежен.

– Вы хотите избавиться от Бахира? – спрашивает он недоуменным тоном.

– Нет, пока мы не найдем для него какого-нибудь другого занятия. Я считаю, что мы не должны бросать старых товарищей. Но давайте оборудуем входную дверь электрической системой, чтобы при каждом открытии звонил звонок. Тогда, если Бахир уснул – а он спал, когда я пришел, – мы, по крайней мере, будем знать, что кто-то вошел в здание.

– Да, полковник. Это все?

– Пока все. Соберите материалы Огюста и принесите в мой кабинет.

Я поворачиваюсь на каблуках и выхожу, не закрывая дверь. И это я тоже хочу изменить, думаю я, шагая по коридору в свой кабинет: эту проклятую вороватую культуру, когда каждый в своем кабинете. Я пытаюсь распахивать двери по обе стороны, но все они заперты. Усевшись за свой стол, я кладу перед собой лист бумаги и пишу жесткий меморандум, устанавливающий новые правила, – для прочтения всеми моими офицерами. Еще я пишу записку генералу Гонзу с просьбой предоставить статистическому отделу новые помещения в здании министерства или по меньшей мере сделать ремонт в существующих. Закончив, я чувствую себя лучше. Мне кажется, что я наконец вступил в должность.

Позднее тем же утром Анри приходит ко мне, как я и просил, и приносит самые последние документы от Огюста. Я готов к дальнейшему сопротивлению и исполнен решимости не уступать. Хотя его опыт чрезвычайно важен для нормального функционирования отдела, если до этого дойдет, то я готов перевести его в другое подразделение. Но, к моему удивлению, Анри податлив, как стриженый барашек. Сообщает, сколько он уже реконструировал и сколько еще осталось, вежливо предлагает показать мне, как склеиваются клочки. Чтобы повеселить его, я делаю попытку, но работа слишком тонкая и требует немало времени, и потом, каким бы нужным для нас ни был агент Огюст, моя обязанность – руководить целым отделом. Я повторяю свою позицию: я должен первым просматривать материалы, остальное готов оставить ему и Лоту.

Анри благодарит меня за откровенность, и в последующие месяцы между нами воцаряется мир. Он весел, умен, дружески расположен и предан, по крайней мере в лицо. Иногда я выхожу из моего кабинета в коридор и вижу, как он тихо о чем-то разговаривает с Лотом и Жюнком. То, что они сразу же потом расходятся, не оставляет сомнений: разговаривают они обо мне. Как-то раз я задерживаюсь перед дверью Гриблена, чтобы переложить бумаги в папке, которую возвращаю в архив, и отчетливо слышу голос Анри: «Мне невыносимо терпеть то, что он считает себя гораздо умнее всех нас!» Но я не уверен, что он имеет в виду меня… впрочем, даже если и имеет, я готов закрывать на это глаза. Разве есть такой начальник, за спиной которого подчиненные не выражают недовольство, в особенности если он пытается руководить жестко и эффективно?

В течение конца лета, осенью и зимой 1895 года я занимаюсь тем, что осваиваю самую суть моей работы. Я узнаю́, что, когда у агента Огюста появляются материалы, она подает знак, выставляя утром на балконе своей квартиры на улице Сюркуф цветочный горшок. Это означает, что она будет в базилике Святой Клотильды в девять часов вечера. Я вижу возможность расширить мой опыт.

– Я бы хотел сегодня сам забрать материалы, – заявляю я Анри как-то октябрьским днем. – Чтобы почувствовать, как это работает.

Он, в буквальном смысле глотая возражения, отвечает:

– Хорошая мысль.

Вечером я переодеваюсь в гражданское, беру портфель и иду в базилику неподалеку – громадную фабрику предрассудков в псевдоготическом стиле с двумя шпилями. Я хорошо знаю эту церковь с тех времен, когда здесь был органистом Сезар Франк[21] и я бывал на его концертах. Я появляюсь там с большим запасом времени и следую инструкциям Анри. Захожу в пустой придел, направляюсь к третьему спереди ряду скамей, перемещаюсь на три места влево от прохода, опускаюсь на колени, беру лежащий там молитвенник и вкладываю между его страниц двести франков. Потом возвращаюсь к заднему ряду и жду. Поблизости никого нет, никто меня не видит, но если бы и видел, то я похож на замученного чиновника, который по пути со службы домой зашел сюда, чтобы спросить совета у Создателя.

И хотя то, что я делаю, совершенно безопасно, сердце мое колотится. Смешно! Может быть, дело в мерцающих свечах и запахе благовоний или же в эхе шагов и шепоте из громадного нефа. Как бы то ни было, я, хотя и давно отошел от веры, чувствую нечто сакральное в том, что этот обмен происходит в священном месте. Я поглядываю на часы: без десяти девять, девять, пять минут десятого, двадцать минут десятого… Возможно, она не придет? Могу себе представить вежливые выражения сочувствия от Анри завтра утром, если я ему скажу, что агент Огюст не пришла.

Но ровно перед половиной десятого тишина нарушается – у меня за спиной раздается щелчок открываемой двери. Коренастая женская фигура в черной юбке и шали движется мимо. Пройдя половину прохода, она останавливается, крестится, кланяется в сторону алтаря, а потом направляется прямо к оговоренному месту. Я вижу, как она становится на колени. Менее чем через минуту агент Огюст поднимается и шагает назад по проходу в мою сторону. Я не свожу с нее глаз – мне любопытно знать, как она выглядит, эта мадам Бастьян, простая уборщица, но в то же время, вероятно, самый ценный секретный агент во Франции, да и во всей Европе. Она долго и пристально смотрит на меня – видимо, удивлена тем, что видит не майора Анри на том месте, где сижу я. И я отмечаю, что в ее сильных, почти мужских чертах нет ничего простого, вижу вызов в ее глазах. Она храбра, может, даже бесшабашна, но иначе и быть не может – только человек с таким характером и способен в течение пяти лет под носом у охраны похищать секретные документы из немецкого посольства.

Как только она уходит, я встаю и направляюсь к тому месту, где оставил деньги. Анри настоятельно мне советовал сделать это сразу же. Под сиденье засунут бумажный пакет конусной формы. Он подозрительно шуршит, когда я вытаскиваю его и кладу в свой портфель. В спешке покидаю базилику, спускаюсь по ступеням, широко шагаю по темным и пустым улицам к министерству. Через десять минут после извлечения пакета я, довольный успехом, вываливаю его содержимое на стол в моем кабинете.

Здесь больше, чем я ожидал увидеть: настоящий мусорный рог изобилия: разорванная помятая бумага, пыльная от сигаретного пепла, – бумага белая и серая, кремовая и голубая, тонкая и плотная, мелкие клочки и большие фрагменты, записи чернильные и карандашные, напечатанные на машинке и в типографии, слова французские, немецкие и итальянские, железнодорожные билеты и корешки билетов театральных, конверты, приглашения, ресторанные счета и квитанции от портных, кучеров, сапожников… Я запускаю во все это руки, приподнимаю и позволяю стекать между пальцев. Конечно, по большей части это мусор, но где-то, может быть, и мелькнет алмаз. Я испытываю нервное возбуждение первопроходца.

Моя работа начинает мне нравиться.

Я дважды пишу Полин, но с осторожностью – на тот случай, если Филипп вскрывает ее письма. Она не отвечает, а я не пытаюсь отыскать ее, чтобы выяснить, не случилось ли чего из-за того, что у меня нет времени. Субботние вечера и воскресенья мне приходится отдавать матери, чья память все ухудшается, а в будние дни я допоздна задерживаюсь на работе. Столько всего приходится держать в поле зрения. Немцы прокладывают телефонные линии вдоль нашей восточной границы. В нашем посольстве в Москве есть человек, подозреваемый в шпионаже. Поступают сообщения, что английский агент предлагает копию нашего мобилизационного плана тому, кто заплатит больше… Мне нужно регулярно писать «бланки». Свободного времени нет.

Я по-прежнему хожу на приемы в доме де Комменжей, но «ваша милая мадам Монье», как называет ее Бланш, больше не появляется, хотя Бланш и говорит, что каждый раз непременно ее приглашает. После одного из концертов я зову Бланш на обед в «Тур д’Аржан», где нас сажают за столик у окна, выходящего на Сену. Почему я выбираю именно этот ресторан? С одной стороны, он недалеко от дома де Комменжей. Но еще мне любопытно узнать, куда полковник фон Шварцкоппен приглашает свою любовницу. Я оглядываю зал – здесь почти одни пары. Кабинеты, в которых мерцают свечи, предназначены для уединения – «я твоя… навсегда твоя… вся твоя…». Последний отчет агента полиции описывает Эрманс как «невысокую блондинку лет тридцати с небольшим, в юбке кремового цвета и жакете с черной оторочкой». «Иногда их руки не видны над столом».

– Ты чему улыбаешься? – спрашивает Бланш.

– Я знаю одного полковника, который приводит сюда любовницу. А потом они снимают номер наверху.

Бланш впивается в меня взглядом, и в этот момент все между нами решается. Я обращаюсь к метрдотелю, который говорит:

– Мой дорогой полковник, конечно, номера есть.

После обеда неулыбчивый молодой человек проводит нас наверх и, не говоря ни слова благодарности, принимает крупные чаевые.

Позднее Бланш спрашивает:

– Как по-твоему, когда лучше заниматься любовью – до обеда или после?

– Есть доводы «за» и «против» для одного и другого. Я думаю, вероятно, лучше до.

Я целую ее и встаю с постели.

– Я согласна. Давай в следующий раз сделаем это до.

Ей двадцать пять. Если Полин в сорок раздевается в темноте и стыдливо прикрывается простыней или полотенцем, то обнаженная Бланш вытягивается на спине в электрическом свете, курит сигарету, сгибает левую ногу в колене, кладет на нее правую, рассматривает свои неровные пальцы. Потом выкидывает в сторону руку и стряхивает пепел в приблизительном направлении пепельницы.

– Но вообще-то, – говорит она, – правильный ответ – и до, и после.

– «И до, и после» не может быть, моя дорогая, – поправляю ее я: учитель во мне не умирает. – Потому что это противоречило бы логике вопроса. – Я стою у окна, завернувшись в штору, словно в тогу, и смотрю на остров Сен-Луи за набережной. Мимо скользит судно, оставляя глянцевый след в черной воде, его палуба освещена, словно для гулянья, но пуста. Я пытаюсь сосредоточиться на этом мгновении, отложить его в памяти на тот случай, если кто-нибудь спросит меня: «Когда ты был удовлетворен?» Тогда я мог бы ответить: «Был у меня как-то вечер с одной девушкой в „Тур д’Аржан“…»

– Правда ли, что Арман дю Пати принимал какое-то участие в деле Дрейфуса? – спрашивает вдруг Бланш с кровати у меня за спиной.

Мгновение замирает, исчезает. Мне не нужно поворачиваться. Я вижу отражение Бланш в стекле окна. Ее правая нога по-прежнему согнута дугой.

– Где ты об этом слышала?

– Эмери говорил что-то такое сегодня. – Она быстро перекатывается на бок и гасит сигарету. – А в таком случае этот несчастный еврей, безусловно, окажется невиновным.

Я впервые слышу, чтобы кто-то говорил о невиновности Дрейфуса. Ее легкомыслие потрясает меня.

– Это не предмет для шуток, Бланш.

– Дорогой, я и не шучу. Я говорю абсолютно серьезно. – Она взбивает подушку и ложится на спину, сцепив руки под головой. – Мне и тогда казалось странным – то, как с него публично срывали знаки различия, а потом отправили на необитаемый остров. Все это как-то уж слишком. Я должна была догадаться, что за этим стоит Арман дю Пати. Он может одеваться как армейский офицер, но под его мундиром бьется сердце романтической писательницы.

– Должен склониться перед твоим знанием того, что происходит под его мундиром, дорогая! – смеюсь я. – Но получилось так, что я знаю больше тебя о деле Дрейфуса, и поверь мне, в этом расследовании, кроме твоего бывшего любовника, принимали участие многие другие офицеры.

Я вижу в стекле, как она надувает губы: не любит, когда ей напоминают о том провале вкуса, каким стал ее роман с дю Пати.

– Жорж, ты там у окна похож на Иова. Будь Добрым Богом и вернись в постель…

Тот разговор с Бланш немного беспокоит меня. Крохотное зернышко… нет, я не могу назвать это сомнением – скажем, любопытства поселяется во мне. И не столько в том, что касается вины Дрейфуса, а в том, что касается его наказания. Почему, задаю я себе вопрос, мы настаиваем на таком идиотском заключении на крохотном острове, с четырьмя или пятью охранниками, повязанными молчанием? Какую политику мы проводим? Сколько чиновничьего времени – включая и мое – отдается бесконечному администрированию, наблюдению, цензурированию, которых требует содержание Дрейфуса под стражей?

Я держу эти мысли при себе, а тем временем проходят недели и месяцы. Я продолжаю получать отчеты от Гене, осуществляющего наблюдение за Люси и Матье Дрейфус. Результатов ноль.

Я читаю их письма заключенному:

Мой дорогой, прекрасный муж, сколько бесконечных часов, сколько мучительных дней провели мы с того времени, когда эта катастрофа обрушилась на нас…

Читаю его ответы, которые по большей части не доставляются:

Ничто так не угнетает, ничто так не истощает сердце и ум, как это долгое выматывающее молчание, когда ты не слышишь человеческой речи, не видишь ни одного дружеского лица или хотя бы капли сочувствия…

Я также получаю копии регулярных докладов от чиновников Министерства колоний в Кайенне, которые ведут наблюдение за здоровьем и душевным состояние заключенного:

Заключенному был задан вопрос о его самочувствии. «В настоящий момент хорошо, – ответил он. – Вот только душа у меня болит. Ничего…» После этого он потерял самообладание и рыдал четверть часа. (2 июля 1895)

Заключенный сказал: «Полковник дю Пати де Клам перед моей отправкой из Франции обещал навести справки по моему делу. Я и представить себе не мог, что это так затянется. Надеюсь, что они вскоре закончат». (15 августа 1895)

Не получив писем от семьи, заключенный заплакал и сказал: «Вот уже десять месяцев, как живу в ужасе». (31 августа 1895)

Заключенный внезапно разрыдался и сказал: «Долго это не может продолжаться – сердце мое разорвется от горя». Заключенный всегда плачет, получая письма. (2 сентября 1895)

Заключенный сегодня несколько часов просидел неподвижно. Вечером он жаловался на сильные сердечные боли, сопровождаемые приступами удушья. Он попросил дать ему средство, чтобы он мог покончить с жизнью, когда терпеть станет невыносимо. (13 декабря 1895)

Постепенно за зиму я прихожу к выводу, что на самом деле мы все же проводим определенную политику по отношению к Дрейфусу, хотя мне никто и не растолковал ее ни на словах, ни на бумаге. Мы ждем, когда он умрет.

Глава 6

5 января 1896 года наступает первая годовщина разжалования Дрейфуса. В прессе об этом почти ничего не пишут. Нет никаких писем или петиций, демонстраций в его поддержку или против него. Он сидит там на этой скале, кажется, все про него забыли. Наступает весна. Я вот уже восемь месяцев возглавляю статистический отдел, и все спокойно.

Но вот как-то одним мартовским утром майор Анри просит меня принять его. Глаза у него красноватые и опухшие.

– Мой дорогой Анри, – говорю я, отодвигая в сторону дело, которое читал. – Вы здоровы? Что случилось?

Он стоит перед моим столом.

– Боюсь, но мне придется просить внеочередной отпуск, полковник. У меня семейное несчастье.

Я прошу его закрыть дверь и сесть.

– Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Тут, к сожалению, никто не в силах помочь, полковник. – Анри сморкается в большой белый платок. – У меня умирает мать.

– Я вам искренне сочувствую. С ней кто-нибудь есть? Где она живет?

– В Марне. Маленькая деревенька, называется Поньи.

– Вы должны немедленно ехать к ней. Во времени я вас не ограничиваю. Пусть Лот и Жюнк возьмут на себя вашу работу. Это приказ. У всех нас только одна мать.

– Вы очень добры, полковник. – Анри встает и отдает честь. Мы обмениваемся теплым рукопожатием. Я прошу его выразить почтение его матери от моего имени. Он уходит, а я пытаюсь представить себе, как она может выглядеть – жена фермера-свиновода в долине Марна с ее шумным сыном-солдатом. Думаю, жизнь ее была нелегка.

Мой заместитель отсутствует около недели. Но вот как-то ближе к концу дня раздается стук в мою дверь и появляется Анри с очередным конусом из оберточной бумаги – новая поставка от агента Огюста.

– Извините, что беспокою вас, полковник. Спешу между двумя поездами. Хотел передать вам это.

Я сразу же чувствую по весу, что бумаг сегодня больше обычного. Анри замечает мое удивление.

– К сожалению, из-за матери я пропустил предыдущую встречу, – признается он, – а потому договорился с Огюстом, чтобы она сделала закладку сегодня в дневное время для разнообразия. Я сейчас прямо оттуда. Мне нужно возвращаться в Марн.

Я сдерживаюсь, чтобы не сделать ему выговора. Я ведь приказал ему передать его обязанности Лоту и Жюнку – закладку вполне мог взять и кто-то другой. И сделать это, как обычно, в темное время суток, когда меньше риска засветиться нашему агенту. И потом, в разведке существует золотое правило – как он сам не раз мне говорил: чем скорее принимается к сведению информация, тем больший от нее эффект. Но у Анри такой измученный вид, он почти не спал всю неделю, что я проглатываю замечание, просто желаю ему счастливого пути и запираю конус у себя в сейфе, где он и остается, пока капитан Лот не приходит на следующее утро.

Мои отношения с Лотом никак не продвинулись с первого дня: они служебные, но прохладные. Он всего года на два моложе меня, довольно умен, выходец из Эльзаса, а потому говорит по-немецки – нам бы следовало лучше ладить, чем теперь. Но в его светловолосой привлекательности и прямой осанке есть что-то прусское, и это мешает мне проникнуться к нему симпатией. Однако Лот эффективный офицер, а скорость, с которой он восстанавливает документы, просто феноменальна, а потому я, принеся конус в его кабинет, как всегда вежлив:

– Будьте добры, займитесь этим сейчас.

– Слушаюсь, полковник.

Лот надевает фартук, и пока он достает коробку с инструментом из шкафа, я высыпаю содержимое конуса ему на стол. Мой взгляд мгновенно выхватывает среди серого и белого несколько голубых фрагментов, словно просветы неба среди туч в пасмурный день. Я трогаю один-два фрагмента указательным пальцем – они чуть толще обычной бумаги. Лот подхватывает один пинцетом, рассматривает, поворачивая то одной, то другой стороной в свете мощной электрической лампы.

– «Пти блю»[22], – бормочет он, используя жаргонное выражение для открытки пневматической телеграммы. Потом смотрит на меня и хмурится. – Клочки мельче обычного.

– Посмотрите, что с этим можно сделать, – говорю я.

Часов через пять ко мне в кабинет заходит Лот. В руках у него тонкая папка из оберточной бумаги. Он обеспокоенно морщится, протягивая мне папку. Все его поведение какое-то тревожное, неловкое.

– Я думаю, вы должны взглянуть, – произносит он.

Я открываю папку – внутри лежит «пти блю». Лот мастерски склеил телеграмму. Ее текстура напоминает мне нечто восстановленное археологом: фрагмент разбитой посуды, может быть, плитку из голубого мрамора. Справа у бланка несколько острых зубцов – отсутствующие фрагменты, а линии разрывов напоминают венозную сетку. Но послание на французском читается без проблем:

МСЬЕ! ПРЕЖДЕ ВСЕГО Я ЖДУ БОЛЕЕ ПОДРОБНОГО

ОБЪЯСНЕНИЯ, ЧЕМ ТО, ЧТО ВЫ МНЕ ДАЛИ НА ДНЯХ

ПО РАССМАТРИВАЕМОМУ ДЕЛУ. Я ПРОШУ ВАС

ПРЕДСТАВИТЬ ЕГО В ПИСЬМЕННОМ ВИДЕ, ЧТОБЫ Я МОГ

РЕШИТЬ, СТОИТ ЛИ МНЕ ПРОДОЛЖАТЬ ДЕЛА С ДОМОМ Р.

С.

Я в недоумении смотрю на Лота. Судя по его поведению, когда он вошел, я ждал чего-то сенсационного. Прочитанный текст, кажется, никак не оправдывает его возбужденного состояния.

– «С.» означает Шварцкоппен?

– Да, это его предпочтительное кодовое имя. Посмотрите с другой стороны.

На обратной стороне паутинка крохотных полосок прозрачной клейкой бумаги, которая удерживает открытку. Но написанное опять абсолютно разборчиво. Под печатным словом «ТЕЛЕГРАММА» и над словом «ПАРИЖ» в пространстве для адреса написано:

Майор Эстерхази,

улица Бьенфезанс, 27.

Имя мне не знакомо. Но несмотря на это, я потрясен, словно прочел имя старого друга в некрологе.

– Поговорите с Грибленом, – обращаюсь я к Лоту. – Пусть проверит, есть ли майор Эстерхази во французской армии.

Существует все же маленькая надежда, что, судя по имени, он может оказаться австро-венгерским офицером.

– Я это уже сделал, – отвечает Лот. – Майор Шарль Фердинанд Вальсен-Эстерхази числится в семьдесят четвертом пехотном полку.

– В семьдесят четвертом? – Я все еще не могу понять, что к чему. – У меня есть приятель в этом полку. Они расквартированы в Руане.

– Руан? «Дом Р.»? – Лот смотрит на меня, его светло-голубые глаза расширяются от волнения, потому что все это теперь указывает в одном направлении. Он переходит на шепот: – Это означает, что есть и другой предатель?

Я не знаю, что ответить. Снова разглядываю семь строк послания. Я восемь месяцев читаю записки и черновики Шварцкоппена и теперь знаком с его почерком, а этот правильный и строгий шрифт не похож на тот, каким пишет он. Напротив, почерк слишком правильный и строгий, чтобы быть обычным. Такие буквы можно увидеть на официальном приглашении, похоже, почерк изменен намеренно. Оно и понятно, думаю я: если ты офицер иностранной державы и держишь связь с агентом с помощью открытой почты в стране потенциального противника, то ты должен принять хотя бы минимальные меры, чтобы скрыть свою руку. Тон послания раздраженный, властный, взволнованный: он подразумевает кризис в отношениях. Трубы пневматической связи, проложенные по сточной системе Парижа, могут доставить телеграмму с такой скоростью, что через час или два она уже будет в руках у Эстерхази. Но риск все же существует, и, вероятно, поэтому Шварцкоппен, аккуратно написав свое послание – и потеряв пятьдесят сантимов на покупку бланка, – все же решает не отправлять его, рвет на кусочки и бросает в корзинку для мусора.

– Это послание явно имеет высокую степень важности. Если он не отправил его телеграммой, то каким образом?

– Может, у него был еще один бланк, – предполагает Лот. – Письмо?

– Остальные материалы вы просмотрели?

– Нет еще. Занимался этой «пти блю».

– Хорошо. Просмотрите их, может быть, там обнаружится еще какой-нибудь черновик.

– А что будем делать с этой пневматической телеграммой?

– Предоставьте это мне. И никому о ней не говорите. Ясно?

– Да, полковник! – Лот отдает честь.

Он уходит, а я говорю ему вслед:

– Да, вы хорошо поработали.

После ухода Лота я встаю у окна и смотрю на министерскую резиденцию по другую сторону сада. Я вижу свет в кабинете министра. Можно легко пройти к нему и сообщить о нашем открытии. По меньшей мере я мог бы встретиться с генералом Гонзом, моим непосредственным начальником. Но я знаю: сделай я так – и я потеряю контроль над расследованием, которое еще и начаться-то не успело, мне не позволят и шага ступить без предварительной консультации. И потом, возникает опасность утечки. Пусть наш подозреваемый всего лишь скромный майор в третьеразрядном полку в гарнизонном городке, но Эстерхази – имя звучное в Центральной Европе, может быть, кто-то в Генеральном штабе сочтет своим долгом предостеречь семью. Поэтому пока будет разумно придержать информацию.

Я возвращаю «пти блю» в папку и запираю в своем сейфе.

На следующий день Лот снова заходит ко мне. Он работал вчера допоздна и склеил черновик еще одного письма. К сожалению, как это нередко случается, Огюст не смогла собрать все клочки – отсутствуют слова, даже целые куски предложений. Я читаю, а Лот смотрит на меня.

Для доставки консьержем

Мсье!

Сожалею, что не мог поговорить лично… о деле, которое… Мой отец только что… средства, необходимые для продолжения… на оговоренных условиях… Я объясню вам его резоны, но должен начать с откровенных слов о том… ваши условия неприемлемы для меня и… результаты, которые… путешествия. Он предлагает мне… поездку, относительно которой мы могли бы… мои отношения… для него до настоящего времени несоизмеримо… я потратил на путешествия. Суть в том… поговорить с вами как можно скорее.

С этим письмом я возвращаю вам наброски, которые вы передали мне на днях: это старые варианты.

С.

Я несколько раз перечитываю документ. Несмотря на пробелы, суть ясна. Эстерхази передавал информацию немцам, включая и наброски, за которые ему платил Шварцкоппен. И теперь «отец» немецкого атташе – предположительно, так он называет какого-то генерала в Берлине – говорит, что цена за те разведсведения, которые они получают, слишком высока.

– Конечно, это может оказаться ловушкой, – говорит Лот.

– Да. – Я уже думал об этом. – Если Шварцкоппен обнаружил, что мы читаем его мусор, то почему бы ему не воспользоваться этим знанием против нас? Он вполне может сбрасывать в корзинку для мусора сфальсифицированный материал, чтобы направить нас по ложному следу.

Я закрываю глаза и пытаюсь представить себя на его месте. Мне представляется маловероятным, чтобы человек, столь беззаботный в любовных делах, столь небрежный в работе с документами, вдруг стал бы таким изобретательным.

– Трудно представить, чтобы он вдруг пошел на это… – размышляю я вслух. – Помните, как резко реагировали немцы, когда мы раскрыли, что они использовали Дрейфуса? Зачем Шварцкоппену еще один досадный шпионский скандал?

– Все эти бумаги не являются уликами, полковник, – заявляет Лот. – Мы никогда не сможем использовать этот документ или «пти блю» как повод для ареста Эстерхази, потому что ни то ни другое ему не было отправлено.

– Это верно. – Я открываю сейф, извлекаю оттуда тонкую папочку, кладу в нее к «пти блю» черновик письма. На папке я пишу «Эстерхази». Вот он, парадокс мира шпионажа, думаю я. Эти документы имеют смысл только в том случае, если знаешь, откуда они. Но так как их источник не может быть раскрыт – поскольку это означало бы провал для нашего агента, – то в юридическом смысле они бесполезны. Я не хочу показывать бумаги военному министру или начальнику Генерального штаба из опасения, что кто-либо из младших офицеров увидит их и пойдут слухи: то, что они восстановлены из мусора, слишком очевидно. – Есть ли возможность, – спрашиваю я у Лота, снова извлекая из папки «пти блю», – сфотографировать это так, чтобы не были заметны места склейки и все выглядело так, будто мы перехватили их в почте, как это случилось с документом Дрейфуса?

– Попробую, – с сомнением в голосе отвечает он. – Но тот документ был собран всего из шести кусков, а здесь их около сорока. И даже если мне удастся, сторона с адресом, а это самая важная часть документа, не франкирована[23], и любой, кто подержит ее в руках полминуты, поймет, что она не была доставлена.

– Может, нам удастся ее франкировать? – предлагаю я.

– Не могу вам сказать.

Сомнение на лице Лота еще сильнее.

– Хорошо. – Я решаю не нажимать. – Пока о существовании этих документов никто, кроме нас двоих, не должен знать. А мы тем временем займемся Эстерхази и попытаемся найти еще какие-то свидетельства против него.

Я вижу, что Лота по-прежнему что-то мучает. Он хмурится, жует губы. Кажется, он собирается сделать какое-то замечание, но потом решает не делать его.

– Жаль, что майор Анри не на месте, а в отпуске, – вздыхает он.

– Не беспокойтесь, – заверяю я его. – Анри вскоре вернется. А пока по этим документам будем работать мы вдвоем.

Я отправляю телеграмму моему старому приятелю по Тонкину Альберу Кюре, майору Семьдесят четвертого пехотного полка в Руане, сообщаю, что буду в тех краях на следующий день, и спрашиваю, не могу ли повидаться с ним. Получаю ответ из одного слова: «Рад».

На следующее утро я рано съедаю второй завтрак на вокзале Сен-Лазар и сажусь на поезд в Нормандию. Несмотря на серьезность моей миссии, я чувствую прилив восторга, когда кончаются окраины и мы выезжаем на открытую местность. Я впервые за несколько недель оторвался от моего стола. Стоит весенний день. Я еду. Мой закрытый портфель рядом со мной, а сельский пейзаж проплывает за окном, словно пасторальная картина: коричневые и белые коровы, похожи на лоснящиеся свинцовые игрушки в сочных зеленых лугах, невысокие серые норманнские церкви и деревни с красными крышами, ярко раскрашенные баржи в тихих каналах, песчаные дорожки и высокие живые изгороди, только-только покрывающиеся листьями. Это Франция, за которую я сражаюсь, пусть хотя бы и соединением бумажных клочков из мусорной корзины гулящего прусского полковника.

Меньше чем через два часа мы подъезжаем к Руану, паровоз пыхтит, с черепашьей скоростью тащит состав вдоль Сены к громадному собору. Чайки с криками парят над широкой рекой. Я всегда забываю, как близко столица Нормандии находится к Ла-Маншу. С вокзала я пешком отправляюсь к казармам Пелисье[24] по типичному военному городку с его безотрадными лавочками и сапожными мастерскими и характерными грязными на вид барами, неизменно принадлежащими отставному солдату, – выпивать здесь местным гражданским не рекомендуется. Полк «Семь-четыре» занимает три больших трехэтажных здания в полоску: красный кирпич в них перемежается с серым камнем, их вершины видны над высокой стеной. Когда смотришь на такие здания, то думаешь, что в них могут размещаться фабрики, сумасшедшие дома, тюрьмы. У ворот я показываю свои документы, и дневальный ведет меня между двух казарменных блоков, по плацу с его мачтой под триколор, соснами и водяными желобами к административному зданию в дальнем конце.

Я поднимаюсь по сбитой гвоздями лестнице на второй этаж. Кюре нет в его кабинете. Сержант сообщает мне, что майор отправился на осмотр личных вещей в казарму, он приглашает меня подождать. В комнате только письменный стол и два стула. Высокое окно с маленьким подоконником чуть приоткрыто, и внутрь проникает весенний ветерок и гарнизонные звуки. Я слышу цоканье копыт по брусчатке конюшенного блока, ритмичный шаг роты, возвращающейся маршем с дороги, и где-то вдали репетицию оркестра. Я словно вернулся в Сен-Сир или в звании капитана нахожусь в штабе дивизии в Тулузе. Даже запахи те же – конский навоз, кожа, еда из солдатской столовой, мужской пот. Мои утонченные парижские друзья удивляются: как я год за годом выношу все это. Я даже не пытаюсь объяснить им правду: неизменная одинаковость и привлекает меня прежде всего.

Кюре вбегает в комнату и рассыпается в извинениях. Сначала он отдает мне честь, потом мы пожимаем друг другу руки и наконец неловко – по моей инициативе – обнимаемся. Я не видел его со времени того концерта у де Комменжей прошлым летом, когда у меня возникло впечатление, будто его что-то беспокоит. Кюре человек честолюбивый, на год или два старше меня. И если он завидует моему новому званию, то его можно по-человечески понять.

– Ну-ну, – говорит он, отходя назад и оглядывая меня. – Полковник!

– Согласен, к этому нужно привыкнуть.

– Надолго к нам?

– Всего на несколько часов. Вечерним поездом возвращаюсь в Париж.

– Это нужно отметить.

Кюре открывает ящик стола, достает бутылку коньяка и два стакана, наполняет их до края. Мы пьем за армию. Он снова наливает – и мы пьем за мое повышение. Но я чувствую, что где-то в глубине за этими поздравлениями между нами уже наметилось отчуждение. Впрочем, никто посторонний, войдя в комнату, не заметил бы этого. Кюре наливает по третьему разу. Мы расстегиваем мундиры, усаживаемся поудобнее, закуриваем, укладываем ноги на стол. Мы говорим о старых товарищах, старых временах, смеемся. Наступает короткая пауза, и тут он спрашивает:

– Чем именно ты теперь занимаешься в Париже?

Я медлю с ответом – мне нельзя это разглашать.

– Я занял место Сандерра – руковожу контрразведкой.

– Боже милостивый, правда? – Кюре хмуро поглядывает на пустой стакан, но нового тоста не предлагает. – Так ты к нам шпионить приехал?

– Что-то вроде того.

– Надеюсь, не за мной? – К нему возвращается проблеск его прежнего веселого нрава.

– В этот раз – нет. – Я улыбаюсь и ставлю стакан. – В семьдесят четвертом есть майор по фамилии Эстерхази.

– И в самом деле есть, – кивает Кюре и смотрит на меня с непроницаемым выражением.

– Что он собой представляет?

– Что он натворил?

– Не могу сказать.

– Я ждал именно такого ответа. – Кюре встает, начинает застегивать мундир. – Не знаю, как тебе, а мне нужно проветриться.

Ветер на улице стал крепче, он несет в себе морскую прохладу. Мы идем по периметру плаца. Спустя какое-то время Кюре говорит:

– Я понимаю, ты мне не можешь сказать, что там у вас происходит, но позволь дать тебе совет: будь осторожен с Эстерхази. Он опасный человек.

– В каком смысле – физически?

– Во всех смыслах. Что ты про него знаешь?

– Ничего, – отвечаю я. – Ты первый человек, к которому я обратился.

– Имей в виду, у него обширные связи. Его отец был генералом. Он называет себя «граф Эстерхази», но я думаю, это просто жеманство. Как бы то ни было, но его жена – дочь маркиза де Неттанкура, так что у него много знакомых.

– Сколько ему лет?

– Около пятидесяти, я бы сказал.

– Пятидесяти? – Я оглядываю казармы. День близится к вечеру. Солдаты с бледными лицами и серыми стрижеными головами высовываются из окон, словно заключенные.

Кюре прослеживает направление моего взгляда.

– Я знаю, что ты думаешь.

– Да?

– Почему если ему пятьдесят и он зять маркиза, то застрял в такой дыре? Естественно, это первое, что я бы хотел знать.

– Ну если уж ты сам сказал, то почему?

– Потому что у него нет денег.

– Несмотря на все связи?

– Он их проигрывает. Но не за карточным столом. На ипподроме и бирже.

– Неужели у его жены нет капитала?

– Есть, но она хорошо знает своего мужа. Я слышал, как Эстерхази сетовал, что даже загородный дом она записала на себя, чтобы защититься от его кредиторов. Она ему и одного су не дает.

– Но у него есть квартира в Париже.

– Можешь не сомневаться: квартира тоже принадлежит жене.

Мы идем некоторое время молча. Я вспоминаю письмо Шварцкоппена. Речь там шла о деньгах. «Ваши условия неприемлемы для меня…».

– Скажи мне, – говорю я. – Какой он офицер?

– Хуже не бывает.

– Пренебрегает своими обязанностями?

– Совершенно. Полковник перестал поручать ему что-либо.

– Так его здесь не бывает?

– Напротив, он всегда здесь.

– И чем он занимается?

– Путается под ногами. Любит ошиваться рядом с тобой и задавать кучу дурацких вопросов о делах, которые не имеют к нему никакого отношения.

– О чем вопросы?

– Обо всем.

– Ну, например, об артиллерии?

– Точно.

– И что он спрашивает об артиллерии?

– Да чего он только не спрашивает! Я точно знаю, что Эстерхази был на трех артиллерийских стрельбах. Полковник категорически отказался назначать его на последние, так он в конце концов сам заплатил за поездку.

– Мне показалось с твоих слов, что у него нет денег.

– Верно, в этом-то и дело. – Кюре резко останавливается. – Слушай, я вот начал вспоминать… мне стало известно, что он еще заплатил и капралу его батальона, чтобы тот скопировал инструкции по стрельбе: ты же знаешь, нам такие документы запрещается держать больше дня, максимум двух.

– Эстерхази представил какие-то объяснения?

– Сказал, что собирается предложить некоторые усовершенствования…

Мы идем дальше. Солнце опустилось за одну из казарм, и на плац упала тень. Резко похолодало.

– Ты сказал, что он опасен.

– Объяснить это непросто. Он какой-то непредсказуемый. И еще коварный. И в то же время может быть очаровательным. Скажем так: как бы он себя ни вел, никто не хочет переходить ему дорогу. И еще у него довольно необычная внешность. Ты должен сам его увидеть, чтобы понять, что я имею в виду.

– Я бы хотел на него взглянуть. Но дело вот в чем: я бы не хотел рисковать – он меня видеть не должен. Я бы не мог откуда-нибудь незаметно посмотреть на него?

– Тут неподалеку есть бар, он проводит там почти все вечера. Это не наверняка, но, возможно, ты бы мог увидеть его там.

– А ты меня туда не проводишь?

– Мне показалось, ты собираешься уехать вечерним поездом.

– Я могу остаться до утра. Одна ночь ничего не решает. Идем, мой друг! Вспомним старые времена.

Но Кюре, кажется, уже наелся старыми временами. Он смотрит на меня жестким, оценивающим взглядом.

– Теперь я понимаю, Жорж: дело, вероятно, серьезное, если ты ради него отказываешься от ночи в Париже.

Кюре уговаривает меня вернуться к нему и вместе с ним дождаться вечера, но я предпочитаю не оставаться в казарме, опасаясь, что меня узнают. Тут неподалеку от вокзала есть небольшая гостиница для коммивояжеров – я ее заметил, когда шел мимо. Я возвращаюсь и плачу за номер. Там стоит застоялый запах, повсюду грязь, электричества нет. Матрас жесткий и тонкий, стены сотрясаются от каждого проходящего поезда. Но одну ночь я перебьюсь. Я вытягиваюсь на кровати – она короткая, мои ноги свешиваются за край. Я курю и думаю о таинственном Эстерхази – человеке, у которого в избытке есть то, чего не было у Дрейфуса: мотив.

День за окном гаснет. В семь часов начинают звонить колокола собора Руанской Богоматери – тяжелые и звучные, их звон накатывает на реку, как огневой вал, а когда прекращается, мне кажется, что внезапная тишина повисла в воздухе, как дым.

Когда я встаю и спускаюсь по лестнице, за окном уже темно. Кюре ждет меня внизу. Он предлагает мне закрепить накидку на плечах потуже, чтобы скрыть знаки различия.

Мы идем минут пять-десять мимо домов с закрытыми ставнями, мимо двух тихих баров и наконец оказываемся в тупичке, заполненном тенями людей, в основном солдат и нескольких молодых женщин. Они тихо переговариваются, смеются, топчутся у длинного, низкого здания без окон – оно похоже на переоборудованный склад. Писанная маслом вывеска гласит «Фоли-Бержер»[25]. Безнадежность этих провинциальных претензий чуть ли не трогает.

– Подожди здесь, – говорит Кюре. – Посмотрю, пришел он или нет.

Кюре уходит. Дверь открывается, я на секунду вижу очертания его фигуры в проеме дверей на фоне сиреневатого сияния. Я слышу грохот музыки, а потом его поглощает темнота. Женщина с огромным декольте, белая, как гусиная кожа на холоде, подходит ко мне, держа незажженную сигарету, и просит прикурить. Не давая себе труда подумать, я чиркаю спичкой. В желтой вспышке вижу, что она молода и красива. Женщина близоруко смотрит на меня.

– Я тебя знаю, дорогой?

Понимаю свою ошибку.

– Извините, я жду кое-кого…

Загасив спичку, я ухожу.

– Не будь ты таким, миленок! – со смехом кричит он мне вслед.

– А кто он вообще такой? – спрашивает другой женский голос.

Потом раздается пьяный мужской голос:

– Он чванливый мудак!

В мою сторону поворачиваются двое солдат.

В дверях появляется Кюре. Он кивает и манит меня. Я подхожу к нему.

– Мне надо уйти, – говорю я.

– Быстро посмотришь – и уходим.

Кюре берет меня под руку и проталкивает перед собой, мы идем по короткому коридору, вниз на несколько ступеней, за тяжелый бархатный занавес в длинный зал, в котором висит табачное облако. Зал битком набит людьми, сидящими за небольшими круглыми столиками. В дальнем углу играет оркестр, на подмостках с полдесятка девиц в корсетах и панталонах, с вырезом в паху, они задирают юбки и апатично машут ногами на публику. Их подошвы стучат по голым доскам. В зале стоит запах абсента.

– Вон он. – Кюре кивает в строну столика шагах в двадцати, за которым две пары делят бутылку шампанского.

Одна из женщин, рыжеволосая, сидит спиной ко мне, другая, брюнетка, повернулась на стуле и смотрит на подмостки. Мужчины, глядя друг на друга, вяло говорят о чем-то. Кюре нет нужды сообщать, кого он мне показывает. Майор Эстерхази сидит, отодвинувшись от столика, его мундир расстегнут, ноги широко раздвинуты, руки свисают чуть не до пола. В правой руке он под небрежным наклоном держит бокал с шампанским, словно тот и не стóит того, чтобы о нем думать. Его голова в профиль плосковата и конусом сходится к большому клювообразному носу. Усы большие, закручены к ушам. Похоже, он пьян. Его собеседник замечает нас у дверей, говорит что-то, и Эстерхази поворачивает голову в нашу сторону. У него круглые, выступающие глаза, не естественные, а с сумасшедшинкой, похожи на стеклянные шары, вставленные в череп скелета в медицинской школе. Как и предупреждал Кюре, вид этого человека производит тревожное впечатление.

«Боже мой, – думаю я, – да ведь он и глазом не моргнет – сожжет это заведение со всеми его обитателями».

Взгляд Эстерхази на миг останавливается на нас, и я чувствую что-то похожее на любопытство в наклоне его головы, прищуре глаз. К счастью, он пьян, и когда одна из женщин говорит что-то, его внимание сквозь дурман обращается к ней.

– Нам нужно идти. – Кюре берет меня под локоть. – Он откидывает занавес и ведет меня из зала.

Глава 7

Я возвращаюсь в Париж до полудня на следующий день, в субботу, и решаю не ходить в отдел. А поэтому только в понедельник, четыре дня спустя после моего последнего разговора с Лотом, возвращаюсь на работу. Еще на лестнице слышу голос майора Анри, а когда оказываюсь на площадке, вижу его в коридоре – он как раз выходит из кабинета Лота. На его рукаве черная повязка.

– Полковник Пикар, – говорит он, подходя и отдавая честь. – Докладываю о прибытии на службу.

– Я рад, что вы вернулись, майор, – отвечаю я, тоже отдавая ему честь. – Хотя, естественно, обстоятельства вызывают у меня сожаление. Надеюсь, уход вашей матери был не слишком мучителен для нее.

– Из этой жизни не так уж много немучительных выходов, полковник. Если говорить откровенно, к концу я уже молился, чтобы это закончилось. Я теперь буду держать при себе служебный пистолет. Хочу умереть от доброй чистой пули, когда придет мой час.

– И я собираюсь сделать то же самое.

– Проблема только в одном: хватит ли силы духа нажать на курок.

– Ну, я надеюсь, что вокруг будет достаточно людей, которые с радостью сделают нам это одолжение.

– В этом вы не ошибаетесь, полковник! – смеется Анри.

Я отпираю дверь своего кабинета и приглашаю его. Внутри холодная, застоялая атмосфера помещения, не использовавшегося несколько дней. Анри садится. Тонкие деревянные ножки стула потрескивают под его весом.

– Я слышал, – говорит он, закуривая сигарету, – что вы тут были заняты, пока я отсутствовал.

– Вы говорили с Лотом?

Конечно, я должен был догадаться, что Лот ему скажет: этих двоих водой не разольешь.

– Да, он ввел меня в курс дела. Позвольте мне взглянуть на новые материалы?

Я чувствую некоторое раздражение, когда открываю сейф и вручаю ему папку. Чувствую мелочность собственных слов, но все же говорю:

– Я предполагал, что буду первым, кто посвятит вас в эту историю.

– Это имеет значение?

– Только в той мере, что я просил Лота никому не говорить о находке.

Анри, зажав сигарету губами, надевает очки и берет два документа. Щурится, разглядывая их сквозь дым.

– Вероятно, – бормочет он, – Лот считает, что я не отношусь к категории «никому». – Сигарета подпрыгивает в его губах, пепел падает ему на колени.

– «Никому» значит никому.

– Вы уже предпринимали какие-то шаги по этим документам?

– На улице Сен-Доминик еще никто ничего не знает, если вы об этом спрашиваете.

– Вероятно, вы поступили разумно. Они только кудахтать начнут.

– Согласен. Но хочу, чтобы мы сначала провели собственное расследование. Я уже побывал в Руане…

Анри смотрит на меня поверх очков:

– Вы были в Руане?

– В «Семь-четыре» – это полк Эстерхази – служит один майор, мой старинный приятель. Он предоставил мне кое-какую ценную информацию.

Анри возобновляет чтение.

– И позвольте мне спросить, что вам сообщил ваш старый приятель? – спрашивает он.

– Сказал, что у Эстерхази манера задавать множество подозрительных вопросов. Что он даже из собственных денег оплатил поездку на артиллерийские стрельбы, а впоследствии заполучил инструкции по стрельбе. Кроме того, Эстерхази крайне нуждается в деньгах, и характер у него дурной.

– Вот как? – Анри переворачивает «пти блю», рассматривает адрес. – Когда он работал здесь, ничего такого за ним не замечалось.

Нужно отдать должное Анри за то самообладание, с которым он преподносит мне эту бомбу. Несколько секунд я просто смотрю на него.

– Лот ни слова мне не сказал о том, что Эстерхази служил здесь.

– Потому что он этого не знал. – Анри кладет документы на мой стол и снимает очки. – Это было задолго до появления здесь Лота. Меня самого тогда только-только сюда назначили.

– И когда это было?

– Лет пятнадцать назад.

– Значит, вы знакомы с Эстерхази?

– Да, был когда-то – шапочно. Он недолго здесь продержался. Работал переводчиком с немецкого. Но я много лет его не видел.

Я откидываюсь на спинку стула.

– Это поднимает все дело на совершенно новый уровень.

– Да? – пожимает плечами Анри. – Похоже, я не улавливаю ход вашей мысли. Почему?

– Вы, кажется, слишком спокойно воспринимаете это, майор! – В демонстративном безразличии Анри есть что-то насмешливое. Я чувствую, как во мне закипает злость. – Совершенно очевидно, что дело становится гораздо серьезнее, если Эстерхази осведомлен о наших разведывательных приемах.

Анри улыбается и покачивает головой:

– Позвольте дать вам совет, полковник. Я бы на вашем месте не драматизировал ситуацию. Не важно, на скольких стрельбах побывал Эстерхази. Я не представляю, как он мог получить доступ к важным тайнам, находясь в этой дыре – в Руане. И даже само письмо Шварцкоппена ясно говорит нам, что никаких тайн Эстерхази не знает – ведь немцы грозят порвать с ним отношения. Они бы так с ним не разговаривали, если бы считали его ценным шпионом. Всегда легко совершить ошибку подобного рода, – продолжает Анри, – если вы новичок в деле: вы первого плутоватого типа принимаете за серьезного шпиона. Серьезный шпион – большая редкость. Я бы сказал, что чрезмерной реакцией можно нанести больший ущерб, чем его нанес так называемый предатель.

– Я надеюсь, вы не предлагаете предоставить его самому себе? – холодно отвечаю я. – Пусть, мол, и дальше передает иностранной державе информацию, даже если она и не имеет особой ценности?

– Ни в коем случае! Полностью согласен, что за Эстерхази нужно установить наблюдение. Просто я думаю, что наша реакция должна быть адекватной. Почему бы не поручить Гене разнюхать – посмотрим, что ему удастся выяснить.

– Нет, я не хочу, чтобы этим занимался Гене. – Гене – еще один член команды Анри. – Пусть для разнообразия этим займется кто-нибудь другой.

– Как вам угодно, – говорит Анри. – Скажите мне, кому дать это задание.

– Нет, спасибо за предложение, но задание ему дам я сам, – улыбаюсь я Анри. – Дополнительный опыт пойдет мне на пользу. Прошу… – Я показываю на дверь. – И еще раз: рад вашему возвращению. Скажите, пожалуйста, Гриблену – пусть зайдет ко мне.

В маленьком нравоучении Анри меня особенно задевает то, что оно не лишено здравого смысла. Он прав: в своем воображении я позволил Эстерхази вырасти до предателя масштабов Дрейфуса, тогда как на самом деле, как говорит Анри, все данные свидетельствуют о том, что особого ущерба он нам не нанес. И все же я не доставлю ему такого удовольствия: не позволю возглавить операцию. Я займусь ею сам. И когда Гриблен заходит ко мне, я прошу его принести мне список всех полицейских агентов, услугами которых отдел пользовался в последнее время, с их адресами и кратким послужным списком. Он уходит и возвращается полчаса спустя со списком из десятка имен.

Гриблен для меня загадка: образец подобострастного бюрократа, живой труп. Ему, вероятно, между сорока и шестьюдесятью, он тощ, как столб черного дыма – единственный цвет, который он носит. По большей части Гриблен закрывается в своем архиве наверху. А в тех редких случаях, когда все же появляется, то жмется к стенам, темный и безмолвный, как тень. Я могу представить, как он проникает в кабинет в щель между дверью и косяком или проскальзывает снизу. Единственный звук, который издает архивист, – это позвякивание ключей, он носит их на цепочке, прикрепленной к поясу. Теперь он стоит абсолютно неподвижно перед моим столом, пока я просматриваю список. Я спрашиваю, кого из агентов порекомендовал бы он. Но Гриблен отказывается соучаствовать: «Они все хорошие люди». Он не спрашивает, зачем мне нужен агент. Гриблен скуп на слова, как папский исповедник.

В конце концов я выбираю молодого полицейского из французской уголовной полиции – Жана-Альфреда Девернина. Он прикреплен к полицейскому подразделению вокзала Сен-Лазар. Бывший драгунский лейтенант родом из Медока, выслужился из рядовых, наделал долгов, играя в азартные игры, и вынужден был из-за этого оставить службу, но потом зарабатывал себе на жизнь честным трудом: если кто и имеет шанс проникнуть в тайны пагубных привычек Эстерхази, то, пожалуй, он.

Гриблен уходит неслышной тенью, а я пишу послание Девернину, прошу его встретиться со мной послезавтра. Я не приглашаю его к себе – тут его могут увидеть Анри и Лот, – а назначаю ему встречу на девять утра перед Лувром на площади Каррузель. Я пишу, что буду в гражданской одежде, в сюртуке и котелке, с красной гвоздикой в петлице и номером «Фигаро» под мышкой. Запечатывая конверт, я размышляю, как легко принимаю я клише шпионского мира. Меня это тревожит. Я уже никому не доверяю. Скоро ли я начну бредить, как Сандерр, клясть дегенератов и иностранцев? Это профессиональное заболевание: все шпионы в конце концов должны сходить с ума.

Утром в среду, одевшись соответствующим образом, я прихожу к Лувру. Из толпы туристов внезапно появляется энергичного вида человек со свежим лицом и усами с проседью – чувствую, что это Девернин. Мы обмениваемся кивками. Я понимаю, что он уже, вероятно, несколько минут наблюдал за мной.

– Слежки за вами нет, полковник, – тихо говорит он, – по крайней мере, я ничего такого не заметил. Но я предлагаю пройти в музей, если вы не против. Если мне понадобится делать записи, там это будет выглядеть более естественно.

– Последую вашему совету: такие дела – не моя специализация.

– Верно, полковник… предоставьте подобные дела таким, как мы.

У него широкие плечи спортсмена и походка вразвалочку. Я иду за ним к ближайшему павильону. День только начинается, и толкучки еще нет. В вестибюле у входа гардероб, лестница вверх и галереи слева и справа. Девернин поворачивает направо.

– Мы не можем выбрать другой маршрут? – возражаю я. – В той части ужасная дрянь.

– Правда? А по мне, так все одинаково.

– Вы занимаетесь полицейской работой Девернин, а культуру оставьте мне. Пойдемте сюда.

Я покупаю путеводитель в галерее Денон, в которой явственно ощущаю запах школьного класса. Мы стоим рядом и созерцаем бронзовую статую императора Коммода в образе Геракла – ватиканская копия времен Ренессанса. В галерее почти пусто.

– Это должно остаться между нами, вы меня понимаете? – говорю я. – Если ваше начальство попытается узнать, чем вы заняты, отсылайте их ко мне.

– Понятно. – Девернин достает блокнот и карандаш.

– Я хочу, чтобы вы разузнали как можно больше об армейском майоре Шарле Фердинанде Вальсен-Эстерхази. – Я говорю шепотом, но эхо разносит мой голос. – Иногда он называет себя «граф Эстерхази». Ему сорок восемь лет, он служит в Семьдесят четвертом пехотном полку в Руане. Женат на дочери маркиза Неттанкура. Он играет на скачках, на бирже, ведет беспутный образ жизни – вы лучше меня знаете, где искать таких личностей.

Девернин чуть краснеет:

– И когда вам это нужно?

– Как можно скорее. Не могли бы вы предоставить мне предварительный доклад на следующей неделе?

– Постараюсь.

– И еще одно: меня интересует, как часто Эстерхази бывает в немецком посольстве.

Если последняя просьба и удивляет Девернина, то он слишком профессионален, чтобы показать это. Должно быть, мы выглядим странной парой: я, в котелке и сюртуке, поглядываю в путеводитель и разглагольствую, он, в потертом коричневом костюме, записывает за мной. Но на нас никто не смотрит. Мы переходим к следующему экспонату. В путеводителе написано: «Мальчик, вынимающий занозу из ноги».

– В следующий раз, – говорит Девернин, – мы должны встретиться где-нибудь в другом месте – мера предосторожности.

– Как насчет ресторана у вокзала Сен-Лазар? – предлагаю я, вспоминая мое путешествие в Руан. – Это ваша епархия.

– Я прекрасно его знаю.

– Следующий четверг в семь вечера?

– Договорились. – Он записывает для памяти, убирает блокнот и принимается разглядывать бронзовую скульптуру. Чешет затылок. – Вы и правда считаете, что это хорошо, полковник?

– Нет, я такого не говорил. Как часто бывает в жизни, это просто лучше, чем другой вариант.

Не вся моя жизнь посвящена расследованию дела Эстерхази. У меня есть и другие заботы, и не последняя из них – предательская активность почтовых голубей.

Гриблен приносит мне папку. Ее прислали с улицы Сен-Доминик. Он протягивает мне ее, и я вижу, как его тусклые глаза светятся злорадным удовольствием. Похоже, английские любители почтовых голубей взяли себе в привычку перевозить птиц в Шербур и там выпускать, чтобы они возвращались домой через Ламанш. Каждый год выпускают около девяти тысяч птиц: безобидное, чтобы не сказать бестолковое, занятие, но полковник Сандерр, будучи в последней стадии болезни, решил, что голуби представляют угрозу национальной безопасности, а потому должны быть запрещены, потому что птицы, возможно, используются для переправки секретных сообщений. Эта безумная записка долго – почти год – циркулировала по Министерству внутренних дел, потом был подготовлен закон. И теперь генерал Буадефр требует, чтобы я, как глава статистического отдела, подготовил мнение военного министерства о законопроекте.

Нет нужды говорить, что у меня нет никакого мнения. Архивист уходит, а я сижу за столом, перечитывая документ. Смысла в нем для меня столько, что он вполне мог быть написан на санскрите, и я подумываю, не обратиться ли мне к юристу. Потом мне приходит в голову, что лучший юрист, какого я знаю, мой старейший друг Луи Леблуа, он по забавному совпадению живет на улице Юниверсите. Я отправляю ему «пти блю», в которой спрашиваю, не мог ли бы он заглянуть ко мне по пути домой для обсуждения одного делового вопроса, и в конце дня я слышу звук электрического звонка, сообщающий о том, что кто-то вошел в дверь. Я успеваю спуститься до половины лестницы, а снизу половину преодолевает Бахир, он подает мне визитку Луи.

– Все в порядке, Бахир. Я знаю этого человека. Пропусти его.

Две минуты спустя я стою у окна с Луи – показываю ему министерский сад.

– Жорж, – качает он головой, – я таких удивительных зданий не видел. Я часто проходил мимо и спрашивал себя, кому оно принадлежит. Ты ведь знаешь, чем оно было прежде?

– Нет.

– До революции это был дворец Эгийонов, тут у старой герцогини Анны-Шарлотты де Крюссоль Флоренсак был литературный салон. В этой самой комнате, возможно, сидели Монтескье и Вольтер! – Он помахивает рукой перед носом. – Их тела, случайно, не лежат в подвале? Что, черт побери, ты тут делаешь целый день?

– Затрудняюсь сказать, хотя думаю, это позабавило бы Вольтера. Но я могу подбросить тебе кое-какую работу, если ты заинтересован. – Я передаю Луи папку с материалами о почтовых голубях. – Скажи мне, ты видишь в этом какой-нибудь смысл?

– Хочешь, чтобы я посмотрел сейчас?

– Если не возражаешь – это, к сожалению, нельзя выносить из здания.

– Почему? Секретные материалы?

– Нет, будь они секретные, я бы не имел права показывать их тебе. Но я не могу допустить, чтобы они вышли за пределы здания. – Луи в нерешительности. – Я тебе заплачу, – добавляю я, – по твоей обычной ставке.

– Ну, если у меня хоть раз в жизни появилась возможность выкачать из тебя какие-то деньги, то я, естественно, сделаю это! – смеется он. Потом садится за стол, открывает свой портфель, достает лист бумаги и начинает читать, а я тем временем возвращаюсь за свой стол.

«Аккуратный» – вот точное слово, описывающее Луи: он одного со мной возраста, у него аккуратно подстриженная бородка, аккуратные маленькие руки, которые быстро двигаются по листу бумаги по мере того, как он записывает свои аккуратные, упорядоченные мысли. Я с нежностью смотрю на него. Он целиком погрузился в работу. Точно как в прежние времена, когда мы с ним учились в Страсбургском лицее. В возрасте одиннадцати лет мы оба потеряли одного из родителей: я – отца, он – мать. Так и организовался наш клуб из двух человек, хотя о том, что связывало нас, никогда не говорилось – ни тогда, ни теперь.

Я достаю перо и начинаю писать отчет. Около часа мы работаем в дружеском молчании, потом раздается стук в дверь.

– Войдите! – кричу я.

Входит Анри с папкой. При виде Луи на его лице появляется такое испуганное выражение, как если бы он увидел меня голым под ручку с уличной девкой из Руана.

– Майор Анри, – говорю я, – это мой добрый приятель, адвокат Луи Леблуа. – Луи, погруженный в работу, только поднимает левую руку, не переставая писать, а Анри переводит взгляд с меня на него, потом опять на меня. – Адвокат Леблуа, – поясняю я, – составляет для нас юридическое обоснование по поводу этого абсурдного дела с почтовыми голубями.

Несколько мгновений Анри, кажется, настолько переполнен эмоциями, что теряет дар речи.

– Позвольте вас на несколько слов, полковник? – спрашивает он наконец и, когда я выхожу с ним в коридор, холодно произносит: – Полковник, я должен возразить. У нас не принято впускать сюда посторонних.

– Гене постоянно приходит сюда.

– Мсье Гене служит в полиции!

– Ну а адвокат Леблуа служит в суде, – отвечаю я скорее удивленным, чем рассерженным, тоном. – Я знаю его более тридцати лет. Могу поручиться за его честность. И потом, он всего лишь просматривает дело о почтовых голубях. Это не засекреченные материалы.

– Но у вас в кабинете есть другие папки – высшей степени секретности.

– Они заперты и не лежат на виду.

– Тем не менее я хочу заявить мое категорическое возражение…

– Да бросьте вы, майор Анри, – обрываю я его, – бога ради, зачем столько пафоса! Я глава отдела и буду принимать, кого хочу!

Я разворачиваюсь и ухожу в свой кабинет, закрывая дверь. Луи, который, вероятно, слышал весь разговор, говорит:

– У тебя из-за меня проблемы?

– Никаких проблем. Но эти люди… вот проблема!

Я сажусь на свой стул, вздыхаю, покачивая головой.

– Ну, я в любом случае закончил. – Луи встает и возвращает мне папку. Сверху лежат несколько страниц, исписанных его аккуратным почерком. – Все очень просто. Вот возражения, которые ты должен сделать. – Он озабоченно смотрит на меня. – Твоя блестящая карьера – это прекрасно, Жорж, вот только никто из нас тебя больше не видит. Дружбу нужно поддерживать. Давай-ка зайдем сейчас ко мне, поужинаем.

– Спасибо, но не могу.

– Почему?

Я хочу сказать: «Потому что я и словом не могу тебе обмолвиться о том, чем заняты мои мысли, или о том, что я делаю весь день. Когда приходится все время быть начеку, чтобы не проболтаться, общение превращается в жульничество и муку». Вместо этого я вежливо отвечаю:

– Боюсь, в последнее время я плохой собеседник.

– Ну, это уж мы сами решим. Идем. Прошу тебя.

Луи настолько добр и откровенен, что мне остается только сдаться.

– С удовольствием, – отвечаю я. – Но только если ты уверен, что Марта не будет против.

– Мой дорогой Жорж, она будет просто счастлива.

До их квартиры рукой подать, буквально бульвар Сен-Жермен перейти, а Марта и в самом деле рада меня видеть. Я вхожу – и она обнимает меня. Ей двадцать семь, она на четырнадцать лет моложе нас. Я был шафером на их свадьбе. Марта всюду ходит с Луи, вероятно, потому, что у них нет детей. Но если это их и огорчает, то они никак не демонстрируют свою печаль. И они не спрашивают меня, когда я собираюсь жениться, а это тоже немало. Я провожу в их обществе три счастливых часа, разговаривая о прошлом и о политике, – Луи заместитель мэра VII округа, и по многим вопросам у него радикальные взгляды. Заканчивается вечер музыкой: они поют, а я аккомпанирую им на рояли.

– Мы должны делать это каждую неделю, – провожая меня, говорит Луи. – Иначе ты с ума сойдешь. И помни: если ты допоздна задерживаешься на работе, то всегда можешь переночевать у нас.

– Ты щедрый друг, дорогой Луи. Всегда был таким.

Я целую его в щеку и выхожу в ночь, напевая мелодию, которую только что играл. Я немного пьян, но настроение у меня от их общества стало гораздо лучше.

Вечером следующего четверга ровно в семь я сижу, попивая эльзасское пиво, в углу гулкого, мрачного ресторана с преобладанием желтого цвета. Ресторан заполнен, двойные двери все время распахиваются то внутрь, то наружу, скрипят пружины. Гул голосов, движение внутри, гудки, крики, резкие выхлопы пара из локомотивов делают это место идеальным, если ты не хочешь, чтобы твой разговор подслушали. Мне удалось занять столик на двоих, с которого я хорошо вижу входные двери. И снова Девернин удивляет меня, появляясь сзади. Он несет бутылку с минеральной водой, отказывается от пива и вытаскивает свой маленький блокнот, еще не успев сесть на мягкий стул, обитый малиновой тканью.

– Ну и тип этот ваш майор Эстерхази, полковник. Огромные долги по всему Руану и Парижу. Вот у меня их список.

– А на что он тратит деньги?

– В основном на азартные игры. Там есть одно такое заведение на бульваре Пуассоньер. Эта болезнь лечится с трудом – по себе знаю. – Девернин подвигает ко мне список по столешнице. – У него есть любовница, некая мадемуазель Маргарита Пэ двадцати шести лет, зарегистрированная проститутка в округе Пигаль, у нее прозвище Четырехпалая Маргарита.

Я не могу сдержать смех:

– Вы серьезно?!

Девернин, бывший унтер-офицер, ставший полицейским, не видит в этом ничего смешного.

– Вообще-то, она из Руана, дочь рабочего с винного завода, начала трудиться на прядильной фабрике еще девчонкой, потеряла палец при несчастном случае, а с ним и работу, переехала в Париж, стала проституткой на улице Виктор-Массе, в прошлом году познакомилась с Эстерхази – то ли в поезде Париж – Руан, то ли в «Мулен Руж», версии разнятся в зависимости от того, с кем из девушек говоришь.

– Значит, об их связи известно?

– Никакой тайны. Он даже нашел ей квартиру: улице Дуэ, 49, близ Монмартра. Бывает у нее каждый вечер, когда в Париже. Девушки в «Мулен Руж» называют его Благодетель.

– Такой образ жизни недешев.

– Эстерхази старается заработать, на чем только может, чтобы так оно и оставалось. Он даже попытался поступить в совет директоров одной британской компании в Лондоне – сомнительное занятие для французского офицера, если подумать.

– А где все это время находится его жена?

– Либо в ее имении в Доммартен-ла-Планшетт в Арденнах, либо в парижской квартире. После Маргариты он возвращается к ней.

– Похоже, Эстерхази человек, для которого предательство – вторая натура.

– Я тоже так думаю.

– Что с немцами? Есть у него какие-то связи с ними?

– Пока мне не удалось выяснить.

– А мы можем установить за ним слежку?

– Можно было бы, – с сомнением говорит Девернин, – но, насколько я успел понять, Эстерхази осторожная птица. Он скоро нас раскусит.

– В таком случае мы не можем рисковать. Меньше всего мне нужно, чтобы майор со связями пожаловался в министерство на то, что его преследует.

– Лучше всего установить наблюдение за немецким посольством – может быть, мы увидим его там.

– Мне никогда не получить на это разрешения, – качаю я головой.

– Почему?

– Слишком уж очевидно. Посол заявит протест.

– Вообще, я знаю способ, как сделать, чтобы они ничего не заметили. – Девернин достает записную книжку и передает мне маленький квадратик, аккуратно вырезанный из газеты. Объявление о сдающейся в аренду квартире на улице Лиль – на той самой улице, где расположен дворец Богарне, в котором разместилось немецкое посольство. – Второй этаж, почти напротив немцев. Можно там устроить наблюдательный пост – фиксировать всех, кто приходит и уходит. – Он смотрит на меня, гордый своей инициативой, ждет моего одобрения. – И вот еще в чем изюминка: квартира внизу уже снята посольством. Там что-то вроде офицерского клуба.

Идея мне нравится. Меня восхищает ее дерзость, а кроме того, эта операция будет проводиться независимо от Анри.

– Нам понадобится арендатор с хорошей историей прикрытия, – говорю я, обдумывая его предложение, – чтобы избежать подозрений. У человека должны быть основания, чтобы целыми днями не выходить из дома.

– Я думал о человеке, который работает в ночную смену, – говорит Девернин. – Он может приходить домой каждое утро в семь, а уходить на работу к шести вечера.

– И сколько просят за аренду?

– Две сотни в месяц.

Я покачиваю головой:

– Ни один человек, работающий по ночам, не может позволить себе такую квартиру. Улица фешенебельная. Более подходящим арендатором будет какой-нибудь молодой богатый бездельник с постоянным доходом – ночью он гуляет, а днем отсыпается.

– Не уверен, что я вращаюсь в таких кругах, полковник.

– Да. Но я вращаюсь.

Я отправляю «пти блю» одному знакомому молодому человеку и договариваюсь с ним о встрече в воскресенье, ближе к вечеру, в кафе на Елисейских Полях. Смотрю, как он жадно ест, словно дня два не видел еды. Потом мы отправляемся прогуляться по саду Тюильри.

Жермен Дюкасс – чувствительная, образованная душа лет тридцати пяти, у него темные кудрявые волосы и нежные карие глаза, он пользуется популярностью среди старых холостяков и замужних дам, которым требуется проводник в оперу, не вызывающий ревности у мужей. Я знаю его больше десяти лет, со времени завершения им военной службы под моей командой в 126-м Линейном полку, дислоцированном в алжирском Памье. Я рекомендовал ему изучать иностранные языки в Сорбонне и время от времени беру его на вечера у Комменжей. Теперь Дюкасс ведет полуголодное существование в качестве переводчика и секретаря, а когда я говорю, что, возможно, у меня найдется для него работа, его благодарность не знает предела.

– Жорж, с вашей стороны это очень благородно. Вы только посмотрите. – Дюкасс хватает меня за рукав для равновесия и поднимает ногу, чтобы показать мне дыру в ботинке. – Видите, какой позор. – Он продолжает держать меня за рукав.

– Работа, о которой я говорю, наверняка покажется вам скучной. – Я аккуратно освобождаюсь от его хватки. – Но должен вам сразу сказать, что она необычная и неинтересная. К тому же эта работа потребует всего вашего времени. И еще, прежде чем я продолжу, мне понадобится ваше заверение, что вы никому ни словом о ней не обмолвитесь.

– Как таинственно! Естественно, я даю вам слово. И что за работа?

Я отвечаю, только когда мы находим скамейку вдали от воскресных толп.

– Я хочу, чтобы вы завтра утром сняли эту квартиру. – Я даю ему объявление из газеты. – Вы предложите агентам плату на три месяца вперед. Если они спросят рекомендации, сошлитесь на Комменжей – я улажу этот вопрос с Эмери. Скажете, что квартира вам нужна немедленно, в тот же день, если возможно. На следующий день после вашего поселения к вам придет человек, который представится как Робер Уден. Он работает на меня и расскажет, что от вас требуется. Главным образом это наблюдение за зданием на противоположной стороне в течение всего дня. Вечерами вы свободны.

– Должен сказать, звучит очень захватывающе. – Дюкасс разглядывает объявление. – Я что – становлюсь шпионом?

– Вот вам шестьсот франков для оплаты квартиры, – продолжаю я, отсчитывая банкноты, которые взял предыдущим вечером в специальном фонде, – и вот четыре сотни вам. Двухнедельный аванс. Да, вы становитесь шпионом, но ни одна живая душа не должна об этом знать. С этого времени нас не должны видеть вместе. И бога ради, мой дорогой Жермен, прежде чем вы отправитесь в агентство, купите себе приличные туфли: вы должны выглядеть как человек, который может позволить себе жить на улице Лиль.

Я открываю папку с активным делом. Решаю назвать его «Операция „Благодетель“». Благодетель – кодовое имя Эстерхази, позаимствованное у девиц с Пигаль. Дюкасс без труда снимает квартиру и переезжает туда, прихватив с собой несколько личных вещей. На следующее утро Девернин, называющий себя Уденом, приходит к Дюкассу и объясняет, что от того требуется. Прибывает развозной фургон, в квартиру заносят коробки с оптическим и фотографическим оборудованием, химикалии, необходимые для проявки. Люди в кожаных передниках, заносящие все это в квартиру, сотрудники технического отдела французской уголовной полиции. Несколько дней спустя я отправляюсь туда с инспекцией.

Близится вечер благоуханного апрельского дня, деревья покрылись листвой, птицы щебечут в министерском саду, мне кажется, что природа посмеивается над моим занятием. Я в гражданской одежде, шляпа у меня слегка натянута на нос, чтобы скрыть верхнюю часть моего лица. Немецкое посольство всего в каких-то двух сотнях метров от нашей входной двери – мне нужно только повернуть налево из нашего здания, потом направо, и я тут же оказываюсь на узенькой улице Лиль. Прямо передо мной слева я вижу дворец Богарне, его номер – 78. От дороги его отделяет высокая стена, но большие деревянные ворота открыты в мощеный двор, где стоят два авто. В конце двора – впечатляющий пятиэтажный особняк с портиком на колоннах. К дверям ведут ступени, застланные ковром, с флагштока свисает флаг с немецким имперским орлом.

Снятая нами квартира расположена напротив, в доме 101. Я вхожу и направляюсь к лестнице. Из-за закрытой двери на цокольном этаже до меня доносятся гортанные немецкие голоса – один что-то говорит, и его голос все больше захлебывается весельем, и наконец я слышу общий взрыв смеха. Этот мужской рев преследует меня, пока я поднимаюсь на второй этаж. Я стучу четыре раза. Дюкасс приоткрывает дверь и распахивает, чтобы я мог войти.

Воздух в квартире спертый. Окна закрыты ставнями, горит электрический свет. Звук веселящихся внизу немцев проникает и сюда, но более приглушенным. Дюкасс в носках без обуви прикладывает палец к губам и манит меня в гостиную. Ковер свернут к стене. На голых досках пола лежит животом вниз Девернин, без обуви, головой в камине. Я начинаю что-то говорить, но он подносит палец к губам. Потом резко вытаскивает из камина голову и поднимается на ноги.

– Кажется, они закончили, – шепчет Девернин. – Черт побери, полковник! Они сидят у самого камина, и я почти разбираю, что они говорят. Но не совсем. Вы не могли бы снять обувь?

Я сажусь на край стула, стаскиваю туфли, оглядываюсь, восхищаясь продуманностью, с которой Девернин оборудовал эту тайную квартиру. На окнах три комплекта закрытых ставень с глазками, сквозь которые видно немецкое посольство по другую сторону улицы. У одного из окон на треноге камера последней модели, специальный «Кодак», купленный в Лондоне за восемнадцать фунтов стерлингов, тут же жестяная коробка для пленки и набор разных линз. У другого отверстия установлен телескоп, у третьего стоит стол с журналом, куда Дюкасс записывает время и всех посетителей. К стене прикноплены студийные фотографии лиц, которые нас интересуют: Эстерхази, фон Шварцкоппен, граф Мюнстер – пожилой немецкий посол и майор Паниццарди – итальянский военный атташе.

Девернин, глядя в третий глазок, дает мне знак подойти, а сам отходит, уступая мне место. Четверо элегантно одетых во фраки мужчин пересекают улицу внизу, они идут от нас и спинами к нам. Останавливаются у ворот, двое обмениваются рукопожатием с третьим, после чего направляются во двор – предположительно, немецкие дипломаты. Двое оставшихся у ворот смотрят им вслед, потом поворачиваются и продолжают разговор.

Дюкасс, наводя телескоп на резкость, говорит:

– Жорж, слева – Шварцкоппен, справа – итальянец Паниццарди.

– Посмотрите в телескоп, полковник, – предлагает Девернин.

Мне кажется, что два человека в окуляре совсем близко от меня, поразительно, я чуть ли не стою рядом с ними. Шварцкоппен строен, у него точеные черты, он привлекательно бодр, прекрасно одет – денди. Смеясь, откидывает голову назад, демонстрируя ряд идеально белых зубов под широкими усами. Паниццарди положил руку ему на плечо и, кажется, рассказывает какую-то забавную историю. Итальянец красив на иной манер – круглолицый, кудрявые темные волосы зачесаны назад с широкого лба, – но и в его чертах видны те же живость и веселость. Рука Паниццарди по-прежнему лежит на плече немца. Они смотрят в глаза друг другу, не замечая ничего вокруг.

– Бог ты мой! – восклицаю я. – Да они же влюблены!

– Слышали бы вы их вчера – в спальне внизу, – ухмыляется Дюкасс.

– Грязные пидоры, – бормочет Девернин.

Интересно, знает ли мадам де Веде о пристрастиях своего любовника… Вполне возможно, думаю я. Меня уже ничто не удивляет.

Наконец смех на противоположной стороне улицы угасает до улыбок. На лице Паниццарди выражение неуверенности, потом они подаются друг к другу, обнимаются, прикасаются одной щекой, другой. Слева от меня щелкает камера – Девернин делает снимок, потом перематывает пленку. Это объятие, увиденное случайным прохожим, представляется не более чем выражением дружеской привязанности, но от безжалостного увеличения не скроешься: они что-то шепчут друг другу. Наконец они размыкают объятия. Паниццарди в прощальном жесте поднимает руку, разворачивается и исчезает из вида. Шварцкоппен несколько секунд остается неподвижен, на его губах блуждает полуулыбка, потом он поворачивается на каблуках и удаляется в посольский двор. Фалды его фрака развеваются на ходу – довольно впечатляющее зрелище, в его движениях что-то кичливое, мужественное. Потом он засовывает руки глубоко в карманы брюк.

Я отрываюсь от окуляра и в удивлении делаю шаг назад. Немецкий и итальянский военные атташе!

– И вы говорите, что они встречаются внизу?

– «Встречаются» – именно то слово!

Девернин набросил черную материю на камеру и теперь извлекает жестяную коробку с экспонированной пленкой.

– И как получаются фотографии?

– Неплохо, если объект не делает резких движений. Последняя, к сожалению, будет мутная.

– А где вы проявляете пленку?

– Проявочную мы оборудовали во второй спальне.

– Квартира под нами имеет такую же планировку, как эта?

– Насколько я могу судить, да, – отвечает Дюкасс.

– У вас что на уме, полковник? – спрашивает Девернин.

– Я думаю, как хорошо было бы и в самом деле подслушивать, что они говорят. – Я подхожу к камину и прикасаюсь руками к штукатурке над ним. – Если планировка такая же, то дымоход от их камина проходит рядом с нашим.

– Да, – соглашается Девернин.

– Тогда не вытащить ли нам несколько кирпичей и не спустить ли туда переговорную трубу?

– Силы небесные, Жорж! – нервно смеется Дюкасс. – Что за мысль!

– Вы не одобряете?

– Они наверняка ее обнаружат.

– Как?

– Ну… – Он подыскивает аргументы. – Если они затопят камин.

– На улице теплеет. Топить теперь не будут до осени.

– Это возможно, – задумчиво кивая, соглашается Девернин, – хотя качество будет далеко не такое, как если бы они говорили прямо в трубу.

– Да, но по сравнению с тем, что мы имеем сейчас, это будет лучше.

– Но как вы там установите вашу переговорную трубу? – упорствует Дюкасс. – По меньшей мере вам придется проникнуть в их квартиру. Это будет нарушением закона…

Я смотрю на Девернина.

– Это можно устроить, – отвечает он.

Хотя мне и не хочется привлекать Генштаб, но даже я признаю, что мне понадобится разрешение Гонза, чтобы начать операцию, чреватую столькими рисками, а потому на следующее утро отправляюсь к нему с меморандумом, очерчивающим в общих чертах мой план. Я сижу напротив него, смотрю, как он читает с обычной занудливой дотошностью, прикуривает одну сигарету от другой, не отрывая глаз от страницы. Нигде в моем меморандуме я не упоминаю Эстерхази: все еще хочу на какое-то время сохранить Благодетеля для себя.

– Вы ищете моего одобрения? – спрашивает Гонз. Он оторвался от чтения и теперь смотрит на меня раздраженным взглядом. – Но вы уже арендовали квартиру и оснастили ее.

– Мне нужно было действовать быстро, пока ее не снял кто-нибудь другой. Редкая возможность.

Гонз кряхтит:

– И что, по-вашему, мы сможем из этого получить?

– Это позволит нам узнать, нет ли у Шварцкоппена еще агентов. И собрать дополнительные свидетельства о Дрейфусе, о чем просил генерал Буадефр.

– Думаю, о Дрейфусе пора забыть. – Гонз снова погружается в чтение. Его неспособность принимать решения стала притчей во языцех. Сколько мне еще придется сидеть здесь, пока он будет думать. Его тон смягчается: – Но стоит ли игра свеч, мой дорогой Пикар? Такой вопрос я себе задаю. Устроить наблюдательный пункт у немецкого посольства – дело довольно провокационное. Если они узнают, учинят черт знает какой скандал.

– Напротив, если узнают, не скажут ни слова. И потом, Шварцкоппен будет бояться, что мы разоблачим его как гомосексуалиста. Вы знаете, в Германии наказание за это – пять лет. Будет ему расплата за использование Дрейфуса.

– Боже мой, я бы ни в коем случае не одобрил этого! Фон Шварцкоппен – джентльмен. Это вошло бы в противоречие с нашими традициями.

Я предвидел его возражение и пришел подготовленным.

– Вы помните, что сказали, когда впервые предлагали мне эту работу? – спрашиваю я.

– И что?

– Вы сказали, что шпионаж – новая передовая в войне против врага. – Я подаюсь вперед и постукиваю пальцем по моему докладу. – Мы здесь имеем возможность переместить эту передовую прямо в сердце немецкой территории. С моей точки зрения, такого рода дерзкие предприятия вполне в традициях французской армии.

– Бог мой, Пикар, вы и в самом деле так ненавидите немцев?

– Я их не ненавижу. Они заняли дом моей семьи.

Гонз откидывается на стуле и смотрит на меня сквозь дым сигареты – долгий оценивающий взгляд, он словно пересматривает все предыдущие допущения, – и мне на несколько мгновений кажется, что я зашел слишком далеко. Потом он говорит:

– Вообще-то, я помню, как вас назначал, полковник. Помню очень хорошо. Меня беспокоило ваше нежелание соглашаться на этот пост. Я опасался, что вы слишком щепетильны для такой работы. Похоже, я ошибался. – Он ставит печать на моем меморандуме, подписывает его и протягивает мне. – Не стану вас останавливать. Но если что-то пойдет не так, виноваты будете вы.

Глава 8

Мы решаем, что если уж устанавливать одну подслушивающую трубу, то можно установить и вторую – в спальне, где Шварцкоппен и Паниццарди, наиболее вероятно, будут обсуждать самые интимные свои вопросы. Девернин должен принести необходимое оборудование: трубы, пилу, резак, молоток и долото, мешки для мусора. Пробиться в дымоход можно, только когда квартира внизу будет пуста, а такое бывает обычно ночью. Дюкасса также беспокоит, как отнесется к этому пара, живущая наверху, они уже начали задавать ему подозрительные вопросы о шумах, которые до них доносятся, и о том, чем он занимается целыми днями. Поэтому работу нужно проделать с мучительно-медленной скоростью: громкий удар молотком – пауза. Еще один удар – снова пауза. Чтобы выбить один кирпич, понадобится целая ночь. И всегда существует опасность, что из камина в комнату немцев свалится сажа. И еще – работа грязная. Нервы напряжены. Девернин докладывает, что Дюкасс начал пить – еще одна профессиональная шпионская болезнь.

Есть и другая трудность – проникновение в квартиру немцев. Девернин сначала предложил обычный взлом. Он приходит ко мне в кабинет с набором инструментов в небольшой кожаной скатке, которую разворачивает на моем столе. Я вижу отмычки, изготовленные для уголовной полиции мастером по замкам. Они похожи на хирургические скальпели. Он объясняет, как они действуют: двусторонние отмычки для разных типов замков: чемоданные, рамочные, открывающиеся бородковыми ключами, скребки для высвобождения застопоренных дисков… Мне становится нехорошо от одного только их вида и мысли о том, что нашего агента поймают при взломе собственности, принадлежащей немцам.

– Но это все очень просто, полковник, – утверждает он. – Покажите мне здесь что-нибудь запертое.

– Пожалуйста. – Я показываю на верхний правый ящик моего стола.

Девернин встает на колени, осматривает замок, выбирает две отмычки.

– Нужно две. Одной вы нажимаете на зубчатый шпенёк, вот так… Вставляете отмычку, нащупываете первый диск, поднимаете его в открытое положение… – Девернин сосредоточенно морщится. – Потом делаете то же самое с остальными дисками… А потом… – Он улыбается и открывает ящик. – Дело сделано!

– Оставьте их мне, – говорю я. – Хочу подумать.

Девернин уходит, а я запираю инструменты в столе. Время от времени достаю их и разглядываю. Нет, решаю я. Слишком рискованно, уголовное преступление. Я предлагаю собственный план, у него одно достоинство – он абсолютно легален. Я излагаю его Девернину день или два спустя.

– Нам ведь нужен только доступ в их камины?

– Да.

– А сейчас как раз то время года, когда отопления не требуется и камины чистят?

– Да.

– Тогда почему вам не переодеть двух наших людей трубочистами – пусть предложат свои услуги немцам.

В середине мая Девернин приходит ко мне, и я вижу на его губах улыбку, а улыбается он очень редко. Выясняется, что друг его шурина знает трубочиста, патриота, который одновременно с Девернином – в ту пору сержантом – служил в его драгунском полку. Его отец погиб в 1870 году, и он рад будет сделать что-нибудь для Республики, не задавая никаких вопросов. Во время второго завтрака, когда немцы выпивали перед едой, он постучал в дверь квартиры на первом этаже, назвался трубочистом, и его пропустили без всяких вопросов. Под самым носом этих высокомерных пруссаков он ходил туда-сюда по их квартире, укладывал переговорные трубы, делая вид, что чистит дымоход, а потом закрепил все это на месте. А когда в конце он оставил им визитку, один из немцев дал ему чаевые.

– И что теперь слышно? – спрашиваю я.

– Много слышно. В особенности если говорящий сидит или стоит рядом с камином. Во всяком случае, суть разговора понять можно.

– Хорошая работа. Молодцы!

– Но это еще не все, полковник.

Девернин достает из кармана конверт и увеличительное стекло. В конверте лежит фотография десять на тринадцать сантиметров. Я несу ее к окну, к свету.

– Ее отпечатали вчера днем, после трех часов.

Без увеличения фигуру человека, выходящего из ворот посольства, разглядеть трудно, но и с увеличением нужно очень собраться: его движение вперед несколько замутило изображение, тень за его спиной от яркого майского солнца гораздо резче. Но стоит посмотреть несколько секунд – и сомнений не остается. В данном случае выпученные круглые глаза и экстравагантные усы, завитые, как бараньи рога, выдают предателя с головой: это Эстерхази.

В пятницу этой недели Бахир, кряхтя и задыхаясь, поднимается ко мне в кабинет с персональной телеграммой, переправленной через министерство. Даже не успев взять бумагу из его рук, я чувствую: это о моей матери, что может означать лишь плохие новости. Разве все мы в каком-то далеком уголке мозга с того момента, когда впервые осознаем, что смертны, не опасаемся втайне смерти родителей? Или же это постоянное состояние страха присуще только тем, кто пережил утрату в детстве? Но я читаю телеграмму – она от Анны, моей сестры, которая сообщает, что наша мать упала и сломала бедро. Доктора сделали ей анестезию, чтобы избавить от боли и страданий во время операции.

ОНА В ИСТЕРИКЕ И НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕТ.

ЕСЛИ МОЖЕШЬ, ПРИЕЗЖАЙ НЕМЕДЛЕННО.

Я иду по коридору и сообщаю об этом Анри. Он отвечает с дружеским сочувствием:

– Прекрасно понимаю, что вы чувствуете, полковник. Можете не беспокоиться, я сделаю все, чтобы в ваше отсутствие отдел работал так же эффективно.

Анри говорит совершенно искренне, и я ощущаю неожиданную симпатию к этому старому грубияну. Он желает мне удачи.

Когда я добираюсь до больницы в Версале, операция уже закончена. Анна с мужем, Жюлем Ге, сидят у постели мамы. Оба более чем на десять лет старше меня: хорошая семья, дельная, у них двое взрослых детей и двое еще школьников. Жюль преподает в одном из парижских лицеев, он цветущий краснолицый лионец, искренний католик и консерватор, к которому я по всем законам логики должен был бы испытывать антипатию, но я его по каким-то необъяснимым причинам всегда любил. Они поднимаются мне навстречу, и я сразу вижу: дела плохи.

– Как она?

Анна в ответ отходит в сторону, чтобы я видел кровать. Мать лежит сморщенная, крохотная, серая. Лицо повернуто в сторону от меня. Нижняя часть тела в гипсе, который странным образом кажется больше и существеннее, чем сама она. Она выглядит болезненно неоперившейся, словно вылупилась из яйца лишь наполовину.

– Когда она отойдет от хлороформа?

– Уже отошла, Жорж.

– Что? – Поначалу я не понимаю. Я мягко беру мать под подбородок, поворачиваю ее голову к себе. – Мама?

Глаза у нее и в самом деле открыты, но полны слез и пусты. Они смотрят на меня, не узнавая. Доктор говорит, что это не редкость – пациенты в ее состоянии после анестезии оставляют часть своего сознания во сне. Я начинаю кричать на него:

– Почему вы нас не предупредили?! – Но Анна меня успокаивает: разве у нас была альтернатива?

На следующий день мы забираем мать домой. Утром в воскресенье колокола церкви Сен-Луи призывают к мессе, но если она их и слышит, то больше не понимает смысла. Она, кажется, забыла, как едят.

Мы нанимаем сиделку, чтобы присматривала за матерью днем, и теперь я ежедневно раньше ухожу с работы – возвращаюсь в Версаль и сплю в свободной спальне. Я, конечно, не один в своих бдениях. Анна и Жюль почти каждый день приезжают из Парижа. Мой кузен Эдмон Гаст и его жена Жанна приезжают из Виль-д’Авре. А как-то раз я припоздняюсь и, приехав, нахожу у кровати Полин, она читает вслух роман ее безответному слушателю. Потом кладет книгу, встает и обнимает меня, и я опираюсь на нее.

– На сей раз я думаю, что никогда тебя не отпущу, – говорю я.

– Жорж, – шепчет Полин напряженным голосом, – твоя мать…

Мы смотрим на нее. Мать лежит на спине, глаза закрыты. Мышцы лица расслаблены, выражение отсутствующее, почти царственное в своем безразличии. Она теперь, похоже, за гранью всех условностей, за гранью всякой глупой нравственности…

– Она нас не видит, – отвечаю я. – А если бы видела, то порадовалась бы. Она ведь никогда не могла понять, почему мы так и не поженились.

– И не она одна…

Полин говорит это с горечью. Я не слышал от нее ни одного упрека. Мы выросли вместе в Эльзасе. Вместе пережили осаду. Мы цеплялись друг за друга в изгнании, когда у нас не осталось ничего. Я был ее первым любовником. И должен был сделать ей предложение перед отъездом в Алжир. Но я всегда думал, что для этого еще есть куча времени. Но когда я закончил зарубежную службу и вернулся из Индокитая, Полин махнула на меня рукой: одна дочь у нее уже родилась и она была беременна второй. Я особо и не возражал, к тому же мы возобновили наши отношения, словно перерыва и не было. «У нас есть нечто большее, чем совместное будущее, – убеждал я ее. – У нас есть прошлое». Не думаю, что я и теперь в это верю.

– Понимаешь, – говорю я, беря Полин за руку, – мы ведь так или иначе вот уже двадцать лет вместе. Практически это брак.

– Ах, Жорж, поверь мне, это ничуть не похоже на брак.

Входная дверь открывается, мы слышим голос Анны, и Полин тут же выхватывает свою руку из моей.

Моя мать пребывает между жизнью и смертью в течение месяца. Удивительно, как долго может жить тело без питания. Иногда во время моих поездок в переполненных поездах из Версаля и назад я вспоминаю замечание Анри: «Из этой жизни не так уж много немучительных выходов…» Но моя мать, кажется, мягко и спокойно скатывается в небытие.

Анри все это время отзывчив. Как-то раз он спрашивает, не могу ли я спуститься вниз: там пришла его жена и у нее есть что-то для меня. Я никогда не задумывался над тем, на какой женщине женат Анри, полагая, что она, вероятно, его зеркальное отражение женского пола – крупная, краснолицая, громкоголосая, грубоватая. Но я вижу высокую, стройную женщину, раза в два моложе Анри, у нее густые темные волосы, светлая кожа и живые карие глаза. Он называет ее имя – Берта. Как и Анри, она говорит с марнским акцентом. В одной руке у Берты Анри букет цветов – она принесла его мне, чтобы я передал матери, другой держит мальчика двух-трех лет в матроске. Странным кажется видеть ребенка в таком мрачном здании.

– Это мой сын Жозеф, – говорит Анри.

– Привет, Жозеф.

Я поднимаю мальчика, кружусь вместе с ним, родители смотрят, улыбаются – мы, холостяки, приучены хорошо относиться к детям. Потом я опускаю его и благодарю мадам Анри за цветы. Она кокетливо опускает глаза. Поднимаясь к себе, я думаю, что у Анри, вероятно, более сложный характер, чем я думаю. Его гордость этой хорошенькой молодой женщиной вполне объяснима, и я понимаю, почему он захотел ею похвастаться. Но в мадам Анри я чувствую честолюбие и думаю, как это сказывается на ее муже.

Моя мать причащается днем в пятницу, 12 июня 1896 года. На шумной улице жаркий день, солнечные лучи за закрытыми шторами беспощадны, они атакуют и стекло, словно требуя, чтобы их впустили. Я смотрю, как священник помазывает ей уши, глаза, ноздри, губы, руки и ноги, читая латинские заклинания. Я пожимаю его руку, когда он уходит, – ладонь у него омерзительно влажная. Мать умирает на моих руках той ночью, и, целуя ее на прощанье, я чувствую остатки елея.

Мы готовились к ее смерти, но потрясение все равно велико – она словно умерла неожиданно. После похоронной мессы в Сен-Луи и похорон в углу кладбища мы идем в ее квартиру на поминки. Тяжелое это дело. На улице жара. В крохотных комнатках полно людей, чувствуется напряжение. Пришла Элен, вдова моего брата Поля, она по какой-то причине всегда меня недолюбливала, и мы старались избегать друг друга, что не так-то просто в тесном пространстве. В конце концов я оказываюсь в спальне моей матери, матрас с кровати снят, а я разговариваю – надо же было выбрать – с мужем Полин.

Монье – человек по-своему порядочный, преданный жене и дочерям. Будь он мерзавцем, обманывать его было бы легче. Но он просто скучный тип. Насколько я понимаю, он в Министерстве иностранных дел занимает довольно высокий по иерархии пост, и его задача сводится к тому, чтобы осаживать молодых коллег с их блестящими идеями. У него есть противная привычка выяснять мнение собеседника по тому или иному поводу. Сейчас Монье выясняет мое мнение о предстоящем визите русского царя, он выслушивает с плохо скрываемым нетерпением, наконец находит момент, чтобы прервать меня и пуститься в собственные, заранее приготовленные рассуждения. Оказывается, его назначили во франко-русскую комиссию по подготовке визита, и вот выясняется, что официальный поезд его императорского величества имеет вес в четыреста пятьдесят тонн, что на двести тонн выше допустимого для наших железных дорог, и ему пришлось вести нелицеприятный разговор с послом по этому поводу.

Я вижу через плечо, что Полин разговаривает с Луи Леблуа. Наши глаза встречаются. Монье оглядывается, раздраженный тем, что я слушаю его вполуха, потом возобновляет свой монолог:

– Как я уже говорил, это вопрос не столько протокола, сколько хороших манер…

Я пытаюсь сосредоточиться на его дипломатических банальностях – максимум, на что я способен.

На протяжении этого времени «Операция „Благодетель“» шла своим чередом, как машина, оставленная без присмотра, выдавала разведывательную информацию, почти полностью бесполезную. Пачка нечетких фотографий и список посетителей посольства: «неопознанный мужчина лет пятидесяти пяти, чуть прихрамывает, бывший военный?» И фрагментарные записи подслушанных разговоров: «Я видел его на маневрах в Карлсруэ и предложил… (неразборчиво), но я ему сказал, у нас уже есть… (неразборчиво) от нашего источника в Париже». К июлю мои достижения сводились к следующему: я израсходовал несколько тысяч из фонда, переданного мне Сандерром, рисковал серьезным дипломатическим кризисом, утаил возможного предателя от начальства и не получил ничего ощутимого, кроме единственной фотографии Эстерхази, выходящего из посольства.

И тут совершенно неожиданно все изменилось, включая мою жизнь, карьеру и все-все.

Стоит жаркий летний вечер. Я – редкий случай – не в Париже, сопровождаю генерала Буадефра в инспекционной поездке по округу Бургундия. Наш авангард нашел для нас хороший ресторан рядом с каналом в Венаре-ле-Лом, и мы едим под открытым небом под кваканье лягушек и треск цикад, окутанные запахом цитронелловых свечей, которые отпугивают комаров. Я сижу на некотором расстоянии от Буадефра, рядом с его дежурным офицером майором Габриэлем Поффеном де Сен-Морелем. Мотыльки впархивают в освещенное пространство и снова исчезают. Над виноградником на склоне холма появились звезды. Что может быть приятнее? Поффен исключительно красив, в его наружности есть что-то аристократическое, он мой ровесник – разница, может быть, в несколько недель, я его знаю еще со времени учебы в Сен-Сире. Его профиль в мерцании свечей раскраснелся от вина и жары, он в этот момент кладет себе на тарелку мягкий бургундский сыр эпуас и вдруг ни с того ни с сего говорит:

– Кстати, Пикар, извини – начисто забыл: шеф хочет, чтобы ты по возвращении в Париж переговорил с полковником Фуко.

– Непременно. Ты не знаешь о чем? – Фуко – наш военный атташе в Берлине.

Поффен все еще занят своим сыром, но, не понижая голоса и даже не глядя на меня, отвечает:

– Кажется, до него в Берлине дошла какая-то история о том, что у немцев есть еще один шпион в армии. Он отправил шефу письмо об этом.

– Что? – Я ставлю бокал так резко, что расплескиваю часть вина. – Бог мой, когда точно это было?

Тон моего голоса заставляет его посмотреть на меня.

– Несколько дней назад. Извини, Жорж, начисто выскочило из головы.

В этот вечер я ничего не могу сделать, но на следующее утро за завтраком нахожу Буадефра в шато[26], где мы все остановились, и прошу разрешения немедленно вернуться в Париж для разговора с полковником Фуко.

– Почему такая срочность? – Буадефр уголком салфетки снимает остатки яйца с усов. – Вы думаете, в этом что-то есть?

– Возможно. Я бы хотел убедиться.

Буадефр, кажется, удивлен моим желанием уехать, даже слегка обижен: приглашение присоединиться к нему в одной из его неторопливых инспекционных поездок в наши великолепные гастрономические районы считается знаком благоволения.

– Как вам угодно, – говорит он, отпуская меня взмахом салфетки. – Держите меня в курсе.

Еще задолго до вечера я успеваю вернуться в военное министерство и вот сижу в кабинете Фуко, слушаю его сообщение. Наш военный атташе в Берлине – компетентный, честный профессионал, ожесточенный годами, проведенными в обществе лжецов и фантазеров. Его седеющие волосы коротко подстрижены и напоминают шлем.

– Я все думал, когда у генерала найдется время ответить на мое письмо, – произносит он, потом усталым движением достает папку из ящика стола и открывает ее. – Вы помните нашего агента в Тьергартене[27] – Рихарда Куэрса?

– Да, конечно. Он работал на немцев в Париже, пока мы его не перевербовали. Сандерр информировал меня о нем, когда я вступал в должность.

– Куэрса уволили, – сообщает Фуко.

– Жаль. И когда это случилось?

– Три недели назад. Вы с ним когда-нибудь встречались?

Я качаю головой.

– Куэрс вообще нервный парень, но когда пришел сообщить мне о случившемся, то был просто в жутком состоянии. Он боится, что немецкий Генеральный штаб арестует его за измену. Считает, его приятель Лажу из Брюсселя слил его за деньги, что вполне может соответствовать действительности. В любом случае он хочет быть уверен, что мы его защитим. В противном случае у Куэрса не останется иного выбора, кроме как пойти к гауптману Даме – это начальник его отдела – и выложить все, что он знает про нас.

– А много ли Куэрс знает?

– Нет.

– Значит, он пытается нас шантажировать?

– Не думаю. Вряд ли. Он хочет наших заверений.

– Так дадим ему их. Заверения не стоят ни су – дайте ему все заверения, какие он просит. Скажите, что он может не сомневаться: с нашей стороны никакой утечки информации о нем не будет.

– Я сказал, что ему не о чем беспокоиться, но тут дело сложнее. – Фуко вздыхает и трет рукой лоб. Понимаю, ему нелегко. – Куэрс хочет услышать все лично при встрече с кем-нибудь из отдела.

– Но это подразумевает риск для нас обоих. Что, если за ним установлено наблюдение?

– Именно так я ему и сказал. Но он настаивал. И вот тогда я начал понимать, что за этим стоит нечто большее. Тогда я достал бутылку абсента – Куэрс любит абсент, говорит, этот напиток напоминает ему о французской девушке, в которую он когда-то был влюблен, – и постепенно я выудил из него всю историю.

– И что же это за история?

– Он боится и хочет встретиться с кем-нибудь из отдела, потому что считает, у немцев якобы есть шпион во французской армии, о котором нам ничего не известно.

Вот оно что…

– И у этого шпиона есть имя? – спрашиваю я, напуская на себя безразличие.

– Нет. Максимум, что Куэрс может предложить, – некоторые детали, дошедшие до него из разных источников. – Фуко смотрит в бумаги. – Говорят, что агент на уровне командира батальона. Ему между сорока и пятьюдесятью. Он приблизительно два года передает информацию Шварцкоппену, главным образом про артиллерию и по большей части невысокого качества. Вот, например, недавно передал подробности об артиллерийских курсах в Шалоне. Сведения поступили по цепочке к самому фон Шлиффену[28], которому душок от этих бумаг явно не понравился, он считает, что источник – лжец или двойной агент, и приказал Шварцкоппену больше не иметь с ним дел. – Фуко отрывает глаза от папки. – Я все это изложил в письме к генералу Буадефру. Вам моя информация что-нибудь говорит?

Я делаю вид, что думаю.

– Так, навскидку, – нет. – На самом же деле я чуть не выпрыгиваю из стула. – И это все?

– Вы хотите знать, была ли вторая бутылка? – смеется Фуко. Он закрывает папку и возвращает ее в ящик. – Да, была. Что говорить – мне пришлось его вымыть и уложить в постель. Видите, как я страдаю за мою страну!

– Я представлю вас к награде! – присоединяюсь я к его смеху.

Улыбка сходит с лица Фуко.

– По правде говоря, полковник Пикар, наш друг Куэрс – неврастеник и, как и большинство неврастеников, фантазер. Чтобы у вас не возникало сомнений: когда я передаю вам эту информацию, то не ставлю на ней печать «подтверждаю». Есть агенты, за чьи сведения я могу поручиться, Куэрс к их числу не принадлежит. Вот почему остальную часть его истории я не стал записывать.

– Я вас прекрасно понимаю, – отвечаю я, думая, последует ли за этим что-нибудь. – Ко всему, что вы мне сообщили, я буду относиться с надлежащей долей скептицизма.

– Хорошо. – Фуко медлит. Он смотрит, нахмурившись, в стол, потом переводит взгляд на меня – очень прямой, ровный взгляд: солдат смотрит на солдата. – Тогда слушайте. Куэрс говорит, что немецкая разведка все еще злится из-за дела Дрейфуса.

– Они недовольны тем, что мы его разоблачили?

– Нет. Они недовольны тем, что вообще ничего про него не слышали… по крайней мере, так говорит Куэрс.

Я выдерживаю взгляд полковника. У него темные немигающие глаза.

– Значит, они, предположительно, все еще прикрывают его, – осторожно отвечаю я.

– Что? Даже в частных разговорах? – Фуко морщится и качает головой. – Нет. Я считаю, что публично человек никогда не признает такого дела, это дипломатические игры. Но зачем отрицать за закрытыми дверями в разговоре друг с другом? И уже не первый год?

– Может быть, никто в Берлине не хочет признавать, что Дрейфус шпионил на них, раз дело так плохо кончилось?

– Мы оба знаем, что так не бывает. Со слов Куэрса, кайзер лично потребовал правду от Шлиффена: «Правда ли, что императорская армия использовала этого еврея?» Шлиффен, в свою очередь, спросил у Даме, который поклялся, что ничего не знает ни о каких еврейских шпионах. По приказу Шлиффена Даме вызвал в Берлин Шварцкоппена для консультаций, – Куэрс своими глазами видел его на Тьергартен, – и Шварцкоппен утверждал, что впервые услышал имя Дрейфуса, когда прочел о нем в газете. Куэрс сказал мне, что Даме после этого посылал тайные запросы во все другие дружественные Германии разведывательные службы, чтобы узнать, не использовали ли они Дрейфуса. И опять ничего.

– И из-за этого они злятся?

– Да, конечно. Вы же знаете насколько обидчивы наши неповоротливые прусские соседи, когда их принимают за дураков. Они считают, вся эта история – какой-то вычурный французский трюк, чтобы выставить их в скверном виде перед всем миром.

– Какой абсурд!

– Безусловно. Но они в это верят… или так говорит Куэрс.

Я не отдаю себе отчета в том, что сжимаю подлокотники так, будто сижу в кресле дантиста. Приказываю себе расслабиться. Закидываю ногу на ногу, поправляю стрелочку на брюках, изображаю безразличие, которого вовсе не чувствую и которое наверняка ни на секунду не может провести Фуко – профессионального специалиста по лукавству.

– Мне кажется, – говорю я после долгой паузы, – что это дело нужно вести постепенно, и первый шаг – принять предложение Куэрса, встретиться с ним и подробнейшим образом поговорить.

– Согласен.

– А пока мы должны придержать информацию.

– А с этим я согласен еще больше.

– Как скоро вы можете вернуться в Берлин?

– Завтра утром.

– Если я вас попрошу встретиться с Куэрсом и сказать ему, что мы хотим встретиться с ним в ближайшее время?

– Конечно, как только вернусь.

– Но вот вопрос: где мы можем с ним встретиться? Я не могу оказаться на немецкой территории.

– Категорически – слишком рискованно. – Фуко погружается в размышления. – Что, если в Швейцарии?

– Швейцария вполне безопасна. Предположим, в Базеле? Там в любое время года полно гостей. Куэрс сделает вид, что он турист, и мы сможем там встретиться с ним.

– Я поговорю с Куэрсом и сообщу вам. Вы оплатите расходы? Извините, что поднимаю этот вопрос, но я знаю, что он задаст его в первую очередь.

– Вот люди, с которыми мы работаем! – улыбаюсь я. – Конечно оплатим.

Я встаю и отдаю честь. То же делает и Фуко. Мы обмениваемся рукопожатием. Больше не говорим ни слова, да в словах и нужды нет – мы оба понимаем потенциально сногсшибательные последствия того, о чем мы только что говорили.

Итак, я обнаружил по крайней мере одного шпиона. Теперь все сомнения на этот счет остались в прошлом. Майор Шарль Фердинанд Вальсен-Эстерхази – «граф Эстерхази», как он предпочитает себя называть, – ходит по улицам Руана и Парижа, играет на скачках, пьет шампанское в ночных клубах, редкую ночь не сношается с Четырехпалой Маргаритой в квартире близ Монмартра и финансирует этот убогий образ жизни, со всем достоинством уличного торговца пытаясь продать секреты своей страны иностранной державе.

Да, дело Эстерхази просто, как сама очевидность, и если не юридическая его сторона, то по крайней мере фактическая. А вот дело Дрейфуса? Тут вопрос гораздо серьезнее – вообще-то, не дело, а настоящий кошмар! – и пока я иду из министерства в статистический отдел, мысли мечутся в моей голове, мне даже приходится сделать над собой еще одно усилие, чтобы успокоиться. Я приказываю себе: «Пикар, не спеши, не прыгай через три ступеньки! Смотри на это дело бесстрастными глазами! Не выноси поспешных суждений! Придерживай информацию, пока у тебя не будет неопровержимых доказательств!»

И все же, подойдя ко входу, я кидаю задумчивый взгляд вдоль улицы Юниверсите на дом Луи Леблуа – я бы многое отдал за возможность обсудить с ним это.

Поднявшись к себе в кабинет, я нахожу послание от Девернина, он просит меня о встрече сегодня вечером – место и время те же. Из-за поездки с Буадефром я уже десять дней не видел Девернина. Я опаздываю в ресторан вокзала на четверть часа – он уже заказал стакан пива для меня и – беспрецедентный случай – для себя.

– У нас есть повод для празднования? – спрашиваю я, когда мы чокаемся.

– Не исключено.

Девернин отирает пиво с усов, достает из кармана фотографию и кладет ее на стол лицевой стороной вниз. Я ее беру, переворачиваю. Увеличительного стекла на сей раз не требуется. Резкость как на студийном портрете: Эстерхази в сером котелке выходит из ворот немецкого посольства. Я даже различаю улыбку на его лице. Он, вероятно, остановился, чтобы насладиться теплым солнышком.

– Значит, он возвращался, – говорю я. – Это важно.

– Нет, полковник, важно то, что у него в руке.

Я снова смотрю на фотографию.

– Но я ничего не вижу.

Девернин кладет на стол еще одну фотографию лицевой стороной вниз и, откинувшись на стуле, наслаждается пивом в ожидании моей реакции. На снимке фигура в четверть профиля, чуть размытая из-за движения, поворачивает с улицы в посольство. В правой руке у него что-то белое – может, конверт или пакет. Я кладу фотографии одну подле другой: на второй тоже Эстерхази – это видно по серому котелку, росту и телосложению.

– И какой промежуток времени между двумя снимками?

– Двенадцать минут.

– Он неосторожен.

– Неосторожен? Да он само бесстыдство, вот он кто! Вы должны его опасаться, полковник. Я сталкивался с такими людьми. – Девернин осторожно постукивает по фотографии пальцем. – Они способны на все.

Два дня спустя я получаю шифрограмму от полковника Фуко из Берлина: Куэрс готов встретиться с нашим представителем в Базеле в четверг, шестого августа.

Мой первый порыв – поехать самому. Я даже просматриваю железнодорожное расписание. Но потом взвешиваю риски. Базель стоит на немецкой границе: я там был два-три раза, когда ездил на Вагнеровский фестиваль в Байройте. Население говорит по-немецки, дома готические, наполовину из дерева, окна закрыты ставнями – типичный город Рейха. Вокруг будут недружественные лица. А я должен исходить из того, что за год моей работы в качестве преемника Сандерра Берлин уже установил мою личность. За собственную безопасность я не боюсь, но я не могу потворствовать своим желаниям – на карту поставлено слишком многое. Если меня обнаружат, то последствия этого рандеву могут стать катастрофическими.

И потому утром в понедельник, третьего августа, за три дня до назначенной встречи, я приглашаю к себе в кабинет майора Анри и капитана Лота. Они, как и всегда, приходят вместе. Я сажусь во главе стола для совещаний, Анри слева от меня, Лот – справа. На столе передо мной лежит дело Благодетеля. Анри подозрительно поглядывает на меня.

– Господа, – начинаю я, открывая папку, – я считаю, что наступило время познакомить вас с разведывательной операцией, которая проводится вот уже несколько месяцев и наконец стала приносить плоды.

Я рассказываю им все поэтапно, начав с краткого резюме того, о чем известно. Достаю «пти блю», адресованное Эстерхази, черновик письма Шварцкоппена, в котором тот пишет, что за те деньги, которые платит, из «дома Р.» получает недостаточно. Я сообщаю им о моей поездке в Руан и разговоре с майором Кюре.

– После этого, – продолжаю я, – я принял решение предпринять доскональное расследование. – Я читаю им доклад Девернина об Эстерхази: о его долгах, азартных увлечениях, четырехпалой любовнице и всем остальном. Они слушают в тишине, которая становится все более напряженной. Рассказывая о том, как мы сняли квартиру против немецкого посольства, я замечаю, что они с удивлением переглядываются. А потом движением фокусника достаю фотографии двух визитов Эстерхази в посольство.

Анри надевает очки и некоторое время разглядывает их.

– Генерал Гонз знает об этом?

– Он знает об операции наблюдения.

– Но не об Эстерхази?

– Пока нет. Я хотел собрать достаточно улик против него.

– Понимаю. – Анри передает фотографии Лоту и снимает очки, заправляя в рот одну из дужек на манер ученого, оценивающего исследования коллеги. – Это очень интересно, полковник, хотя, конечно, мы еще не имеем доказательств. Побочные детали впечатляют, тут у меня нет вопросов. Но показать все это Эстерхази, и он скажет, что был в посольстве, чтобы подать заявку на визу. И мы ничего не сможем доказать.

– Согласен. Но за последние несколько дней дело получило новое развитие, а потому я намерен расширить границы операции. – Я делаю паузу. Наступает решительный момент. Теперь несколько моих слов – и все изменится. Анри постукивает дужкой очков по зубам. – У нас есть источник в военной разведке Германии. Он говорит, что на них вот уже несколько лет во Франции работает агент. У него звание майора. Ему между сорока и пятьюдесятью. Он был на артиллерийских курсах в Шалоне.

– Это наверняка Эстерхази! – вскрикивает Лот.

– Не думаю, что тут могут быть какие-то сомнения. Наш источник предлагает встретиться в Базеле в четверг и сообщить все, что ему известно.

Анри издает тихий удивленный свист, и впервые я вижу на его лице какое-то подобие уважения. У меня даже возникает желание продолжить, выложить им все: «А вы знаете, что еще он говорит? Он также заявляет, что Дрейфус никогда не был немецким шпионом!» Но пока я не хочу заходить так далеко. «Не прыгай через три ступеньки, Пикар!»

– И кто этот источник? – спрашивает Анри.

– Рихард Куэрс – помните, немцы использовали его здесь несколько лет назад? В последнее время он работал на гауптмана Даме в Берлине. Недавно Даме распрощался с ним, вероятно, потому, что у него появились подозрения насчет Куэрса. И Куэрс прибежал к нам.

– Мы ему доверяем?

– А кому мы доверяем? Но я не могу представить, зачем бы он стал лгать. Как минимум, мы должны узнать от него все, что он имеет сказать. – Я обращаюсь к Лоту: – Капитан, я бы хотел, чтобы с ним поговорили вы.

– Конечно, полковник. – Лот быстро кивает на тевтонский манер. Если бы он сейчас стоял, то, наверное, и каблуками бы щелкнул.

– Позвольте узнать почему, мой добрый друг Лот? – спрашивает Анри.

– Потому что он знаком с делом со времени получения нами «пти блю», но в первую очередь потому, что знает немецкий.

– Если Куэрс работал здесь, то он должен хорошо говорить по-французски. Почему не я? У меня больше опыта работы с этими жуликами.

– Да, но я думаю, он будет говорить свободнее на своем родном языке. У вас нет возражений, Лот?

Немецкий Лота идеален, он говорит почти без акцента.

– Нет. – Он скашивает глаза на Анри, ожидая его одобрения. – Да, я уверен, что справлюсь.

– Хорошо. Вам понадобится один человек для страховки. Возможно – два. Чтобы быть уверенным, что Куэрс пришел один и все это не ловушка. Я предлагаю поручить это Луи Тону. Он знает Куэрса по Парижу. – Тон – полицейский из уголовной полиции, как Гене и Девернин, он работает на отдел, компетентный, надежный парень, к тому же хорошо владеет немецким. Я уже имел с ним дело. – Позднее мы детально обсудим всю операцию. Спасибо, господа.

Лот вскакивает:

– Спасибо, полковник!

Анри не встает еще секунду-другую, созерцая стол, потом отталкивает стул и тяжело поднимается на ноги. Он расправляет мундир на обширном животе.

– Да. Спасибо, полковник.

В его глазах задумчивое выражение. Он все еще не смирился с тем, что не включен в базельскую операцию, но не может найти аргументов, чтобы переубедить меня.

– Интересно, – повторяет он, – очень интересно… Но должен сказать, на вашем месте я бы сообщил генералу Гонзу о том, что происходит. Дело серьезное – французский офицер встречается с немецким шпионом на зарубежной территории, чтобы поговорить о предателе в наших рядах. Вы же не хотите, чтобы Гонз узнал об этом от кого-то другого.

Анри уходит, а я погружаюсь в размышления: не было ли угрозы в его словах? Если так, то в шахматной игре военной бюрократии у меня имеется сильный ответный ход.

Я иду в министерство, поднимаюсь в приемную начальника Генштаба и прошу аудиенции.

Ферзь берет ладью.

К сожалению, дежурный офицер сообщает мне, что генерал из Бургундии поехал прямо в Виши.

Я отправляю Буадефру телеграмму с просьбой о срочной аудиенции.

На следующее утро – во вторник – получаю недовольный ответ:

МОЙ ДОРОГОЙ ПОЛКОВНИК ПИКАР, НЕУЖЕЛИ ЭТО ТАК СРОЧНО? Я НА ОТДЫХЕ, ПЬЮ ВОДЫ, А ПОТОМ ОТПРАВЛЯЮСЬ ДОМОЙ В НОРМАНДИЮ В ОЧЕРЕДНОЙ ОТПУСК. О ЧЕМ РАЗГОВОР?

Я отвечаю завуалированным языком: разговор касается дела, подобного тому, что имело место в 1894 году, намекая на историю Дрейфуса.

Через час получаю ответ:

ХОРОШО, ЕСЛИ ВЫ ТАК НАСТАИВАЕТЕ. МОЙ ПОЕЗД ПРИБЫВАЕТ ЗАВТРА, В СРЕДУ, В 18.15 НА ЛИОНСКИЙ ВОКЗАЛ. ВСТРЕЧАЙТЕ. БУАДЕФР.

Но Анри так легко не сдается.

В день получения телеграммы от Буадефра в моем кабинете проводится последнее совещание с Лотом и Тоном, мы обсуждаем приготовления к беседе в Базеле. План прост. Эти двое и инспектор Вюлекар, участковый из Васси, которого Тон взял себе в помощники, садятся завтра вечером в ночной поезд на Восточном вокзале и прибывают в Базель в шесть утра в четверг. Все трое будут вооружены. В Базеле они разделятся. Лот отправляется прямо в номер отеля «Швейцерхоф» рядом с вокзалом и ждет. Тон едет на другой железнодорожный вокзал города – Бадишер-Банхоф на правом берегу Рейна, куда прибывают поезда из Германии. Вюлекар тем временем находится на Мюнстерплац перед собором, где в девять часов должна состояться первая встреча. Тон, который знает Куэрса в лицо, наблюдает, как Куэрс проходит паспортный контроль, чтобы убедиться, что за ним нет слежки, а потом следует за Куэрсом на Мюнстерплац, где Вюлекар будет для опознания держать белый платок. Куэрс подойдет к нему и спросит по-французски: «Вы – мсье Лекюр?» – Лекюр многие годы был швейцаром на улице Сен-Доминик, – на что Вюлекар ответит: «Нет, но мне поручили проводить вас к нему». После чего Вюлекар сопровождает немецкого агента в отель к Лоту.

– Я хочу, чтобы вы выудили из него максимум информации, – говорю я Лоту, – сколько бы на это ни понадобилось времени. Если потребуется, задержитесь до следующего дня.

– Да, полковник.

– В первую очередь нас интересует Эстерхази, но не ограничивайтесь этим.

– Да, полковник.

– Какие бы наводки ни появились – пусть хоть и самые странные, – идите по ним.

– Конечно, полковник.

Совещание заканчивается, я пожимаю им руки, желаю успеха. Тон уходит, но Лот медлит.

– У меня просьба, если позволите, полковник, – говорит он.

– Слушаю.

– Я думаю, для страховки было бы полезно послать со мной майора Анри.

Поначалу я думаю, что у него, вероятно, страх перед операцией.

– Да бросьте вы, капитан Лот! Вам не нужна никакая страховка. Вы вполне в состоянии поговорить с Куэрсом сами.

– Я правда считаю, что опыт майора Анри был бы незаменим в операции, полковник, – не сдается Лот. – Есть такие области, которые известны только ему и в которых я профан. И он умеет разговаривать с людьми, они с ним раскрепощаются, тогда как я… склонен к официальности.

– Вас попросил об этом майор Анри? Знаете, я не люблю, когда офицеры оспаривают мои распоряжения у меня за спиной.

– Нет, полковник. Ни в коем случае. – Бледная шея Лота загорается румянцем. – Я никогда не вмешиваюсь в дела выше моей компетенции. Но иногда мне кажется, майору Анри необходимо чувствовать, что… его ценят, если позволите так выразиться.

– А я, не отправляя его в Базель, ущемляю его чувства – вы это хотите сказать?

Лот не отвечает. Он понуро опускает голову. А что ему еще остается, думаю я, ведь в желании Анри сунуть свой нос во все дела отдела есть что-то противоречащее здравому смыслу. С другой стороны, проглатывая раздражение: «Подходи к делу бесстрастно, Пикар!» – я вижу, что если позволю Анри почувствовать, будто он равный партнер в расследовании дела Эстерхази, то получу определенные преимущества. Первое правило выживания любой бюрократии: вербуй сторонников. А у меня нет желания оставаться в одиночестве, особенно в этом деле. Если, не дай бог, выяснится, что нужно пересматривать дело Дрейфуса, то мне нужно, чтобы Анри был на моей стороне.

Я раздраженно постукиваю ногой.

– Хорошо, – говорю я наконец. – Если вы оба в этом убеждены, то майор Анри может сопровождать вас.

– Спасибо, полковник! – Лот чуть с ума не сходит от радости.

– Но разговор с Куэрсом необходимо вести на немецком, вы меня понимаете? – Я показываю на него пальцем, чтобы подчеркнуть мою мысль.

На сей раз Лот щелкает-таки каблуками.

– Непременно!

Глава 9

В пять часов следующего дня швейцарская экспедиция собирается в вестибюле, на них крепкие походные ботинки, высокие носки, спортивные куртки и рюкзаки. Их легенда прикрытия такова: четыре друга отправляются в туристический поход в окрестностях Базеля. Куртка на Анри в жуткую клетку, из фетровой шляпы торчит перо. Лицо у него раскраснелось от жары, он раздражителен.

– Мой дорогой майор Анри! – смеюсь я. – Вы слишком далеко зашли в маскировке – на вас посмотреть, так вы типичный тирольский хозяин гостиницы! – Тон, Вюлекар и даже Лот смеются вместе со мной, но Анри остается мрачным. Он любит посмеиваться над другими, но не выносит, когда подшучивают над ним. – Пришлите мне телеграмму из Базеля, – говорю я Лоту, – чтобы я знал, как проходит встреча и когда вы возвращаетесь. Конечно шифрованную. Успехов вам, господа. Должен сказать, что я бы вас в таком одеянии в свою страну не впустил, но я же не швейцарец!

Я выхожу с ними за дверь и дожидаюсь, когда они сядут в экипаж и тот исчезнет из вида, после чего отправляюсь на собственное рандеву. Времени у меня много, вполне хватает, чтобы насладиться пригожим деньком позднего лета, и потому я иду по набережной, мимо стройки на набережной д’Орсе, где рядом с рекой строят новый вокзал и отель. Первое заметное международное событие двадцатого века – Всемирная выставка 1900 года – пройдет здесь, в Париже, меньше чем через четыре года, и по гигантскому скелету здания, словно муравьи, ползают рабочие. Воздух насыщен энергией, даже, я бы сказал, оптимизмом, а этого качества Франции остро не хватало на протяжении последних двух десятилетий. Я неторопливо иду по левому берегу к мосту Сюлли, останавливаюсь, опираюсь на парапет и смотрю вдоль Сены на запад – туда, где высится Нотр-Дам. Я все еще пытаюсь решить, как себя вести на предстоящей встрече.

Капризы общественной жизни таковы, что генерал де Буадефр, который всего лишь полтора года назад был тенью Мерсье, теперь стал одной из самых популярных фигур в стране. В последние три месяца невозможно было открыть газету, не отыскав там историю про него: то он возглавляет французскую делегацию на коронации царя в Москве, то в качестве президентского представителя выражает уважение царице, отдыхающей на Лазурном Берегу, то в компании с русским послом смотрит Парижский Гран-при[29] в Лонгшане. Россия, Россия, Россия – только и слышно со всех сторон. Стратегический союз Буадефра считается дипломатическим триумфом века, хотя меня и одолевают сомнения касательно перспектив сражения бок о бок с армией рабов.

Но так или иначе, а Буадефр стал знаменитостью. Его расписание печатают в газетах, и когда я прихожу на вокзал, то первое, что вижу, – толпу почитателей, которые жаждут хоть мельком увидеть, как их идол выходит из поезда, прибывшего из Виши. Когда поезд наконец подходит к платформе, несколько десятков человек бегут вдоль всего состава в надежде увидеть Буадефра. Наконец он появляется и останавливается в дверях перед фотографами. Буадефр в штатской одежде, но совершенно узнаваем, его высокая и прямая фигура становится еще более величественной благодаря великолепному шелковому цилиндру. Он вежливо снимает его перед аплодирующей толпой, потом выходит на платформу, за ним идут Поффен де Сен-Морель и еще несколько офицеров. Буадефр медленно пробирается к турникету, словно большой боевой корабль на военно-морском параде, поднимает цилиндр и чуть улыбается, слыша крики «Да здравствует Буадефр!» и «Да здравствует армия!», наконец он видит меня. Выражение его лица чуть меняется – он пытается вспомнить, почему я здесь, потом дружеским кивком отвечает на мой салют.

– Садитесь в мой автомобиль, Пикар, – говорит Буадефр. – Хотя, боюсь, поеду я только до «Отель де Санс»[30], так что разговор будет короткий.

У авто – это «панар левассор» – нет крыши. Мы сидим на мягком сиденье, генерал и я, за спиной водителя, машина трясется по брусчатке на улице Лион под взглядами небольшой группы пассажиров, ждущих такси[31], они узнают начальника Генерального штаба и разражаются приветственными криками.

– Я думаю, для них достаточно, – говорит Буадефр. Он снимает котелок, кладет его себе на колени, проводит пятерней по редким седым волосам. – Так что означает ваш новый тысяча восемьсот девяносто четвертый?

Хотя начало разговора ничуть не походит на то, что я готовил, по крайней мере, нет опасности, что нас подслушают: Буадефру приходится поворачиваться и кричать мне в ухо, а я отвечаю ему точно так же.

– Мы считаем, генерал, что обнаружили шпиона в армии, который передает информацию немцам.

– Еще одного! Какого рода информацию?

– Пока информация касается главным образом артиллерии.

– Важная информация?

– Не особенно, но, кроме того, что известно нам, возможно, есть и другая.

– Кто он?

– Так называемый граф Вальсен-Эстерхази, майор Семьдесят четвертого пехотного полка.

Я вижу, как Буадефр напрягает память, потом качает головой:

– Если бы я его знал, то такое имя вряд ли забылось бы. Как вы на него вышли?

– Как и на Дрейфуса – через нашего агента в немецком посольстве.

– Бог мой, если бы моя жена нашла уборщицу такую же обстоятельную, как эта женщина! – Он смеется собственной шутке. На вид Буадефр совершенно расслаблен, – видимо, это воздействие гидротерапии. – Что говорит генерал Гонз?

– Я его еще не информировал.

– Почему?

– Решил, что сначала нужно поговорить с вами. С вашего разрешения, я бы хотел следующим проинформировать министра. Надеюсь, что узнаю об Эстерхази больше в течение ближайших двух дней. До этого времени я бы не хотел информировать генерала Гонза.

– Как хотите.

Буадефр похлопывает себя по карманам, находит табакерку, предлагает мне. Я отказываюсь. Он берет две щепотки. Мы проезжаем по площади Бастилии. Через минуту-другую доберемся уже до места, а мне нужно его позволение.

– Так вы даете мне разрешение сообщить министру? – спрашиваю я.

– Да, думаю, вам следует это сделать. Однако мне бы очень хотелось, – добавляет генерал, подчеркивая каждое слово ударом по моей коленке, – избежать нового публичного скандала! Для одного поколения хватит и одного Дрейфуса. Давайте попробуем решить это дело кулуарнее…

От ответа меня избавляет прибытие к «Отелю де Санс». Сегодня в этом мрачном средневековом сооружении кипит жизнь. Некоторое подобие официальной приемной в процессе сооружения. Появляются люди в вечерних одеяниях. А на пороге я вижу не кого иного, как генерала Гонза: он стоит и курит сигарету. Автомашина останавливается в нескольких метрах от него, Гонз роняет сигарету и направляется к нам в тот момент, когда шофер выпрыгивает, чтобы опустить для Буадефра ступеньку. Гонз останавливается и отдает честь.

– Добро пожаловать назад в Париж, генерал! – Потом он, не скрывая недоумения, переводит взгляд на меня. – А полковник Пикар? – Его слова имеют вопросительную интонацию.

– Генерал Буадефр был столь любезен, что подвез меня с вокзала, – быстро отвечаю я.

Это не наглая ложь, но и не полная правда, но я надеюсь, моих слов достаточно, чтобы прикрыть мой уход. Я отдаю честь и желаю им доброго вечера. Дойдя до угла, позволяю себе оглянуться, но оба генерала уже ушли внутрь.

Я пока не хочу информировать Гонза об Эстерхази по трем причинам. Во-первых, как только этот законченный старый бюрократ наложит руки на дело, он пожелает контролировать его и информация станет утекать. Во-вторых, я знаю, какие порядки в армии, и вполне допускаю, что за моей спиной Гонз будет взаимодействовать с Анри. И в-третьих, и это самое главное, потому что если я заручусь предварительной поддержкой начальника Генштаба и военного министра, то Гонз не сможет вмешаться и я буду иметь возможность идти по следу, куда бы он меня ни привел. Мой план не лишен некоторого коварства, иначе как бы я мог стать самым молодым полковником во французской армии?

И вот утром в четверг, в то время, когда отправившаяся в Базель группа должна впервые вступить в контакт с двойным агентом Куэрсом, я беру папку с делом Благодетеля и персональный ключ – знак моего привилегированного доступа – и выхожу в сад дворца де Бриенн. Земля, казавшаяся мне сказочной в день разжалования Дрейфуса, в августе имеет иное обаяние. Листва на больших деревьях такая густая, что министерства и не видно, далекие голоса Парижа имеют какой-то сонливый оттенок, как гудение пчел. Единственный человек, которого я вижу, – это пожилой садовник, поливающий клумбу. Проходя по выжженной коричневой траве, я обещаю себе, что, если когда-нибудь стану министром, летом буду выставлять свой рабочий стол сюда и руководить армией из-под дерева, как Цезарь в Галлии.

Дойдя до края газона, пересекаю дорожку и рысцой поднимаюсь по каменным ступеням, ведущим к стеклянным дверям министерской резиденции. Вхожу и поднимаюсь по той самой мраморной лестнице, по которой поднимался и в начале моей истории, мимо тех же доспехов и помпезного портрета Наполеона. Я открываю дверь в приемную приватного кабинета министра и спрашиваю одного из дежурных офицеров, капитана Робера Кальмон-Мезона, сможет ли министр принять меня. Кальмон-Мезон не интересуется, по какому вопросу, потому что знает: я – хранитель тайн его начальника. Он входит в кабинет, возвращается и говорит, что министр немедленно меня примет.

Как быстро человек привыкает к власти! Всего несколько месяцев назад я бы испытывал священный трепет, оказавшись в святая святых министерства, а сегодня это для меня просто рабочее место, а сам министр – всего лишь еще один военный бюрократ, прошедший во вращающуюся дверь правительства. Нынешний министр, Жан-Батист Бийо приближается к семидесяти и второй раз оказывается в министерском кресле – он уже успел посидеть в нем четырнадцать лет назад. Министр женат на богатой и утонченной женщине, и у него леворадикальные взгляды, но при этом он имеет вид идиота-генерала из комической оперы: грудь колесом, седые щетинистые усы и свирепые выступающие глаза – просто подарок для карикатуриста. Мне известна еще одна подробность, касающаяся Бийо и представляющая интерес для меня: он не любит предыдущего министра – генерала Мерсье, не любит с больших армейских учений 1893 года, когда его более молодой предшественник командовал противостоящим корпусом и победил его; он никогда не простил того унижения.

Я вхожу и вижу его у окна – министр стоит широкой спиной к кабинету. Не поворачиваясь, говорит:

– Глядя, как вы сейчас шли по саду, Пикар, я думал: вот он идет, этот блестящий молодой полковник с какой-нибудь новой проблемой, черт его раздери! И тогда я спросил себя: зачем мне в моем возрасте все эти треволнения? В такой день хорошо сидеть в загородном имении, играть с внуками, а не тратить время на разговоры с вами!

– Мы оба знаем, министр, что вы бы через пять минут умерли от скуки, сетуя на то, что мы в ваше отсутствие руководим страной.

Вижу согласное движение крупных плеч.

– Вы, вероятно, правы. Кто-то должен стоять во главе этого дурдома. – Министр поворачивается на каблуках и вразвалочку идет ко мне: у людей непривычных такое зрелище может вызвать тревогу – он похож на атакующего моржа. – Так-так, что там у вас? Вы волнуетесь. Садитесь, мой мальчик. Хотите выпить?

– Нет, спасибо. – Я сажусь на тот же стул, на котором сидел, описывая Мерсье и Буадефру церемонию разжалования. Бийо садится напротив и смотрит на меня пронзительным взглядом. Никакой он не старый хрыч – это все притворство: он умен и честолюбив, как человек в два раза моложе его. Я открываю папку с делом Благодетеля. – Боюсь, но мы, судя по всему, выявили немецкого шпиона в армии…

– Боже милостивый!

Я рассказываю ему про деятельность Эстерхази и о наблюдении, которое мы установили за ним. Я посвящаю Бийо в дело подробнее, чем Буадефра, в частности я рассказываю о встрече, которая происходит сейчас в Базеле, показываю ему «пти блю» и фотографии наблюдения. Но я не называю имени Дрейфуса, потому что знаю: стоит мне его назвать, как это перечеркнет все остальные усилия.

Бийо прерывает мой рассказ несколькими проницательными вопросами. Насколько достоверны эти материалы? Почему начальник Эстерхази не заметил никаких странностей в его поведении? Уверены ли мы, что он действует в одиночку? Министр все время возвращается к фотографии Эстерхази, выходящего из посольства.

– Может, попытаться сделать что-нибудь умное с этим мерзавцем? – наконец говорит он. – Запереть-то его просто, а вот что, если сливать через него ложную информацию в Берлин?

– Я думал об этом. Беда только в том, что немцы уже его подозревают. Вряд ли они будут проглатывать все, что он принесет, не проверяя по своим каналам. И конечно…

Бийо заканчивает за меня:

– И конечно, чтобы включить его в игру, мы должны гарантировать ему безопасность, тогда как единственное подходящее место для таких, как Эстерхази, за решеткой. Нет, вы хорошо поработали, полковник. – Министр закрывает папку, возвращая ее мне. – Продолжайте расследование, пока не наберете достаточно материалов, чтобы покончить с ним раз и навсегда.

– Вы будете готовы предать его трибуналу?

– Безусловно! А какая есть альтернатива? Позволить ему выйти в отставку с сохранением половины содержания?

– Генерал Буадефр предпочел бы обойтись без скандала…

– Конечно. Мне тоже скандал ни к чему. Но если мы позволим ему выйти сухим из воды – вот тогда-то и будет настоящий скандал!

Я, удовлетворенный, возвращаюсь в свой кабинет. У меня есть одобрение двух самых влиятельных людей в армии, и я могу продолжать расследование. Гонз эффективно исключен из иерархической цепочки. Теперь мне остается только ждать новостей из Базеля.

День с его рутинной работой тянется неторопливо. На жаре канализация воняет сильнее обычного. Ловлю себя на том, что мне трудно сосредоточиться. В половине шестого я прошу капитана Жюнка заказать телефонный разговор с отелем «Швейцерхоф» на семь часов. В назначенное время я стою у аппарата в коридоре наверху, курю, а когда раздается звонок, хватаю трубку с рычага. Я знаю «Швейцерхоф» – большой современный отель, выходящий на городскую площадь, рассеченную трамвайными путями. Я называю портье псевдоним Лота и прошу позвать его к телефону. Следует долгая пауза – коридорный отправляется в номер Лота. По возвращении он сообщает, что названный господин недавно выехал, не оставив адреса пересылки. Я вешаю трубку, не зная, что и подумать. Возможно, они решили продолжить разговор и на следующий день, а в качестве меры предосторожности поменяли отель. Но может быть, все контакты закончились и они возвращаются в Париж. Я провожу на работе еще час в ожидании телеграммы, наконец решаю уйти.

Я был бы рад какому-нибудь обществу, чтобы отвлечься, но в августе в городе, похоже, никого не осталось. Комменжи заперли дом и уехали в свое загородное имение. Полин отдыхает в Биаррице с Филиппом и дочерями. Луи Леблуа уехал домой в Эльзас – у него тяжело заболел отец. Я страдаю от сильной дозы того, что джентльмены с улицы Лиль называют Weltschmerz[32]: я утратил вкус к жизни. В конце концов я ужинаю один в ресторане близ министерства и возвращаюсь в свою квартиру с намерением почитать новый роман Золя. Но его предмет – Римская католическая церковь – мне скучен[33]. К тому же в романе семьсот пятьдесят страниц. Я готов мириться с таким многословием у Толстого, но не у Золя. Я откладываю книгу задолго до конца.

Рано следующим утром я уже сижу за своим столом, но за ночь никаких телеграмм не поступало, и лишь во второй половине дня я слышу, как Анри и Лот поднимаются по лестнице. Я встаю с места, иду к двери и, распахивая ее, с удивлением вижу, что они оба в форме.

– Господа, – саркастически говорю я, – я все же полагаю, что вы были в Швейцарии?

Два офицера отдают честь – Лот, заметно нервничая, как мне кажется, но Анри с невозмутимостью, которая граничит с дерзостью.

– Извините, полковник. Мы заскочили домой переодеться.

– А как прошла ваша поездка?

– Я бы сказал, что она обернулась потерей времени и денег. Вы согласны, Лот?

– К сожалению, результаты разочаровывают.

– Новость неприятная. – Я перевожу взгляд с одного на другого. – Заходите и расскажите мне, что случилось.

Я сажусь за стол, складываю руки и слушаю их рассказ. Говорит в основном Анри. Судя по его словам, он и Лот прямо с вокзала отправились в отель, там позавтракали, поднялись в номер, где ждали до половины десятого, когда инспектор Вюлекар привел Куэрса.

– Он с самого начала был такой дерганый – нервничал, не мог сидеть спокойно. Все подходил к окну, смотрел на большую площадь перед вокзалом. Главным образом он хотел говорить о себе – можем ли мы гарантировать, что немцам никогда не станет известно о его работе на нас?

– А что он рассказал вам про немецкого агента?

– Всего понемногу. Он помнит, что лично видел четыре документа, пришедшие от Шварцкоппена, – один об орудии, другой о винтовке. Потом было что-то о планировке военного лагеря в Туле и укреплениях в Нанси.

– И что это было – написанные от руки документы?

– Да.

– По-французски?

– По-французски.

– Но он не знает имени агента и не имеет никаких других сведений о нем?

– Нет. Только то, что немецкий Генштаб решил не доверять этому агенту и приказал разорвать с ним отношения. Кто бы он ни был, никакой важной роли он никогда не играл, а теперь вообще прекратил действовать.

– Вы говорили по-французски или по-немецки? – обращаюсь я к Лоту.

Тот краснеет.

– Сначала утром по-французски, а днем перешли на немецкий.

– Я вас просил говорить с ним по-немецки.

– При всем уважении, полковник, – вставляет Анри, – в моей поездке не было особого смысла, если бы я не воспользовался возможностью поговорить с Куэрсом. Я беру на себя ответственность за это. Я говорил с ним около трех часов, потом уступил место капитану Лоту.

– А сколько вы с ним говорили по-немецки, Лот?

– Еще шесть часов, полковник.

– И он сказал что-нибудь интересное?

Лот выдерживает мой взгляд.

– Нет. Мы ходили и ходили кругами. В шесть часов он ушел, чтобы успеть на вечерний поезд в Берлин.

– Он ушел в шесть? – Я не могу сдержать раздражение. – Господа, для меня это лишено смысла. Зачем человек будет рисковать – ехать за семьсот километров в город за рубежом для встречи с офицерами разведки иностранной державы, чтобы почти ничего не сказать? Даже более того: сказать меньше, чем он уже сказал нам в Берлине?

– Но это же очевидно, – отвечает Анри. – Куэрс, вероятно, передумал. Или лгал с самого начала. То, что человек, выпив, выбалтывает у себя дома вечером знакомому, резко отличается от того, что он может сказать при свете дня незнакомым людям.

– Тогда почему вы не сходили с ним в бар и не напоили его?! – Я ударяю кулаком по столу. – Почему вы не предприняли ни малейших усилий, чтобы узнать его получше? – Оба молчат. Лот смотрит в пол, Анри – перед собой. – Мне кажется, вы оба только и думали о том, как бы поскорее сесть на парижский поезд. – Они пытаются возражать, но я обрываю их: – Поберегите ваши оправдания для отчета. Это все, господа. Спасибо. Вы свободны.

Анри останавливается у двери и говорит дрожащим от обиды голосом:

– Никто никогда не оспаривал мою профессиональную компетенцию.

– Меня это весьма удивляет.

Они уходят, а я склоняюсь над столом, кладу голову на руки. Я знаю, что наступил решающий момент как в моих отношениях с Анри, так и в смысле моего начальствования в отделе. Говорят ли они правду? Насколько я знаю ситуацию, возможно, и говорят. Куэрс вполне мог замкнуться, войдя в номер отеля. Но в одном я уверен: Анри отправился в Швейцарию, чтобы погубить операцию, и ему это удалось. И если Куэрс ничего им не сказал, то лишь потому, что так пожелал Анри.

Среди документов, требующих моего внимания в этот день, – последняя партия писем Альфреда Дрейфуса, полученная, как обычно, из Министерства колоний. Министр хочет знать, не нашел ли я в письмах «что-либо перспективное с точки зрения разведки». Я развязываю тесемки, открываю папку и начинаю читать.

Пасмурный день с бесконечным дождем. Воздух полон осязаемой темноты. Небо чернильного цвета. Подходящий день для смерти и похорон. Как часто мне приходит в голову восклицание Шопенгауэра, которое вырвалось у него при мысли о человеческой безнравственности: «Если этот мир создал Бог, то я бы не хотел быть Богом». Кажется, пришла почта из Кайенны, но писем для меня нет. Ни книг, ни журналов мне больше не привозят. Днем я хожу до изнеможения, чтобы успокоить нервы…

Цитата из Шопенгауэра бросается мне в глаза. Я ее знаю. Сам часто ею пользовался. Мне не приходило в голову, что Дрейфус читал философские книги, я уж не говорю о том, что он вынашивал богохульственные мысли. Шопенгауэр! Словно тому, кто пытался привлечь мое внимание, наконец это удалось. Другой пассаж привлекает мой взгляд:

Дни ничем не отличаются от ночей. Я никогда не открываю рта. Я больше ничего не прошу. Все мои разговоры сводятся к вопросу: не пришла ли для меня почта? Но теперь я не могу спрашивать даже это. Похоже, охранникам запретили отвечать даже на самые безобидные мои вопросы, что одно и то же. Я хочу дожить до того дня, когда откроется правда, чтобы я мог выплакать всю боль, которую приносят мне их пытки…

И опять:

Я понимаю, что они принимают все возможные меры, чтобы не допустить побега, – это право и, я бы даже сказал, первейший долг администрации. Но то, что они хоронят человека живьем, прерывают все его связи с семьей даже через цензурируемые письма, – это против всякой справедливости. Как будто тебя вернули на несколько столетий назад…

И на заднике одного перехваченного и не доставленного адресату письма несколько раз – словно он пытается запомнить эти слова навсегда – цитата из «Отелло» Шекспира:

Укравший мой кошель украл пустое:

Он был моим, теперь – его, раб тысяч;

Но добрую мою крадущий славу

Ворует то, чем сам богат не станет,

Но без чего я нищий[34].

Я переворачиваю листы и чувствую себя так, будто читаю роман Достоевского. Стены моего кабинета словно плавятся. Я слышу бесконечное буйство океана, бьющегося о скалы под его тюремной хижиной, странные крики птиц, бесконечную тишину тропической ночи, нарушаемую постоянным стуком шагов охраны по каменному полу и шуршанием крабов-пауков в стропилах. Я ощущаю невыносимый жар влажного раскаленного воздуха, зуд комариных укусов и боль впивающихся в кожу муравьиных жал, желудочные схватки, которые сгибают пополам, и жуткие головные боли. Я вдыхаю плесневелый запах его одежды и книг, уничтоженных влагой и насекомыми, вонь из уборной и вызывающего слезы бледного дыма костра, сложенного из сырой древесины. Но больше всего меня угнетает его одиночество. Чертов остров имеет в длину тысячу двести метров и в ширину, в самом широком месте, – четыреста, его площадь – одна шестая квадратного километра. Нанести этот остров на карту – пара пустяков. Я спрашиваю себя, помнит ли Дрейфус то, чему я его учил.

Закончив чтение, я пишу записку министру колоний, сообщая, что никаких комментариев у меня нет.

Кладу записку в лоток для исходящих. Откидываюсь на стуле и думаю о Дрейфусе.

Я стал преподавателем топографии в Высшей военной школе в Париже в тридцать пять лет. Некоторые друзья говорили, что я с ума сошел, согласившись на этот пост, будучи уже командиром батальона в Безансоне. Но я увидел возможности, которые дает эта работа: Париж, в конце концов, всегда Париж, а топография – основа основ военной науки. «Может ли батарея из точки А поразить огнем пункт N? Накроет ли батарея, находящаяся в точке G, своим огнем кладбище деревни Z? Можно ли разместить сторожевой отряд на восточной окраине N так, чтобы его не заметил вражеский кавалерийский пост в G?» Я учил слушателей измерять расстояния, считая шаги, – чем быстрее шагаешь, тем точнее замер, – проводить разведку местности с помощью мензулы или призматического компаса, набрасывать контуры холма красным карандашом, используя клинометр или ртутный барометр, оживлять набросок, примешивая зеленый или голубой мелок, соскобленный с карандаша, в подражание тонкому акварельному слою, применять карманный секстант, теодолит, эскизный угломерный круг, делать точные наброски с седла под огнем противника. Среди моих слушателей был и Дрейфус.

Но, как ни пытаюсь, я не могу припомнить нашу первую встречу. Неделю за неделей смотрел я с кафедры на все те же восемьдесят лиц и только постепенно научился отличать Дрейфуса от остальных: тонкое, бледное, близорукое лицо в пенсне. Ему едва ли было за тридцать, но он казался гораздо старше своих ровесников из-за образа жизни и внешности. Он был мужем среди холостяков, человеком со средствами среди живущих от жалованья к жалованью. По вечерам, когда его товарищи отправлялись выпивать, Дрейфус возвращался домой, в свою уютную квартиру к богатой жене. Он был тем, кого моя мать назвала бы «типичный еврей». Под этим она имела в виду «новые деньги», бесцеремонность, карьерный рост и стремление выставлять напоказ свое богатство.

Дрейфус дважды пытался пригласить меня на приемы: в первый раз на обед в его квартире на проспекте Трокадеро, а во второй – на то, что он назвал «стрельбы на высшем уровне», в арендованном им тире близ Фонтенбло. В обоих случаях я отказался. Он меня не очень интересовал, в особенности после того, как я узнал, что остальная часть его семьи предпочла остаться в оккупированном Эльзасе, а его деньги пришли из Германии – деньги на крови, подумал я. В конце одного семестра, когда я не поставил Дрейфусу высший балл по картографии, которого он, по его мнению, заслуживал, он пошел на открытый конфликт со мной.

– Я вас чем-то обидел?

Что в нем было неприятное, так это голос: гнусавый, механический, со скрипучим отзвуком, свойственным мюлузским немцам.

– Вовсе нет, – ответил я. – Я могу вам прокомментировать мою отметку.

– Дело в том, что вы единственный из преподавателей, кто поставил мне низкий балл.

– Что ж, – сказал я, – возможно, я не разделяю вашего высокого мнения о ваших способностях.

– Значит, не потому, что я еврей?

Прямолинейность обвинения ошеломила меня.

– Я самым тщательным образом не позволяю моим личным предрассудкам влиять на мои суждения.

– Использование вами слова «тщательным» и наводит на мысль, что, вероятно, в этом все и дело. – Дрейфус оказался упорнее, чем можно было подумать. Стоял на своем.

– Если вы спрашиваете меня, капитан, – ответил я, – люблю ли я как-то особенно евреев, то честный ответ, я полагаю, будет «нет». Но если вы подразумеваете, что из-за этого я начну ставить вам палки в профессиональные колеса, то могу вас заверить: ни в коем случае!

На этом наш разговор закончился. После этого Дрейфус частным образом ко мне не обращался – никаких приглашений на обеды или стрельбы, на высшем уровне или какие-либо иные.

В конце третьего года преподавания моя тактика сработала – меня перевели из школы в Генеральный штаб. Даже тогда уже поговаривали о том, чтобы отправить меня в статистический отдел: топографические навыки – полезная основа для разведки. Но я изо всех сил противился переводу меня в шпионы. Поэтому меня назначили заместителем начальника Третьего отделения (подготовка и операции). И тут я опять столкнулся с Дрейфусом.

Те, кто оканчивает Высшую военную школу среди лучших, получают вознаграждение в виде двухлетней стажировки в Генеральном штабе – по шесть месяцев в каждом из департаментов. Моя работа состояла в том, чтобы руководить прикреплением этих стажеров, как их называют. Дрейфус закончил обучение девятым на курсе. А потому имел все права попасть в военное министерство. И мне выпало решать, куда его прикрепить. Он оказался единственным евреем в Генеральном штабе.

То было время растущих антисемитских настроений в армии, которые подстегивались ядовитой тряпкой под названием «Либр пароль»[35], которая утверждала, что еврейские офицеры получают преференции. Хотя я и не чувствовал к Дрейфусу особой симпатии, но попытался защитить его от этой кампании. Мой старый друг Арман Мерсье-Милон, майор из Четвертого департамента (транспорт и железные дороги), был совершенно свободен от предрассудков. Я переговорил с ним. Поэтому Дрейфус с начала 1893 года оказался прикрепленным к Четвертому департаменту. Летом он перешел в Первый (администрация), в начале 1894 года – во Второй (разведка), а в конце того же года – в июле – перешел в мой департамент, в Третий, завершив свою ротацию в Генеральном штабе.

Летом и осенью 1894 года я почти не видел Дрейфуса – он часто отсутствовал в Париже, хотя мы вежливо кивали друг другу, сталкиваясь в коридоре. По докладам начальников его отделов я знал, что он трудолюбивый и умный, но сторонится общества – одиночка. Некоторые при этом сообщали, что Дрейфус холоден и высокомерен с равными и пресмыкается перед начальством. Во время визита Генерального штаба в Шарм он монополизировал за обедом генерала Буадефра и уединился с ним на целый час. Они курили сигары и обсуждали усовершенствования в артиллерии, к раздражению старших офицеров. И Дрейфус не предпринимал никаких усилий, чтобы скрыть свое богатство. У него в квартире имелся винный погреб, трое или четверо слуг, он содержал лошадей, регулярно охотился и купил бескурковое ружье от «Гинар и Сье» на проспекте Оперы за пятьсот пятьдесят франков, что в два раза больше месячного армейского жалованья.

Было что-то чуть ли не героическое в его отказе играть роль благодарного чужака. Но, оглядываясь назад, я понимаю, что вести себя так было глупо, в особенности в той атмосфере.

«Типичный еврей…»

«Операция „Благодетель“» на августовской жаре впадает в спячку. Эстерхази на улице Лиль больше не появляется. Шварцкоппен, видимо, уехал в отпуск. Немецкая квартира заперта на лето. Я пишу Буадефру в его нормандское имение – запрашиваю разрешение получить образец почерка Эстерхази: хочу проверить, не обнаружится ли совпадений с каким-либо клочком документа, добытого агентом Огюстом. Моя просьба отвергнута на том основании, что она может рассматриваться как «провокация». Если Эстерхази нужно будет удалить из армии, то, повторяет Буадефр, он хочет сделать это тихо, без скандала. Я обращаю просьбу к более высокой инстанции – военному министру, который относится к моей просьбе сочувственно, но не хочет идти против начальника Генерального штаба.

А атмосфера в статистическом отделе тем временем устанавливается не менее смрадная, чем запах из канализации. Несколько раз, выходя из своего кабинета, я слышу, как закрываются двери в коридоре. Снова начинаются перешептывания. Пятнадцатого числа в вестибюле собирается маленькая вечеринка – прощаемся с Бахиром, который покидает место консьержа, уступая его преемнику – Капио. Я произношу несколько благодарственных слов. «Здание уже не будет таким, как прежде, без нашего старого товарища Бахира». – На что Анри, глядя в свой стакан, достаточно громко замечает, чтобы все его слышали: «Зачем тогда было избавляться от него?» После этого остальные отправляются продолжить в «Таверн рояль», любимый ближайший бар. Меня не приглашают. Я сижу один за своим столом с бутылкой коньяка, вспоминая замечание Анри по возвращении из Базеля: «Кто бы он ни был, никакой важной роли он никогда не играл, а теперь вообще прекратил действовать». Неужели я вызвал все эти болезненные чувства, преследуя агента, который всегда был не более чем проходимцем и вруном?

Двадцатого числа Анри уезжает в месячный отпуск в семейный дом в Марне. Обычно перед отъездом он заглядывает в мой кабинет, чтобы попрощаться. На этот раз Анри исчезает, не сказав ни слова. Во время его отсутствия здание погружается в еще более сонное состояние.

Но вот во второй половине дня вторника двадцать седьмого августа я получаю послание от дежурного офицера Бийо капитана Кальмон-Мезона, он спрашивает, не мог бы он как можно скорее переговорить со мной. Лоток со входящими у меня чист, а потому я решаю, что могу прийти к нему немедленно: по саду, вверх по лестнице в секретариат министра. Окна открыты. Комната светлая и полна воздуха. Трое или четверо молодых офицеров слаженно работают. Я чувствую укол зависти: насколько атмосфера здесь лучше, чем в моем сыром и враждебном садке!

– Генерал Бийо считает, что вы должны увидеть кое-что, – сейчас покажу, – говорит Кальмон-Мезон. – Он подходит к шкафу и вытаскивает письмо. – Пришло вчера. От майора Эстерхази.

Письмо написано от руки, адресовано Кальмон-Мезону, отправлено из Парижа двумя днями ранее. Майор Эстерхази просит перевести его в Генеральный штаб. Мысль о возможных последствиях ударяет меня чуть ли не физически.

«Он пытается проникнуть в министерство. Пытается получить доступ к секретным материалам, которые можно продать…»

– Мой коллега капитан Тевене получил аналогичную просьбу, – говорит Кальмон-Мезон.

– Позвольте взглянуть?

Он дает мне второе письмо. Оно составлено почти тем же языком, что и первое:

Пишу с просьбой о немедленном переводе из штаба Семьдесят четвертого пехотного полка в Руане… Считаю, что проявил качества, необходимые для работы в Генеральном штабе… Я служил в Иностранном легионе и в разведывательном отделе в качестве переводчика с немецкого… Буду весьма признателен, если Вы доведете мою просьбу до соответствующего начальства…

– Вы дали ему ответ?

– Мы отправили ему подтверждение получения: «Ваша просьба находится на рассмотрении у министра».

– Могу я их взять?

Кальмон-Мезон отвечает, словно цитируя юридическую формулу:

– Министр просил меня передать вам, что он не видит препятствий к использованию этих писем в вашем расследовании.

Я возвращаюсь в свой кабинет, сажусь за стол, кладу перед собой письма. Почерк аккуратный, правильный, буквы не теснятся на строке. Я почти уверен, что видел его прежде. Поначалу я думаю, что причина в сходстве почерков Эстерхази и Дрейфуса, чью почту я много часов изучал в последнее время.

Потом я вспоминаю «бордеро» – сопроводительную записку, извлеченную из мусорной корзинки Шварцкоппена, на основании которой Дрейфус получил пожизненное за измену.

Я снова смотрю на письма.

Нет, это невозможно…

Я встаю словно сомнамбула, делаю несколько шагов по ковру к сейфу. Мои руки чуть дрожат, когда я вставляю ключ в скважину. Конверт с фотографией «бордеро» все еще лежит там, где его оставил Сандерр: я уже несколько месяцев собираюсь отдать его Гриблену, чтобы он оприходовал его в своем архиве.

«Бордеро» в копии представляет собой колонку в тридцать узких строк, написанных от руки, – без даты, без адреса, без подписи:

Направляю Вам, уважаемый господин, несколько заголовков из сведений, которые могут быть Вам интересны…

1. Записка о гидравлическом тормозе орудия 120 и о фактическом исполнении этой части.

2. Записка о войсках прикрытия (новый план вводит несколько изменений).

3. Записка об изменении артиллерийских построений.

4. Записка, касающаяся Мадагаскара.

5. Черновик «Полевой инструкции по артиллерийской стрельбе» (14 марта 1894 года).

В последнем пункте пояснение:

Военное министерство не позволяет офицерам хранить «Полевую инструкцию по артиллерийской стрельбе» сколь-нибудь длительное время, а потому, если Вы решите взять из нее то, что Вас интересует, а впоследствии вернете, я заполучу экземпляр. В другом варианте я смогу скопировать ее со слов и отправить Вам копию. Убываю на маневры.

Ведущий графолог Парижа под присягой показал, что это почерк Дрейфуса. Я несу фотографию на свой стол и кладу между двумя письмами от Эстерхази. Наклоняюсь, чтобы разглядеть получше.

Два письма и «бордеро» написаны одной рукой.

Глава 10

Несколько минут я сижу неподвижно, держу фотографию. Я словно высечен из мрамора Роденом: «Читатель». Больше всего меня завораживает не столько одинаковый почерк, сколько содержание – одержимость артиллерией, предложение инструкции в виде копии, записанной под диктовку, угодливый торгашеский тон: вылитый Эстерхази. Я несколько секунд – как это было и в случае, когда появилась «пти блю», – прикидываю: не стоит ли немедленно отправиться к министру и выложить ему улики. Но опять я понимаю, что это было бы глупо. Четыре моих золотых принципа сейчас еще актуальнее, чем всегда: не прыгай через три ступеньки, подходи к вопросу бесстрастно, избегай поспешных суждений, не доверяйся никому, пока не получишь неопровержимых доказательств.

Я беру два письма, расправляю на себе мундир и иду в кабинет Лота. Медлю перед его дверью, потом стучу и захожу, не дожидаясь ответа.

Драгунский капитан сидит, откинувшись на спинку стула, длинные ноги вытянуты, глаза закрыты. В этой светловолосой голове в минуту отдохновения есть что-то ангельское. Он определенно имеет успех у женщин, хотя у него, кажется, молодая жена, есть ли у него романы, думаю я. Уже собираюсь уходить, когда Лот вдруг открывает голубые глаза и видит меня. И в миг, когда сознание еще не включилось, а действуют эмоции, что-то мелькает в них, кроме удивления: это тревога.

– Извините, – говорю я. – Не хотел нарушать ваш покой. Вернусь, когда вы будете готовы.

– Нет-нет. – Лот, смутившись, вскакивает на ноги. – Извините, полковник, жара такая адская, а я весь день в кабинете…

– Не волнуйтесь, мой дорогой Лот, я точно знаю, чтó вы чувствуете. Образ жизни вовсе не солдатский – день за днем торчать в кабинете. Садитесь, пожалуйста. Я настаиваю. Не возражаете, если я к вам присоединюсь? – Не дожидаясь ответа, я ставлю стул по другую сторону его стола. – Я вот подумал, не могли бы вы сделать кое-что для меня? – Пододвигаю к нему два письма. Мне нужны фотографии двух этих бумаг, но с закрытыми подписями и именем отправителя.

Лот смотрит на письма, потом переводит потрясенный взгляд на меня.

– Эстерхази!

– Да. Похоже, наш маленький шпион хочет стать крупным. Но, слава богу, – не сдерживаюсь я, – мы за ним присматриваем. Иначе кто знает, какой ущерб он мог бы принести.

– Вот уж точно, – кивает Лот и неловко ерзает на стуле. – Позвольте узнать, полковник, зачем вам нужны фотографии этих писем?

– Просто сделайте их для меня, капитан. – Я встаю, улыбаюсь ему. – Скажем так: четыре копии каждого завтра с утра? И давайте на сей раз сохраним это строго между нами.

Гриблен в своем архиве наверху, он только что вернулся из отпуска, хотя, глядя на него, этого не скажешь. Лицо бледное, под глазами за зеленым целлулоидным козырьком от яркого света темные мешки. Единственная его уступка летней жаре – закатанные до костлявых локтей рукава рубашки, из которых торчат руки, тонкие и белые, как щупальца. Когда я вхожу, он сидит, склонившись над каким-то документом, который мигом закрывает. Снимает козырек.

– Я не слышал, как вы поднимались по лестнице, полковник.

Я даю ему фотографию «бордеро».

– Пожалуй, это должно храниться у вас.

– Где вы ее нашли? – удивленно моргает он.

– Лежала в сейфе полковника Сандерра.

– Ах да, полковник этим очень гордился. – Гриблен восторженно смотрит на снимок, держа его в вытянутой руке. Проводит влажным языком по верхней губе, словно разглядывает порнографическую фотографию. – Сандерр мне говорил, что, если бы инструкции того не запрещали, он бы заказал для нее рамочку и повесил у себя на стене.

– Охотничий трофей?

– Именно так.

Гриблен отпирает нижний ящик стола и достает оттуда громадную связку ключей. Несет «бордеро» к старому огнестойкому шкафу, открывает его. Я оглядываюсь. Я здесь почти никогда не бываю. В центре кабинета стоят два больших стола, сдвинутых вместе. На поцарапанных, обтянутых кожей столешницах лежат с полдесятка папок, блокнот промокательной бумаги, подставка с резиновыми печатями, дырокол, несколько ручек, расставленных в идеальном порядке, стоит сильная электрическая лампа, медная чернильница. У стен – запертые шкафы, где хранятся тайны отдела. Висит карта Франции, показывающая департаменты[36]. Три узких окна забраны решетками, стекла покрыты пылью, карнизы в голубином помете, их воркование доносится сюда с крыши.

– Я вот что подумал… – словно невзначай начинаю я. – А оригинальная «бордеро» хранится у вас?

– Да, – не поворачиваясь, отвечает Гриблен.

– Я бы хотел ее посмотреть.

Он кидает на меня взгляд через плечо:

– А зачем?

– Любопытно, – пожимаю плечами я.

Поделать Гриблен ничего не может. Он отпирает другой ящик в шкафу и извлекает оттуда одну из своих папок, которые здесь повсюду. Открывает папку и с почтением извлекает изнутри «бордеро». Я ожидал увидеть совсем другое. Она почти ничего не весит. Бумага тонкая, как луковичная кожура, полупрозрачная, исписанная с обеих сторон, так что чернила с одной стороны проступают на другой. Самое существенное здесь – клейкая лента, соединяющая шесть клочков.

– По фотографии и не скажешь, что она имеет такой вид.

– Да, процесс был непростой. – Обычно строгий голос Гриблена смягчается, в нем слышится нотка профессиональной гордости. – Пришлось фотографировать обе стороны, потом ретушировать их, потом соединять и в конце концов фотографировать все заново. Поэтому выглядит так, будто все написано на одном листе.

– И сколько вы сделали копий?

– Двенадцать. Исходный вид требовалось скрыть, чтобы мы могли разослать копии по департаментам министерства.

– Да, конечно, я помню. – Переворачиваю «бордеро» так и сяк, снова удивляясь мастерству Лота. Я это прекрасно помню. В первую неделю октября 1894 года стали распространяться слухи, что в министерстве, вероятно, действует предатель. Всех четырех начальников департаментов обязали проверить почерк каждого офицера, чтобы определить, какой совпадает с тем, что на фотографии. Они должны были хранить все в строжайшем секрете, информировать разрешалось только заместителей. Полковник Буше поручил эту работу мне.

Несмотря на ограниченный кружок посвященных, информация неизбежно стала просачиваться, и вскоре на улице Сен-Доминик воцарилась ядовитая атмосфера подозрительности. Проблема состояла в этом списке из пяти пунктов переданных документов. Судя по «Записке о гидравлическом тормозе орудия-120» и «черновику „Полевой инструкции по артиллерийской стрельбе“», шпион, вероятно, был артиллеристом. Но словосочетание «новый план» из пункта 2 использовалось в Третьем департаменте для пересмотренного мобилизационного расписания. Конечно, «новый план» изучался и экспертами по железнодорожным расписаниям в Четвертом, так что шпион мог работать и там. Но «записка об изменении артиллерийских построений», наиболее вероятно, утекла из Первого. Тогда как план оккупации Мадагаскара был разработан офицерами разведки из Второго…

Все подозревали всех. Вспоминались и пересматривались старые происшествия, древние слухи, феодальные войны. Подозрения парализовали работу министерства. Я просмотрел почерки всех офицеров из нашего списка, включая Буше, даже меня. Ни одного совпадения не обнаружилось.

И вдруг одного человека – полковника д’Абовиля, заместителя начальника Четвертого, – осенило. Если предатель черпал свои знания из всех четырех департаментов, то не разумно ли предположить, что он в последнее время работал во всех четырех? И какой бы невероятной ни казалась эта мысль, такая группа офицеров в Генеральном штабе существовала: стажеры из Высшей военной школы, люди относительно посторонние в сравнении с их товарищами, имевшими большой стаж службы. И вдруг все стало очевидно: предателем был стажер, служивший в артиллерии.

Под эту категорию попадали восемь артиллерийских капитанов, прикрепленных к Генштабу согласно программе стажировки, но только один из них был евреем, к тому же евреем, который говорил по-французски с немецким акцентом и чья семья жила в кайзеровском рейхе, а кроме того, он не имел недостатка в деньгах.

Гриблен, глядя на меня, говорит:

– Вы наверняка помните «бордеро», полковник. – На его лице столь несвойственная ему улыбка. – Точно так же, как я помню, что именно вы предоставили нам образец почерка Дрейфуса, который совпал с почерком на «бордеро».

Просьбу статистического отдела мне передал полковник Буше. Обычно шумный и веселый полковник с вечно красным лицом на сей раз был мрачен, даже угрюм. Это случилось в субботнее утро, через два дня после начала поисков предателя.

– Похоже, мы подбираемся к этому негодяю, – закрыв дверь, произнес он.

– Правда? Быстро.

– Генерал Гонз хочет увидеть почерк капитана Дрейфуса.

– Дрейфуса? – удивленно переспросил я.

Буше рассказал мне о теории д’Абовиля.

– Поэтому, – закончил он, – они пришли к выводу, что предатель, вероятно, один из ваших стажеров.

– Один из моих стажеров?

Мне не понравилась формулировка полковника.

За день до нашего разговора, просмотрев личное дело Дрейфуса, я вычеркнул его из списка подозреваемых. Теперь я снова достал его личное дело и сравнил почерк двух его писем с почерком на «бордеро». При более пристальном взгляде обнаружилось то, что можно было счесть за сходство: те же мелкие буквы, тот же наклон вправо, одинаковые интервалы как между словами, так и строками… Ужасное чувство уверенности начинает овладевать мною.

– Не знаю, полковник, – ответил тогда я. – Что вы скажете?

Я показал Буше образцы почерка Дрейфуса.

– Ну, я тоже не специалист, но, на мой взгляд, похоже. Передайте-ка их по инстанции.

Десятью минутами ранее Дрейфус для меня был таким же подозреваемым, как и все остальные. Но сила внушения вероломна. Мы с полковником идем по коридорам министерства, и мое воображение начинает наполняться мыслями о Дрейфусе – о его семье, все еще живущей в Германии, его отстраненности от всех, уме и самоуверенности, его желании попасть в Генеральный штаб, настойчивых попытках общения со старшими офицерами. Когда мы дошли до кабинета генерала Гонза, я практически убедил себя: «Конечно, Дрейфус готов нас предать, потому что он нас ненавидит. И все время ненавидел из-за того, что не похож на нас, и знает: никогда не будет похож, несмотря на все свои деньги. Он просто…

Типичный еврей!»

Вместе с генералом Гонзом нас ждут полковник д’Абовиль, полковник Фабр, начальник Четвертого департамента, полковник Лефор, начальник Первого, и полковник Сандерр. Я положил письма Дрейфуса на стол Гонза и отошел назад, а старшие офицеры сгрудились над столом. И из стены спин, обтянутых мундирами, вырываются все более громкие восклицания, потрясенные и убежденные:

«Посмотрите, как он пишет заглавные „S“ и „J“… А строчные „m“ и „r“ – вы видите? И интервал между словами точно такой же… Я не специалист, но… Я тоже не специалист, но… Я бы сказал, они идентичны».

– Я должен был догадаться! – Сандерр выпрямился и хлопнул себя ладонью по лбу. – Столько раз я видел его – отирался поблизости, вопросы задавал!

– Я в моем докладе именно на него и указывал, вы помните, майор Пикар? – присоединился Фабр. – «Недоофицер, свойства характера которого не совместимы с работой в Генеральном штабе…» – ведь точно мои слова?

– Да, полковник, – подтвердил я.

– Где сейчас Дрейфус? – спросил у меня Гонз.

– Он до конца следующей недели в пехотном лагере вне Парижа.

– Хорошо, – кивнул Сандерр. – Отлично. Это дает нам некоторое время. Мы должны показать документы графологу.

– Так вы и в самом деле считаете, что это он? – спросил Гонз.

– Если не он, то кто?

Ответа не последовало. Этот вопрос ставил точку под всеми сомнениями. Если предатель не Дрейфус, то кто? Вы? Я? Ваш товарищ? Мой? Но если это Дрейфус, то изнурительные поиски врага в наших рядах подошли к концу. Не говоря вслух, даже не думая об этом, мы коллективно хотели, чтобы так оно и было.

– Я, пожалуй, сообщу генералу Мерсье, – вздохнул Гонз. – Возможно, ему придется поговорить с премьером. – Скользнув по мне взглядом, словно я нес вину за внедрение этой заразы в министерство, Гонз сказал Буше: – Я думаю, мы больше можем не задерживать майора Пикара, как вы считаете, полковник?

– Да, я тоже так думаю, – ответил Буше. – Спасибо, Пикар.

– Спасибо вам, генерал. – Отдав честь, я вышел.

Я молчу некоторое время. Но внезапно понимаю, что Гриблен все еще смотрит на меня.

– Странно, – говорю я, помахивая «бордеро». – Забавно, как клочок бумаги может навевать воспоминания.

– Да, могу себе представить.

И на этом история вполне могла бы закончиться, если бы все касалось моего в ней участия. Но, как ни странно, неделю спустя я получил телеграмму, отправленную мне на квартиру, – меня вызывали на совещание в кабинет военного министра к шести часам вечера в воскресенье, 14 октября.

В назначенное время я пришел во дворец де Бриенн. Поднимаясь по лестнице, я слышал голоса, а когда вышел на второй этаж, увидел небольшую группку, ждущую в коридоре: генерал Буадефр, генерал Гонз, полковник Сандерр и два незнакомых мне человека – тучный краснолицый майор с ленточкой, как и у меня, Почетного легиона и суперинтендант из французской уголовной полиции. Здесь был и еще один офицер – он стоял в отдалении у окна, напыщенный, с моноклем в глазу, и просматривал документы в папке. Я понял, что это полковник дю Пати де Клам, бывший любовник Бланш. Увидев, что я смотрю на него, он закрыл папку и величественным шагом двинулся ко мне.

– Пикар, – начал он, отвечая на мой салют, – какое кошмарное дело!

– Я не знал, что вы тоже задействованы, полковник.

– Задействован?! – рассмеялся дю Пати и покачал головой. – Мой дорогой майор, я возглавлял это расследование с самого начала! Вы здесь только благодаря мне.

В присутствии дю Пати я всегда приходил в некоторое замешательство. Он словно играл главную роль в пьесе, сценария которой никто другой не видел. Полковник мог неожиданно рассмеяться или постучать себя по носу, напустив таинственный вид. Или исчезнуть из комнаты во время разговора, не сказав ни слова. Он воображал себя детективом на современный научный манер, изучал графологию, антропометрию, криптографию и невидимые чернила. Интересно, какую роль в этой драме он отводил мне.

– Позвольте узнать, как продвигается расследование? – спросил я.

Дю Пати похлопал по папке и кивнул на дверь в кабинет министра, которую как раз открывал один из министерских офицеров.

В кабинете сидел Мерсье и подписывал письма.

– Прошу, господа, – сказал он своим тихим голосом, не поднимая головы. – Рассаживайтесь, я сейчас освобожусь.

Мы сели за стол для совещаний в порядке званий, оставив место во главе для Мерсье с Буадефром справа и Гонзом слева, потом Сандерр и дю Пати лицом друг к другу и, наконец, мы – три младших по званию офицера в дальнем конце.

– Анри, – сказал тучный офицер, протягивая мне через стол руку.

– Пикар, – ответил я.

Инспектор из уголовной полиции тоже представился:

– Арман Кошфор.

Минуту мы сидели в неловкой тишине, дожидаясь, когда министр подпишет документы, наконец он передал их адъютанту, тот отсалютовал и вышел.

– Итак, – начал Мерсье, садясь за стол и кладя перед собой лист бумаги, – я проинформировал президента и премьер-министра о состоянии дел и получил ордер на арест Дрейфуса. Осталось только поставить на него мою подпись. Мы получили результаты графологической экспертизы? Насколько я понимаю, первый эксперт из Банка Франции пришел к выводу, что это не почерк Дрейфуса.

– Да, результаты получены, министр, – открывая папку, ответил дю Пати. – Я консультировался с Альфонсом Бертийоном, главой отдела идентификации Префектуры полиции. Он говорит, что «бордеро» содержит убедительные элементы почерка Дрейфуса, а редкие расхождения носят преднамеренный характер. Если позволите, избавлю вас от технических подробностей, зачитаю только вывод: «Нам представляется очевидным, что переданные бумаги и инкриминирующий документ писал один человек».

– Значит, один говорит «да», а другой – «нет». Вот вам и эксперты! – Мерсье обратился к Сандерру: – Дрейфус уже вернулся в Париж?

– Он сейчас обедает с родителями жены – Адамарами. Его тесть занимается торговлей бриллиантами – вы же знаете, они специализируются на движимом имуществе. Мы взяли здание под наблюдение.

– А не имеет ли смысл, полковник, – прервал его Буадефр, – если уж мы знаем, где он, арестовать его сегодня же?

– Нет, генерал, – эмоционально покачивая головой, ответил Сандерр, – при все моем уважении я категорически против. Вы не знаете этих людей так, как знаю я. Вы не знаете их повадки. Как только им станет известно о задержании Дрейфуса, вся мощь богатого еврейства приведет в действие пропагандистскую машину по его освобождению. Важно, чтобы он просто исчез без всякого шума и находился в нашем распоряжении по крайней мере неделю. Я согласен с планом полковника дю Пати.

Мерсье повернул свое бесстрастное, похожее на маску лицо к дю Пати:

– Продолжайте.

– Я пришел к выводу, что самое надежное место для ареста Дрейфуса – само министерство. Генерал Гонз уже послал ему телеграмму с приказом явиться на офицерскую инспекцию в кабинет Буадефра в девять часов завтра утром…

– В гражданской одежде, – добавляет Гонз, – чтобы те, кто будет видеть его в тюрьме, не догадались, что он армейский офицер.

– Значит, мы его арестуем здесь, на улице Сен-Доминик, в кабинете начальника Генерального штаба, – продолжил дю Пати.

– А если Дрейфус заподозрит ловушку? – спросил Мерсье.

– Ну, тогда вступает в дело майор Пикар, – ответил дю Пати.

Я почувствовал, что все взгляды устремляются на меня. Попытался смотреть перед собой, словно зная, что последует за этим.

– Майор Пикар, – стал разъяснять Гонз, обращаясь к Мерсье, – был одним из преподавателей Дрейфуса в Высшей военной школе. Он отвечает за стажерскую программу.

– Я это знаю. – Мерсье посмотрел на меня через щелочки глаз – сказать, что у него на уме, было невозможно.

– Я предлагаю, – продолжал дю Пати, – чтобы майор Пикар ждал Дрейфуса у главного входа в девять часов и лично препроводил его в кабинет генерала Буадефра. Дрейфус знает его, доверяет ему. Это должно уничтожить любые подозрения.

Министр погрузился в размышления, и в кабинете наступила тишина.

– А вы, майор Пикар, что об этом думаете? – спросил Мерсье.

– Не думаю, что капитан Дрейфус считает меня человеком, который ему сочувствует, – осторожно ответил я. – Но если полковник дю Пати думает, что мое присутствие пойдет на пользу, я, конечно, сыграю свою роль.

Мерсье направил щелочки глаз на дю Пати:

– Хорошо, мы привели его в кабинет генерала Буадефра. А что потом?

– Генерала Буадефра там не будет…

– Очень на это надеюсь! – вставил Буадефр.

– Там буду я, – продолжал дю Пати. – Я встречу Дрейфуса, скажу ему, что начальник Генерального штаба задерживается, попрошу его присесть. Моя правая рука будет забинтована – я скажу, что перелом, – и попрошу Дрейфуса написать письмо для меня и стану ему диктовать. Поскольку я застану предателя врасплох, ему трудно будет изменить свой почерк. Когда у меня наберется достаточно улик, я подам знак – и мы предъявим ему обвинения.

– Кто такие «мы»? – спросил Мерсье.

– Со мной в кабинете будут: суперинтендант Кошфор из уголовной полиции – он сейчас здесь с нами, – а также эти господа – мсье Гриблен, архивист статистического отдела, который будет вести стенографическую запись, и майор Анри из статистического отдела – он будет находиться за ширмой.

– Значит, пять против одного?

– Именно так, министр. Я считаю, что при численном превосходстве и факторе неожиданности, мы имеем превосходную возможность сломить Дрейфуса и вынудить к признанию. В таком случае я хочу выступить с дополнительными предложениями.

– Продолжайте.

– Мы можем предоставить ему достойный выход из положения – я предложу ему револьвер с одной пулей. Таким образом, Дрейфус сможет сразу же поставить точку в этом деле.

Наступило молчание – Мерсье взвешивал слова дю Пати, потом чуть наклонил голову.

– Да, – произнес он.

– Господи боже! – сказал Буадефр. – Я буду признателен, если Дрейфус сделает это не на моем обюссонском ковре[37].

Благодарный смех снимает напряжение. Не улыбается только Мерсье.

– А если он не согласится воспользоваться традиционным способом, что тогда?

– Тогда майор Анри препроводит его в тюрьму Шерш-Миди, – ответил дю Пати, – а мы с Кошфором отправимся на квартиру предателя и проведем обыск. Я предупрежу жену Дрейфуса, чтобы та молчала о том, что случилось с ее мужем, если не хочет усугубить его положение. Директор Шерш-Миди согласился поместить Дрейфуса в одиночную камеру – ни писем, ни посетителей, ни адвокатов. Никто не будет знать, где он находится, даже командир парижского гарнизона. Для мира капитан Альфред Дрейфус исчезнет с лица земли.

Доведя до собравшихся свой шедевр, дю Пати закрыл папку и откинулся на стуле.

Я оглядел сидящих за столом. Мерсье и Буадефр были невозмутимы. Гонз закурил сигарету, Сандерр ухватился за подлокотники и чуть дрожал, Анри сочувственно смотрел на него, Кошфор, сложив руки на груди, уставился в пол.

– У кого-нибудь есть вопросы? – спросил Мерсье.

Я немного поразмыслил и поднял руку. Никогда не упускал возможности уязвить дю Пати.

– Да, майор Пикар, слушаю.

– Спасибо, министр. Я вот о чем думаю, – начал я, поворачиваясь к дю Пати, – что случится, если Дрейфус не признает свою вину?

Дю Пати посмотрел на меня холодным взглядом:

– Он признает. У него нет выбора.

– А если нет?

– Если нет… – прервал меня Сандерр, глядя прямо на меня через стол, его явно трясло от эмоций. – У нас есть масса других доказательств, кроме почерка.

Я решил, что не стоит перебарщивать, и кивнул:

– Спасибо.

Последовала длительная пауза.

– Кто еще? – спросил Мерсье, глаза-щелочки осмотрели нас всех одного за другим. – Нет? Начальник Генштаба? Нет? В таком случае, господа, даю вам разрешение действовать согласно плану, представленному полковником дю Пати, в девять часов завтрашнего утра.

С этими словами он подписал ордер на арест и передвинул его по столу к дю Пати.

Следующий день начался идеально прозрачным осенним утром, какого можно только пожелать, – прохладным, безоблачным, обещающим тепло. Раннее солнце уже разгоняло слои тумана, затянувшего Сену.

Когда я в начале девятого появился в министерстве, дю Пати в состоянии сильного нервного возбуждения, стоя в главном вестибюле, командовал своей армией. Трое были в гражданской одежде – Кошфор и его заместитель, а еще мертвенно-бледный клерк – я понял, что это Гриблен, хотя нас и не представляли друг другу. Мы с Анри оба были в форме. Анри, казалось, забавляется происходящим, и в какой-то момент, когда дю Пати во второй или третий раз принялся объяснять, чтó хочет от каждого из нас, он встретился со мной взглядом и едва заметно подмигнул.

– Пикар, вы должны вместе с Дрейфусом войти в кабинет начальника Генерального штаба с ударом часов – ровно в девять, – сказал мне в конце дю Пати. – Ни минутой раньше, ни минутой позже. Ясно? Я хочу, чтобы все сработало как часы!

Дю Пати со своей командой исчез на лестнице, а я остался ждать на одной из скамеек, обтянутых зеленой кожей. С моего места хорошо просматривался двор, выходящий на улицу Сен-Доминик. Я делал вид, что читаю газету. Медленно ползли минуты. Передо мной, казалось, прошла вся армия: седовласые старики-генералы на подгибающихся ногах, бравые драгунские полковники, чьи лица раскраснелись от утренней прохлады после верховой езды по Булонскому лесу, энергичные молодые капитаны, несущие кипы папок за своими начальниками… и вдруг неожиданно среди этого топота появился Дрейфус – нелепый, неуверенный, хмурящийся, уже выглядящий как изгой, – он был без формы, в безупречном черном сюртуке, брюках в полоску и котелке. Так выглядит биржевой маклер. Я посмотрел на часы и безмолвно чертыхнулся. Он пришел на пятнадцать минут раньше.

Когда Дрейфус вошел в дверь, я сложил газету и поднялся. Он был явно озадачен, увидев меня. Приветственно прикоснулся к своему котелку:

– Доброе утро, майор Пикар. – Потом, оглядев переполненный вестибюль, добавил: – Боюсь, но, видимо, кто-то пошутил надо мной. В субботу я получил телеграмму – предположительно, из секретариата генерала Буадефра, – обязывающую меня явиться на проверку личного состава в гражданской одежде, но, видимо, больше никто такой телеграммы не получал.

– Странно, – ответил я. – Позвольте взглянуть.

Дрейфус вытащил телеграмму из записной книжки и протянул мне:

ИЗВЕЩЕНИЕ. ДИВИЗИОННЫЙ ГЕНЕРАЛ, НАЧАЛЬНИК ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА, ПРОВОДИТ ИНСПЕКЦИЮ ОФИЦЕРОВ, ПРИПИСАННЫХ К ШТАБУ, В ПОНЕДЕЛЬНИК, 15 ОКТЯБРЯ. КАПИТАН ДРЕЙФУС, В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ НАХОДЯЩИЙСЯ В РАСПОРЯЖЕНИИ ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТОГО ПЕХОТНОГО ПОЛКА В ПАРИЖЕ, ПРИГЛАШАЕТСЯ В НАЗВАННЫЙ ДЕНЬ К 9 ЧАСАМ УТРА В КАБИНЕТ НАЧАЛЬНИКА. ФОРМА ОДЕЖДЫ – ГРАЖДАНСКАЯ…

Я сделал вид, будто внимательно изучаю телеграмму, – тянул время.

– Не понимаю, – проговорил я. – Зайдемте ко мне. Выясним, что это значит.

– Нет, майор, пожалуйста, не стоит…

– Чепуха. Я настаиваю.

– Не хочу доставлять вам неудобства…

– У меня масса времени.

Мы, казалось, целую вечность шли до Третьего департамента, и мне в голову не приходили никакие слова, кроме самых банальных – о погоде и семье.

– Как поживает ваша жена?

– Прекрасно, спасибо, майор.

– И у вас есть дети? Простите, не помню.

– Да, майор – двое.

– Мальчики? Девочки?

– Мальчик и девочка.

– И сколько им?

– Пьеру три, а Жанне полтора…

И так до бесконечности. Я испытал облегчение, когда мы дошли наконец до моей двери.

– Подождите, пожалуйста, здесь, – сказал я. – Я выясню, в чем дело.

– Спасибо, майор.

Дрейфус вошел в мой кабинет, и я закрыл дверь. Снова посмотрел на часы. Без десяти девять. Несколько минут я выхаживал по коридору, как часовой, постоянно поглядывая на закрытую дверь своего кабинета, мысленно подгоняя время, думая, уж не вылез ли Дрейфус в окно, не спустился ли по водосточной трубе. Или же он сейчас роется в бумагах на моем столе в поисках секретов. Наконец без двух минут девять я вошел. Дрейфус сидел на краешке стула, положив котелок на колени. Бумаги на моем столе лежали нетронутые. Не сдвинутые ни на сантиметр.

– Все так и есть, – весело сказал я. – Инспекция и вправду проводится.

– Слава богу! – поднимаясь, воскликнул Дрейфус. – А то я и в самом деле решил, что кто-то подшутил надо мной – иногда такое случается.

– Мне самому нужно к генералу. Я вас провожу.

И мы снова двинулись по коридорам.

– Надеюсь, у меня будет возможность пообщаться с генералом Буадефром. У нас этим летом состоялся очень интересный разговор об артиллерийских построениях. Мне с того времени в голову пришли два дополнительных пункта. – Я промолчал, и он продолжил: – Вы, случайно, не знаете, надолго ли растянется эта инспекция, майор?

– Нет, к сожалению.

– Я обещал жене вернуться ко второму завтраку. Впрочем, это не имеет значения…

Мы дошли до широкого коридора с высоким потолком – коридора, который ведет в кабинет начальника Генерального штаба.

– Слушайте, здесь такая тишина… А где же все?

Двойные двери впереди. Дрейфус замедлил шаг. Я усилием воли дал ему мысленную команду двигаться дальше.

– Вероятно, они уже в кабинете – ждут вас, – ответил я и, положив руку ему на поясницу, чуть подтолкнул вперед.

Мы подошли к двери, и я открыл ее. Дрейфус в недоумении повернулся ко мне:

– Разве вы не идете со мной, майор?

– Извините, вспомнил, что у меня кое-какие дела. До свидания. – Я развернулся и пошел прочь.

Услышав, как у меня за спиной щелкнул замок, я повернулся – дверь была закрыта, Дрейфус исчез.

– Скажите мне, – говорю я Гриблену, – что случилось в то утро, когда я доставил Дрейфуса к вам и полковнику дю Пати.

– Не понимаю, что вы имеете в виду, полковник.

– Вы ведь там присутствовали, все видели?

– Да.

– И что вы видели? – Архивист смотрит на меня, а я подтаскиваю стул. – Извините меня за все эти вопросы, мсье Гриблен. Я просто хочу восполнить пробел в моих знаниях. Дело ведь продолжается. – Я указываю ему на стул напротив. – Присядьте со мной на минуту.

– Если вам так угодно, полковник. – Не отрывая от меня глаз, словно он боится, что я внезапно брошусь на него, Гриблен опускает костлявое тело на стул. – Что вы хотите узнать?

Я закуриваю и демонстративно пододвигаю к себе пепельницу.

– Не хватало только, чтобы тут куда-нибудь попала искра! – с улыбкой говорю я, гашу спичку и аккуратно кладу ее в пепельницу. – Значит, Дрейфус входит в дверь – и что дальше?

Вытягивать из Гриблена историю так же трудно, как зубы тащить, но я постепенно добиваюсь своего: Дрейфус вошел, оглянулся, спросил, где генерал Буадефр, дю Пати ответил, что генерал задерживается, и предложил Дрейфусу сесть, показал на стул рукой в перчатке и попросил написать письмо за него, поскольку растянул связки в кисти, Дрейфус под наблюдением Кошфора, его помощника и Гриблена, сидевшего напротив, сделал то, что просил полковник.

– Он, вероятно, начал нервничать? – предполагаю я. – Наверно, спрашивал себя, что происходит?

– Несомненно. Это видно по почерку. Да я могу вам показать. – Гриблен снова подходит к шкафу и возвращается с пухлой папкой толщиной в несколько сантиметров, открывает ее. – Первый лист – это тот самый документ, который Дрейфус написал под диктовку полковника дю Пати. – Он пододвигает ко мне лист. – Вы видите, как с середины меняется почерк, Дрейфус словно понимает, что попал в ловушку, и пытается писать иначе.

Начинается документ, как обычное письмо:

Париж, 15 октября 1894 года. Имея самые серьезные основания, уважаемый господин, временно вернуть документы, которые передал Вам перед отбытием на маневры…

– Не вижу никаких изменений в середине, – говорю я.

– Да нет же, они очевидны. Вот здесь. – Гриблен, наклоняясь через стол, тычет пальцем в письмо. – Вот в этом месте, где полковник продиктовал ему «гидравлический тормоз орудия диаметром сто двадцать миллиметров». Вы видите, буквы становятся крупнее, небрежнее.

Я снова приглядываюсь, но ничего не вижу.

– Ну, если вы утверждаете…

– Поверьте мне, полковник, мы все обратили внимание на то, как поменялось его поведение. У Дрейфуса стала трястись нога. Полковник дю Пати обвинил его в том, что он изменил почерк. Дрейфус стал это отрицать. Когда диктовка закончилась, полковник сказал ему, что он арестован за измену.

– И что было потом?

– Суперинтендант Кошфор и его помощник схватили Дрейфуса и обыскали. Он продолжал все отрицать. Полковник дю Пати показал ему револьвер и предложил благородный выход из положения.

– И что сказал на это Дрейфус?

– Он сказал: «Можете меня застрелить, если хотите, но я невиновен!» Он вел себя, как персонаж из пьесы. Тогда полковник дю Пати пригласил майора Анри, который прятался за ширмой, и тот увез Дрейфуса в тюрьму.

Я начинаю просматривать листы в папке. К моему удивлению, там только копии «бордеро». Тогда я перехожу к середине пачки. Дохожу до конца.

– Бог мой, – бормочу я, – сколько же раз вы заставили его переписать ее?

– Сотню, а то и больше. Но это делалось в течение нескольких недель. Вы видите, тут пометки: «правая рука», «левая рука», «стоя», «сидя», «лежа»…

– Предположительно, он делал это в камере?

– Да. Мсье Бертийон, графолог из префектуры полиции, хотел иметь как можно больше образцов, чтобы продемонстрировать, как Дрейфус изменял почерк. Мы с полковником дю Пати приезжали к Дрейфусу в Шерш-Миди обычно около полуночи и допрашивали всю ночь. Полковник предполагал, что его следует заставать врасплох… допрашивать в свете мощной лампы, бьющей в лицо.

– И каково было его умственное состояние во время таких допросов?

– Если откровенно, то довольно неустойчивое, полковник. – Глаза у Гриблена бегают. – Дрейфус находился в одиночном заключении. Ему не позволялось ни писем, ни посетителей. Часто у него в глазах стояли слезы, он спрашивал про семью и всякие такое… Помню, у него лицо было расцарапано. – Гриблен прикасается к виску. – Вот здесь. Тюремщики сказали, что он ударился головой о стену.

– И Дрейфус отрицал всякое участие в шпионаже?

– Категорически. Такие концерты устраивал! Его учителя хорошо его подготовили.

Я продолжаю просматривать содержимое папки.

Направляю Вам, уважаемый господин, несколько заголовков из сведений, которые могут быть Вам интересны… Направляю Вам, уважаемый господин, несколько заголовков из сведений, которые могут быть Вам интересны… Направляю Вам, уважаемый господин, несколько заголовков из сведений, которые могут быть Вам интересны…

Почерк со временем ухудшается. Это похоже на записки сумасшедшего. Я чувствую, что голова у меня начинает кружиться. Закрываю папку и толкаю ее по столу назад.

– Чистая фантастика, Гриблен. Спасибо, что уделили мне столько времени.

– Могу еще быть чем-нибудь полезен, полковник?

– Нет, не думаю. Пока нет.

Архивист нежно берет папку в руки и несет назад в шкаф. Я останавливаюсь у двери и поворачиваюсь к нему:

– У вас есть дети, мсье Гриблен?

– Нет, полковник.

– Но вы женаты?

– Нет, полковник. Брак всегда был противопоказан моей работе.

– Понимаю. У меня то же самое. Доброго вам вечера.

– Доброго вечера, полковник.

Я спускаюсь по лестнице на второй этаж, ускоряя шаг, иду по коридору мимо своего кабинета, дальше спускаюсь на цокольный, выхожу на улицу, где наполняю легкие живительными глотками чистого, свежего воздуха.

Глава 11

В эту ночь я почти не сплю. Я потею, верчусь на своей узкой кровати, сминаю простыни так, что мне кажется, будто я лежу на камнях. Окна открыты, чтобы в спальню проникал воздух, но ко мне проникают только городские шумы. Но мне все равно не уснуть, я принимаюсь считать далекие удары церковных колоколов, начиная с полуночи и до шести. Наконец я засыпаю, но просыпаюсь тридцать минут спустя, разбуженный громким гудением первых утренних трамваев. Я одеваюсь, спускаюсь и иду к бару на углу улицы Коперник. Моего аппетита хватает только на черный кофе и сигарету. Просматриваю «Фигаро». Область высокого давления с юго-западного побережья Ирландии смещается на Британские острова, Нидерланды и Германию. Подробности грядущего визита русского царя в Париж еще не оглашаются. Генерал Бийо, военный министр, присутствует на учениях кавалерии в Гатине. Иными словами, никаких новостей в эти жаркие августовские дни нет.

Когда я вхожу в статистический отдел, Лот уже на месте. На нем кожаный фартук. Он сделал по четыре экземпляра каждого из двух писем Эстерхази – влажные и блестящие, они все еще пахнут химическим закрепителем. Лот, как и всегда, блестяще выполнил свою работу. Адреса и подписи закрыты, а строки письма резкие и легко читаемые.

– Хорошая работа, – хвалю его я. – Я возьму их и оригиналы, если вы не возражаете.

Лот кладет все это в конверт и протягивает мне.

– Пожалуйста, полковник. Надеюсь, они выведут вас на что-нибудь интересное.

Его светло-голубые глаза смотрят на меня с собачьей преданностью. Один раз он уже спрашивал меня, для чего они мне нужны, и я не ответил. Спрашивать снова он побаивается.

Я с удовольствием игнорирую незаданный вопрос, желаю Лоту хорошего дня и иду к себе в кабинет. Беру по одной копии каждого письма, кладу в портфель, все остальное отправляется в мой сейф. Я выхожу и запираю дверь кабинета. В вестибюле говорю консьержу Капио, что не знаю, когда вернусь. Он отставной кавалерист лет сорока с большим хвостом. Его где-то отыскал Анри, и я не знаю, доверяю ли ему. Для меня Капио – один из дружков, с которыми выпивает Анри, – такие же стеклянные глаза, лицо с прожилками.

Двадцать минут уходит у меня на то, чтобы добраться до острова Сите, где расположен штаб полицейской префектуры Парижа, мрачная крепость, поднимающаяся на набережной у моста Сен-Мишель. Здание представляет собой старое муниципальное сооружение, внутри такое же мрачное, как и снаружи. Я даю мою визитку швейцару – «Подполковник Жорж Пикар, военное министерство» – и говорю, что мне необходимо увидеть мсье Альфонса Бертийона. Швейцар тут же становится само почтение. Он отпирает дверь, просит меня пройти с ним. Мы поднимаемся этаж за этажом по узкой петляющей лестнице, такой крутой, что я складываюсь пополам. В какой-то момент нам приходится остановиться и прижаться к стене, чтобы пропустить с десяток заключенных, спускающихся цепочкой. Они оставляют за собой запах пота и отчаяния.

– Мсье Бертийон измерял их, – поясняет мой сопровождающий так, словно их водили к портному на примерку. Мы продолжаем восхождение. Наконец швейцар отпирает еще одну дверь, и мы оказываемся в жарком и затопленном солнцем коридоре с дощатым полом. – Если вы подождете меня здесь, полковник, я его найду, – говорит он.

Мы находимся на самом верху здания, в западной его части. Здесь жара, как в теплице. За окнами лаборатории Бертийона и дымовыми трубами префектуры, скаты массивных крыш Дворца правосудия, голубое сланцевое море, пронзенное черно-золотым шпилем Сент-Шапель. Стены лаборатории обклеены сотнями фотографий преступников анфас и в профиль. Антропометрия – или «Бертийонаж», как ее скромно называет наш ведущий специалист в этой области, – утверждает, что все человеческие существа могут быть идентифицированы комбинацией десяти главных параметров. В одном из углов – скамья с вделанной в нее металлической линейкой и перемещаемым бегунком для измерения длины предплечий и пальцев, в другом – деревянная рама, похожая на пюпитр, для измерения высоты как в сидячем положении, так и стоя. Устройство с бронзовыми кронциркулями для снятия статистических данных преступников. Здесь же стоит громадная камера и скамья с микроскопом и увеличительным стеклом, установленным на скобе, чуть поодаль несколько архивных шкафов.

Я неторопливо шагаю по лаборатории, рассматриваю фотографии. Все это напоминает мне громадную коллекцию экспонатов естествознания – может быть, бабочек или жуков, насаженных на булавку. Лица заключенных отражают разную степень испуга, стыда, дерзости, безразличия, некоторые сильно избиты, половина измождена от голода или сошла с ума, никто не улыбается. Среди этого удручающего собрания отбросов общества я неожиданно вижу Альфреда Дрейфуса. Его стереотипная бухгалтерская физиономия смотрит на меня, на нем разодранная офицерская форма. Без привычных очков или пенсне лицо кажется обнаженным. Он сверлит меня глазами. Подпись: «Дрейфус 5.1.95».

Я слышу голос:

– Полковник Пикар?

Поворачиваюсь и вижу Бертийона, он держит в руке мою визитку. Он коренаст, бледнолиц, ему лет сорок с небольшим, на голове густые черные волосы. Борода подстрижена квадратом, словно лезвие топора, – кажется, если провести пальцами по кромке, то порежешься.

– Добрый день, мсье Бертийон. Я увидел, что среди ваших образцов есть капитан Дрейфус.

– Да, я сам сделал его описание, – отвечает Бертийон. Он подходит и становится рядом. – Я сфотографировал Дрейфуса, когда его привезли в тюрьму Ла Санте прямо после разжалования.

– Я его помню другим.

– Дрейфус был в трансе – совсем не в себе.

– А разве могло быть иначе после того, что он пережил? – Я открываю свой портфель. – Откровенно говоря, причина моего визита и есть Дрейфус. Я преемник полковника Сандерра на посту главы статистического отдела.

– Да, полковник, я помню вас по трибуналу. Что нового можно сказать о Дрейфусе?

– Не будете ли вы добры взглянуть… – Я даю ему два письма Эстерхази. – И скажите мне, что вы думаете об этом.

– Вы же знаете, что я никогда не выношу поспешных суждений.

– Надеюсь, на сей раз вы передумаете.

Судя по виду Бертийона, он может и отказаться. Но потом любопытство берет верх. Он идет к окну, подносит письма к свету – по одному в руке – и разглядывает их. Бертийон хмурится, смотрит на меня недоуменным взглядом. Потом снова вглядывается в фотографии.

– Так… – произносит он и добавляет: – Так-так!..

Подходит к шкафу, достает ящик, вытаскивает толстую зеленую папку с черными тесемками. Развязывает их, вытаскивает фотографию «бордеро» и разные трафареты и таблицы. Кладет в ряд «бордеро» и письма, затем берет трафареты из прозрачной бумаги, разлинованной на квадратики, и накладывает по одному на каждый из трех документов. Включает лампу и, переведя лупу в рабочее положение, начинает их изучать.

– Ага, – бормочет себе графолог под нос, – ага, да, да, ага… – Делает несколько быстрых записей. – Ага, ага, да, да, ага…

Я несколько минут наблюдаю за ним. Наконец терпение мое лопается:

– Ну? Они написаны одной рукой?

– Идентичны, – отвечает он. Изумленно покачивая головой, поворачивается ко мне. – Абсолютно идентичны!

Я не могу поверить, что Бертийон так быстро пришел к заключению. Фундамент, на котором покоилось дело Дрейфуса, рухнул: его обрушил тот самый эксперт, который в свое время его и воздвиг.

– Вы готовы дать письменное показание?

– Безусловно.

«Безусловно?» Фотографии преступников на стенах будто водят вокруг меня хоровод.

– А если я вам скажу, что эти письма не были написаны Дрейфусом? Они писались здесь, во Франции, этим летом.

Бертийон беззаботно пожимает плечами:

– Тогда я скажу, что евреи сумели научить кого-то писать, используя систему Дрейфуса.

Я иду назад с острова Сите на Левый берег. Пытаюсь найти Армана дю Пати в Министерстве обороны. Мне говорят, полковника сегодня не ожидают, но его можно найти дома. Младший штабной офицер дает мне адрес – проспект Боке, 17.

Я снова отправляюсь в путь. В какой-то момент я словно прекращаю быть армейским офицером и становлюсь детективом. Выхаживаю по улицам. Опрашиваю свидетелей. Собираю улики. Если все это закончится, может быть, мне стоит подать заявление на работу в полицию.

Проспект Боке – приятный и богатый, расположен близ Сены, сквозь кроны деревьев на улицу проникают солнечные пятна. Квартира дю Пати на втором этаже. Я звоню несколько раз, не получая ответа, и уже собираюсь уходить, когда замечаю тень, чуть шевелящуюся в зазоре под дверью. Я звоню еще раз.

– Полковник дю Пати? Это Жорж Пикар.

Молчание, потом приглушенная команда:

– Минуту! – Отодвигаются щеколды, поворачивается замок, дверь чуть приоткрывается. Сквозь монокль на меня смотрит увеличенный глаз. – Пикар? Вы один?

– Да, конечно. С кем мне еще быть?

– Тоже верно. – Дверь открывается полностью, и я вижу дю Пати в длинном красном шелковом халате, расписанном китайскими драконами, на его ногах голубые марокканские тапочки, на голове – турецкая феска. Полковник небрит. – Я работал над моим романом, – объясняет он. – Входите.

В квартире пахнет благовониями и сигарным дымом. В шезлонг свалены грязные тарелки. Листы рукописи сложены на секретере, разбросаны по полу. Над камином висит картина обнаженной рабыни в гареме, на столе – фотография в рамочке: дю Пати и его аристократка-жена Мари де Шанплуи. Он женился на ней перед самым началом истории с Дрейфусом. На фотографии она держит ребенка в крестильной сорочке.

– Так вы снова стали отцом? Примите мои поздравления.

– Спасибо. Да, мальчику год[38]. Он сейчас с матерью в ее семейном имении. А я остался в Париже писать роман.

– И что вы пишете?

– Это тайна.

Я не понимаю: он имеет в виду жанр или нынешний статус своего творения. Дю Пати, кажется, спешит вернуться к своей работе, – по крайней мере, сесть он меня не приглашает.

– Тогда вот вам еще одна тайна, – говорю я, открывая портфель. Я даю ему одно из писем Эстерхази. – Возможно, вы узнаете почерк.

Дю Пати узнает почерк мгновенно – я вижу это по его непроизвольному вздрагиванию, а потом – по попытке скрыть смущение.

– Не знаю… – бормочет он. – Что-то знакомое. И кто это писал?

– Этого я вам не могу открыть. Но скажу со всей определенностью, что не наш друг с Чертова острова, потому что оно писалось в прошлом месяце.

Полковник возвращает письмо мне, явно не желая иметь к этому хоть какое-то отношение.

– Покажите это Бертийону. Графолог – он, а не я.

– Уже показал. Бертийон говорит, что почерк идентичен почерку на «бордеро». «Идентичен» – так он и сказал.

Наступает неловкое молчание, дю Пати пытается его закамуфлировать: он дышит на одну сторону монокля, на другую, потом протирает стекло о рукав халата, возвращает в глазницу и смотрит на меня.

– Вы с чем конкретно ко мне пришли, Жорж?

– Я исполняю мой долг, Арман. Моя задача – устанавливать потенциальных шпионов, и, кажется, я нашел еще одного: предателя, который каким-то образом вышел сухим из воды, когда вы два года назад возглавляли расследование по Дрейфусу.

Дю Пати оборонительно складывает на груди руки в широких рукавах халата. Вид у него нелепый – как у мага из кабаре «Черная кошка».

– Я никогда не пытался выдать себя за вещателя истин, – произносит он. – Не исключено, что в дело были вовлечены и другие. Сандерр считал, что у Дрейфуса был как минимум один сообщник.

– У вас были имена?

– Лично я подозревал его брата Матье. И Сандерр тоже, вообще-то говоря.

– Но Матье в то время не служил в армии. Его даже в Париже не было.

– Не было, – со значением отвечает дю Пати, – но он был в Германии. И он еврей.

У меня нет желания обсуждать безумные теории дю Пати. Это все равно что плутать по лабиринту, у которого нет выхода.

– Не могу больше отрывать вас от вашей работы, – говорю я и ставлю портфель на секретер, чтобы убрать в него фотографию. При этом мой глаз неминуемо падает на страницу романа дю Пати: «Второй раз вы не обманете меня вашей красотой, мадемуазель, – воскликнул герцог Аржантен, замахиваясь отравленным кинжалом…»

Дю Пати смотрит на меня.

– «Бордеро» не была единственной уликой против Дрейфуса, как вы знаете. В конце концов, его приговорили на основании разведсведений. Секретной папки. Вы и сами должны помнить. – В его последних словах слышится нескрываемая угроза.

– Я помню.

– Хорошо.

– Вы что-то имеете в виду?

– Нет. Или, может быть, только то, что вы, проводя свои расследования, надеюсь, не забываете и о вашем участии в предъявлении обвинения. Позвольте, я вас провожу.

У двери я говорю:

– Вообще-то, ваши слова не совсем точны, если позволите вас поправить. Обвинения ему предъявляли вы, Сандерр, Анри и Гриблен. Я же был только наблюдателем.

Дю Пати захлебывается смешком, похожим на ржание. Лицо полковника настолько близко к моему, что я чувствую запах его дыхания, а в нем – признаки разложения, которое, кажется, разъедает его изнутри, что напоминает мне и о сточной системе под зданием статистического отдела.

– Вы так считаете? Наблюдатель? Бросьте, мой дорогой Жорж, вы присутствовали на всех заседаниях военного трибунала! Вы были мальчиком на посылках у Мерсье на протяжении всего дела. Вы давали ему тактические советы. Вы не можете делать вид, будто к вам это не имеет никакого отношения! Или вы считаете, что для вашего назначения начальником статистического отдела были какие-то другие основания? – Дю Пати открывает дверь. – Да, кстати, передайте мой привет Бланш, – говорит он мне вслед. – Она все еще не замужем? Скажите, что я бы заглянул к ней, но вы же сами понимаете: моя жена не одобрит…

Я слишком зол, чтобы придумывать ответ, а потому ухожу, оставляя последнее слово за ним, – пусть чувствует себя остроумцем, улыбается мне вслед с порога улыбкой победителя в своих тапочках, халате и феске.

Я медленно возвращаюсь в отдел, обдумывая услышанное.

Неужели люди так судят обо мне – «мальчик на посылках при Мерсье»? А мою нынешнюю работу я получил, говоря ему то, что он хотел слышать?

У меня чувство, будто я зашел в комнату с зеркальными стенами и впервые увидел себя под незнакомым углом. Неужели я так выгляжу? Неужели я такой?..

Два месяца спустя после ареста Дрейфуса в середине декабря 1894 года меня вызвал генерал Мерсье. Мне не сообщили, о чем он хочет со мной говорить. Я предполагал, что это как-то связано с делом Дрейфуса и на встрече будут присутствовать другие люди. В первом предположении я был прав, во втором ошибался. В тот раз Мерсье принимал меня с глазу на глаз.

Он сидел за столом. В камине шипел слабый огонек, поедавший бурый уголь. Сведения об аресте Дрейфуса утекли в прессу шестью неделями ранее, в середине ноября: «Государственная измена. Арест офицера-еврея А. Дрейфуса». И люди сгорали от нетерпения – хотели узнать, в чем он виновен и что с ним собирается делать государство. Мне и самому было любопытно. Мерсье пригласил меня сесть, потом разыграл свою любимую сцену: заставил меня ждать, пока он закончит писать замечания к документу, над которым сидел, склонив голову. У меня имелась долгая возможность созерцать макушку его узкого, лысеющего черепа с коротким ежиком волос и размышлять о том, какие там содержатся мысли и секреты. Наконец Мерсье отложил ручку и произнес:

– Прежде чем я продолжу, я должен быть уверен… вы не принимали участия в расследовании дела капитана Дрейфуса после его ареста?

– Нет, министр.

– И вы не говорили о деле с полковником дю Пати, или полковником Сандерром, или майором Анри?

– Нет.

Последовала пауза – Мерсье сверлил меня своими глазами-щелочками.

– У вас есть, кажется, литературные интересы?

Я помедлил. Такого рода признание могло начисто уничтожить все шансы на повышение.

– В некоторой степени, как частное увлечение, генерал, да. Меня интересуют все виды искусства.

– Нет нужды стыдиться этого, майор. Мне просто нужен человек, который может составить для меня отчет, содержащий не только голые факты. Как, по-вашему, смогли бы вы сделать это?

– Надеюсь. Естественно, все будет зависеть от того, о чем я должен писать.

– Вы помните, что сказали в этом кабинете накануне ареста Дрейфуса?

– Я не уверен, чтó вы имеете в виду, генерал.

– Вы спросили полковника дю Пати: «Что случится, если Дрейфус не признает свою вину?» Я тогда запомнил ваши слова. Хороший был вопрос. «Что случится, если Дрейфус не признает свою вину?» Полковник дю Пати заверил нас, что признает. Но теперь выясняется, что он ошибся: несмотря на двухмесячное пребывание в тюрьме, Дрейфус не признался. Между нами, майор, я чувствую себя обманутым.

– Могу вас понять.

«Бедный старый дю Пати», – подумал я, с трудом сохраняя бесстрастный вид.

– На следующей неделе капитан Дрейфус предстанет перед военным судом и перед теми самыми людьми, которые убеждали меня, что он признается, и с неменьшей уверенностью говорили, что суд признает его виновным. Но я научился принимать меры предосторожности, если вы меня понимаете.

– Абсолютно.

– Правительство зажарят заживо, если процесс пойдет не так. Вы уже читали прессу: «Процесс будет замят, потому что этот офицер – еврей…» И вот что мне нужно от вас. – Мерсье поставил локти на стол и заговорил очень тихо и нарочито: – Я хочу, майор Пикар, чтобы вы посещали заседания каждый день от моего имени и каждый вечер докладывали мне, что видели. Мне нужно от вас не «он сказал то-то и то-то…» – это может любой секретарь, владеющий стенографией. Расскажите мне о происходящем как писатель. Расскажите, как выглядит обвинение. Посмотрите на судей, изучите свидетелей. Я не могу присутствовать на суде лично. Это придало бы процессу политическую окраску. Поэтому вы будете моими ушами и глазами. Можете сделать это для меня?

– Да, генерал, – ответил я. – Для меня это честь.

Я вышел из кабинета Мерсье, сохраняя отвечающее случаю серьезное выражение. Но, дойдя до площадки, повернул голову на портрет Наполеона. Личное поручение военного министра! И не только это – я должен стать его глазами и ушами! Я рысцой спускался по мраморным ступеням, а по моему лицу расплывалась широкая улыбка.

Первое заседание военного трибунала было назначено на вторник, 19 декабря, в здании военного суда, мрачного старого сооружения, стоящего на улице ровно против тюрьмы Шерш-Миди, а закончиться все должно было за три-четыре дня. Я очень надеялся, что к вечеру воскресенья все завершится: у меня были билеты в «Саль д’Аркур» на первое публичное исполнение прелюдии «Послеполуденный отдых фавна» мсье Дебюсси[39].

Я прибыл в суд заранее. На улице еще стояла темнота, когда я вошел в переполненный вестибюль. Первым, кого я увидел, был майор Анри, который при виде меня удивленно дернул головой.

– Майор Пикар! Что вы здесь делаете?

– Министр поручил мне посещать заседания в качестве его наблюдателя.

– Бог ты мой! Неужели? – Анри сделал важное лицо. – Ну, мы в эти дни на заоблачных вершинах? Значит, вы будете его стукачом? Нужно в вашем присутствии языку волю не давать! – Анри пытался говорить это с шутливой интонацией, но я видел: он оскорблен и с той минуты меня всегда остерегался. Я пожелал ему удачи и поднялся по каменной лестнице в зал судебных заседаний на втором этаже.

Строилось это здание как монастырь – с низкими, толстыми аркообразными дверями и тщательно оштукатуренными белыми стенами, в которых имелись маленькие углубления для икон. Зал, отведенный для слушаний, был едва ли больше классной комнаты, и в него уже набились репортеры, жандармы и те особые представители публики, что проводят время, посещая судебные процессы. В дальнем конце на платформе, возведенной под стенной росписью, изображающей распятие, стоял длинный стол для судей, покрытый зеленым сукном. Окна были занавешены коврами, я так и не понял, с какой целью: то ли чтобы укрыться от любопытных глаз, то ли чтобы защититься от декабрьского холода, но эффект они создавали на удивление зловещий. Перед судейским столом стоял простой деревянный стул для арестованного, который должен сидеть лицом к судьям, небольшой стол за ним для его адвоката и еще один неподалеку – для обвинителя. Стул чуть в стороне и за судьями предназначался мне. Сидеть зрителям было не на чем, они могли только опираться на стены. Я достал блокнот и карандаш и сел в ожидании. В какой-то момент появился дю Пати, а сразу же за ним – генерал Гонз. Они осмотрели помещение и вышли.

Вскоре после этого стали появляться основные игроки. Мэтр Эдгар Деманж, адвокат Дрейфуса в черной экзотической мантии и черной цилиндрической шапке, в остальном же он внешне являл собой образец туповатого фермера средних лет с широким, чисто выбритым лицом и косматыми баками. В качестве обвинителя выступал Бриссе – тонкий, как трость, в майорской форме. Наконец появились семь военных судей, тоже в форме, – полковник, три майора и два капитана – во главе с председателем суда полковником Эмильеном Морелем, растрепанным, болезненного вида пожилым человеком, позднее я узнал, что он страдал от геморроя. Председатель занял место в центре длинного стола и обратился к суду брюзгливым голосом:

– Приведите обвиняемого!

Все глаза обратились в заднюю часть зала – там открылась дверь, и вошел Дрейфус. Он чуть горбился из-за долгого ограничения подвижности, посерел от измождения и темноты в камере, похудел от плохого питания – за десять недель он состарился на десять лет. И все же, войдя в помещение в сопровождении лейтенанта Республиканской гвардии, Дрейфус дерзко поднял голову. Я даже уловил некое ожидание в его походке. Возможно, у Мерсье были основания для волнений. «Ни дать ни взять важная персона, – записал я, – и рвется в бой». Дрейфус остановился перед полковником Морелем и отсалютовал.

– Назовите ваше имя, – откашлявшись, сказал Морель.

– Альфред Дрейфус.

– Место рождения?

– Мюлуз.

– Возраст?

– Тридцать пять лет.

– Вы можете сесть.

Дрейфус опустился на стул. Снял фуражку и положил ее под стул, потом надел пенсне и огляделся. Я сидел прямо в поле его зрения впереди. Почти сразу же его взгляд остановился на мне. Я выдерживал его взгляд, вероятно, с полминуты. Что было в его выражении? Не могу сказать. Но я чувствовал: отвернуться – значит признать, что я сыграл с ним грязную шутку, а потому я не отводил глаз.

В конце концов обвинитель Бриссе прервал наше соревнование, вынудив меня посмотреть в другую сторону. Он поднялся и сказал:

– Мсье председатель, ввиду исключительного характера этого дела мы просим провести закрытые слушания.

Немедленно встал со своего места Деманж:

– Мсье председатель, мы выражаем категорический протест. Мой клиент имеет все права быть судимым таким же судом, как и все остальные обвиняемые.

– Мсье председатель, при нормальных обстоятельствах никто бы не возражал против этого, – продолжал обвинитель. – Но свидетельства против капитана Дрейфуса затрагивают вопросы национальной безопасности.

– При всем моем уважении, единственная фактическая улика против моего клиента – лист бумаги с записью сомнительным почерком…

По залу прошел недоуменный ропот. Морель стукнул молотком.

– Мэтр Деманж! Прошу вас замолчать! Вы опытный адвокат, для которого непозволительны такие выходки. Заседание приостанавливается, мы удаляемся на совещание для принятия решения. Верните обвиняемого в камеру.

Дрейфуса увели. Судьи цепочкой двинулись следом. Первое столкновение, казалось, удовлетворило Деманжа. Как я впоследствии сообщил Мерсье, он, так или иначе, донес до публики мнение о сомнительности обвинений.

Через пятнадцать минут судьи вернулись. Морель приказал вернуть Дрейфуса. Его провели на прежнее место, вид у него был такой же невозмутимый, как и прежде.

– Мы тщательно рассмотрели дело, оно в высшей степени необычно, поскольку затрагивает самые серьезные вопросы национальной безопасности. Чрезмерная осторожность в таких делах повредить не может. Поэтому мы постановляем: все зрители должны быть немедленно удалены, а дальнейшие слушания будут проводиться при закрытых дверях.

Зал издал стон недовольства и разочарования. Адвокат попытался было возразить, но Морель стукнул молотком:

– Все! Я принял решение, мэтр Деманж! Я не собираюсь спорить с вами. Секретарь, прошу очистить зал!

Деманж рухнул на стул. Теперь на его лице появилось мрачное выражение. Жандармам потребовалось всего несколько минут, чтобы очистить зал от прессы и публики. Когда двери снова закрылись, атмосфера в зале была уже совершенно другой. Здесь воцарилась тишина. Ковры на окнах, казалось, изолировали нас от внешнего мира. В зале осталось только тринадцать человек: Дрейфус, его защитник и обвинитель, семь судей, секретарь Валлекаль, представитель полиции и я.

– Итак, – произнес Морель, – мы начинаем рассматривать свидетельства. Прошу обвиняемого встать. Мсье Валлекаль, зачитайте обвинительный акт…

В течение трех следующих дней по окончании каждого заседания я спешил вниз, мимо журналистов, чьи вопросы я игнорировал, выходил в зимние сумерки и быстрым шагом шел по обледенелой улице – ровно семьсот шагов и двадцать метров – я каждый раз подсчитывал их – от улицы Шерш-Миди до дворца де Бриенн.

– Майор Пикар к военному министру…

Мои информационные доклады неизменно следовали одному шаблону. Мерсье внимательно слушал. Задавал несколько коротких и уместных вопросов. Потом он посылал меня к Буадефру повторить то, что я доложил ему. Буадефр, совсем недавно вернувшийся с похорон царя Александра III в Москве[40], – его благородная голова явно была занята вопросами о России, – вежливо выслушивал меня, замечания делал редко. От Буадефра меня везли в экипаже военного министерства в Елисейский дворец, где я докладывал самому президенту Республики, печальному Жану Казимир-Перье, – поручение довольно неприятное, поскольку президент давно подозревал, что его военный министр плетет интриги за его спиной. На самом деле Казимир-Перье к тому времени сам был кем-то вроде заключенного в своих позолоченных апартаментах, которого игнорировали его же министры, а роль свелась к чисто церемониальной. Президент не скрывал своего презрения к армии – ни разу не пригласил меня сесть. Реагировал он на мой доклад лишь саркастическими замечаниями и издевательскими насмешками: «Похоже на сюжет комической оперы».

Я молча разделял его опасения, а они росли по мере того, как слушание дела приближалось к концу. В первый день показания давали шесть ключевых свидетелей, которые и слепили дело против Дрейфуса: Гонз, Фабр и д’Абовиль, Анри, Гриблен и дю Пати. Гонз объяснил, как легко мог Дрейфус получить доступ к секретным документам, переданным вместе с «бордеро». Фабр и д’Абовиль говорили о его подозрительном поведении во время службы в Четвертом департаменте. Анри подтвердил подлинность «бордеро» – улики, полученной из немецкого посольства. Гриблен на основании полицейского досье, составленного Гене, нарисовал показавшийся мне совершенно невероятным портрет Дрейфуса, бабника и игрока. Но дю Пати настаивал на том, что Дрейфус руководствовался «животными инстинктами» и был опустившимся типом, несмотря на всю его благовидную внешность. Дрейфус, слыша это, только покачивал головой. Дю Пати также утверждал, что обвиняемый предпринял сознательные усилия, чтобы изменить свой почерк во время диктовки, – обвинение это было практически опровергнуто, когда Деманж показал ему образцы почерка Дрейфуса и попросил указать, в каком месте происходят так называемые изменения. Дю Пати не смог этого сделать.

Все вместе свидетельства обвинения не производили должного впечатления.

В конце моего первого доклада Мерсье спросил, как, на мой взгляд, выглядит обвинение, я в ответ начал мычать и мямлить.

– Послушайте, майор, – мягко проговорил он, – прошу вас, ваше откровенное мнение… Я для этого вас и позвал.

– Министр, если вы хотите услышать мое откровенное мнение, то все предъявленные обвинения выглядят неконкретными. Мы продемонстрировали, что Дрейфус мог быть предателем, но не доказали этого.

Мерсье закряхтел, однако говорить ничего не стал. Но на следующий день, когда я пришел в здание суда к началу следующих слушаний, меня ждал Анри.

– Я слышал, вы сказали министру, что наши обвинения неубедительны.

– А вы считаете иначе?

– Да, считаю.

– Послушайте, майор, давайте без обид. Не хотите со мной? – Я предложил Анри сигарету, тот нехотя ее взял. Я чиркнул спичкой, дал прикурить ему первому. – Я не говорил, что они неубедительны, только что они недостаточно конкретны.

– Бог ты мой, – сказал Анри, раздраженно выдыхая струйку дыма, – вам легко так говорить. Если бы вы только знали, сколько у нас конкретных свидетельств против этой свиньи. У нас есть даже письмо от офицера иностранной разведки, которым тот идентифицирует предателя… Вы можете себе это представить?

– Так предъявите его.

– Но как? Мы таким образом выдадим наш самый засекреченный источник. Это принесет больше ущерба, чем уже принес Дрейфус.

– Даже притом что слушания закрытые?

– Не будьте таким наивным, Пикар! Все слова, сказанные в этом зале, в один прекрасный день утекут в прессу.

– Тогда я не знаю, что вам предложить.

Анри сделал глубокую затяжку.

– А если я, – начал он, оглядываясь, чтобы убедиться, что нас никто не слышит, – приду в суд и опишу некоторые из улик, имеющихся у нас в деле?

– Но вы уже дали показания.

– Разве меня нельзя вызвать еще раз?

– На каком основании?

– Не могли бы вы предложить это полковнику Морелю?

– Какие я ему предъявлю основания? – удивился я.

– Не знаю. Думаю, мы могли бы изобрести что-нибудь.

– Мой дорогой Анри, я здесь присутствую в качестве наблюдателя и не имею права вмешиваться.

– Отлично, – горько сказал Анри. Он в последний раз затянулся сигаретой, потом бросил ее на плиточный пол, погасил носком туфли. – Я сделаю это сам.

На второе утро перед судом проходили офицеры Генерального штаба. Они выстроились в очередь, чтобы бросать оскорбительные слова в лицо своему бывшему товарищу. Они говорили о нем как о человеке, который рыскал в их столах, отказывался дружить с ними и всегда вел себя так, будто интеллектуально стоял выше их. Один из офицеров заявил, будто Дрейфус сказал ему, что ему все равно, оккупирован Эльзас или нет, потому что он еврей, а у евреев нет свой страны, и они безразличны к изменениям границ. На протяжении всего этого лицо Дрейфуса оставалось бесстрастным. Со стороны можно было подумать, что он глух или просто не слушает их. Но время от времени он поднимал руку, давая знать, что хочет высказаться. И тогда своим голосом, лишенным всяких интонаций, Дрейфус спокойно поправлял выступавшего: это свидетельство не отвечает действительности, потому что в то время его не было в департаменте; это заявление ошибочно, потому что он никогда не был знаком с названным господином. В нем, казалось, отсутствует всякая злость. Дрейфус действовал как автомат. Несколько офицеров высказались в его защиту. Мой старый друг Мерсье-Милон назвал его преданным и честным солдатом. Капитан Токанн, который посещал мои лекции по топографии вместе с Дрейфусом, сказал, что тот «не способен на преступление».

Потом в начале дневного заседания один из судей, майор Галле, сказал, что он должен поставить перед судом важный вопрос. Насколько он понимает, мрачно заявил Галле, поиски возможного шпиона в Генеральном штабе начались до начала расследования по Дрейфусу в октябре. Если это так, то он сожалеет, что об этом факте не сообщили суду. Галле предложил немедленно прояснить этот вопрос. Полковник Морель согласился и попросил секретаря снова вызвать майора Анри. Несколько минут спустя появился Анри, слегка смущенный, он на ходу застегивал пуговицы мундира, словно его только что вытащили из бара. Я записал время: 14.35.

Деманж мог бы возразить против повторного вызова Анри, но тот так виртуозно изображал свидетеля против воли – стоял с обнаженной головой перед судьями, нервно теребил свою фуражку, что Деманж, видимо, решил: его показания могут пойти на пользу Дрейфусу.

– Майор Анри, – строго сказал Морель, – суду стало известно, что ваши вчерашние показания были, мягко говоря, не вполне откровенны: вы утаили от нас информацию о расследовании, которое проводилось ранее, я говорю о поисках шпиона в Генеральном штабе. Это верно?

– Верно, мсье председатель, – промямлил Анри.

– Говорите громче, майор! Мы вас не слышим!

– Это верно! – громко ответил Анри. Он оглядел судей с выражением демонстративного раскаяния. – Я не желал разглашать больше секретной информации, чем это было необходимо.

– Скажите нам правду теперь.

Анри вздохнул и провел рукой по волосам.

– Ну хорошо, – начал он. – Если суд настаивает… В марте этого года одно почтенное лицо – весьма почтенное – сообщило нам, что в Генеральном штабе есть предатель, который передает секреты иностранной державе. В июне это лицо повторило мне свои предупреждения при личной встрече. И на сей раз с конкретикой. – Анри замолчал.

– Продолжайте майор.

– Он сказал, что предатель служит во Втором департаменте. – Анри повернулся к Дрейфусу и показал на него. – Предатель – этот человек!

Его обвинение взорвалось в маленьком зале, как граната. Дрейфус, который до того времени вел себя настолько спокойно, что и на человека-то не был похож, вскочил с места, протестуя против такой засады. Его лицо побагровело от злости.

– Мсье председатель, я требую, чтобы имя этого информатора было названо.

– Обвиняемый, сядьте! – Морель стукнул молотком.

Деманж ухватил своего клиента за мундир и попытался усадить его на место.

– Предоставьте это мне, капитан, – услышал я его шепот. – За это вы мне и платите.

Дрейфус неохотно сел. Деманж поднялся и сказал:

– Мсье председатель, это неприемлемое свидетельство – издевательство над правосудием. Защита категорически настаивает на вызове этого свидетеля, чтобы его можно было подвергнуть перекрестному допросу. В противном случае ничто из сейчас сказанного не имеет никакой юридической силы. Майор Анри, как минимум вы должны назвать нам имя этого человека.

Анри смерил его презрительным взглядом:

– Вы явно ничего не знаете о том, как работает разведка, мэтр Деманж! – Он махнул в его сторону фуражкой. – Офицер носит в своей голове секреты, которые непозволительно знать даже его фуражке!

Дрейфус снова вскочил на ноги.

– Это возмутительно!

И опять Морель ударом молотка призвал его к порядку.

– Майор Анри, – сказал Морель, – мы не будем требовать, чтобы вы назвали его имя, но можете ли вы подтвердить своей честью, что ваш источник указал на капитана Дрейфуса как на предателя?

Анри медленно поднял свой толстый палец и указал им на фигуру Христа над головами судей. Голосом страстным, как у священника, он провозгласил:

– Клянусь!

Тем вечером я описал происходившее Мерсье.

– В вашем пересказе все это выглядело весьма театрально.

– Я думаю, что можно с уверенностью сказать: если майор Анри когда-нибудь уйдет из армии, Комеди Франсез примет его с распростертыми объятиями.

– Но дали ли его показания желаемый эффект?

– С точки зрения театрала, постановка была первоклассной. Имеет ли она юридические перспективы – вопрос другой.

Министр откинулся на стуле и сложил пальцы домиком.

– Какие свидетели ожидаются завтра? – задумчиво спросил он.

– Утром графолог Бертийон, днем защита представит свидетелей добропорядочности Дрейфуса.

– Кого?

– Друзей семьи – бизнесмена, доктора, главного раввина Парижа…

– Боже мой! – воскликнул Мерсье. Я впервые видел у него эмоциональный всплеск. – Что за нелепость? Как вы думаете, немцы допустили бы такой цирк? Кайзер просто поставил бы предателя в своей армии к стенке и расстрелял! – Он поднялся со стула и подошел к камину. – Вот одна из причин, почему мы проиграли в тысяча восемьсот семидесятом – у нас совершенно отсутствует безжалостность. – Министр взял кочергу и принялся свирепо ворошить уголь, отчего вверх полетели искры.

Не зная, как на это реагировать, я промолчал. Признаюсь, я сочувственно относился к его трудной ситуации. Мерсье вел борьбу не на жизнь, а на смерть, но при этом не имел возможности использовать свои лучшие войска. Спустя несколько секунд он, не сводя глаз с пламени, сказал:

– Документы для суда готовил полковник Сандерр. Я их видел. Буадефр тоже. Доказательства вины Дрейфуса не вызывают ни малейших сомнений. Что, по-вашему, я должен с ними делать?

– Предъявить их суду, – без малейших колебаний ответил я.

– Невозможно… Это означало бы предъявить их и Дрейфусу. Мы могли бы конфиденциально предъявить их судьям, чтобы они имели представление о том, с чем мы имеем дело.

– Тогда я бы так и поступил.

Он кинул на меня взгляд через плечо:

– Хотя это и нарушает все юридические процедуры?

– Могу только сказать, что, если вы не сделаете этого, существует опасность его оправдания. При сложившихся обстоятельствах можно сказать, что в этом состоит ваш долг.

Я говорил ему то, что он хотел услышать. Хотя и не думаю, что мои слова что-то изменили. Он бы все равно сделал это. Когда я уходил, Мерсье все еще ворошил кочергой угли.

Следующим утром показания давал Бертийон. Он принес множество различных схем и образцов почерка, которые и передал судьям, защите и обвинению. Поставив пюпитр, он прикрепил к нему сложную диаграмму со стрелочками.

– Два графолога считают, что «бордеро» написано Дрейфусом, – начал Бертийон. – Два указали на различия и считают, что это не его рука. Я, мсье председатель, примирю два этих противоположных мнения.

Он ходил туда-сюда по ограниченному пространству, темный и косматый, словно маленькая обезьяна в клетке. Говорил очень быстро. Время от времени показывал на схему.

– Господа, вы видите, что я взял «бордеро» и провел по ней горизонтальные и вертикальные линии через каждые пять миллиметров. Что мы обнаруживаем? Мы обнаруживаем, что слова, встречающиеся дважды, – «маневры», «записка», «артиллерийский», «копия» – все начинаются с точностью до миллиметра в одной и той же части квадратов, которые я разлиновал. Вероятность того, что это случайность, составляет один к пяти. Вероятность того, что это возможно во всех рассматриваемых случаях, составляет шестнадцать к десяти тысячам. Шансы на то, что это произойдет и со всеми остальными словами, составляет один к сотне миллионов! Вывод: такое не могло случиться с документом, написанным естественно. Вывод: «бордеро» – фальшивка. Вопрос: кто ее сделал и почему? Ответ: посмотрите еще раз на многосложные слова, повторяющиеся в «бордеро» – «записка», «артиллерийский». Если вы поместите одно на другое, то увидите, что начала совпадают, а концовки – нет. Но сдвиньте первое слово на миллиметр с четвертью вправо, и тогда концовки тоже совпадут. Господа, образец почерка, предоставленный мне военным министерством, имеет точно такие же особенности! Что касается различий между почерком обвиняемого и почерком на «бордеро» – буквы «о» и два «с» подряд наиболее очевидны, – то представьте мое удивление, когда я обнаружил точно такие же написания букв в перехваченных письмах, написанных женой и братом обвиняемого! Пятимиллиметровая сетка, размеры двенадцать на пять миллиметров и внахлест миллиметр с четвертью! Это повсюду! Повсюду! Абсолютно повсюду! Окончательный вывод: Дрейфус изменил собственный почерк, чтобы обезопасить себя, – он использовал начертания, принятые в семье!

В этот момент вмешался Дрейфус:

– Значит, по вашему мнению, «бордеро» написал я и тому есть два доказательства: во-первых, потому, что почерк, которым оно написано, похож на мой, а во-вторых, потому, что этот почерк не похож на мой?

– Именно!

– Тогда каким образом вас можно опровергать?

Хороший вопрос. Я с трудом сдерживал улыбку. Но хотя Бертийон мог показаться Дрейфусу и даже мне самозванцем, я видел, что на судей он произвел впечатление. Они были солдатами. Им нравились факты, диаграммы, начерченные квадратики и слова вроде «сетка». Один к ста миллионам! Такая статистика им понятна.

Во время перерыва на второй завтрак ко мне в коридоре подошел дю Пати. Он потирал руки.

– Судя по виду некоторых судей, я заключаю, что Бертийон неплохо поработал сегодня утром. Уверен, негодяй наконец-то получит по заслугам. Что вы скажете министру?

– Что Бертийон выглядит неуравновешенным и я по-прежнему оцениваю шансы не выше чем пятьдесят на пятьдесят.

– Министр поведал мне о вашем пессимизме. Конечно, когда не участвуешь в деле, легко находить недостатки. – Под мышкой он держал большой конверт оберточной бумаги и теперь дал его мне. – Это вам от генерала Мерсье.

Пакет был легок. На ощупь в нем было не больше десяти листов бумаги. В верхнем правом углу была написана крупная буква «Д».

– И что я должен с этим делать? – спросил я.

– Отдать председателю суда до конца дня и сделать это так, чтобы никто не видел.

– Что это?

– Вам этого не нужно знать. Передайте ему, Пикар, больше ничего от вас не требуется. И постарайтесь не быть таким пораженцем.

Я взял конверт с собой на дневную сессию. Не знал, куда его положить. Под стул? Рядом? В результате я, чувствуя себя неловко, сел и положил конверт себе на колени, а защита тем временем вызвала своих свидетелей – несколько офицеров, промышленника, врача, главного раввина Парижа в его еврейском одеянии. Полковник Морель, явно страдая геморроидальными болями, быстро опросил их, в особенности быстро – раввина.

– Ваше имя?

– Дрейфусс…

– Дрейфус? Родственник?

– Нет, у нас другая фамилия. Мы – Дрейфуссы с двумя «с». Я главный раввин Парижа.

– Прелестно. Что вам известно об этом деле?

– Ничего. Но я много лет знаю семью обвиняемого и считаю их честными людьми…

Морель не переставал ерзать во время его показаний.

– Спасибо. Вы свободны. На этом заслушивание свидетельских показаний по делу заканчивается. Завтра состоятся прения сторон. Сегодняшнее заседание объявляется закрытым. Уведите обвиняемого в камеру.

Дрейфус встал, взяв свою фуражку, отсалютовал, его повели из зала. Я дождался, когда судьи начали выходить с возвышения, и только тогда подошел к Морелю.

– Прошу прощения, полковник, – тихо произнес я. – Военный министр просил передать вам это.

Морель раздраженно посмотрел на меня. Он был невысокий, сгорбленный, с лицом серо-зеленого цвета.

– Хорошо, майор, – ответил он. – Я ждал послания от министра.

Морель сунул конверт между других бумаг и пошел дальше, не сказав больше ни слова. Провожая его взглядом, я увидел, что адвокат Дрейфуса смотрит на меня. Деманж нахмурился, вытянул губы, и мне показалось, что он сейчас станет предъявлять мне претензии. Я сунул блокнот в карман и вышел из зала, чуть не задев его.

Когда я пересказал этот эпизод Мерсье, тот заметил:

– Уверен, мы поступили правильно.

– Оценивать все, в конце концов, будут судьи, – ответил я. – Мы можем только представить им во всей полноте факты.

– Полагаю, нет нужды напоминать вам, что никто, кроме нашей небольшой группы, не должен знать об этом. – Я надеялся, что Мерсье расскажет мне о содержимом конверта, но он взял ручку и вернулся к своим бумагам, бросив на прощанье: – Не забудьте сказать генералу Буадефру: я сделал то, о чем мы договаривались.

На следующее утро, когда я появился на улице Шерш-Миди, там уже собралась небольшая толпа. На тот случай, если кто-то попытается затеять беспорядки, число жандармов у ворот было увеличено. В здании суда репортеров толпилось в два раза больше против обычного: один из них сказал, что их обещали впустить в зал на оглашение приговора. Я протиснулся сквозь толпу и поднялся наверх.

В девять началось последнее заседание. Каждому из семи судей принесли по увеличительному стеклу, по копии «бордеро» и образцу почерка Дрейфуса. Бриссе произнес бесконечно долгую речь от имени обвинения.

– Возьмите увеличительные стекла, – сказал он судьям, – и у вас исчезнут всякие сомнения в том, что это написано Дрейфусом, – сказал он им.

Потом суд ушел на второй завтрак. Днем служащий зажег газовое освещение, и Деманж в полутьме начал заключительное слово от имени защиты.

– Где доказательства? – спросил он. – Нет ни одного прямого свидетельства, указывающего на то, что мой клиент причастен к этому преступлению.

Морель предложил Дрейфусу сделать короткое заявление, и тот произнес его, глядя перед собой:

– Прежде всего я француз и эльзасец. И не предатель.

На этом суд закончился, и Дрейфуса увели в другую часть здания, где он должен был ждать приговора.

Когда судьи удалились, я поспешил во двор от гнетущей атмосферы зала заседаний. Время близилось к шести, и мороз пробирал до костей. В тусклом газовом свете стояла рота солдат парижского гарнизона. К тому времени администрация уже закрыла ворота на улицу. Возникало ощущение осажденной крепости. Закуривая, я слышал звуки толпы за высокой стеной, люди разговаривали и двигались в темноте.

– Ты заметил, что Дрейфус шел через ступеньку, когда его вели вниз? Сам не понимает, на каком он свете, бедолага, – сказал один из репортеров.

– Надеюсь, они закончат вовремя, чтобы материал успел к утреннему изданию, – отозвался второй.

– Можешь не беспокоиться – закончат. Они же не хотят опоздать к обеду.

В половине седьмого адъютант и судьи объявили, что двери зала суда снова открыты. Толпа припустила бегом, чтобы успеть занять места. Я пошел следом за репортерами. Гонз, Анри, дю Пати и Гриблен стояли в ряд перед дверью. Нервное напряжение достигло такого накала, что их лица стали белее снега. Мы обменялись кивками, но в разговор не вступили. Я занял свое место и в последний раз вытащил блокнот. В небольшой зал набилось не менее ста человек, но пролети муха – и ее было бы слышно. Тишина, казалось, такая же, как на дне океана, – она давила на легкие и барабанные перепонки. Я отчаянно хотел, чтобы все это поскорее закончилось. В семь часов из коридора раздались крики команды: «На плечо! На караул!» – и сразу же стук сапог. Судьи во главе с Морелем вернулись в зал.

– Всем встать!

Секретарь суда Валлекаль стал зачитывать приговор:

– Именем народа Франции, – начал он, и в этот момент все семь судей поднесли руки к фуражкам, – первый постоянный трибунал при военном губернаторе Парижа публично оглашает следующий приговор, принятый на закрытом заседании…

Когда он произнес «Виновен!», из задней части зала раздался крик: «Да здравствует Отечество!» – и репортеры бегом бросились из зала заседаний.

– Мэтр Деманж, вы можете пойти и проинформировать осужденного.

Адвокат не шелохнулся. Он стоял, прижав руки к лицу, и плакал.

С улицы словно ворвался какой-то странный шум – необычный стук и вой. Я поначалу принял его за звуки ветра или дождя, но потом понял: это толпа на улице аплодисментами и криками приветствует приговор. «Долой евреев!» «Смерть еврейскому предателю!»

– Майор Пикар к военному министру…

Мимо часового. Через двор. В вестибюль. Вверх по лестнице.

Мерсье стоял посреди кабинета в полной парадной одежде. На его груди, словно защитный доспех, сияли медали и ордена. Рядом с ним – его жена-англичанка в синем бархатном платье и с бриллиантами на шее. Они оба казались очень маленькими и изящными.

– Виновен. Пожизненное заключение в изолированном месте… – пробормотал я.

Рука мадам Мерсье взметнулась к груди.

– Бедняга! – вздохнула она.

Министр моргнул, глядя на меня, но никак не прокомментировал сообщение.

– Спасибо, что проинформировали нас.

Буадефра я нашел в его кабинете, он тоже был в парадной форме и при всех регалиях, собирался на тот же государственный банкет в Елисейском дворце, что и Мерсье с женой.

– По крайней мере, хоть пообедаю спокойно, – только и сказал он.

Покончив с обязанностями, я выбежал на улицу Сен-Доминик и каким-то чудом сумел поймать такси. В половине девятого я сел на место рядом с Бланш де Комменж в «Саль д’Аркур». Огляделся в поисках Дебюсси, но нигде его не увидел. Дирижер поднял палочку, флейтист поднес инструмент к губам, и несколько первых изящных протяжных тактов – некоторые называют это рождением современной музыки – прогнали все мысли о Дрейфусе из моей головы.

Глава 12

Я намеренно дожидаюсь окончания дня и только тогда поднимаюсь к Гриблену. Он испуганно смотрит на меня: я появляюсь перед ним второй раз за два дня.

– Полковник? – Он с трудом встает.

– Добрый вечер, Гриблен. Покажите мне, пожалуйста, секретную папку по Дрейфусу.

Что это – игра воображения или я вижу, как и в случае с Лотом, огонек тревоги?

– Боюсь, у меня нет этой конкретной папки, полковник, – отвечает он.

– В таком случае, я думаю, она у майора Анри.

– Почему вы так думаете?

– Когда я возглавил отдел, полковник Сандерр сказал мне, что, если у меня возникнут какие-то вопросы по папке Дрейфуса, я должен обратиться к Анри. Насколько я понял, это означает, что папка находится на хранении у Анри.

– Ну, если это сказал полковник Сандерр, то конечно… – Голос Гриблена смолкает. Потом он с надеждой добавляет: – Я подумал, полковник… поскольку уж Анри в отпуске… то не лучше ли дождаться его возвращения?

– Категорически нет. Он не вернется еще несколько недель, а мне папка нужна немедленно. – Я замолкаю в ожидании его реакции. – Идемте, мсье Гриблен. – Я протягиваю руку. – Ключи от его кабинета наверняка у вас.

Чувствую его желание солгать. Но это означало бы прямое неповиновение начальнику, бунт, на который Гриблен, в отличие от Анри, совершенно не способен.

– Что ж, полагаю, мы можем проверить… – отвечает он.

Архивист отпирает правый нижний ящик своего стола и вытаскивает связку ключей. Мы вместе спускаемся по лестнице.

Кабинет Анри выходит на улицу Юниверсите. В непроветриваемой комнате запах канализации сильнее. Большая муха с тупым упорством бьется о грязное стекло. В кабинете обычные предметы мебели, используемые в министерстве: стол, стул, сейф, шкаф и тонкий квадрат коричневого ковра. Немногочисленные личные предметы: на столе – резной деревянный сосуд для табака в форме собачьей головы, на подоконнике – отвратительная немецкая полковая кружка для пива и фотография Анри с товарищами в форме Второго зуавского полка[41] в Ханое. Он был там в одно время со мной, но если мы и встречались, то я об этом забыл.

Гриблен наклоняется, чтобы открыть сейф. Просматривает папки. Находит то, что нужно, запирает. Когда он распрямляется, колени его производят звук, похожий на удар прутиком.

– Прошу, полковник.

Оказывается, это тот же конверт оберточной бумаги с буквой «Д» в углу, который я передал председателю военного трибунала двадцатью месяцами ранее, вот только печать была сломана. Взвешиваю конверт в руке. Помню, он был легок, когда дю Пати вручил его мне, – ощущение то же самое.

– Это все?

– Все. Если вы дадите мне знать, когда закончите с ним, я запру его назад.

– Не волнуйтесь, с этого момента он будет у меня.

Вернувшись в свой кабинет, я кладу конверт на стол и несколько секунд смотрю на него. Странно, что такой внешне непрезентабельный предмет имеет столь высокое значение. Хочу ли я делать то, что задумал? Если человек что-то прочел, вычеркнуть этот факт из его жизни уже нельзя. Возможны последствия – юридические, этические, – которые я могу предвидеть.

Я вытаскиваю содержимое из папки. Там пять документов.

Начинаю читать с письменных показаний Анри в адрес военного трибунала:

Господа!

В июне 1893 года в распоряжение статистического отдела попала записка немецкого военного атташе полковника фон Шварцкоппена. Из этой записки вытекало, что он от неизвестного информатора получает планы оборонительных сооружений в Туле, Реймсе, Лангре и Нёфшато.

Из другой перехваченной записки от января 1894 года вытекало, что фон Шварцкоппен заплатил этому информатору авансом шестьсот франков за планы Альбертвиля, Бриансона, Мезьера и новых берегоукрепительных сооружений по обоим берегам Мозеля и Мёрта.

Два месяца спустя, в марте 1894 года, агент французской уголовной полиции Франсуа Гене, действуя от нашего имени, встретился с испанским военным атташе маркизом де Валом Карлосом, регулярным информатором статистического отдела. Среди прочего маркиз предупредил мсье Гене о немецком агенте, работающем в Генеральном штабе. Вот его точные слова: «Обязательно передайте майору Анри от моего имени – а он может передать эти слова полковнику, – что есть основания усилить режим безопасности в военном министерстве, поскольку из моего последнего разговора с немецким атташе вытекает, что у них в Генеральном штабе есть офицер, который держит их в курсе всех дел. Найдите его, Гене. Если бы я знал его имя, я бы Вам его назвал!»

Впоследствии я встречался с маркизом де Валом Карлосом в июне 1894 года. Он сказал мне, что французский офицер, который работал во Втором департаменте Генерального штаба – или по меньшей мере работал там в марте и апреле, – предоставлял информацию немецкому и итальянскому военным атташе. Я спросил имя этого офицера, но он его не знал. Де Вал ответил: «Я уверен в своих словах, но я не знаю имени этого офицера». После того как я передал содержание нашего разговора полковнику Сандерру, были изданы новые приказы об усилении режима секретности. 25 сентября в наши руки попала «бордеро», легшая в основу дела Дрейфуса.

Анри, Юбер-Жозеф, майор

Три следующих документа – подлинники, склеенные бумаги, похищенные из мусорной корзины Шварцкоппена: непроверенная информация, предположительно, была приложена, чтобы подтвердить заявление Анри. Первое написано на немецком рукой Шварцкоппена и представляет собой черновик меморандума – либо для собственного использования, либо для его берлинских начальников, – набросанное после первых предложений, полученных им от потенциального предателя. Он изорвал бумагу на более мелкие клочки, чем обычно, и в восстановленном документе присутствуют настораживающие пропуски.

Сомнение… Доказательство… Послужной список… Опасная ситуация для меня в связи с французским офицером… Не должен проводить переговоры лично… Принести то, что он имеет… Абсолютно… Бюро… никаких связей… Полк… только важность… Оставить министерство… Уже в другом месте…

Второй восстановленный документ – письмо Шварцкоппену от итальянского военного атташе майора Алессандро Паниццарди. Оно написано по-французски, датировано январем 1894 года и начинается словами: «Мой дорогой Развратник».

Я еще раз написал полковнику Давиньону, и поэтому, если у тебя будет возможность поднять эту тему в разговоре с твоим другом, я прошу тебя сделать это так, чтобы разговор не дошел до Давиньона… Никто и никогда не должен узнать, что один имел отношения с другим.

Пока, мой песик,

Твой А.

Давиньон – заместитель начальника Второго департамента, офицер, ответственный за связи с разными военными атташе, организующий их приглашение на маневры, приемы, лекции и тому подобное. Я его хорошо знаю. Его репутация, как говорят, вне всяких подозрений.

Третье восстановленное послание – записка Шварцкоппена, адресованная Паниццарди:

П. 16.4.94

Мой дорогой друг!

Искренне сожалею, что не смог с тобой повидаться перед отъездом. Ну да ничего – вернусь через восемь дней. Прилагаю двенадцать генеральных планов Ниццы, которые этот опустившийся тип Д. передал мне для тебя. Я ему сказал, что в твои планы не входит возобновление отношений. Но Д. заявляет, что произошло недоразумение и он сделает все возможное, чтобы ты был доволен. Говорит, что просил тебя не иметь к нему претензий. Я ответил, что он псих и я не думаю, что ты возобновишь с ним отношения. Поступай как знаешь! Я спешу.

Александрин

Не развратничай слишком много!!!»

Последний документ, тоже написанный от руки, представляет собой изложение предполагаемой шпионской карьеры Дрейфуса, под документом стоит подпись дю Пати. В нем сделана попытка свести в связную историю все отдельные улики.

Капитан Дрейфус начал шпионскую деятельность в пользу немецкого Генерального штаба в 1890 году в возрасте тридцати лет, проходя подготовку в Центральной школе военной пиротехники в Бурже, где он выкрал документ, описывающий процесс наполнения снарядов мелинитом.

Во второй половине 1893 года капитан Дрейфус по программе стажировки был прикреплен к Первому департаменту Генерального штаба. В этом качестве он имел доступ к сейфу, содержавшему чертежи различных укреплений, включая и находящиеся в Ницце. Его поведение в этот период было подозрительным. Расследование позволило установить, что для него не составило бы труда извлечь эти планы, когда в помещении никого не было. Планы были переданы немецкому посольству, а позднее переправлены итальянскому военному атташе (см. приложенный документ: «этот опустившийся тип Д.»).

В начале 1894 года Дрейфус перешел во Второй департамент. В марте того же года на присутствие там немецкого шпиона было обращено внимание мсье Гене (см. приложенный отчет майора Анри)…

И все. Я беру конверт и пытаюсь вытрясти из него то, что там могло застрять, но там ничего нет. Неужели это на самом деле все? У меня возникает ощущение обманутых ожиданий и даже некоторой злости. Меня обвели вокруг пальца. В так называемой секретной папке нет ничего, кроме предположений и инсинуаций. Документов, которые доказывали бы предательство Дрейфуса, не существует. Нет ничего более убедительного, чем инициал: «этот опустившийся тип Д.».

Я перечитал составленное дю Пати резюме этой легкомысленной белиберды. Неужели тут есть хоть какой-то смысл? Я знаю, как и по каким правилам работает Первый департамент. Незаметно похитить что-либо, имеющее размеры архитектурных планов, практически невозможно. Даже если бы ему это и удалось, их отсутствие тут же заметили бы. Но насколько мне известно, никаких пропаж документов там не отмечалось. Значит, Дрейфус, предположительно, скопировал их и вернул на место – об этом они хотят сказать? Но как можно сделать столько копий за такой короткий срок? И как ему удалось незаметно вернуть оригиналы в сейф? Не совпадают и даты. Дрейфус поступил в Первый в июле 1893 года, но, по докладу Анри, Шварцкоппен имел некие украденные планы уже в июне. Да и характеристика, данная «Д.» немецким атташе, – «псих» – применима к педантичному Дрейфусу не больше, чем «опустившийся тип».

Я запираю конверт в сейф.

Прежде чем отправиться домой, я захожу в министерство, чтобы договориться о встрече с Буадефром. Сегодня дежурит Поффен де Сен-Морель. Он говорит мне, что начальника Генштаба не будет до вторника.

– Могу я сообщить ему предмет разговора?

– Я бы предпочел этого не делать.

– Секретные материалы?

– Именно.

– Больше можете не говорить. – Он записывает меня в журнал на десять часов. – Кстати, – спрашивает де Сен-Морель, – вы следили за этим делом со стариком Фуко – о каком-то немецком шпионе?

– Да, следил, спасибо.

– Там ничего нет?

– Ничего.

Субботу я провожу в своем кабинете – пишу доклад Буадефру: «Записка контрразведывательной службы о майоре Эстерхази из Семьдесят четвертого пехотного». Записка требует тонкой проработки. Я делаю несколько фальстартов. Описываю в общих словах обстоятельства получения нами «пти блю», расследование сомнительного поведения Эстерхази, информацию от Куэрса о том, что у немцев, которых я шифрую незамысловатым кодом «Х», все еще есть шпион во французской армии, сходство почерков «бордеро» и Эстерхази, бросающееся в глаза даже непрофессионалу. Мой доклад занимает четыре листа, исписанные убористым почерком. Заканчиваю я следующим:

Приведенные факты достаточно серьезны и заслуживают более глубокого расследования. Прежде всего необходимо получить объяснения от майора Эстерхази относительно его связей с посольством Х и об использовании им скопированных документов. Жизненно важно действовать неожиданно, проявляя как твердость, так и осторожность, потому что майор известен как человек беспримерной дерзости и хитрости.

Я сжигаю свои записки и черновики в очаге, потом запираю доклад в сейфе вместе с секретной папкой. Материал слишком чувствителен, чтобы доверять его внутренней почте. Я передам его из рук в руки.

На следующее утро я отправляюсь в Виль-д’Авре на второй завтрак с моими родственниками Гастами. «Ла Ронс» – красивый дом, крытый красной черепицей, – стоит на принадлежащем семье участке земли близ главной дороги в Версаль. День прекрасный. Жанна приготовила пикник, ностальгически напоминающий детство в Эльзасе: утиный паштет, «пылающий пирог»[42] и квашеную капусту с мюнстерским сыром. Все должно быть прекрасно. Но мне никак не отделаться от теней на улице Юниверсите. Я чувствую себя взволнованным и бледным рядом с моими расслабленными и загорелыми друзьями, хотя и пытаюсь не показывать своих чувств. Эдмон вытаскивает старую тележку из конюшни, укладывает в нее плетеную корзинку с едой, одеяла и вино, потом катит ее по лужку, а мы все следуем за ним.

Я поглядываю, не появилась ли Полин, наконец, словно невзначай, спрашиваю мою сестру, не знает ли она, появится ли Полин, но Анна говорит мне, что Полин решила провести еще одну неделю в Биаррице с Филиппом и девочками. Она внимательно смотрит на меня, потом говорит:

– Судя по твоему виду, тебе бы тоже не помешал отпуск.

– Я вполне здоров. К тому же сейчас отпуск для меня невозможен.

– Но, Жорж, тебе просто необходимо сделать его возможным!

– Да, я знаю. Сделаю, обещаю тебе.

– Ты бы не работал с утра до ночи, будь у тебя жена и семья, дом, куда бы ты спешил с работы.

– Господи боже, только не надо опять об этом! – смеюсь я. И, закурив, пресекаю все дальнейшие разговоры на эту тему.

С песчаной тропинки мы сворачиваем в лес. Вдруг Анна говорит:

– Правда, это очень грустно. Ты ведь понимаешь, что Полин никогда не уйдет от Филиппа? Из-за девочек.

– Ты это о чем? – вздрагиваю я.

Анна смотрит на меня, и я понимаю, что притворяться не имеет смысла. Сестра всегда видела меня насквозь.

– Я и не думал, что ты знаешь…

– Господи, Жорж, да об этом все знают! Много лет знают!

«Все!» «Много лет!» Я чувствую приступ раздражения.

– Но с чего ты взяла, – бормочу я, – будто я хочу, чтобы она ушла от него?

– Да, – соглашается Анна. – Ты не хочешь. И это печально. – Она обгоняет меня.

Мы раскладываем одеяла на полянке близ склона, ведущего к каменистому ручейку. Я давно заметил, что мы, беженцы, любим леса. Деревья везде деревья – так легче притворяться, что ты в своей родной земле, собираешь грибы, ловишь бабочек в Нойдорфском лесу. Дети скатываются вниз с бутылками вина и лимонада, чтобы охладить их в ручье. Они плещутся в воде. День жаркий. Я снимаю фуражку и мундир. Кто-то говорит:

– Посмотрите на полковника – он готовится к бою!

Улыбаюсь и отдаю шутливый салют. На новой должности я вот уже год, но никто так и не знает, чем я занимаюсь.

За едой Эдмон затевает разговор о грядущем визите царя. Он придерживается радикальной точки зрения.

– Полагаю, это совершенно неправильно, – говорит он. – Не должна наша демократическая республика стелить ковры перед абсолютным монархом, который запирает в тюрьмы людей, несогласных с ним. Франция существует не для этого.

– Франция вообще может перестать существовать, – замечаю я, – если у нас не будет союзника, который поможет нам победить немцев.

– Да, но что, если с немцами начнут сражаться русские, а мы окажемся втянутыми в войну.

– Трудно представить, как это может произойти.

– Мне не хочется говорить об этом солдату, но дела не всегда идут по плану.

– Прекрати, Эд! – говорит Жанна. – Жорж приехал отдохнуть, а не выслушивать твои лекции.

– Хорошо, – ворчит Эдмон, – но можешь передать от меня своему генералу Буадефру, что союзы накладывают обязательства на обе стороны.

– Не сомневаюсь, что начальник Генерального штаба будет очарован лекцией по стратегии от мэра Виль-д’Авре…

Все смеются, включая и Эдмона.

– Сдаюсь, полковник! – Он наливает мне еще вина.

После еды мы играем в прятки с детьми. Когда наступает моя очередь водить, я обхожу сотню мест за деревьями и ищу, пока не нахожу идеального. Ложусь в небольшую ямку за упавшим деревом и набрасываю на себя опавшие листья и засохшие ветки – так я учил прятаться моих слушателей топографических лекций в Высшей военной школе. Удивительно: человеческое существо может исчезнуть полностью, если только оно способно немного потрудиться. После смерти моего отца я летом лежал в лесу вот так часами. Я слышу, как дети зовут меня. Спустя какое-то время им надоедает, и они уходят, их больше не слышно. Остается только воркование диких голубей и запах плодородной сухой земли, мягкость мха под моей шеей. Я наслаждаюсь одиночеством минут десять, потом отряхаюсь и с улыбкой присоединяюсь к другим. Пикник уже закончился, и все готовы уходить.

– Видите, как умеет прятаться солдат! – говорю я. – Хотите, научу?

Они смотрят на меня так, будто я спятил.

– Где ты был, скажи, бога ради?! – раздраженно произносит Анна.

Кто-то из детей начинает плакать.

Глава 13

Ровно в десять часов утра во вторник первого сентября я с портфелем являюсь в приемную генерала Буадефра.

Поффен де Сен-Морель говорит:

– Он вас ждет, полковник. Можете входить.

– Спасибо. Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы нам не мешали.

Я вхожу и вижу Буадефра – он склонился над столом для конференций, изучает карту Парижа и делает записи. Генерал улыбкой и взмахом руки отвечает на мой салют и возвращается к карте:

– Извините меня, Пикар. Одну минутку.

Я закрываю за собой дверь. Буадефр прокладывает маршрут военного парада в честь приезда царя, делая пометки мелком на карте. По соображениям безопасности их императорские величества будут проезжать по открытым пространствам – сад Ренела, Булонский лес, Елисейские Поля и площадь Согласия, где все дома скрыты за кронами деревьев и находятся вдали от проезжей части. Тем не менее проводится проверка всех жителей – статистический отдел привлекли для консультаций. Гриблен был занят составлением списка иностранцев и потенциальных предателей. Ввиду острой необходимости нашего союза с Россией, если царя убьют на французской земле, это может обернуться национальной катастрофой. А угроза вполне реальна: всего пятнадцать лет прошло с того времени, как его деда взорвали социалисты, всего два года назад нашего собственного президента заколол анархист[43].

Буадефр постукивает по карте пальцем:

– Больше всего беспокойства у меня вызывает вот этот начальный участок от станции Ренла до Порт-Дофин. Из Первого департамента мне сообщают, что нам понадобятся двадцать три тысячи человек, включая кавалерию, только для того, чтобы удерживать толпу на безопасном расстоянии.

– Будем надеяться, что немцы не станут атаковать нас в этот день с востока.

– В самую точку. – Буадефр перестает писать и впервые смотрит на меня с полным вниманием. – Так о чем мы должны поговорить, полковник? Прошу. – Он садится и показывает мне на стул напротив. – Это о визите из России?

– Нет, генерал. Это связано с тем делом, которое мы обсуждали в автомобиле по вашему возвращению из Виши, – о подозреваемом предателе Эстерхази.

Буадефру требуется несколько секунд, чтобы найти в закоулках памяти то, о чем я говорю.

– Да, помню. И как у нас с этим обстоят дела?

– Если бы я мог освободить немного места…

– Конечно.

Я сворачиваю карту. Буадефр достает серебряную табакерку с нюхательным табаком. Кладет щепотку на тыльную сторону ладони и делает два резких вдоха в одну и другую ноздрю. Он наблюдает, как я открываю портфель и достаю необходимые мне для объяснения документы: «пти блю», фотографию «бордеро», письма Эстерхази с просьбой перевести его в Генеральный штаб, фотографии Эстерхази перед немецким посольством, секретное досье на Дрейфуса и мой четырехстраничный доклад о проведенном до настоящего времени расследовании.

– Господи боже, мой дорогой Пикар, – говорит он не без удивления, – чем вы занимались?

– Перед нами стоит очень серьезная проблема, генерал. Я полагаю своим долгом немедленно довести ее до вашего сведения.

Буадефр морщится и бросает задумчивый взгляд на свернутую карту: он, конечно, предпочел бы не заниматься этой проблемой.

– Ну, что поделаешь, – вздыхает он. – Как вам угодно. Начинайте.

Я поэтапно ввожу его в курс дела: перехват «пти блю», мое первоначальное расследование по Эстерхази, «Операция „Благодетель“». Я показываю ему фотографии, снятые из квартиры на улице Лиль.

– Здесь вы видите, как он с конвертом заходит в посольство Германии, а вот выходит из него.

Буадефр близоруко вглядывается в фотографии:

– Бог ты мой, у вас, ребята, в наши дни такая техника!

– Хорошо еще, что у Эстерхази нет доступа к важным засекреченным материалам, – то, что он предлагает немцам, настолько тривиально, что они даже хотят отказаться от его услуг. Однако, – говорю я, посылая к Буадефру по столешнице два письма, – Эстерхази теперь пытается стать гораздо более ценным агентом – он подает заявление с просьбой перевести его в военное министерство, а там он, конечно, будет иметь доступ к секретам.

– Как вы получили эти письма?

– Генерал Бийо через свой секретариат передал их мне.

– И когда это было?

– В прошлый четверг. – Делаю паузу, чтобы откашляться, и думаю: «Ну вот, пора…» – Я почти сразу же обратил внимание на поразительное сходство между почерками двух писем Эстерхази и «бордеро». Вы видите это сами. Я, конечно, не графолог, а потому на следующий день направился с этими письмами к мсье Бертийону. Вы помните…

– Да-да. – Голос Буадефра вдруг начинает звучать вяло, заторможенно. – Конечно помню.

– Мсье Бертийон подтвердил, что почерки идентичны. В этом свете мне показалось, что я должен снова обратиться к свидетельствам против Дрейфуса. Я просмотрел секретную папку, которая была предъявлена судьям трибунала…

– Минуту, полковник. – Буадефр поднимает руку. – Постойте. Когда вы говорите, что просмотрели секретную папку, вы хотите сказать, что она все еще существует?

– Безусловно. Вот она.

Я показываю ему конверт с написанным на нем инициалом «Д.». Достаю его содержимое.

– Бог мой, что это у вас там? – Буадефр смотрит так, будто меня вырвало на стол.

– Секретная папка, предоставленная военному трибуналу.

– Да-да, я вижу, что это такое. Но зачем эти бумаги здесь?

– Извините, генерал, я не понимаю…

– Эти материалы должны быть уничтожены.

– Я этого не знал.

– Конечно! Вся та история была в высшей степени неприятна. – Он опасливо тычет длинным, тонким пальцем в восстановленные письма. – Вскоре после вынесения приговора Дрейфусу собрался кабинет министров. Присутствовали я и полковник Сандерр. Генерал Мерсье приказал ему уничтожить эти материалы. Перехваченные письма подлежали возвращению в архив, а комментарии – уничтожению. Это был совершенно недвусмысленный приказ.

– Я не знаю, что вам сказать, генерал. – Теперь я испытываю чувство недоумения. – Полковник Сандерр не уничтожил эти материалы, как вы видите. Напротив, он сказал мне, где они находятся, если они мне когда-нибудь понадобятся. Но если позволите, существование папки не главный вопрос, который должен нас беспокоить.

– Вы что имеете в виду?

– Дело в том, что почерк в «бордеро» – тот факт, что Дрейфус невиновен… – Мой голос смолкает.

Буадефр, моргая, смотрит на меня несколько секунд. Потом начинает собирать все бумаги и фотографии, лежащие на столе.

– Я думаю, вам вот что нужно сделать: идите к генералу Гонзу. Не забывайте, что отдел разведки возглавляет именно он. Откровенно говоря, вы должны были обратиться до меня к нему. Спросите его совета – как поступить с этим.

– Я, безусловно, так и сделаю, генерал. Но думаю, что в интересах армии мы должны действовать быстро и решительно.

– Вы прекрасно знаете, каковы интересы армии, полковник! – резко отвечает Буадефр. – Вам на этот счет не следует беспокоиться. – Он протягивает мне документы. – Поговорите с генералом Гонзом. В данный момент он в отпуске, но это недалеко от Парижа.

Я беру документы и открываю портфель:

– Могу я, по крайней мере, оставить вам свой доклад? – Я просматриваю пачку бумаг. – Это резюме состояния дел на сегодня.

Буадефр смотрит на мой доклад так, будто перед ним змея.

– Хорошо, – неохотно отвечает он. – За двадцать четыре часа я рассмотрю это дело. – Я встаю и отдаю честь. Уже подхожу к двери, когда снова раздается его голос: – Вы помните, что я вам сказал в моем авто, полковник Пикар? Я тогда сказал, что я не хочу нового дела Дрейфуса.

– Это не новое дело Дрейфуса, генерал, – отвечаю я. – А то же самое дело.

На следующее утро я снова встречаюсь на минуту с Буадефром, когда прихожу к нему за моим докладом. Он без слов возвращает мне его. Под глазами у него синяки. Его словно побили.

– Я прошу прощения за то, что нагрузил вас потенциальной проблемой в такое время, когда на вас возложена ответственность за вопросы гораздо более важные. Надеюсь, что не слишком вас отвлек.

– Что? – Начальник Генерального штаба издает вздох, в который вкладывает все свое раздражение. – Неужели вы думаете, что я смог сомкнуть глаза после всего, что вы сказали мне вчера? А теперь поезжайте к Гонзу.

Семейный дом Гонза расположен на северо-западной окраине Парижа в Кормей-ан-Паризи. Я отправляю генералу телеграмму – сообщаю, что Буадефр хочет, чтобы я проинформировал его по вопросу, требующему неотложного внимания. Гонз приглашает меня на чай в четверг.

В тот день я сажусь в поезд на вокзале Сен-Лазар. Полчаса спустя выхожу в такой захолустной деревне, что мне кажется, будто я проехал не двадцать, а сто километров от центра Парижа. Поезд исчезает на путях вдалеке, а я остаюсь один на пустой платформе. Ничто не нарушает тишины, кроме птичьего щебета и далекого цоканья копыт лошади, которая тащит телегу со скрипучими колесами. Подхожу к носильщику и спрашиваю, как мне пройти на улицу Франконвиль.

– А… – отвечает он, оглядывая меня в форме и с портфелем, – вам нужен генерал.

Следуя его инструкциям, я иду по лужайке из деревни вверх по склону холма, потом через лесок, потом по дорожке в просторный дом восемнадцатого века. Гонз в рубашке и помятой соломенной шляпе работает в саду. Увидев меня, он выпрямляется, опираясь на грабли. С его животом тыковкой и короткими ногами он больше похож на садовника, чем на генерала.

– Мой дорогой Пикар, – произносит он, – добро пожаловать в нашу глухомань.

– Генерал. – Я отдаю честь. – Прошу прощения, что прерываю ваш отпуск.

– Не берите в голову, голубчик. Идемте выпьем чаю.

Он берет меня под руку и ведет в дом, который набит японскими изделиями самого высокого качества: старинные шелкографические картинки, кувшины, вазы. Гонз замечает мое удивление.

– Мой брат – коллекционер, – объясняет он. – Бóльшую часть времени этот дом принадлежит ему.

Чайный стол накрыт в зимнем саду, заставленном плетеной мебелью, печенье на низком столике, рядом самовар. Гонз наливает мне черный китайский чай. Плетеный стул издает скрип, когда он садится.

– Ну, начинайте, – закурив, говорит он.

Я, как коммивояжер, расстегиваю портфель и раскладываю свои товары среди фарфора. Для меня наступает неловкий момент: я впервые докладываю о моем расследовании по Эстерхази Гонзу, главе разведки. Я показываю ему «пти блю» и, пытаясь приуменьшить оскорбление, сообщаю, что она поступила к нам не в начале марта, а в конце апреля. Потом повторяю все то, о чем говорил Буадефру. Я передаю ему документы, и Гонз методически, как это ему и свойственно, просматривает каждый. Пепел с его сигареты падает на фотографии наблюдения, и он шутит: «Попытка скрыть преступление», а потом спокойно сдувает его. Даже при виде секретной папки генерал сохраняет спокойствие.

Подозреваю, Буадефр предупредил его о том, чтó я собираюсь сообщить.

– Я надеялся, – говорю я, – найти в этой папке что-нибудь такое, что не оставляло бы сомнения в вине Дрейфуса. Но, к сожалению, здесь нет ничего. Десять минут перекрестного допроса – и любой адвокатишка не оставил бы от этой писанины камня на камне.

Кладу последние документы и пригубливаю чай, который теперь не теплее льда. Гонз закуривает еще одну сигарету.

– Так мы приговорили не того человека? – Генерал произносит это будничным тоном, каким обычно говорят: «Так мы свернули не на ту дорогу?» или «Так я надел не ту шляпу?».

– К сожалению, все это так и выглядит.

Гонз, размышляя над этим, играет спичкой, ловко перебирает ее пальцами, потом ломает.

– А как вы объясняете содержимое «бордеро»? Ничто из этого не меняет нашей первоначальной гипотезы: «бордеро» написал артиллерийский офицер, который имел опыт работы во всех четырех департаментах Генерального штаба. А это не Эстерхази. Это Дрейфус.

– Напротив, именно в этом и состоит первоначальная ошибка. Если вы еще раз посмотрите на «бордеро», то увидите, что речь там идет о передаче записок: записка по гидравлическому тормозу… записка о войсках прикрытия… записка об изменении артиллерийских построений… записка, касающаяся Мадагаскара. – Я подтверждаю свои слова, показывая соответствующие пункты на фотографии. – Иными словами, это не оригинальные документы. Единственный действительно переданный документ – инструкция по стрельбе, и мы знаем, что Эстерхази мог получить ее на артиллерийских курсах. Поэтому, боюсь, «бордеро» указывает на совершенно противоположное тому, что мы считали. Предатель находился не в Генеральном штабе. Он был человеком посторонним, аферистом, если хотите, ловцом слухов, составителем записок, пытающимся продать их подороже. И это был Эстерхази.

Гонз откидывается на спинку стула:

– Позвольте мне сделать предложение, дорогой Пикар?

– Конечно, генерал.

– Забудьте про «бордеро».

– Простите?

– Забудьте про «бордеро». Расследуйте Эстерхази, если хотите, но не приплетайте к делу «бордеро».

Я не тороплюсь с ответом. Понимаю, Гонз напускает тумана, но это же нелепица.

– При всем уважении, генерал, но «бордеро» – тот факт, что оно написано рукой Эстерхази и что он проявлял интерес к артиллерии, «бордеро» – главное свидетельство против Эстерхази.

– Вам придется найти что-нибудь другое.

– Но «бордеро»… – Я прикусываю язык. – Позвольте узнать почему.

– Это же очевидно. Военный трибунал уже решил, кто написал «бордеро». То дело закрыто. Кажется, юристы называют это res judicata[44] – «судебное решение, вошедшее в законную силу». – Гонз улыбается мне через облачко сигаретного дыма, довольный тем, что вспомнил латинскую фразу из школьного курса.

– Но если мы обнаружим, что предателем был Эстерхази, а не Дрейфус?..

– Мы этого не обнаружим, верно? В этом-то все и дело. Потому что, как я вам только что объяснил, дело Дрейфуса закрыто. Суд вынес приговор – разговаривать больше не о чем.

Я смотрю на него, разинув рот. Комок застревает у меня в горле. Мне каким-то образом нужно донести до Гонза циничными словами: то, что он предлагает, хуже преступления, это ошибка[45].

– Понимаете, генерал, – осторожно начинаю я, – мы можем желать, чтобы дело Дрейфуса было закрыто, и наши юристы могут говорить нам, что так оно и есть. Но семья Дрейфуса думает иначе. И, отбрасывая все другие соображения, я, если говорить откровенно, обеспокоен вот чем: если вдруг всплывет, что мы знали о несправедливости приговора и ничего не предприняли, это может нанести ущерб репутации армии.

– Тогда ничто не должно всплыть, верно? – весело говорит он. Генерал улыбается, но в его глазах угроза. – Значит, мы договорились. Я сказал все, что имел сказать по этому поводу. – Подлокотники плетеного кресла протестующе скрипят, когда он, опираясь на них, поднимается на ноги. – Не примешивайте сюда Дрейфуса, полковник. Это приказ.

Я возвращаюсь в Париж, сижу в вагоне, вцепившись в портфель, лежащий у меня на коленях. Мрачно смотрю на балконы и натянутые веревки с бельем, на покрытые сажей вокзальчики – Коломб, Аньер, Клиши. Я с трудом верю в то, что сейчас произошло. Снова и снова мысленно перебираю подробности разговора. Может быть, я совершил какую-то ошибку, представляя дело. Вероятно, его следовало изложить яснее – сказать Гонзу прямым текстом: «Так называемые улики из секретной папки рассыпаются в прах домыслов в сравнении с тем, что нам точно известно про Эстерхази». Но чем больше я думаю об этом, тем сильнее укрепляюсь в убеждении, что такая открытость была бы грубой ошибкой. Гонз абсолютно непреклонен – что бы я ни сказал, он остался бы при своем мнении. Ничто не заставит его изменить решение, и возвращение Дрейфуса на пересмотр дела не состоится, если это будет зависеть от Гонза. Если я буду настаивать, то это только приведет к полному разрыву отношений между нами.

На службу я не возвращаюсь – мне это слишком тяжело. Еду прямо к себе домой, ложусь на кровать и курю сигарету за сигаретой с яростью, которая произвела бы впечатление даже на Гонза, если уж ничто другое во мне не производит на него впечатления.

Дело в том, что я не хочу губить свою карьеру. Мне потребовалось двадцать четыре года, чтобы занять нынешнее положение. Но моя карьера лишается для меня смысла, теряет весь блеск чести и гордости, которые делают ее для меня столь привлекательной, если цель ее сводится к тому, чтобы стать всего лишь одним из Гонзов в этом мире.

Res judicata!

Темнеет, и я встаю, чтобы включить лампы. Я пришел к выводу, что для меня остается лишь один путь: минуя Буадефра и Гонза, воспользоваться моей привилегией неограниченного доступа во дворец де Бриенн. Выложу все лично военному министру!

Начинается какое-то движение – в леднике появляются трещины, ощущаются толчки в глубине земли, это слабые предупредительные сигналы того, что мощные силы пришли в действие.

Несколько месяцев имя Дрейфуса вообще не упоминалось в прессе. Но на следующий день после моего визита к Гонзу Министерство колоний вынуждено опровергать нелепый слух в лондонской прессе о бегстве Дрейфуса с Чертова острова. В то время я особо и не задумываюсь об этом – газетная утка, притом еще и английская.

Потом во вторник выходит «Фигаро» с передовой статьей «Заключение Дрейфуса», статья занимает первые две с половиной колонки на главной странице и представляет собой точный, довольно подробный и сочувственный рассказ о том, что приходится выносить Дрейфусу на Чертовом острове: «От сорока до пятидесяти тысяч франков в год, чтобы не дать умереть французскому офицеру, который после дня своего публичного разжалования перенес смерть, худшую, чем смерть». Я предполагаю, что источник информации – семья Дрейфуса.

На этом фоне я на следующий день отправляюсь к министру.

Отпираю калитку в саду и незаметно для любопытных глаз в министерстве прохожу по лужайке к заднему входу в официальную резиденцию министра.

Старик неделю был в отпуске. Сегодня его первый день на службе. Его нос картофелиной и макушка лысой головы шелушатся от пребывания на солнце. Бийо сидит на своем стуле прямо, поглаживает громадные седые усы и с удивлением смотрит, как я снова достаю бумаги, связанные с делом.

– Господи милостивый! Пикар, я старый человек. Время для меня драгоценно. Сколько это будет продолжаться?

– К сожалению, отчасти это и ваша вина, господин министр.

– Нет, вы его только послушайте. Ах уж эта дерзость молодости! Моя вина? Объясните, каким это образом.

– Вы очень любезно поручили вашему секретариату передать мне письма предполагаемого предателя Эстерхази, – говорю я, вручая ему письма. – И тут, боюсь, я отметил их очевидное сходство с этим. – Я даю ему фотографию «бордеро».

И в очередной раз я удивляюсь, насколько он быстро схватывает. Несмотря на его древность – Бийо служил пехотным капитаном еще до моего рождения, – он переводит взгляд с одного на другое и тут же оценивает возможные последствия.

– Черт меня раздери! – Он щелкает языком. – Вы отдавали почерка на экспертизу?

– Да, тому самому эксперту, который свидетельствовал на процессе. Он утверждает, что они идентичны. Естественно, я бы хотел выслушать и другие мнения.

– Вы показывали это генералу Буадефру?

– Да.

– И каково его мнение?

– Он отправил меня к генералу Гонзу.

– А генерал Гонз?

– Он хочет, чтобы я прекратил расследование.

– Неужели? И это почему?

– Потому что он, как и я, считает, что продолжение почти неминуемо запустит процесс, который приведет к официальному пересмотру дела Дрейфуса.

– Господи боже! Это же станет землетрясением!

– Да, министр. В особенности еще и потому, что нам тогда придется раскрыть существование этого… – Я подаю ему секретную папку. Бийо смотрит, прищурившись:

– «Д.»? Это еще что за чертовщина?

Он никогда не слышал про эту папку. Мне приходится объяснять. Я показываю ему ее содержимое. Министр берет письмо, в котором упоминается «этот опустившийся тип Д.», и подносит поближе к глазам. Он читает – и губы его шевелятся. Тыльные стороны ладоней у него шелушатся, как и череп, они усыпаны возрастными пятнами: старая ящерица, пережившая столько зим и лет, – никто и не верил, что такое возможно.

Бийо дочитывает до конца и спрашивает:

– Кто такая Александрин?

– Фон Шварцкоппен. Он и итальянский военный атташе называют друг друга женскими именами.

– Это почему?

– Они гомосексуалисты, министр.

– Бог ты мой! – Бийо корчит гримасу. Он, брезгливо держа письмо двумя пальцами, передает его мне. – У вас грязная работа, Пикар.

– Я знаю, генерал. Я ее не просил. Но теперь, будучи на этом посту, я должен выполнять ее надлежащим образом.

– Согласен.

– А с моей точки зрения, это означает тщательное исследование дела Эстерхази на предмет выявления совершенных им преступлений. И если следствие покажет, что мы должны вернуть Дрейфуса с Чертова острова… то нам в армии лучше самим исправить собственную ошибку, чем сделать это позднее под напором общественного мнения.

Бийо смотрит перед собой, разглаживая усы большим и указательным пальцем. Он кряхтит, размышляя.

– Эта секретная папка, – говорит он, спустя какое-то время. – Ведь наверняка против закона – передавать документы судьям, не давая возможности стороне защиты ознакомиться с ними?

– Да. Я сожалею, что принимал в этом участие.

– Так чье же тогда было решение?

– Генерала Мерсье в качестве военного министра.

– Ха! Мерсье? Неужели? Я должен был догадаться, что он тут приложил руку! – И снова устремленный перед собой взгляд, кряхтенье, разглаживание усов. Наконец Бийо испускает протяжный вздох. – Не знаю, Пикар. Проблема та еще. Мне нужно время, чтобы все обдумать. Естественно, если выяснится, что мы все это время держали взаперти невиновного, да еще устроили из этого публичный спектакль, то без последствий не обойдется – серьезные последствия как для армии, так и для страны. Мне придется поговорить с премьером. Но я смогу сделать это только через неделю – в понедельник в Руйаке начинаются ежегодные маневры.

– Спасибо, генерал. Но вы мне даете разрешение тем временем продолжать расследование по Эстерхази?

Министр задумчиво кивает своей массивной головой:

– Пожалуй, да, мой мальчик.

– К чему бы оно ни привело?

– Да. – Еще один тяжелый кивок.

Получив новый заряд энергии, я тем вечером встречаюсь с Девернином в нашем обычном месте – на вокзале Сен-Лазар. Мы не виделись с середины августа. Я чуть опаздываю. Девернин уже сидит – ждет меня за столиком в углу, читает «Вело». Я отмечаю, что он перестал пить пиво и вернулся к минеральной воде. Сажусь на стул против него, кивая на газеты:

– Я не знал, что вы велосипедист.

– Вы многого обо мне не знаете, полковник. У меня велосипед уже десять лет.

Девернин складывает газету и засовывает в карман. Похоже, он сегодня в мрачном настроении.

– Сегодня без блокнота? – спрашиваю я.

– Сообщать не о чем, – пожимает он плечами. – Благодетель все еще в отпуске – в имении своей жены в Арденнах. В посольстве тишина – оно наполовину закрыто на лето. Наши клиенты уже несколько недель как не появлялись. А ваш друг мсье Дюкасс наелся и уехал отдохнуть в Бретань. Я пытался его остановить, но он ответил, что если еще на день останется на улице Лиль, то сойдет с ума. Не могу сказать, что я его виню.

– Вы, кажется, разочарованы.

– Понимаете, полковник, я уже пять месяцев как веду наблюдение за этим выродком – вы уж извините за резкое слово – и теперь не знаю, что еще мы должны сделать. Мы либо задержим его и потрясем немного, – может, признается в чем-нибудь, – или же приостановим операцию. Вот мои предложения. В любом случае близится похолодание, и мы через день-другой должны вытащить эти переговорные трубки. Если немцы решат растопить камин, у нас будут неприятности.

– Ну, давайте-ка на сей раз я для разнообразия покажу вам кое-что, – говорю я и кладу фотографии писем Эстерхази лицевой стороне к столешнице. – Благодетель пытается перейти на службу в Генеральный штаб.

Девернин просматривает письма и тут же выражение его лица проясняется.

– Вот выродок! – с довольным видом повторяет он вполголоса. – Он, верно, погряз в долгах больше, чем мы думали.

Мне жаль, что я не могу рассказать ему про «бордеро», Дрейфуса и секретную папку. Но не могу – пока не могу: я должен получить официальное разрешение Бийо расширить рамки расследования.

– И что вы предполагаете с ним делать, полковник? – спрашивает Девернин.

– Думаю, нам нужно проявить больше активности. Я предложу министру согласиться на предложение Благодетеля и дать ему должность в Генеральном штабе в департаменте, где мы можем постоянно вести за ним наблюдение. Пусть верит, что имеет доступ к секретным материалам – по виду ценным, но на самом деле сфальсифицированным нами. А там мы сядем ему на хвост и посмотрим, что он с ними сделает.

– Хорошо. И я вам скажу, чтó еще мы можем сделать, если пойдем на маленький подлог. Почему бы нам не отправить ему сфальсифицированное письмо, якобы от немцев, с приглашением на встречу для обсуждения будущего? Если Благодетель придет – это само по себе станет доказательством его измены. Но если придет с секретными материалами, то мы сможем взять его с поличным.

Я размышляю над его предложением.

– А где мы возьмем такого умельца?

– Я бы предложил вам Лемерсье-Пикара.

– А ему можно доверять?

– Он фальсификатор, полковник. Доверять ему можно не больше, чем змее. Его настоящее имя Мойсес Леман. Но он много работал на отдел, когда его возглавлял полковник Сандерр, и знает: мы его из-под земли достанем, если он попытается с нами шутки шутить. Я выясню, где он скрывается.

Девернин уходит в гораздо более радужном настроении, чем в начале нашей встречи. Я остаюсь, чтобы допить пиво, потом беру такси и еду домой.

На следующий день погода резко меняется – угрожающе серое небо, ветер, начало листопада, вихри опавших листьев на бульварах. Девернин прав: необходимо немедленно извлечь переговорные трубки из квартиры на улице Лиль.

Я прихожу на службу в обычное время и быстро просматриваю сегодняшние газеты, подготовленные для меня Капио. Статья в «Фигаро», описывающая условия нахождения Дрейфуса на Чертовом острове, снова взбудоражила общественное мнение, и повсюду принялись разоблачать Дрейфуса. «Пусть страдает еще сильнее» – все, кажется, единодушны в этом. Но мое внимание приковывает анонимная статья в «Эклер», озаглавленная «Предатель», в которой утверждается, что вина Дрейфуса была бесспорно установлена «секретными документами», переданными судьям во время суда. Автор призывает армию опубликовать эти документы, чтобы положить конец «необъяснимой атмосфере сочувствия», окружающей шпиона.

Это первое упоминание о секретных документах в прессе. Мне становится не по себе при мысли о том, что такое происходит именно сейчас, когда эти документы оказались у меня в руках. Я иду по коридору в кабинет Лота, кладу газету на его стол:

– Видели это?

Лот дочитывает до конца и поднимает на меня встревоженный взгляд:

– Видимо, кто-то разговорился.

– Найдите Гене, – приказываю я ему. – Он должен вести наблюдение за семьей Дрейфуса. Пусть немедленно придет сюда.

Я возвращаюсь в свой кабинет, отпираю сейф и вытаскиваю секретную папку. Затем сажусь за стол и составляю список всех, кто знает об этих документах: Мерсье, Буадефр, Гонз, Сандерр, дю Пати, Анри, Лот, Гриблен, Гене. К этим девяти теперь можно добавить и Бийо, значит уже десять. Потом есть еще десять судей, начиная с полковника Мореля – семнадцать. Еще президент Фор и доктор президента Жибер – девятнадцать, – который сообщил об этом Матье Дрейфусу, – с ним выходит уже двадцать. А после?.. Кто знает, скольким людям мог сказать Матье?

Секретов не существует – в современном мире с его фотографией, телеграфом, железными дорогам и печатными машинами это условное понятие. Прежние времена замкнутого круга единодушных людей, общающихся с помощью бумаги и гусиного пера, безвозвратно прошли. Рано или поздно почти все тайное становится явным. Именно это я и старался донести до Гонза.

Я массирую виски, пытаясь дойти до сути. Эта утечка имела целью упрочить мою позицию. Но я подозреваю, что в большей степени она предназначалась для того, чтобы нагнать страха на Гонза и Буадефра и укрепить их в решимости ограничить расследование.

Гене приходит ко мне в конце утра, у него, как всегда, желтушного цвета лицо, а запах от него, как внутри курительной трубки. Он принес доклад о наблюдении за семьей Дрейфуса.

– А майора Анри нет? – Гене нервно осматривается.

– Анри все еще в отпуске. Придется вам иметь дело со мной.

Он садится и открывает папку:

– За этим почти наверняка стоит семья Дрейфуса, полковник.

– Несмотря даже на то, что тон статьи в «Эклер» враждебен Дрейфусу?

– Это чтобы замести следы. Издатель – Сабатье – куплен ими. Мы зафиксировали его встречу и с Матье, и с Люси Дрейфус. Это все часть возросшей активности семьи в последнее время – вы, вероятно, заметили. Они наняли «Детективное агентство Кука» в Лондоне, и те собирают для них информацию.

– И что им удалось собрать?

– Мы не знаем, полковник. Может быть, поэтому они изменили тактику и решили придать делу больше публичности. Ту ложную историю о бегстве Дрейфуса опубликовал журналист, нанятый агентством.

– И чего они хотят добиться?

– Думаю, они хотят, чтобы люди снова начали о нем говорить.

– Ну, в таком случае они своего добились. Вы так не думаете?

Гене закуривает. Руки у него трясутся.

– Вы помните, год назад, – начинает он, – я вам рассказывал об одном еврейском журналисте, к которому обращалась семья, – некто Бернар Лазар? Анархист, социалист, еврейский активист?

– И что он?

– Похоже, он теперь пишет статью в защиту Дрейфуса.

Гене роется в папке, извлекает оттуда фотографию коренастого моложавого человека в пенсне, с громадным лбом, залысинами и густой бородой. К фотографии прикреплены газетные вырезки – статьи, написанные Лазаром: «Новое гетто», «Антисемитизм и антисемиты», несколько недавних статей в «Вольтер» с нападками на Дрюмона[46] из «Либр пароль» – «Вы не неуязвимы – ни вы, ни ваши друзья…»

– Смотрите, какой полемист, – говорю я, просматривая вырезки. – И теперь он работает с Матье Дрейфусом?

– Ни малейших сомнений.

– Значит, он еще один человек, который мог знать о секретной папке?

– Да, предположительно, – после короткого раздумья отвечает Гене.

Я добавляю Лазара в мой список – получается двадцать один. Это становится безнадежным.

– Нам известно, когда может выйти статья?

– Наши источники во французских печатных изданиях пока молчат. Возможно, они собираются издать статью за рубежом. Мы не знаем. Они стали действовать профессиональнее.

– Чистый кошмар! – Я отодвигаю фотографию Лазара по столу к Гене. – Эта секретная папка становится настоящим геморроем. Вы ведь участвовали в подготовке материалов к ней?

Я задаю вопрос не в упор, а как бы невзначай. К моему удивлению, Гене хмурится и качает головой, словно напрягая память:

– Нет-нет, полковник, не я.

Такая глупая ложь тут же настораживает меня.

– Нет? Но разве не вы информировали майора Анри о словах испанского военного атташе? Это же был главный пункт обвинения против Дрейфуса.

– Разве я? – Гене выглядит уже не столь уверенным.

– Так информировали или нет? Майор Анри утверждает – информировали.

– Значит, так оно и было.

– У меня это здесь есть: то, что, по вашим словам, сообщил вам Вал Карлос. – Я достаю секретную папку из ящика стола, открываю и достаю записку Анри. Глаза Гене расширяются от удивления при виде папки. – «Обязательно передайте майору Анри от моего имени – а он может передать эти слова полковнику, – полковнику Сандерру, насколько я понимаю, – что есть основания усилить режим безопасности в военном министерстве, поскольку из моего последнего разговора с немецкими атташе вытекает, что у них в Генеральном штабе есть офицер, который держит их в курсе всех дел. Найдите его, Гене. Если бы я знал его имя, я бы вам его назвал!»

– Да, похоже, так оно и было.

– И он сказал вам об этом приблизительно за шесть месяцев до ареста Дрейфуса?

– Да, полковник, в марте.

Что-то в его манере говорит мне: Гене продолжает лгать. Я снова смотрю на текст. Не думаю, что испанский маркиз стал бы выражаться подобным образом, скорее это похоже на полицейского, выдумывающего свидетельские показания.

– Постойте, – говорю я. – Давайте внесем ясность. Если я встречусь с маркизом де Валом Карлосом и скажу ему: «Мой дорогой маркиз, строго между нами, говорили ли вы такие слова мсье Гене, который помог отправить Дрейфуса на Чертов остров?», то он мне ответит: «Мой дорогой майор Пикар, именно так оно и было»?

– Ну, это я не знаю… – На лице Гене видны признаки паники. – Не забывайте, он мне говорил это конфиденциально. С учетом всего того, что сейчас пишут о Дрейфусе, как я могу быть уверен в том, что он скажет сегодня?

Я смотрю на него и думаю: «Бог ты мой, что они, черт бы их подрал, собирались сотворить?» Если Вал Карлос не говорил этих слов Гене, то Гене, естественно, не мог передать их Анри. Потому что испанцы если кому и передавали информацию о немецком шпионе в Генеральном штабе, то не Гене, а Анри. Именно их мнимый разговор и стал основой для театральных показаний Анри на процессе: «Предатель – этот человек!»

Долгую паузу прерывает стук в дверь, она приоткрывается, и я вижу светловолосую голову Лота. Интересно, как давно он подслушивает, думаю я.

– Генерал Буадефр немедленно просит вас к нему в кабинет, полковник.

– Передайте, что я уже выхожу. – Лот исчезает. – Мы еще поговорим об этом, – говорю я Гене.

– Да, полковник.

Он уходит с видом – или это мне только кажется? – огромного облегчения оттого, что избежал дальнейшего допроса.

Буадефр сидит за своим величественным столом, положив изящные руки ладонями на столешницу. Между его руками лежит номер «Эклер».

– Насколько мне известно, вы вчера были у министра. – Говорит он спокойным тоном, что дается ему с огромным трудом.

– Да, генерал, я редкий день не встречаюсь с ним.

– И вы показывали ему секретные материалы по Дрейфусу?

– Я полагал, что ему необходимо знать факты…

– Я этого не допущу! – Буадефр поднимает руку и со стуком ударяет ею о стол. – Я вам приказал поговорить с генералом Гонзом, и больше ни с кем! Почему вы считаете, что можете не выполнять моих приказов?

– Извините, генерал, я никак не думал, что ваш приказ распространяется и на министра. Если помните, в прошлом месяце вы позволили мне проинформировать генерала Бийо о расследовании по делу Эстерхази.

– По Эстерхази – да! Но не о Дрейфусе! Разве генерал Гонз абсолютно четко не объяснил вам, что эти два дела нельзя смешивать?

Я продолжаю смотреть перед собой на особенно жуткую картину маслом пера Делакруа, она висит как раз над редкими седыми волосами начальника Генерального штаба. Лишь изредка рискую я на миг посмотреть на самого генерала. Нервное напряжение его кажется огромным. Ползучие пятна на его щеках созрели от алого до багрового цвета.

– Откровенно говоря, я не верю, что эти два дела можно отделить одно от другого, генерал.

– Таковым может быть ваше мнение, но не ваше дело сеять рознь в высшем командовании. – Он берет в руки газету и машет в мою сторону. – А это откуда взялось?

– Уголовная полиция считает, что статья, возможно, инспирирована семьей Дрейфуса.

– Так оно и было?

– Неизвестно. О секретных документах знало немало людей. – Я достаю мой список. – Я насчитал двадцать одного.

– Позвольте взглянуть. – Буадефр протягивает руку. Он пробегает взглядом по списку. – И вы хотите сказать, что за утечкой может стоять кто-то из них?

– Я не представляю, от кого еще могла случиться утечка.

– Вижу, своего имени вы сюда не вписали.

– Я знаю, что меня нет среди подозреваемых.

– Вам это, может быть, известно, а мне нет. Но сторонний наблюдатель может счесть странным совпадением, что в то самое время, когда вы начинаете агитировать за пересмотр дела Дрейфуса, в прессе появляются откровения об этих документах.

Откуда-то из-за высокого окна раздается громкий треск. Словно свалилось дерево. Капли дождя начинают молотить в стекло. Буадефр, все еще смотрящий на меня, кажется не замечает этого.

– Я категорически отвергаю подобные инсинуации, генерал. Эти истории никак не способствуют моему расследованию, как вы сами только что заметили. Они, напротив, препятствуют ему.

– Это одна точка зрения. Другая состоит в том, что вы изыскиваете любые способы, чтобы пересмотреть дело Дрейфуса, – то ходите к министру за моей спиной, то инспирируете брожение в прессе. Вы знали, что член палаты депутатов объявил о намерении обратиться с запросом обо всем этом деле в правительство?

– Даю вам слово, я не имею к этому никакого отношения.

Генерал удостаивает меня подозрительным взглядом:

– Будем надеяться, это положит конец всяким разоблачениям. Плохо уже одно то, что в прессу просочились сведения о существовании этой папки. Если бы им стало известно о ее содержимом, дело имело бы куда более серьезные последствия. Я возьму себе этот список с вашего разрешения.

– Конечно. – Наклоняю голову, надеясь, что Буадефр увидит в этом движении раскаяние, хотя я его и не чувствую.

– Хорошо, полковник. – Он щелкает пальцами, словно отпускает официанта в «Жокей-клубе». – Вы свободны.

Я выхожу на улицу Сен-Доминик, а там ураган – сумасшедшие ветра, которые гуляют по Парижу от полудня до трех часов. Мне приходится держаться за ограждение, иначе меня сметет с ног. Когда добираюсь до нашего здания, я уже мокр до нитки. Ветер сносит крышу с Опера Комик и Полицейской префектуры, вышибает окна во Дворце правосудия с одной стороны. Лодки сорваны со своих стоянок, и ветер носит их вдоль причалов. Нескольких прачек на берегах Сены сдуло в воду, и их пришлось спасать. Киоски на цветочном рынке на площади Сен-Сюльпис унесло неведомо куда. Возвращаясь домой этим вечером, я прохожу по затопленным улицам – воды здесь по колено. На поверхности плавают разодранные в клочья растения, на тротуарах лежит поломанная черепица. Разорение ужасное, но я в глубине души испытываю облегчение: в течение следующих нескольких дней у прессы будет другая тема для разговоров, кроме капитана Дрейфуса.

Глава 14

Передышка коротка. В понедельник «Эклер» публикует вторую и более длинную статью. С моей точки зрения, ее заголовок хуже некуда: «Предатель: вина Дрейфуса доказана секретным досье».

Я с отвращением несу газету на свой стол. Статья чрезвычайно неточна, но в ней есть несколько красноречивых деталей: секретное досье было передано судьям в камере для совещаний и содержало конфиденциальную переписку между немецким и итальянским военными атташе, а в одном из писем упоминалось «это животное Дрейфус» – не «этот опустившийся тип Д.», но достаточно близко. «Данное неопровержимое доказательство, – гласят заключительные строки статьи, – и предопределило приговор судей».

Я барабаню пальцами по столу. Кто раскрывает все эти подробности? Гене говорит – семья Дрейфуса. Но я в этом вовсе не уверен. Кто выигрывает от утечек информации? Я со своей колокольни считаю, что наиболее очевидные бенефициарии – те, кто хочет создать в военном министерстве обстановку осажденной крепости и пресечь мое расследование деятельности Эстерхази. И вдруг фраза «это животное Дрейфус» задевает какую-то струну в моей памяти. Разве не дю Пати всегда утверждал, что у Дрейфуса «животные инстинкты»?

Я беру ножницы со стола и аккуратно вырезаю статью. Потом пишу письмо Гонзу, который все еще находится в отпуске:

Недавно я позволил себе смелость сказать Вам, что, по моему мнению, нас ждут серьезные проблемы, если мы не возьмем инициативу в свои руки. Приложенная статься из «Эклер», к сожалению, подтверждает это. Считаю своим долгом повторить, что, с моей точки зрения, нам следует перейти к решительным действиям. Если мы промедлим, нас сметут, поставят в безвыходную ситуацию, в которой мы не сможем ни защитить себя, ни установить истину».

Я медлю – не отправляю письмо сразу. Я официально заявляю свою позицию. Гонз – солдат до мозга костей, но солдат канцелярского шкафа, а не поля боя. Он примет мое послание за то, чем оно и является: эскалацией противостояния.

Тем не менее я его отправляю.

На следующий день Гонз вызывает меня. Отпуск он прервал и теперь сидит у себя в кабинете. Я за двести метров чувствую, что генерал в панике.

В коридорах министерства тише обычного. Бийо и Буадефр на юго-западе, сопровождают президента Фора, который инспектирует осенние маневры. Большинство офицеров Генштаба, имеющих карьерные амбиции, – а это почти все тамошние офицеры – постарались оказаться в поле. Я иду по пустым, гулким коридорам и вспоминаю атмосферу охоты на предателя два года назад.

– Я получил ваше письмо, – говорит Гонз, помахивая конвертом, пока я сажусь на стул перед его столом. – И не думайте, что я не сочувствую вашей точке зрения. Поверьте мне, если бы я мог перевести часы назад, ко времени, когда еще не началось это треклятое дело, то сделал бы это. Сигарету? – Он подталкивает пачку в мою сторону. Я отказываюсь, поднимая руку. Гонз вытаскивает одну, закуривает. Говорит со мной самым дружеским тоном. – Давайте смотреть правде в глаза, дорогой Пикар: расследование дела Дрейфуса шло не так профессионально, как должно было. Сандерр болел, а дю Пати… ну, я знаю, что представляет собой Арман, хотя у него и есть немало прекрасных качеств. Но теперь наша точка отсчета – нынешняя ситуация, и мы просто не можем пройти все это еще раз. Слишком многие язвы открылись бы. Вы видели прессу за последние дни – там поднимают волну истерии по поводу Дрейфуса. Мы должны ее пресечь – вы не можете не согласиться с этим.

На лице Гонза умоляющее выражение – такая настойчивая просьба согласиться с ним, что несколько скоротечных мгновений я борюсь с искушением. Он неплохой человек, просто слабый. Хочет жить спокойной жизнью, болтаться туда-сюда между министерством и своим садом.

– Я вас понимаю, генерал. Но эти утечки в прессу предупреждают нас и о другом. Мы должны признать, что расследование дела Дрейфуса уже идет, пока мы с вами разговариваем. К сожалению, оно организовано семьей Дрейфуса и его сторонниками. Процесс выходит из-под нашего контроля. Я в моем письме пытался донести до вас один из основных военных принципов: пока еще есть время, необходимо брать инициативу в свои руки.

– И как нам это сделать? Поднять руки? Отдать им то, что они хотят?

– Нет. Мы должны оставить позицию, которая становится абсолютно уязвимой, и занять новую, на более высоком месте.

– Ну да, как я и сказал, дать им то, чего они добиваются! В любом случае я с вами не согласен. Наша нынешняя позиция вполне защитима, если только мы будем держаться вместе. Ее прикрывает железная стена закона. Мы просто говорим: «Семь судей рассмотрели все свидетельства. Они пришли к единогласному решению. Дело закрыто».

Я покачиваю головой:

– Извините, генерал, но нам эту линию обороны не удержать. Судьи пришли к единогласному решению только благодаря секретной папке, а доказательства, которые там содержатся… – Я замолкаю, не зная, как продолжить. Вспоминаю выражение лица Гене, когда я начал задавать ему вопросы о его предполагаемом разговоре с Валом Карлосом.

– Что с этими доказательствами, полковник? – тихо спрашивает Гонз.

– Эти доказательства слишком слабы! – Я всплескиваю руками. – Если бы они были неопровержимы, мы могли бы объяснить тот факт, что их не предъявили защите. Но в данной ситуации…

– Я прекрасно понимаю вашу мысль, мой дорогой Пикар, – можете мне поверить! – Гонз подается вперед, на лице снова умоляющее выражение. – Но именно поэтому тайна секретной папки должна сохраняться любой ценой. Если мы пойдем путем, который предлагаете вы, отступим на более высокие позиции и скажем французскому народу: «Оказывается, „бордеро“ написал Эстерхази, давайте вернем Дрейфуса, устроим новый большой процесс…» – что случится тогда? Люди захотят узнать, как первые судьи – и заметьте: все семеро – могли так неверно воспринять всю историю. А это приведет прямо к секретной папке. Некоторые высокие фигуры окажутся в очень некрасивом положении. Вы этого хотите? Представляете, какой ущерб это нанесет репутации армии?

– Я понимаю, что ущерб неизбежен, генерал. Но мы завоюем и доверие, если очистим наши конюшни. А если мы станем громоздить новую ложь на старую, мне кажется, ущерб будет еще больше.

– Никто не просит вас лгать, полковник! Я вас лгать не прошу! Никогда бы не пошел на это. Я знаю, вы человек чести. Я вообще ничего от вас не прошу, если уж на то пошло. А прошу вас просто ничего не делать – и близко не подходить к делу Дрейфуса. Разве это не разумно, Жорж? – Гонз позволяет себе слегка улыбнуться. – Конечно, я знаю ваше отношение к избранному народу… ну скажите, когда дело сделано, все слова сказаны, какое для вас имеет значение, что один еврей останется на Чертовом острове?

– Для меня это имеет значение, потому что он невиновен, – осторожно говорю я.

Гонз смеется. В его смехе слышится какой-то истерический надрыв.

– Ах, как это сентиментально! – Он хлопает в ладоши. – Прекрасная мысль! Новорожденные ягнята, котята, а еще Альфред Дрейфус – все они невинны!

– При всем моем уважении, генерал, но вы говорите так, будто меня связывает с этим человеком какая-то взаимная симпатия. Могу вас заверить, никаких чувств к нему – ни негативных, ни позитивных – я не испытываю. Откровенно говоря, мне жаль, что Дрейфус невиновен, – будь он виновен, моя жизнь стала бы намного легче. И до недавнего времени я не сомневался в его вине. Но теперь я смотрю на материалы дела – и мне кажется, что Дрейфус не может быть виноват. Предатель – Эстерхази.

– Может, Эстерхази, а может, и нет. Почему вы так уверены? Но факт остается фактом: если вы будете молчать, никто ничего не узнает.

Наконец-то мы добрались до темной сути этого дела. Внезапно мне начинает казаться, что тишина в кабинете стала еще оглушительнее, чем прежде. Гонз внимательно смотрит на меня. Я отвечаю не сразу:

– Это отвратительное предложение, генерал. Вы не можете ждать от меня, что я унесу эту тайну с собой в могилу.

– Определенно могу и жду этого от вас! Уносить тайны в могилу – суть нашей профессии.

Еще одна пауза, потом я делаю новую попытку:

– Я прошу только об одном – о тщательном расследовании дела…

– Вы просите только об одном! – взрывается наконец Гонз. – Об одном! Мне это нравится! Я вас не понимаю, Пикар! Так вы что хотите сказать? Что вся армия – да что там армия, весь народ! – должна приспосабливаться к вашей чуткой совести? У вас слишком высокое самомнение, должен вам сказать! – Его жирная шея краснеет, словно какая-то невообразимая пневматическая трубка. Она распирает воротник его мундира. Я понимаю: генерал в ужасе. И вдруг его тон меняется на деловой. – Где сейчас находится секретная папка?

– В моем сейфе.

– И вы ни с кем не обсуждали ее содержимое?

– Конечно нет.

– И не снимали копий?

– Нет.

– И не вы источник этих утечек в газеты?

– Даже если бы и был, то вряд ли признался бы в этом. – Я больше не могу скрывать презрение. – Но если уж вы спрашиваете, то я отвечаю: нет.

– Вы мне не дерзите! – Гонз встает. Я следом. – Это армия, полковник, а не общество благородных девиц. Военный министр отдает приказы начальнику Генштаба, начальник Генштаба отдает приказы мне, а я приказываю вам. И теперь я официально и в последний раз приказываю вам не расследовать ничего, что имеет отношение к делу Дрейфуса, и не рассказывать о его деле никому, кто не уполномочен получать такую информацию. Если вы не подчинитесь, я вам не завидую. Вы поняли?

Я даже не могу заставить себя ответить ему. Отдаю честь, разворачиваюсь на каблуках и выхожу.

Когда я возвращаюсь в свой кабинет, Капио сообщает мне, что в приемной меня ждут Девернин и Лемерсье-Пикар. После разговора с Гонзом беседовать с таким существом, как Лемерсье-Пикар, – последнее, что мне хотелось бы делать, но и отказываться от встречи я тоже не хочу.

Я узнаю его сразу же, как вхожу: он был в той маленькой группе вместе с Гене, которая играла в карты и курила трубки в мой первый день работы. Имя Мойсес Леман подходит ему гораздо больше, чем Лемерсье-Пикар. Он невысокого роста, еврейской наружности, гладкий от обаяния и самоуверенности, пахнет одеколоном и жаждет поразить меня своим мастерством. Он убеждает меня написать три-четыре предложения моим обычным почерком.

– Давайте, полковник, от этого не будет никакого вреда. – После чего, сделав две пробные попытки, предъявляет мне вполне приемлемую копию.

– Тут главное – скорость, – объясняет он. – Нужно уловить характер строки и почувствовать ее буквы, а потом писать естественно. У вас красивый почерк, полковник: очень скрытный, интроспективный, если позволите.

– Хватит, Мойсес, – говорит Девернин, делая вид, будто дает ему оплеуху. – У полковника нет времени на твои глупости. Можешь пока выйти. Подожди меня в вестибюле.

– Рад познакомиться, полковник, – ухмыляется мне фальсификатор.

– Взаимно. Я бы хотел взять эти листы с моим почерком, если не возражаете.

– Да, конечно, – отвечает он, вытаскивая листы из кармана. – Чуть не забыл.

Мойсес уходит, и Девернин говорит:

– Я подумал, вам нужно знать, что Эстерхази, похоже, сделал ноги. Он и его жена съехали с квартиры на улице Бьенфезанс. Съехали в спешке, судя по всему.

– Откуда вам известно?

– Я был внутри. Не волнуйтесь – мне не пришлось делать ничего противозаконного. Она сдается. Я сделал вид, что ищу квартиру. Они увезли бóльшую часть мебели, оставили только хлам. Эстерхази сжег много бумаги в камине. Вот что я там нашел.

Девернин показывает мне визитку, опаленную по краям.

Эдуард Дрюмон

Издатель

«Либр пароль»

Я кручу визитку так и сяк.

– Значит, Эстерхази вносит свой вклад в эту антиеврейскую помойку?

– Судя по всему. А может, просто сливает им информацию – многие в армии так делают. Но беда в том, полковник, что он словно под землю провалился. В Париже его нет. Даже в Руане нет. Он уехал в Арденны.

– Вы думаете, он знает, что мы напали на его след?

– Не уверен. Но не нравится мне это. Думаю, если мы хотим заманить его в ловушку, то должны делать это быстро.

– А с переговорными трубами мы что-нибудь сделали?

– Их извлекли вчера.

– А как скоро дымоход будет заделан?

– Сегодня вечером туда отправится человек.

– Хорошо. Оставьте визитку мне.

Теперь моя последняя надежда – Бийо: старая ящерица, долгожитель, дважды военный министр. Он наверняка должен разбираться не только в бессмертии, но и понимать политическое безумие политики Генерального штаба.

С маневров на юго-западе Бийо должен вернуться в пятницу. Тем утром «Фигаро» публикует на первой странице текст петиции, поданной Люси Дрейфус в палату депутатов. В статье указывается, что правительство не опровергло истории о секретной папке:

…Из чего вытекает, что французский офицер был осужден военным трибуналом на основании документов, представленных обвинением суду без предъявления их обвиняемому. Таким образом, ни он, ни его защита не смогли даже обсудить их.

Это профанация всякого правосудия.

Два года я являюсь жертвой самого жестокого мучения, как и человек, в чьей невиновности я не сомневаюсь ни одной минуты. Я молчала, несмотря на гнусную и нелепую клевету, распространяемую в обществе и прессе.

Сегодня мой долг нарушить это молчание: безо всяких жалоб и упреков я обращаюсь к вам, господа, к единственной силе, которая может меня защитить. И я требую правосудия.

В узких, мрачных коридорах статистического отдела царит тишина. Мои офицеры закрылись в своих кабинетах. Я с минуты на минуту жду вызова к Гонзу для объяснения в связи с последней взорвавшейся бомбой. Но телефон не звонит. Я из своего окна поглядываю на дворец де Бриенн. Наконец в начале четвертого я за высокими окнами вижу, как проходят дневальные в форме с полевыми сумками. Вероятно, вернулся министр. Топография работает на меня: Гонз, сидящий на улице Сен-Доминик, пока еще не знает об этом. Я иду по улице Юниверсите, пересекаю улицу, достаю свой ключ, чтобы войти в министерский сад.

И тут происходит что-то странное. Ключ не подходит. Я делаю три или четыре попытки, тупо отказываясь верить, что он не действует. Но форма замка совсем не похожа на ту, что была прежде. В конце концов я сдаюсь и возвращаюсь назад, как обычный смертный, через площадь Пале-Бурбон.

– Полковник Пикар к военному министру…

Часовой пропускает меня, но капитан Республиканской гвардии внизу просит меня подождать. Несколько минут спустя спускается капитан Кальмон-Мезон.

Я показываю ему ключ, пытаясь обратить это в шутку:

– Он больше не работает. Я, кажется, как и Адам, изгнан из сада за чрезмерное любопытство.

Кальмон-Мезон смотрит на меня с каменным лицом:

– Извините, полковник. Нам время от времени приходится менять ключи. Безопасность – вы же понимаете.

– Вы ничего не должны мне объяснять, капитан. Но мне все еще нужно поговорить с министром.

– К сожалению, господин министр только что вернулся из Шатонёфа. У него масса дел, и он очень устал. Не могли бы вы прийти в понедельник?

По крайней мере, у капитана хватает совести иметь смущенный вид при этих словах.

– Долго это не займет.

– И тем не менее…

– Я подожду.

Я сажусь на банкетку из красной кожи.

Кальмон-Мезон неуверенно смотрит на меня:

– Пожалуй, мне следует спросить министра еще раз…

– Пожалуй.

Он стучит каблуками по мраморной лестнице и вскоре зовет меня сверху – его голос эхом отдается от каменных стен.

– Полковник Пикар!

Бийо сидит за своим столом.

– Пикар, – говорит он, устало поднимая руку. – К сожалению, я очень занят. – Однако в кабинете министра нет ни малейшего намека на какую-либо активность, и я подозреваю, что он перед моим приходом просто смотрел в окно.

– Простите, министр, я долго вас не задержу. Но в свете газетных публикаций на этой неделе, я чувствую необходимость поторопить вас с решением по расследованию дела Эстерхази.

Бийо устало смотрит на меня из-под своих кустистых бровей:

– Решение в какой именно части дела?

Я начинаю описывать предложение Девернина – заманить Эстерхази на встречу, сфальсифицировав письмо от Шварцкоппена, но Бийо тут же прерывает меня:

– Нет-нет, мне это вовсе не нравится – слишком грубо. И знаете, я думаю, что лучший способ разобраться с этой свиньей – не преследовать его вообще, а отправить на пенсию. Либо так, либо выслать его куда-нибудь к черту на кулички – в Индокитай или Африку. Не знаю… предпочтительно туда, где он подхватит какую-нибудь гадкую местную болезнь или просто получит пулю в спину.

Я не знаю, как реагировать на это предложение, а потому игнорирую его:

– А что мы будем делать с Дрейфусом?

– Ему придется оставаться там, где он находится. Приговор вынесен по закону, тут больше говорить не о чем.

– Значит, вы пришли к окончательному решению?

– Да. Перед парадом в Шатонёфе у меня была возможность обсудить это дело приватно с генералом Мерсье. Он специально приехал на машине из Ле-Мана, чтобы поговорить об этом.

– Кто бы сомневался!

– Осторожнее, полковник! – Бийо останавливает меня, подняв кверху палец. До этого дня он всегда подстрекал меня подходить к самому краю несоблюдения субординации – его забавляла роль снисходительного главы семейства. Очевидно, что, как и с доступом в его сад, с этим покончено.

Но я уже не могу остановиться:

– Секретная папка – вы знаете, что в ней нет ничего, что доказывало бы вину Дрейфуса? Что она, вероятно, даже содержит неприкрытую ложь?

– А вот этого я не должен слышать, полковник. – Бийо закрывает уши ладонями.

Вид у него нелепый – такой иногда бывает у упрямых стариков: надутый ребенок в детской.

– У меня громкий голос, – предупреждаю я его.

– Я не шучу, Пикар. Я не должен этого слышать! – резко произносит Бийо. И только удостоверившись, что я больше не буду загрязнять его уши, опускает руки. – Не будьте вы таким самоуверенным молодым дураком и послушайте меня, – примирительным тоном говорит он. – Генерал Буадефр готовится к приему царя в Париже, это будет дипломатическая акция, которая изменит мир. Мне нужно согласовать с финансовым комитетом бюджет в шестьсот миллионов франков. Мы просто не можем позволить себе отвлекаться от этих важнейших вопросов жалкой проблемой одного еврея на острове. Это разорвет армию на части. Меня выгонят из министерского кресла – и поделом. Вы не должны делать из мухи слона. Вы понимаете, что я говорю, полковник?

Я киваю.

Министр поднимается со стула и, с удивительным изяществом обходя стол, приближается ко мне:

– Кальмон-Мезон говорит, что нам пришлось поменять замки в саду. Вот еще незадача. Я распоряжусь, чтобы вам дали новый ключ. Я очень ценю ваш ум, дорогой мальчик. – Бийо протягивает мне руку. Его пожатие сильное, сухое, мозолистое. Он обхватывает мою руку обеими своими, словно заключая меня в плен. – Иметь власть – дело нелегкое, Жорж. Чтобы принимать жесткие решения, нужен характер. Но я уже видел все это прежде. Сегодня пресса не знает ничего, кроме Дрейфуса, Дрейфуса, Дрейфуса. Завтра, если не будет новых разоблачений, о нем забудут, вы сами увидите.

Прогноз Бийо относительно Дрейфуса и прессы оказывается верным. Так же неожиданно, как они подхватили эту тему, газеты потеряли интерес к узнику Чертова острова. С первых страниц его вытеснили известия о русском государственном визите, в особенности спекуляции на тему, во что будет одета царица. Но я о Дрейфусе не забываю.

Хотя мне нужно сказать Девернину, что нам не потребуются услуги Лемерсье-Пикара, так как наша идея ловушки не получила одобрения, я все равно продолжаю, насколько это в моих силах, расследование по Эстерхази. Разговариваю с отставным унтер-офицером Муло, который помнит, что копировал части артиллерийской инструкции для майора. Еще я встречаюсь с наставником Эстерхази в артиллерийской школе капитаном ле Рондом, который называет своего бывшего ученика подлецом: «Если встречу его на улице, руки ему не подам». Все это ложится в папку «Благодетель». Иногда в конце дня, перелистывая собранные материалы – «пти блю», фотографии наблюдения, заявления, – я говорю себе, что еще увижу его в тюрьме.

Но ключи от сада дворца де Бриенн мне так и не приносят: если мне нужно увидеть министра, то приходится просить об аудиенции. И хотя Бийо всегда сердечно принимает меня, я чувствую в нем некоторую сдержанность. То же самое относится к Буадефру и Гонзу. Они больше не доверяют мне, и они правы.

Однажды к концу сентября я поднимаюсь по лестнице в свой кабинет и вижу вдали в коридоре майора Анри, погруженного в разговор с Лотом и Грибленом. Анри стоит спиной ко мне, но широкие, плотные плечи и толстая шея узнаются так же, как если бы он стоял ко мне лицом. Лот замечает меня и стреляет в Анри остерегающим взглядом. Тот прекращает говорить и поворачивается. Все трое отдают мне честь.

– Майор Анри, – говорю я, – с возвращением. Как отдохнули?

Он изменился. Загорел, как, впрочем, и все остальные, кроме меня, но еще поменял стрижку – оставил короткий ежик, отчего стал меньше похож на лукавого фермера и больше – на пронырливого монаха. Есть и еще кое-что: я вижу в Анри новую энергию, словно все негативные силы, действовавшие внутри нашей маленькой группы, – подозрительность, неприязнь и тревога – слились в его вместительном теле и зарядили каким-то электричеством. Он их вожак. Мои риски – его возможности. Анри теперь опасен для меня. Все эти мысли мелькают у меня в голове за те мгновения, пока он салютует и, ухмыляясь, говорит:

– Мой отпуск прошел прекрасно, полковник, спасибо.

– Мне нужно ввести вас в курс дел.

– Когда вам будет угодно, полковник.

Я уже готов пригласить его к себе в кабинет, но неожиданно меняю решение.

– А знаете что… почему бы нам не выпить немного в конце дня?

– Выпить?

– Вас это удивляет?

– Только потому, что мы не выпивали прежде.

– Прискорбная ситуация, вам не кажется? Значит, нужно ее исправить. Сходим куда-нибудь вместе? Скажем, в пять часов?

В пять часов, как и договаривались, Анри стучит в мою дверь. Я беру фуражку, и мы идем на улицу.

– Вы куда хотите? – спрашивает он.

– Куда предложите. Я не частый посетитель баров в округе.

– Тогда «Рояль». Это избавит нас от необходимости думать.

Таверна «Рояль» – любимое заведение офицеров Генштаба. Я давно сюда не заглядывал. В этот час здесь тихо – всего два капитана выпивают у двери, бармен читает газету, официант вытирает столики. На стенах полковые фотографии, на дощатом полу – опилки, преобладающие цвета здесь: коричневый, медный и сепия. Анри чувствует себя в заведении как дома. Мы садимся за столик в углу, и он заказывает коньяк. Поскольку ничего лучше мне не приходит в голову, я тоже прошу принести мне коньяку.

– Оставьте нам бутылку, – говорит Анри официанту и предлагает мне сигарету.

Я отказываюсь. Он закуривает, и я вдруг понимаю, что какой-то причудливой части моего существа и в самом деле не хватало этого сукина сына. Так иногда человек проникается симпатией к чему-то знакомому, пусть даже уродливому. Анри – та самая армия, которой никогда не буду ни я, ни Лот, ни Буадефр. Когда солдат бежит с поля боя, именно такие, как Анри, могут заставить его вернуться и сражаться дальше.

– Так за что мы выпьем? – спрашивает он, поднимая бокал.

– Как насчет того, что мы оба любим? За армию.

– Отлично, – отвечает он. Мы чокаемся. – За армию!

Анри в один присест выпивает свою порцию, доливает мне, потом себе новую. Потягивает коньяк, глядя на меня над ребрышком бокала. У его небольших глаз серовато-грязный оттенок, они непрозрачные – я не могу читать по ним.

– Значит, дела в отделе идут неважно, полковник, если вы не против выслушать мое мнение.

– А я, пожалуй, закурю, если позволите, – говорю я. Он подталкивает ко мне по столешнице пачку сигарет. – И кто же в этом виноват, по вашему мнению?

– Не буду пальцем показывать. Просто говорю, что вижу.

Я закуриваю и играю со своим бокалом, двигаю его по столу, словно это шахматная фигура. При этом чувствую странное желание излить душу.

– Между нами, я никогда не хотел быть начальником этого отдела. Вы это знали? Шпионы наводили на меня ужас. Я получил этот пост случайно. Если бы я не знал Дрейфуса, то не участвовал бы в его аресте, а потом не оказался бы на заседаниях трибунала и разжаловании. К сожалению, у нашего начальства сложилось обо мне абсолютно неправильное представление.

– А какое правильное?

У Анри очень крепкие сигареты. Турецкие. Они обжигают мне ноздри.

– Я пересмотрел дело Дрейфуса.

– Да, Гриблен мне сказал, что вы забрали папку. Похоже, вы взбаламутили это дело.

– Генерал Буадефр пребывал в уверенности, что папка уничтожена. Оказывается, генерал Мерсье приказал полковнику Сандерру избавиться от нее.

– Я этого не знал. Полковник только сказал мне, чтобы я ее хранил.

– Почему, вы считаете, Сандерр не выполнил приказа?

– Спросите у него.

– Наверное, спрошу.

– Вы можете спрашивать у него что угодно, полковник, только ответов не получите. – Анри постукивает себя по виску. – Он сидит взаперти в Монтобане. Я столько проехал, чтобы его увидеть. Жалкое зрелище. – У Анри скорбный вид. Неожиданно он поднимает бокал. – За полковника Сандерра – за одного из лучших!

– За Сандерра, – отвечаю я, делая вид, что пью за его здоровье. – Но, как вы думаете, почему полковник сохранил папку?

– Думаю, он считал, что она может еще понадобиться, ведь именно на основании этих материалов и был приговорен Дрейфус.

– Вот только мы с вами оба знаем, что Дрейфус невиновен.

– Я бы не стал говорить об этом слишком громко, полковник… – Глаза Анри широко распахиваются. – В особенности здесь. Кое-кому из посетителей это может не понравиться.

Я окидываю бар взглядом. Он начинает заполняться. Подаюсь к Анри ближе и, понизив голос, говорю:

– «Бордеро» написал не Дрейфус. – Не знаю, жду ли я от него исповеди или сам ему исповедуюсь. Но какое-то очищение необходимо. – Его написал Эстерхази. Даже Бертийон говорит, что почерка абсолютно совпадают. И это начисто уничтожает все обвинения против Дрейфуса! Что же касается ваших секретных материалов…

Меня прерывает взрыв смеха за соседним столиком. Я раздраженно смотрю в ту сторону.

Анри теперь с очень серьезным видом внимательно изучает меня:

– Что вы хотели сказать о секретной папке?

– При всей моей симпатии, мой дорогой Анри, на Дрейфуса там указывает только тот факт, что итальянцы и немцы получали планы укреплений от кого-то, обозначенного инициалом «Д.». Я вас ни в чем не обвиняю: когда Дрейфуса задержали, ваша задача состояла в том, чтобы придать делу максимум убедительности. Но сегодня, когда нам известны факты об Эстерхази, все меняется. Теперь мы знаем: осужден был невиновный человек. И скажите мне, что мы должны делать, зная об этом? Просто молчать? – Я откидываюсь на стуле.

После долгой паузы, во время которой Анри продолжает разглядывать меня, слышу его вопрос:

– Вы у меня спрашиваете совета?

– Безусловно, – пожимаю плечами я. – Если у вас есть совет.

– Вы говорили об этом с Гонзом?

– Да.

– А с Буадефром? С Бийо?

– Да.

– И что они вам сказали?

– Оставить это.

– Тогда, бога ради, полковник, – шипит Анри, – оставьте это!

– Не могу.

– Почему?

– Я сделан из другого материала. Я не для таких дел поступил в армию.

– Тогда вы избрали не ту профессию, – недоуменно качает головой Анри. – Вы должны дать им то, что они хотят, полковник. Они ваши начальники.

– Несмотря на то, что Дрейфус невиновен?

– Ну вот, вы опять об этом! – Он оглядывается. Теперь наступает его очередь податься ко мне и говорить вполголоса. – Послушайте, полковник, я не знаю, виновен он или нет. И если откровенно, мне на это плевать, простите за грубость. В любом случае именно так должны к этому относиться и вы. Я выполнил приказ. Прикажите мне расстрелять человека, и я сделаю это. Если вы потом мне скажете, что перепутали имя… что ж, мне жаль, но это не моя вина. – Анри наливает нам обоим еще коньяка. – Хотите моего совета? Ну вот вам история. Когда мой полк был в Ханое, в казармах часто воровали. И вот однажды мой майор и я устроили ловушку и поймали вора на месте преступления. Оказалось, что он – сын полковника. Не знаю, зачем ему понадобилось воровать у таких же, как он, но он воровал. И вот мой майор – он был немного похож на вас, тоже немного идеалист, скажем так, – пожелал предать этого человека суду. Начальство не согласилось. Но он тем не менее довел дело до суда. Но военный трибунал не прислушался к доводам майора. Вора освободили. Это истинная история. – Анри подносит свой бокал к моему. – Вот вам армия, которую мы любим.

Глава 15

Когда я на следующее утро прихожу на службу, меня ждет дело Дрейфуса – не секретное досье, а отчет Министерства колоний: его присылают регулярно для моих комментариев.

За последние недели в том, что касается Дрейфуса, дело против него претерпело два прокола. Первый – сообщение в английской газете о побеге Дрейфуса. Потом появилась публикация обращенного к нему письма, зарегистрированного в почтовом отделении на улице Канбон, с неразборчивой подписью вроде: «Велер» и предположительно написанное невидимыми чернилами:

Разобрать Ваше послание невозможно. В следующем ответе возвращайтесь к предыдущему шифру. Укажите точно, где находятся документы и как можно открыть шкаф. Мы готовы действовать немедленно.

Охранникам Дрейфуса был отдан приказ: после вручения ему этого письма усилить наблюдение. Но Дрейфус только нахмурился и отложил письмо в сторону. Очевидно, что он никогда не слышал ни о каком «Велере». Но и мы, и уголовная полиция сообща ответили, что это злонамеренная фальшивка.

И все же, переворачивая документы, я вижу, что эти эпизоды использовались Министерством колоний для ужесточения условий содержания Дрейфуса. В течение трех недель на ночь его заковывали в кандалы. Прилагался даже рисунок кандалов, привезенных из исправительной колонии в Кайенне. Две U-образные железки, прикрепленные к его кровати. Они надеваются на его щиколотки с заходом солнца, после чего через них продевается стержень, запирающийся на замок. В таком положении узник остается до рассвета. Кроме того, вокруг его хижины воздвигнут деревянный забор высотой в два с половиной метра. Внутренний забор находится всего в полуметре от его окна и полностью перекрывает вид на океан. А днем Дрейфусу теперь запрещен выход на остров за периметр второго забора. Голая узкая полоса камней и кустарника между двумя стенами, где нет ни деревьев, ни тени, – вот теперь и весь его мир.

Как и обычно, в папке приложение – конфискованные письма Дрейфуса.

Вчера вечером меня заковали в кандалы. Я не знаю почему. С первого дня моего пребывания здесь я аккуратно исполнял все приказы. Как я не сошел с ума в течение этой длинной, страшной ночи? (7 сентября 1896)

Эти ночи в кандалах! Я даже не говорю о физических мучениях, но какое моральное унижение. И без всяких объяснений. За что и по какой причине?! В каком жестоком кошмаре я живу почти два года! (8 сентября)

Заковывать меня в кандалы, когда за мной и без того, словно за диким зверем, денно и нощно наблюдает охранник, вооруженный винтовкой и револьвером! Нет, нужно сказать правду! Это никакая не мера предосторожности. Это мера ненависти и жестокости, приказ пришел из Парижа и отдан теми, кто, будучи не в силах ударить по семье, ударяет по невинному человеку, потому что ни он, ни его семья не желают покорно сносить самую страшную судейскую ошибку, когда-либо совершенную. (9 сентября)

Желания читать дальше у меня нет. Я видел, что делают ножные кандалы с плотью заключенного: прорезают ее до кости. В тропической жаре, среди тучи насекомых такая мука, вероятно, невыносима. На мгновение мое перо зависает над бумагой. Но в конце концов я просто пишу: «Вернуть в Министерство колоний» – и подписываю циркуляционный бланк без комментариев.

Позднее в тот день я присутствую на совещании в кабинете Гонза – последние согласования по мерам безопасности накануне визита царя. Мужчины с мрачными лицами из Министерства внутренних дел и МИДа, французской уголовной полиции и Елисейского дворца – люди, исполненные чувства собственного величия: не каждому поручают столь ответственные дела, – сидят за столом и обсуждают детали следования царских особ.

В понедельник в час дня двенадцать броненосцев почетным эскортом проводят русскую флотилию в Шербурскую гавань. Царя и царицу будет встречать президент Республики. В 6.30 в Арсенале состоится обед на семьдесят персон, генерал Буадефр будет сидеть за царским столом. Во вторник утром в 8.50 русский императорский поезд прибудет в Версаль. Император и сопровождающие его лица пересядут в президентский поезд, который в 10.00 прибудет на станцию Ренла. Чтобы преодолеть десятикилометровое расстояние до Парижа, процессии потребуется полтора часа, для защиты царских особ будет использовано 80 тысяч солдат. Все подозреваемые в терроризме были задержаны или высланы из Парижа. После легкого завтрака в русском посольстве царь и царица посетят русскую православную церковь на улице Дарю. В 6.30 вечера состоится государственный банкет на двести семьдесят персон в Елисейском дворце, в 8.30 – фейерверк, за которым – парадное представление в Оперá[47]. В среду…

А мои мысли уплывают на восемь тысяч миль к закованному в кандалы человеку на Чертовом острове.

Когда совещание заканчивается и все направляются к двери, Гонз просит меня остаться. Тон его, как никогда, дружеский.

– Вот что я подумал, мой дорогой Пикар. Когда вся эта суета вокруг русских закончится, я хочу, чтобы вы отправились со специальным заданием в восточные гарнизонные городки.

– С какой целью, генерал?

– Инспекция и доклад по проблемам безопасности. Рекомендации по возможным улучшениям. Важная работа.

– И как долго я буду отсутствовать в Париже?

– Ну, всего несколько дней. Возможно, неделя или две.

– Кто будет руководить отделом?

– Я возьму это на себя. – Гонз смеется и хлопает меня по плечу. – Если вы доверите мне такую ответственную работу!

В воскресенье я встречаю Полин у Гастов: до этого не видел ее несколько недель. На ней еще одно платье, которое, как она знает, мне нравится, – простое желтое с кружевными манжетами и воротником. С ней Филипп и две их девочки – Жермен и Марианна. Обычно я справляюсь со своими чувствами, когда вижу всю семью в сборе, но сегодня для меня это мучительно. Погода холодная и влажная. Мы сидим в доме, а потому мне не избежать созерцания Полин, погруженной в ее собственную – настоящую – жизнь.

Проходит два часа, и я чувствую, что больше не могу притворяться. Выхожу на веранду в задней части дома и закуриваю сигару. С небес льется дождь, холодный и жесткий, вперемешку с градом, – наступает североевропейский сезон дождей с ветрами, которые срывают последние листья с деревьев. Градины отскакивают от насыщенной влагой поверхности земли. Я думаю о Дрейфусе, его описаниях непрекращающихся тропических ливней.

У себя за спиной я слышу мягкий шелест шелка, запах духов, наконец вижу Полин. Она не смотрит на меня, просто встает рядом, глядя на мрачный сад. Правой рукой я держу сигару, левая свободно висит вдоль брюк. Тыльная сторона ее ладони едва притрагивается к моей руке. Ощущение такое, будто соприкасаются только волоски. Любой, кто войдет на веранду, увидит двух старых друзей, вместе смотрящих на дождь. Но ее близость почти подавляет меня. Никто из нас не произносит ни слова. Потом раздается хлопок двери, ведущей в коридор, и громкий голос Монье:

– Будем надеяться, на следующей неделе их императорских величеств встретит более радушная погода!

Полин беззаботно поднимает руку, откидывая выбившуюся прядь со лба.

– Ты здорово занят в этих делах, Жорж?

– Не очень.

– Он, как всегда, скромничает, – вставляет Монье. – Я знаю, какую роль вы, военные, играете в обеспечении безопасности.

– И у тебя будет возможность увидеть царя? – спрашивает Полин.

– К сожалению, для этого нужно как минимум быть генералом.

– Но вы наверняка сможете присутствовать на параде, да, Пикар?

Я усердно пыхчу сигарой, мысленно отправляя его куда подальше.

– Мог бы, если бы захотел. Военный министр назначил места для моих офицеров и их жен в Бурбонском дворце.

– И ты не идешь! – восклицает Полин, делая вид, что щиплет меня за руку. – Ах ты, несчастный республиканец!

– У меня нет жены.

– Это проблема, – говорит Монье. – Можете позаимствовать мою.

И вот утром во вторник мы с Полин поднимаемся по ступеням Бурбонского дворца на назначенные нам места. Я обнаруживаю, что все офицеры статистического отдела приняли прилашение министра и привели своих жен. Гриблен пришел с матерью. Они даже не скрывают своего удивления, увидев нас, и я слишком поздно понимаю, как мы, вероятно, выглядим в их глазах: холостяк-начальник с замужней любовницей. Я официально представляю Полин, подчеркивая ее социальное положение жены моего доброго друга мсье Монье с набережной д’Орсе[48]. Мои представления придают ситуации еще более сомнительную окраску. И хотя Анри коротко кивает, а Лот кивает и щелкает каблуками, я отмечаю, что Берта Анри, дочь владельца гостиницы, с ее вульгарным снобизмом даже руку Полин не хочет пожимать, а мадам Лот, скорчив неодобрительную гримасу вообще отворачивается.

Но Полин это, кажется, ничуть не волнует. С нашего места открывается идеальный вид – прямо на мост через Сену в полукилометре от обелиска на площади Согласия. День стоит солнечный, но ветреный. На зданиях висят огромные триколоры – красные, белые и синие полосы, вертикальные для Франции, горизонтальные для России, – они полощутся на ветру. Люди на мосту стоят в десять или двенадцать рядов – они ждут с рассвета. По данным парижской префектуры, вдоль маршрута стоит около полутора миллиона человек.

С площади Согласия доносится ослабленный расстоянием приветственный рев тысяч голосов, а потом сначала постепенно, но по нарастающей, словно в симфонии, фоновый звук цокающих копыт по брусчатке мостовой. В широком проезде появляется мерцающая полоска света, потом за ней – другие, постепенно начинают вырисовываться шлемы и нагрудники кирас, которые сверкают на ярком солнце, волна за волной улан и кирасир, они чуть подпрыгивают на лошадях, полощутся знамена, колонна по двенадцать всадников в ряду едет по мосту. Они двигаются, приближаясь к нам устойчивой рысью, и вскоре кажется, что они поднимутся по ступеням и сомнут нас. Но в последний момент они резко сворачивают направо на бульвар Сен-Жермен. За ними следует заморская кавалерия: африканские стрелки, алжирские спаги, арабские каиды и племенные вожди, их лошади пугаются криков толпы, а после них движется процессия открытых государственных экипажей – президент, русский посол, первые лица сената и палаты депутатов и другие известные фигуры Республики, включая генерала Бийо. Особенно громкие приветственные крики звучат в адрес Буадефра в шлеме, украшенном перьями, который он снимает, глядя то направо, то налево: ходят слухи, что его могут назначить министром иностранных дел.

Затем с некоторым интервалом появляется русский государственный экипаж в окружении конной охраны. Полин охает и сжимает мою руку.

После всех разговоров о союзах и армиях самое большое впечатление на меня производит миниатюрность императорской четы. Царя Николая II можно принять за испуганного светловолосого мальчишку в накладной бороде и отцовской форме. Он через каждые несколько секунд механически салютует, прикасаясь быстрыми движениями к кромке своей каракулевой шапки, это скорее нервный тик, чем ответ на аплодисменты. Рядом с ним сидит царица Александра, которая кажется еще моложе мужа, девушка, утащившая из магазина одежды все, что смогла унести. На ней боа из лебяжьего пуха, она сжимает белый парасоль в одной руке, в другой у нее громадный букет. Царица быстро кланяется направо и налево. Я настолько близко от экипажа, что вижу ее натянутую улыбку. Они оба кажутся испуганными. Царский экипаж резко сворачивает, и они чуть подаются в одну сторону и исчезают из поля зрения.

Полин, которая все еще держит меня под руку, обращается ко мне. За шумом я не разбираю ее слов:

– Что?

Она подтягивает меня поближе, так близко, что я чувствую ее дыхание на моем ухе, пытаясь услышать, что она говорит, и одновременно вижу: Анри, Лот и Гриблен – все смотрят на нас.

После я иду следом за этой тройкой на службу по улице Юниверсите. Они метрах в пятидесяти впереди от меня. Улица пуста. Большинство людей, включая и женщин, решили остаться на своих местах в надежде хотя бы мельком увидеть императорскую чету, когда она будет возвращаться по мосту после завтрака, направляясь в русскую православную церковь. По жестикуляции Анри и кивкам двух его спутников я понимаю: они говорят обо мне. Я не могу противиться желанию и ускоряю шаг.

– Господа! – громко говорю я. – Радостно видеть, что вы не пренебрегаете своими обязанностями!

Я предполагал услышать виноватый смех, даже увидеть смущение. Но на трех лицах, повернувшихся ко мне, мрачное, даже вызывающее выражение. Я оскорбил их буржуазную мораль в большей степени, чем предполагал. Остаток пути до статистического отдела мы проходим молча, и я до конца дня не выхожу из своего кабинета.

Солнце в Париже заходит вскоре после семи. В восемь настолько сумеречно, что читать уже невозможно. Лампу я не включаю.

День переходит в холодный вечер, и дерево старого здания потрескивает. Смолкают птицы в министерском саду. Геометрические пропорции теней растут. Я сижу за своим столом, жду. Если когда и было подходящее время для материализации призраков Вольтера и Монтескьё, то сейчас. В половине девятого, открыв дверь, я чуть ли не ожидаю увидеть в коридоре парик с кудряшками, бархатный фрак. Но старинный дом кажется пустым. Все отправились смотреть фейерверк на Трокадеро. Даже Капио. Передняя дверь должна быть заперта. Все здание в моем распоряжении.

Я достаю из ящика стола кожаный чехол с отмычками, оставленный мне Девернином несколько месяцев назад. Поднимаясь по лестнице, я чувствую всю нелепость ситуации: начальник секретной службы вынужден взламывать двери в архив своего собственного отдела. Но я рассмотрел проблему со всех сторон и не вижу решения лучше. По меньшей мере игра стоит свеч.

Я опускаюсь на колени перед дверью Гриблена. Моим первым открытием становится тот факт, что работать отмычкой легче, чем я думал. Как только я подбираю подходящий инструмент, мне удается нащупать насечку с нижней стороны задвижки. Остается только нажать. Дальше, не ослабляя нажима левой рукой, правой, вставив вторую отмычку, поднимаю диски. Первый, второй и, наконец, третий – шпинек соскальзывает вперед, раздается щелчок хорошо смазанного механизма, и дверь открывается.

Я включаю электрическое освещение. Чтобы открыть отмычкой все замки в архиве, потребуется несколько часов, но я помню, что ключи Гриблен держит в левом ящике стола. После десяти минут терпеливых проб и ошибок замок подается, и я открываю ящик. Ключи лежат на своем месте.

Неожиданно раздается хлопок, от которого у меня замирает сердце. Я смотрю в окно. В километре от меня прожектора на верху Эйфелевой башни освещают через Сену площадь Согласия. Лучи пронзают пучки звездочек, взрывающихся с таким громким звуком, что в старинных рамах дребезжат стекла. Я смотрю на часы. Девять. Они опоздали на полчаса. По расписанию фейерверк должен продолжаться еще полчаса.

Я беру связку ключей Гриблена и пытаюсь открыть ближайший шкаф.

Сообразив, какой ключ от какого замка, я открываю все ящики. Самое важное для меня – собрать материалы, поступившие от агента Огюста.

Склеенные документы уже начинают желтеть. Они шелестят, как сухие листья, когда я складываю их в стопки: письма и телеграммы от гауптмана Даме в Берлине, подписанные его псевдонимом Дюфур, письма Шварцкоппену от немецкого посла, графа Мюнстера, и письма Паниццарди – от итальянского посла, синьора Рессмана, и военному атташе Австро-Венгерской империи полковнику Шнайдеру. Я нахожу конверт с пеплом, датированный ноябрем 1890 года. Нахожу письма Шварцкоппену от итальянского военно-морского атташе Росселини, от британского военного атташе полковника Талбота. Здесь сорок или пятьдесят писем от Эрманс де Веде – «Мой дорогой, обожаемый друг…», «Мой Макси…» – и, вероятно, раза в два больше от Паниццарди: «Мой дорогой малютка…», «Мой котик…», «Мой дорогой пидер…».

В прежние времена мне стало бы не по себе – даже отвратительно, – попади мне в руки такие интимные материалы. Теперь это не так.

Среди всего этого шифрованная телеграмма от Паниццарди, отправленная в три часа в пятницу 2 ноября 1894 года:

Начальнику Генерального штаба, Рим. 913 44 7836 527 3 88 706 6458 71 18 0288 5715 3716 7567 7943 2107 0018 7606 4891 6165 Паниццарди

К телеграмме прикреплен расшифрованный текст, написанный рукой генерала Гонза:

Капитан Дрейфус арестован. У военного министерства есть свидетельства его работы на Германию. Мы приняли все необходимые меры предосторожности.

Я переписываю текст в свой блокнот. За окном Эйфелева башня в каскаде мечущихся огней. Наконец я слышу громкий последний взрыв, и все медленно погружается в темноту. Представление закончено. По моим оценкам, на то, чтобы вырваться из толпы в саду Трокадеро и вернуться в отдел, требуется около получаса.

Сосредотачиваюсь на склеенных документах.

Многие из них неполные или бессодержательные, их смысл остается интригующе непонятным. Мне внезапно кажется безумием пытаться вложить какой-то глубокий смысл в подобный мусор – чем мы лучше древних жрецов, которые определяли политику, изучая внутренности животных? У меня в глазах словно песок. Я сидел у себя в кабинете без еды с полудня. Вероятно, поэтому, увидев критически важный документ, я поначалу упускаю его значение и перехожу к следующему. Но что-то цепляет меня, и я возвращаюсь к нему.

Это короткая записка, написанная аккуратным почерком черными чернилами на линованной белой бумаге, разорванная на двадцать кусочков, часть из которых отсутствует. Автор предлагает продать Шварцкоппену «секрет бездымного пороха». Подписана она «Ваш преданный Дюбуа» и датирована 21 октябрем 1894 года – две недели спустя после ареста Дрейфуса.

Чуть глубже в папке я нахожу документ, написанный двумя днями позднее: Дюбуа опять адресуется немецкому атташе:

Я могу достать для Вас патрон винтовки Лебеля[49], анализ содержимого которого позволит Вам раскрыть секрет бездымного пороха.

Шварцкоппен, похоже, не предпринял никаких ответных шагов по письму. Да и с какой стати? Письмо довольно эксцентрично, и я думаю, он мог бы зайти в любой бар в любом гарнизонном городке во Франции и приобрести патрон к «винтовке Лебеля» по цене кружки пива.

Но меня интересует имя подписавшего. Дюбуа? Я уверен, что несколько секунд назад видел это имя. Возвращаюсь к стопке писем от Паниццарди Шварцкоппену. «Моя прекрасная девочка…», «Моя маленькая зеленая собачка…», «Твой преданный гомик второго класса…», «Дорогой верхний гомик…» Вот оно: записка от 1893 года, в которой итальянец сообщает Шварцкоппену: «Видел Дюбуа».

К письму приложена ссылка на папку. У меня уходит еще несколько минут, чтобы разобраться в системе Гриблена и найти упомянутую папку. В ней обнаруживается короткий доклад, адресованный полковнику Сандерру и написанный майором Анри, он датирован апрелем 1894 года и касается возможной личности, скрывающейся за псевдонимом Дюбуа, который предоставил немцам и итальянцам «архитектурный план Ниццы». Анри предполагает, что это некий Жак Дюбуа, печатник, который работает на фабрике, выполняющей работы для военного министерства: вероятно, он же предоставил немцам крупномасштабные рисунки укреплений в Туле, Реймсе, Лангре, Нёфшато и других. Готовя печатную машину к запуску, он легко может сделать несколько пробных отпечатков для себя. «Я разговаривал с ним вчера, – сообщает Анри, – и обнаружил, что это жалкий тип, фантазер с криминальным складом довольно ограниченного ума. Он не имеет доступа к секретным материалам. Переданные им планы имеются в общем доступе. Рекомендации: необходимости в дальнейших действиях нет».

Значит, вот оно: «Д.» – не Дрейфус, а Дюбуа.

«Прикажите мне расстрелять человека, и я сделаю это…»

Я тщательно переписываю источник каждого документа и место нахождения папки и теперь приступаю к кропотливому занятию по укладке документов обратно. У меня уходит минут десять на то, чтобы вернуть все на прежние места, запереть шкафы, протереть поверхности стола. Заканчиваю я в начале одиннадцатого. Я кладу ключи Гриблена в ящик стола, становлюсь на колени и приступаю к трудной задаче запирания замка. Чувствую, как бегут минуты, пока я манипулирую двумя тонкими металлическими отмычками. Руки у меня неловкие от усталости и скользкие от пота. По какой-то причине мне кажется, что запереть замок гораздо труднее, чем открыть его. Наконец мне это удается. Я выключаю свет.

Остается только запереть дверь в архив. Я все еще стою на коленях в коридоре, вожусь с дисками, когда мне кажется, что я слышу хлопок двери внизу. Замираю, прислушиваюсь. Никаких подозрительных звуков. Вероятно, послышалось. Я возобновляю неудачные попытки. Но потом отчетливо слышу скрип ступеней на площадке второго этажа, кто-то поднимается по лестнице в архив. Я почти закончил с последним диском, и мне не хочется бросать начатое. И только когда скрип ступеней становится громче, понимаю, что время мое истекло. Я кидаюсь к противоположной стене, пробую ближайшую дверь – заперта, – пробую следующую, она открывается, и я проскальзываю внутрь.

Прислушиваюсь к медленным, осторожным шагам по коридору. В зазоре между дверью и косяком вижу Гриблена. Бог ты мой, есть ли у этого несчастного что-нибудь еще, кроме работы. Он останавливается перед дверью архива и вытаскивает ключ. Вставляет его в замочную скважину и пытается повернуть. Лица его я не вижу, но замечаю, как цепенеют его плечи. Что такое? Архивист нажимает на ручку и осторожно приоткрывает дверь. Внутрь он не входит – стоит на пороге, прислушивается. Потом распахивает дверь, включает свет и входит внутрь. Я слышу, как он проверяет ящики своего стола. Несколько секунд спустя Гриблен выходит в коридор и смотрит в одну сторону, в другую. Он должен выглядеть нелепой маленькой фигурой – крохотный тролль в темном костюме. Но почему-то таким не кажется. В нем есть что-то зловещее, когда он стоит там, встревоженный и подозрительный, – этот человек для меня опасен.

Наконец – предположительно, уверившись в том, что он как-то не так запер замок, – Гриблен возвращается в архив и закрывает дверь. Я жду еще десять минут. Потом снимаю туфли и в носках, на цыпочках прохожу мимо его лежбища.

Возвращаясь в свою квартиру, я останавливаюсь посреди моста и бросаю футляр с отмычками в Сену.

В течение нескольких следующих дней царь посещает Нотр-Дам, именует новый мост в честь своего отца, обедает в Версале.

Пока он занимается своими делами, я занимаюсь своими.

Я перехожу на другую сторону улицы, чтобы встретиться с полковником Фуко, который вернулся из посольства в Берлине, чтобы присутствовать во время визита гостей из России. Мы обмениваемся любезностями, потом я спрашиваю его:

– Вы встречались с Рихардом Куэрсом после той встречи, что мы организовали в Базеле?

– Да, он пришел и горько сетовал. Как я понял, ваши офицеры решили задать ему трепку. Кого, черт возьми, вы прислали?

– Моего заместителя, майора Анри, моего офицера капитана Лота и двух полицейских. А что случилось? Что вам говорил Куэрс?

– Он сказал, что поехал с хорошим настроением, чтобы рассказать о том, что ему известно о немецком агенте во Франции, но, приехав в Швейцарию, почувствовал, что его принимают за лжеца и выдумщика. Особенно отличался один французский офицер – толстый, краснолицый, – который запугивал его, все время прерывал, давал понять, что не верит ни одному его слову. Насколько я понимаю, это была выработанная тактика?

– Я об этом не знаю. Ничего не знаю.

Фуко изумленно смотрит на меня:

– Ну, намеренно это было сделано или нет, но больше Куэрс на контакт с вами не выйдет.

Отправляюсь к Тону в управление уголовной полиции.

– Я по поводу вашей поездки в Базель, – говорю я.

На его лице сразу появляется обеспокоенное выражение. Тон не хочет, чтобы у кого-то из-за него были неприятности. Но мне ясно, что та поездка не дает ему покоя.

– Я не буду ссылаться на вас, – обещаю я ему. – Просто расскажите мне, что происходило.

Долго уговаривать его не приходится. Он, похоже, рад снять груз с души.

– Вы помните изначальный план, полковник? – спрашивает Тон. – Он был проработан от и до. Я проводил Куэрса с немецкого вокзала до собора, увидел, как он вступил в контакт с моим коллегой Вюлекаром, потом проводил обоих до «Швейцерхофа», где наверху его уже ждали майор Анри и капитан Лот. После этого я вернулся в бар на вокзале и стал ждать. Часа, кажется, три спустя неожиданно появился Анри и заказал выпивку. Я спросил у него, как идут дела, и он ответил: «Я уже наелся этим выродком – вы же знаете его манеру, – узнать от него ничего невозможно, готов поставить на это месячное жалованье». Я у него спросил: «А что вы так рано вернулись?» А он ответил: «Ну, я изображал большую шишку, делал вид, что выхожу из себя, а потом вообще ушел. Оставил его с Лотом: пусть парень попытается!» Я, конечно, был разочарован и потом спросил: «Вам известно, что я давно знаю Куэрса? Известно, что он любит абсент? Он вообще большой любитель выпивки. Может быть, следовало подойти к нему с этой стороны. Если у капитана Лота ничего не получится, хотите – я могу попробовать?»

– И что на это ответил майор Анри?

Тон продолжает довольно достоверно изображать Анри.

– «Нет, – говорит он, – не стоит оно того. Забудьте об этом». В шесть часов капитан Лот закончил свой разговор и пришел на вокзал, и я снова обратился к Анри: «Послушайте, я хорошо знаю Куэрса, почему бы вам не позволить мне пригласить его на выпивку?» – Но он повторил то, что говорил прежде: «От него никакого толку. Мы здесь попусту теряем время». Потом мы сели на ночной поезд в Париж, на этом дело закончилось.

Вернувшись в свой кабинет, я завожу досье на Анри. У меня нет ни малейших сомнений: Анри – тот самый человек, который сфальсифицировал дело Дрейфуса.

Ни статистический отдел, ни даже военное министерство не специализируются на раскрытии шрифтов. Этим занимается команда из Министерства иностранных дел, в ней всего семь человек, а возглавляет ее гениальный майор Этьен Базери. Майор знаменит тем, что взломал Великий шифр Людовика XIV и раскрыл тайну Железной Маски. Он точно соответствует представлениям об эксцентричном таланте – неухоженный, резкий, забывчивый. К тому же попасть к нему не так-то легко. Дважды прихожу я на набережную д’Орсе под предлогом другого дела и пытаюсь найти Базери, но его люди говорят мне, что никто не знает, где он. И только в конце месяца нахожу я майора в его кабинете. Он сидит за столом с отверткой в руках и цилиндрическим шифровальным устройством, разобранным на части, которые лежат вокруг. Теоретически я старше его по званию, но Базери не отдает честь и даже не встает – он никогда не верил в звания, как не верит в стрижку или бритье и даже, судя по атмосфере в его кабинете, в мытье.

– Дело Дрейфуса, – говорю я ему. – Телеграмма от итальянского военного атташе майора Паниццарди, отправленная в Генеральный штаб в Риме второго ноября тысяча восемьсот девяносто четвертого года.

Базери смотрит на меня, прищурившись за грязными очками:

– И что?

– Вы ее расшифровывали?

– Да. Девять дней потратил. – Он возвращается к своей машине.

Я достаю блокнот и распахиваю его. На одной странице – закодированный текст, который я скопировал из папки в архиве, на другой – расшифровка рукой Гонза:

Капитан Дрейфус арестован. У военного министерства есть свидетельства его работы на Германию. Мы приняли все необходимые меры предосторожности.

– Это ваша расшифровка? – Я показываю текст Базери.

Он смотрит на запись. Тут же его глаза загораются от ярости.

– Бог ты мой, вы там никогда не успокаиваетесь? – Он отталкивает стул, проходит по кабинету и, распахнув дверь, кричит: – Бийкок! Принеси мне телеграмму Паниццарди! – Потом поворачивается ко мне. – Раз и навсегда, полковник, там написано не то, и сколько ни желай, чтобы там было написано иное, оно не изменится.

– Постойте! – Я поднимаю руку, чтобы успокоить его. – За этим, очевидно, стоит какая-то неизвестная мне история. Я хочу, чтобы у меня не осталось никаких сомнений: вы говорите, что здесь неточная передача расшифрованной вами телеграммы?

– Единственная причина, по которой мы потратили на это девять дней, состояла в том, что ваше министерство никак не хотело верить фактам!

Молодой, нервозного вида человек, предположительно Бийкок, приносит папку. Базери выхватывает ее у него, распахивает.

– Вот она, видите, – телеграмма в оригинале. – Он показывает ее мне. Я узнаю почерк итальянского атташе. – Паниццарди отнес ее в телеграфное бюро на проспекте Монтень в три часа ночи. К десяти, благодаря нашей договоренности с телеграфной службой, она была здесь, у нас в отделе. К одиннадцати полковник Сандерр стоял ровно на том месте, на котором сейчас стоите вы, и требовал, чтобы мы ее расшифровали в крайне срочном порядке. Я ему сказал, что это невозможно, что это шифр повышенной сложности, нам никогда не удавалось взламывать такие шифры. «А если вам гарантируют, что здесь есть некое слово?» – спросил он. Я ему ответил, что тогда дело другое. И он назвал это слово: «Дрейфус».

– А откуда ему было известно, что Паниццарди упоминает Дрейфуса?

– Должен согласиться, это было очень остроумно организовано. Сандерр сказал мне, что предыдущим днем он организовал утечку этого имени в газеты, оно называлось как имя человека, подлежащего аресту за шпионаж. Он говорил, что тот, кто использует Дрейфуса, должен был запаниковать и сообщить своему начальству. Когда его люди, следившие за Паниццарди, доложили, что тот в три ночи ходил на телеграф, полковник Сандерр, естественно, решил: его тактика сработала. Но, к сожалению, когда мне удалось расшифровать послание, оно оказалось совсем не таким, какое требовалось ему. Можете прочитать сами.

Базери показывает мне телеграмму: расшифровка написана под цифрами закодированного текста.

Если капитан Дрейфус не имел никаких контактов с Вами, то было бы уместно попросить посла опубликовать официальное опровержение, чтобы избежать комментариев прессы.

Я дважды перечитываю текст, чтобы убедиться, что понимаю все скрытые смыслы.

– Значит, из этого вытекает, что Паниццарди, вопреки убеждению полковника Сандерра, фактически ничего не знал о Дрейфусе?

– Именно! Но Сандерр никак не хотел с этим соглашаться. Он утверждал, что мы где-то неверно расшифровали слово. Сандерр довел свою информацию до самого высокого начальства. Он даже организовал через одного из своих агентов утечку для Паниццарди свежей информации о каком-то ином деле, чтобы вынудить того отправить в Рим еще одну шифрованную телеграмму, содержащую определенные технические термины. Расшифровав и эту телеграмму, мы продемонстрировали, вне всяких сомнений, что наша прежняя расшифровка была правильной. Так что, пожалуйста, полковник, не вынуждайте нас еще раз проделывать ту же работу.

Я провожу подсчеты в голове. Девять дней от 2 ноября – это 11 ноября. Суд начался 19 декабря. А это значит, что более чем за месяц до того, как Дрейфус предстал перед судом, статистический отдел знал: фраза «этот опустившийся тип Д.» никак не может относиться к Дрейфусу, потому что Паниццарди никогда о нем не слышал, если только он не обманывал свое начальство. Но зачем бы ему это делать?

– И у вас нет никаких сомнений, что вы представили в военное министерство правильную версию расшифровки? – спрашиваю я.

– Ни малейших. Я дал расшифровку Бийкоку, чтобы он доставил ее лично.

– Вы не помните, кому вы ее вручили? – спрашиваю я Бийкока.

– Да, полковник, прекрасно помню, потому что вручил ее лично министру – генералу Мерсье.

Вернувшись в статистический отдел, я чувствую запах сигаретного дыма из моего кабинета, а когда открываю дверь, обнаруживаю за моим столом генерала Гонза. Анри опирается внушительным задом на кромку моего стола.

– Долго же вас не было, – весело говорит Гонз.

– Я не знал, что у нас назначена встреча.

– Никакой встречи и не было назначено. Я просто решил заглянуть.

– Прежде вы никогда этого не делали.

– Неужели? Видимо, мне нужно делать это почаще. Вы тут проводите какую-то маленькую самостоятельную операцию. – Он протягивает руку. – Если позволите, я заберу у вас секретную папку по Дрейфусу.

– Конечно. Можно узнать почему?

– Не стоит.

Мне хочется возразить. Я смотрю на Анри. Он чуть приподнимает брови.

«Вам придется отдать ему то, что он просит, полковник, – он начальник».

Я медленно отпираю сейф, судорожно подыскиваю аргументы, чтобы сохранить материалы у себя. Достаю конверт, названный «Д.». Неохотно протягиваю его Гонзу. Он заглядывает внутрь и быстро просматривает содержимое.

– Все на месте? – язвительно спрашиваю я.

– Это в ваших интересах! – Гонз улыбается мне – чисто механическое движение нижней части лица, лишенное всякого юмора. – А теперь ввиду вашего неминуемого убытия в инспекционную поездку нам необходимо провести некоторые административные изменения. С этого дня майор Анри будет доставлять материалы от агента Огюста непосредственно ко мне.

– Но это наш основной источник!

– Да, именно поэтому материалы и должны поступать ко мне как к главе департамента разведки. Вы не возражаете, Анри?

– Как скажете, генерал.

– Меня снимают с должности?

– Нет, конечно, мой дорогой Пикар! Просто для повышения эффективности работы мы производим некоторый пересмотр обязанностей. Все остальное по-прежнему в ваших руках. Значит, решено. – Гонз встает и гасит сигарету. – Мы скоро поговорим, полковник. – Он обеими руками прижимает к груди конверт с материалами по Дрейфусу. – Можете не беспокоиться, за нашим драгоценным малюткой я буду присматривать в оба глаза.

После его ухода Анри переводит на меня взгляд, сконфуженно пожимает плечами.

– Вам следовало прислушаться к моему совету, – говорит он.

Я слышал от тех, кто ходил на публичные казни на улице Рокет, что головы гильотинированных некоторое время еще демонстрируют признаки жизни. Их щеки подергиваются. Глаза моргают. Губы двигаются.

Неужели эти отрубленные головы на миг пребывают в иллюзии, что они еще живы? Неужели они, прежде чем их накроет тьма, видят людей вокруг и воображают, что все еще могут общаться с ними?

Так себя чувствую и я после посещения Гонза. Я продолжаю приходить на службу в обычные часы, словно я все еще жив. Читаю доклады. Общаюсь с агентами. Провожу совещания. Пишу еженедельный «бланк» начальнику Генерального штаба: немцы планируют военные маневры в Эльзас-Мозеле, они все чаще используют собак, прокладывают телефонный кабель в Бюссане близ границы. Но это движение губ мертвеца. Реальное управление отделом перешло через дорогу в министерство, где происходят регулярные встречи между Гонзом и моими офицерами – Анри, Лотом и Грибленом. Я слышу, как они выходят. Как возвращаются. Они что-то замыслили, только я не знаю что.

Меня словно не существует. Я не могу докладывать новости начальству, поскольку должен исходить из того, что они и без меня знают это. Несколько дней я взвешиваю – не обратиться ли мне непосредственно к президенту, но потом прочитываю его последнюю речь, произнесенную в присутствии генерала Бийо: «Армия – это сердце и душа народа, зеркало, в котором Франция видит свое самое прекрасное отражение самоотрицания и патриотизма. Армия занимает первое место в мыслях правительства и в гордости страны». После этого я понимаю, что он никогда не поднимет оружия в защиту презренного еврея против «сердца и души народа». К тому же очевидно, что я не могу поделиться своими открытиями с кем-то, не входящим в правительство, – ни с сенатором, ни с судьей, ни с журналистом, – не выдав самых секретных источников разведки. То же относится и к семье Дрейфуса. К тому же уголовная полиция не спускает с них глаз.

Но самое главное, предательство армии для меня неприемлемо: армия – мои сердце и душа, мое зеркало, мой идеал.

Я скован по рукам и ногам и жду, когда что-нибудь случится.

Как-то ранним ноябрьским утром по пути на службу на углу проспекта Клебер я вижу газетный киоск. Уже собираюсь обойти его, но вдруг замираю на месте: ровно посредине страницы «Матэн» напечатана факсимильная копия «бордеро».

Оглядывая людей, читающих на улице, подавляю в себе инстинктивное желание выхватить у них газеты: неужели они не понимают, что это государственный секрет? Покупаю номер газеты и отхожу в подворотню. Иллюстрация в полный размер явно сделана с одной из фотографий Лота. Статья озаглавлена «Доказательство», ее тон категорически антидрейфусовский. Мне тут же приходит в голову, что это дело рук одного из экспертов-графологов, поддержавших обвинение. Выбор времени тоже понятен – три дня назад был опубликован памфлет Лазара «Судебная ошибка: правда о деле Дрейфуса». Памфлет содержит яростные нападки на графологов. У них есть профессиональный мотив желать, чтобы все по-прежнему верили, что автором «бордеро» был Дрейфус. Но самое главное: они все сохранили копии.

Я останавливаю экипаж, чтобы как можно скорее добраться до места службы. Хотя статья вроде бы поддерживает приговор Дрейфусу, для нашего отдела это настоящее бедствие. Шварцкоппен, как и весь остальной Париж, прочтет «бордеро» за завтраком. Когда он поймет, что его частная переписка оказалась в руках французской разведки, он подавится, а потом попытается сообразить, как документ попал к нам в руки. Долгую карьеру агента Огюста можно считать законченной. А что Эстерхази? Мысль о том, как он будет реагировать, увидев свой почерк в газетном киоске, – единственное, что доставляет мне удовольствие. В особенности когда попозже ко мне приходит Девернин сообщить, что предатель, за которым ведется наблюдение, выбежал без головного убора из квартиры Четырехпалой Маргариты прямо под дождь и выглядел так, «будто все руки ада тянутся к нему».

Меня вызывает генерал Бийо. Присылает капитана, который говорит, что министр немедленно требует меня в свой кабинет.

Мне бы хотелось подготовиться к этому испытанию, потому я отвечаю капитану:

– Иду немедленно. Скажите генералу, что сейчас буду.

– Извините, полковник. Мне приказано сопроводить вас к нему сразу же.

Я беру фуражку с вешалки. Выходя в коридор, замечаю Анри – он стоит у своего кабинета с Лотом. Что-то в их позах – сочетание напряженности, любопытства, триумфа – говорит мне: они знали об этом вызове и хотели увидеть, как я буду выходить. Мы обмениваемся вежливыми кивками.

Капитан и я направляемся к уличному входу во дворец де Бриенн.

– Я сопровождаю полковника Пикара к министру…

Мы поднимаемся по мраморной лестнице, и я вспоминаю, как спешил по ней в день разжалования Дрейфуса: безмолвный сад в снегу, Мерсье и Буадефр греют задницы у горящего камина, изящные пальцы неспешно крутят глобус, показывают на Чертов остров…

И опять Буадефр в кабинете министра. Он сидит за столом для совещаний с Бийо и Гонзом. Перед Бийо закрытая папка. Три генерала сидят бок о бок – комитет по повешению.

Министр разглаживает свои моржовые усы и говорит:

– Садитесь, полковник.

Я предполагаю, мне сейчас будут предъявлять упреки в утечке «бордеро», но Бийо застает меня врасплох. Он начинает без всякого вступления:

– Нам передали анонимное письмо. Из него вытекает, что в палате депутатов майор Эстерхази вскоре будет объявлен сообщником Дрейфуса. Вы не имеете соображений, где автор этого письма мог получить информацию, что Эстерхази под подозрением?

– Ни малейших.

– Полагаю, мне не нужно вам говорить, что это ставит огромный вопрос в конфиденциальности вашего расследования?

– Конечно нет. Я с ужасом узнаю о таком письме.

– Это невыносимо, полковник! – Щеки у Бийо краснеют, глаза выпучиваются. Он вдруг на моих глазах превращается в желчного старого генерала, любимца карикатуристов. – Сначала становится известно о существовании досье! Потом на первой странице газеты печатают копию «бордеро»! А теперь это! Мы неизбежно приходим к выводу, что у вас развилась одержимость – а точнее, опасная мания, – вы непременно хотите подменить Дрейфуса майором Эстерхази и готовы на все, чтобы добиться своего, включая и передачу секретной информации в прессу.

– Дело очень нехорошее, Пикар, – произносит Буадефр. – Очень. Я в вас разочарован.

– Могу вас заверить, генерал, я никогда и никому не говорил о проведении расследования. И уж конечно не Эстерхази. И я никогда не допускал никаких утечек в прессу. Мое расследование не вопрос личной одержимости. Я просто следовал логике фактического материала, который указывает на Эстерхази.

– Нет-нет! – качает головой Бийо. – Вы не подчинились конкретному приказу не трогать дело Дрейфуса. Вы действовали, как шпион в собственном отделе. Я сейчас могу вызвать одного из моих дежурных и препроводить вас в Шерш-Миди по обвинению в нарушении приказа.

Следует пауза, потом Гонз говорит:

– Если все дело в логике, полковник, что бы вы сделали, если бы я предъявил вам неопровержимое доказательство вины Дрейфуса?

– Если бы неопровержимое, то я, безусловно, принял бы его. Но не думаю, что такое доказательство существует в природе.

Гонз смотрит на Бийо – тот открывает папку. В ней оказывается единственный лист.

– Мы недавно перехватили с помощью агента Огюста письмо от майора Паниццарди полковнику Шварцкоппену, – говорит Бийо. – Вот пассаж, имеющий отношение к делу:

Я читал, что некий депутат собирается задать вопросы о Дрейфусе. Если кто-то в Риме потребует новых объяснений, я скажу, что никогда не имел никаких дел с этим евреем. Если кто-то спросит тебя, отвечай так же, потому что никто никогда не должен узнать, что с ним случилось.

Александрин

– Вот так-то! – Бийо с огромным удовлетворением закрывает папку. – Что вы на это скажете?

Конечно, это подделка. Иначе и быть не может.

Я сохраняю спокойствие:

– Позвольте узнать, когда было написано это письмо?

Бийо смотрит на Гонза, и тот отвечает:

– Майор Анри получил его обычным путем около двух недель назад. Оно было написано по-французски, поэтому он собрал его сам.

– Могу я увидеть оригинал?

Гонз встает на дыбы:

– Зачем?

– Только затем, чтобы я мог увидеть, как он выглядит.

– Я искренне надеюсь, полковник Пикар, – ледяным голосом произносит Буадефр, – что вы не сомневаетесь в честности майора Анри. Письмо было получено и восстановлено – и все. Мы делимся с вами этой информацией в надежде, что о его существовании не станет известно прессе и вы наконец откажетесь от вашего пагубного убеждения в невиновности Дрейфуса. В противном случае последствия для вас будут весьма серьезные.

Я перевожу взгляд с одного генерала на другого. Значит, вот до чего скатилась армия Франции. Они либо самые большие дураки в Европе, либо самые большие негодяи – не знаю, что хуже для моей страны. Но инстинкт самосохранения остерегает меня: не вступай в противостояние с ними сейчас. Я должен притвориться убитым.

– Если у вас нет сомнений в подлинности письма, то я, естественно, принимаю это как факт, – чуть киваю я.

– Тогда вы должны принять как факт и то, что Дрейфус виновен.

– Если документ подлинный – да, так оно и должно быть.

Ну вот. Дело сделано. Не знаю, что еще я мог сказать в тот момент, чтобы способствовать облегчению положения Дрейфуса.

– Ввиду вашей безупречной прошлой службы, полковник, мы готовы не предпринимать судебных действий против вас. По крайней мере, в настоящий момент. Однако мы ждем, что вы передадите все документы вашего расследования по майору Эстерхази майору Анри, включая и «пти блю». И вы должны немедленно отбыть на вокзал в Шалоне, чтобы отправиться в инспекционную поездку по шестому и седьмому корпусам.

– Я забираю ключи от вашего кабинета, дорогой Пикар, если позволите, – снова улыбается Гонз. – Возвращаться в отдел вам нет необходимости. Ежедневное руководство майор Анри возьмет на себя. А вы езжайте домой и собирайте вещи.

Я кладу в чемодан одежды на три-четыре дня. Прошу консьержку переправлять мою почту в военное министерство. У меня еще остается достаточно времени до поезда – он отходит в семь часов, – чтобы зайти к нескольким людям и попрощаться.

Полин в семейной квартире на улице Помп наблюдает, как ее девочки пьют чай. Увидев меня, она начинает волноваться.

– Филипп может вернуться в любую минуту, – шепчет Полин, выйдя из квартиры и притворив дверь.

– Не волнуйся, я не собираюсь заходить.

Я стою на площадке, за мной – чемодан, и я сообщаю ей, что уезжаю.

– Надолго?

– Должно быть, на неделю или около того, но, если окажется, что дольше и тебе понадобится связаться со мной, пиши на мое имя в министерство – только осторожнее с тем, что пишешь.

– А разве что-то случилось?

– Нет. Но предосторожность никогда не помешает.

Я целую ей руку и прижимаю ее к моей щеке.

– Мама! – раздается визгливый голос из квартиры.

– Тебе лучше идти, – говорю я.

Я останавливаю экипаж, еду на бульвар Сен-Жермен и прошу извозчика подождать. Уже наступила темнота, и огни большого дома ярко светят в ноябрьском мраке. В доме атмосфера активности: Бланш ждет гостей на свой музыкальный вечер.

– Незнакомец! – приветствует меня она. – Ты слишком рано.

– Я не буду заходить, – говорю я. – Боюсь, мне придется уехать из Парижа на несколько дней. – Я повторяю ей инструкции, какие дал Полин: если ей понадобится связаться со мной, то это нужно сделать через министерство, но она должна писать осмотрительно. – Привет Эмери и Матильде.

– Ах, Жорж! – довольно вскрикивает Бланш, потом щиплет меня за щеку и целует в кончик носа. – Ты – тайна!

Я забираюсь в экипаж и вижу ее в окне – она рассаживает музыкантов по местам. Я обвожу взглядом люстры, множество комнатных растений, стульев в стиле Людовика XIV, обтянутых бледно-розовым шелком, вижу зайчики, пускаемые полированными сосной и кленом музыкальных инструментов. Бланш улыбается одному из скрипачей, показывая ему, где он должен сидеть. Извозчик взмахивает кнутом – и это мирное видение исчезает из вида.

Напоследок я заезжаю к Луи Леблуа. И опять извозчик ждет меня, и опять я не вхожу – прощаюсь, стоя на лестничной площадке. Луи только что вернулся из суда. Он сразу же замечает мое настроение.

– Ты, вероятно, не можешь говорить о том, что случилось?

– К сожалению.

– Если я тебе понадоблюсь, ты всегда найдешь меня.

Я возвращаюсь в экипаж, оглядываю улицу Юниверсите, здание статистического отдела. Даже в темноте оно кажется темным пятном. Обращаю внимание, что шагах в двадцати за нами стоит такси с огоньком парка Пуасоньер-Монмартр. Оно трогается вместе с нами, а когда мы подъезжаем к Восточному вокзалу, останавливается на приличном расстоянии. Вероятно, за мной наблюдали с того момента, как я вышел из своей квартиры. Они не хотят рисковать.

На рекламной тумбе у вокзала среди объявлений и театральных афиш Опера Комик и Комеди Франсез вижу плакат, воспроизводящий копию «бордеро» из «Матэн» и образец почерка Дрейфуса: когда они рядом, видно, насколько они непохожи. Матье уже заплатил за эти плакаты и их расклейку по всему Парижу. Быстрая работа! «Где доказательство?» – гласит заголовок. Любому, кто назовет автора почерка на «бордеро», гарантируется вознаграждение.

«Он не собирается сдаваться, – думаю я. – Пока его брат не окажется на свободе или не умрет».

Я закидываю чемодан на багажную полку наверху и сажусь на свое место в переполненном поезде, отправляющемся на восток, эта мысль, по крайней мере, дает мне какую-то надежду.

Часть вторая

Глава 16

Военный клуб в Сусе поглядывает на море из-за пыльных пальм, перед ним, за современной постройкой таможенного склада, немощеная площадь. Сверкание залива Хаммамет в этот день особенно ослепительно, солнце словно отражается полированным металлом, и мне приходится прикладывать ко лбу ладонь. Мимо проходит мальчишка в длинной одежде, он ведет козу на веревке. Сияние расплавляет обе фигуры в смолисто-черные силуэты.

Внутри тяжелых кирпичных стен декор Военного клуба не делает скидок на Северную Африку. Деревянные панели, мягкие кресла и стандартные лампы с кисточками – такие же можно увидеть в гарнизонах во Франции. У меня вошло в привычку после завтрака сидеть в одиночестве у окна, пока мои коллеги – офицеры Четвертого тунисского стрелкового полка играют в карты, дремлют или читают французские газеты четырехдневной давности. Мое спокойствие никто не нарушает. Хотя они относятся ко мне с почтением, отвечающим моему званию, однако сохраняют дистанцию… и кто их может за это обвинять? В конечно счете во мне есть, наверное, что-то неподобающее, какая-то позорная печать, погубившая мою карьеру. Иначе почему бы тогда самого молодого полковника в армии переводить в такую дыру? Алая ленточка ордена Почетного легиона на фоне небесно-голубого мундира моего нового полка притягивает их зачарованные взгляды, словно пулевая рана.

Как обычно, около трех часов в высокую стеклянную дверь входит молодой ординарец с вечерней почтой. Это смазливый – на манер уличного мальчишки – паренек, музыкант в полковом оркестре, зовут его Флавиан-Юбан Савиньо. Он появился в Сусе несколько дней спустя после меня – почти не сомневаюсь, что его прислал статистический отдел с приказом от Анри или Гонза шпионить за мной. Меня не столько угнетает его слежка, сколько некомпетентность.

«Слушай, – хочу я сказать ему, – если уж ты осматриваешь мои вещи, то уложи их потом так, как они лежали, постарайся вначале запомнить это. А если твоя задача перехватывать мою почту, то уж хотя бы делай вид, что ты кладешь ее в ящик, а не передаешь прямо почтовому чиновнику, – я два раза проследил за тобой и в обоих случаях видел твою небрежность».

Он останавливается перед моим стулом и отдает честь:

– Ваша почта, полковник. Отправлять что-нибудь будете?

– Спасибо. Пока нет.

– Что-нибудь я могу для вас сделать, полковник? – В его вопросе слышится чуть ли не мольба.

– Нет. Можешь идти.

Ординарец чуть покачивает бедрами при ходьбе. Один из молодых капитанов кладет газету и смотрит ему вслед. Вот еще повод для моего негодования: не тот факт, что Анри и Гонз думают, будто я могу лечь в постель с мужчиной, а именно с мужчиной типа Савиньо.

Я просматриваю почту: письмо от сестры, еще одно – от моего кузена Эдмона, оба просматривались статистическим отделом, а потом с красноречивым постоянством запечатаны клеем. Как и мой коллега по ссылке Дрейфус, я страдаю от вторжения в свою личную жизнь, хотя в моем случае письма хотя бы не цензурируются. Я получаю два доклада от агентов, их продолжают пересылать мне для поддержания легенды, будто я лишь временно отстранен от работы, эти письма тоже просматриваются. Есть письмо от Анри – узнаю его почерк школьника, мы часто обменивались письмами после моего отъезда из Парижа более полугода назад.

До недавнего времени тон нашей переписки был дружеский: «Небо здесь голубое, а жара днем стоит просто невыносимая, ничего похожего на Париж». Но потом в мае высшее командование французских войск в Тунисе приказало мне отвести полк в Сиди-Эль-Хани на три недели и провести учебные стрельбы. Для этого требовалось после дневного марша разбить лагерь в пустыне. Плохо поддающиеся обучению местные солдаты, жара и тоска, навеваемая безликим каменистым ландшафтом, а самое главное, постоянное присутствие Савиньо – все вместе исторгло из меня протестующий крик:

Мой дорогой Анри, давайте признаем публично раз и навсегда, что я освобожден от моих обязанностей. У меня нет оснований сетовать на этот факт. На что я сетую, так это на ложь и россказни, распространяющиеся обо мне на протяжении последних шести месяцев.

Я предполагаю, что Савиньо принес мне ответ от Анри. Беззаботно открываю конверт, ожидая прочесть обычные успокоительные заверения в моем скором возвращении в Париж. Но вместо этого нахожу письмо, тон которого не мог бы быть холоднее. Анри имеет честь сообщить мне, что «расследование», проведенное в статистическом отделе, пришло к выводу, что единственные «россказни», на которые я могу ссылаться в моем письме, – это те, основания для которых дал я сам, а именно: 1) проведение незаконной операции, «не имеющей отношения к службе», 2) склонение действующих офицеров к даче ложных показаний о том, что «секретный документ был перехвачен в почтовом отделении и поступил от неизвестного лица», 3) «вскрытие секретного досье и чтение его содержимого, что привело к частичному разглашению военной тайны». Анри саркастически заключает:

Что касается слова «ложь», то расследование не позволило установить, где, как и к кому это слово можно применить.

С уважением, ваш Ж. Анри

И он считается моим подчиненным! Письмо датировано понедельником, 31 мая, – неделю назад. Я смотрю на почтовую марку – штемпель от четверга, 3 июня. Я сразу же представляю, как это было: Анри написал письмо, перед отправкой переслал его через дорогу Гонзу на одобрение. Так что его неуклюжие угрозы подкреплены мощью Генерального штаба. Несмотря на африканскую жару, я на миг ощущаю холодок на коже. Но потом тревога медленно уходит, а вместо нее внутри меня начинает расти громадная злость. «С уважением, ваш»? Злость моя достигает таких размеров, что я с трудом заставляю себя не кричать и не пинать ногами мебель. Засовываю письма в карман брюк, надеваю фуражку и с такой яростью иду к двери, что ощущаю внезапную тишину, чувствуя, как вслед мне поворачиваются головы.

Я тяжело ступаю по веранде, чуть не сбив с ног двух майоров, курящих сигары, спускаюсь по ступеням, прохожу мимо обвислого триколора, пересекаю широкий бульвар к Морскому саду. Здесь даже днем в воскресенье слышится фальшивая пародия на дом – полковой оркестр наигрывает знакомые мелодии для сообщества французских эмигрантов. Наконец я останавливаюсь, чтобы взять себя в руки. Два майора смотрят мне вслед с веранды, не скрывая удивления. Разворачиваюсь и иду через маленький парк к морю, мимо эстрады с оркестром и разбитого фонтана, а потом вдоль берега.

Много месяцев я хожу в Военный клуб в обеденное время и просматриваю газеты в надежде найти новые откровения о Дрейфусе. В частности, я рассчитывал, что рано или поздно кто-нибудь распознает почерк Эстерхази на «бордеро» и обратится непосредственно к семье Дрейфуса. Но в прессе так ничего и не появилось – об этом деле больше даже не упоминают. Я иду мимо рыбацких лодок, наклонив голову и сцепив руки за спиной, безжалостно корю себя за трусость. Я предоставил другим исполнить мой долг. А теперь Анри и Гонз считают, что ссылка сломала меня окончательно и они могут добиться моего полного подчинения.

На пристани в южном окончании набережной, рядом со стенами старого арабского города, рыбный базар. Я останавливаюсь на минуту, смотрю, как приносят улов, вываливают его на прилавок: барабулька, дорада, хек, скумбрия. За загородкой поблизости с полдесятка черепах, их челюсти плотно обвязаны тесемкой, они еще живы, но ослеплены, чтобы не могли уползти. Черепахи производят шум, словно перекатывающиеся камушки, наползают одна на другую в отчаянном желании добраться до воды, которую они чувствуют, но больше не видят.

Мое жилье находится в военном лагере по другую сторону старого города – одноэтажная кирпичная хибара на краю плаца, в ней две комнаты, на окнах – москитные сетки, у дома веранда с двумя креслами, стол, керосиновая лампа. Во время отупляющей дневной жары на плацу никого нет. Радуясь тому, что меня никто не видит, подтаскиваю стол к краю веранды, забираюсь на него и отодвигаю незакрепленную доску наверху. Большое преимущество ситуации, когда за тобой следит неумелый шпион, и причина, по которой я не попросил удалить отсюда Савиньо, состоит в том, что он не замечает таких вот моментов. Я шарю пальцами в пустом пространстве, пока не нащупываю металл старого жестяного портсигара.

Я вытаскиваю его, возвращаю доску на место, оттаскиваю стол туда, где он стоял, и вхожу в мое жилище. Бóльшая комната совмещает функции гостиной и кабинета, шторы на окнах задернуты от солнца. Я прохожу через эту комнату в спальню, сажусь на край узкой металлической койки и открываю портсигар. Там фотография Полин, снятая пять лет назад, и несколько писем от нее: «Дорогой Жорж… Мой дражайший Жорж… Я тоскую по тебе… Я скучаю без тебя…» Через сколько рук прошли эти письма, думаю я. Их было, конечно, меньше, чем в случае переписки Дрейфуса, но вполне достаточно.

Несколько раз заходила в твою квартиру. Там все в порядке. Мадам Геро сообщила мне, что ты уехал куда-то с секретной миссией! Иногда я ложусь на твою кровать, вдыхаю твой запах – подушка все еще хранит его, и я представляю тебя там, где ты теперь, воображаю, что ты делаешь. Вот тогда мне не хватает тебя больше всего. В предвечернем свете я готова кричать от желания быть с тобой. Это физическая боль…

Мне не нужно их перечитывать, я знаю их наизусть.

В том же портсигаре фотография моей матери, семьсот франков и конверт, на котором я написал: «В случае смерти подписавшего прошу доставить президенту Республики: кроме него, никто не должен знать содержимого. Ж. Пикар». Внутри состоящий из шестнадцати пунктов отчет о моем расследовании дела Эстерхази, написанный в апреле. Отчет подробно разбирает все материалы и улики, сообщает о попытках Буадефра, Гонза и Бийо воспрепятствовать расследованию и предлагает три вывода:

1. Эстерхази – немецкий агент.

2. Единственное фактическое деяние, приписываемое Дрейфусу, совершено Эстерхази.

3. Суд над Дрейфусом проводился поверхностно, судьи действовали предвзято, исходя из уверенности в вине Дрейфуса, и пренебрегали юридическими нормами.

С минаретов арабского города доносятся крики муэдзинов, призывающих правоверных к молитве. Сейчас время асра[50], когда тень человека в два раза больше его роста. Я засовываю письмо во внутренний карман мундира и возвращаюсь под палящее солнце.

На следующий день рано утром Савиньо, как обычно, приносит в мою спальню горячую воду для бритья. Я, обнажившись по пояс, наклоняюсь перед зеркалом и намыливаю лицо. Савиньо не уходит, медлит, наблюдает за мной со спины.

Я смотрю на него в зеркало:

– В чем дело?

– Насколько я понимаю, полковник, вы договорились о встрече с генералом Леклерком в Тунисе[51].

– Мне требуется твое разрешение?

– Я подумал, может быть, вы возьмете меня с собой?

– В этом нет необходимости.

– Вы вернетесь к обеду?

– Ты свободен, Савиньо.

Он медлит, потом отдает честь и выходит. Я продолжаю бриться, но теперь спешу: у меня нет сомнений, Савиньо отправился дать телеграмму в Париж – сообщить о моей поездке в Тунис.

Час спустя с чемоданом в руке я жду у железнодорожного пути на центральной площади города. Добывающая компания недавно проложила дорогу от Суса до Туниса. Вокзала нет – локомотив просто идет по улицам. Первый знак его приближения – столб черного дыма, я вижу его издали, он поднимается над горизонтальными крышами на фоне сверкающего голубизной неба. Потом неподалеку раздается звук парового свистка, и толпа детей выбегает из-за угла, они кричат от возбуждения, преследуемые паровозом, который тащит две грузовые платформы и три вагона. Он замедляет ход и наконец останавливается, с громким шипением выплюнув облако пара. Я закидываю чемодан в вагон и поднимаюсь по ступенькам, оглядываюсь – не следует ли кто за мной, но никого в форме не вижу, только арабы, евреи и много всякий живности – курицы в клетях, овца, козленок со связанными ногам. Хозяин заталкивает его под сиденье.

Мы трогаемся с места, набираем скорость, и толпа бегущих следом детей отстает. Мы несемся по однообразному ландшафту, сквозь открытые бока вагона в него задувает пыль, вокруг оливковые рощи и серые горы в дымке слева от нас, а справа плоское сияние Средиземного моря. Каждую четверть часа наш поезд останавливается, чтобы подобрать пассажиров, которые непременно везут с собой животных, они словно из ниоткуда возникают впереди близ путей. Я засовываю руку в карман мундира, трогаю уголки моего посмертного письма президенту.

Когда мы наконец в середине дня добираемся до Туниса, я по забитой народом платформе протискиваюсь к стоянке такси. Жара в городе такая, что чуть ли не давит на плечи. В воздухе влажной взвесью висит сажа, запах специй – тмина, кориандра, перца, – табака и конского навоза. Рядом со стоянкой такси мальчик продает «Депеш тунизьен», в которой за пять сантимов дается обзор вчерашних новостей, полученных телеграфом из Парижа. Я просматриваю газету по пути в армейский штаб. О Дрейфусе по-прежнему ничего нет. Но в моих силах изменить это. Я в двадцатый раз трогаю письмо, как анархист, проверяющий динамит.

Леклерк слишком занят, и я полчаса потею в его приемной. Потом ко мне походит адъютант:

– Генерал хотел бы знать, какой у вас вопрос.

– Личное дело.

Он уходит, возвращается минуты через две:

– Генерал предлагает вам обсудить личные вопросы с генералом де Шизелем.

Де Шизель – старший офицер Четвертого тунисского стрелкового, мой непосредственный начальник.

– Прошу прощения, но это личный вопрос, который я могу открыть только главнокомандующему.

Адъютант снова уходит, но теперь возвращается через несколько секунд:

– Генерал примет вас сейчас.

Жером Леклерк в рубахе без мундира сидит на веранде своего кабинета за небольшим карточным столиком, просматривая одно за другим письма из объемистой пачки. Электрический вентилятор над его головой колышет края листов, придавленных его револьвером. Генералу лет шестьдесят пять, у него широкие плечи и квадратная челюсть. Он столько времени провел в Африке, что цвет его кожи не отличается от цвета кожи арабов.

– Ага, – говорит Леклерк. – Загадочный полковник Пикар, наш собственный человек-тайна, присланный к нам под покровом ночи! – В его сарказме слышится дружеская нотка. – Так скажите мне, полковник, что у вас за самый последний секрет, который вы не можете раскрыть своему непосредственному начальнику?

– Я прошу у вас разрешения уехать в отпуск в Париж.

– А почему вы не можете обратиться с этим к генералу Шизелю?

– Потому что он мне откажет.

– С чего вы это решили?

– У меня есть основания полагать, что он получил из военного министерства инструкцию не позволять мне покидать Тунис.

– Если это так – а я не подтверждаю, что это так, – тогда почему же вы обращаетесь ко мне?

– Потому что считаю, вы в большей степени способны проигнорировать распоряжение Генерального штаба, чем генерал де Шизель.

Леклерк несколько секунд, моргая, смотрит на меня, и кажется, что он сейчас вышвырнет меня вон. Но генерал вдруг начинает смеяться:

– Да, это, вероятно, так и есть. Мне уже все равно. Но мне нужна солидная причина, чтобы отпустить вас, имейте в виду. Если вы хотите увидеть какую-нибудь женщину в Париже, этот номер не пройдет.

– У меня там незавершенное дело.

– Бог мой, неужели? – Леклерк складывает руки на груди и оглядывает меня с головы до ног. – Ну вы и забавная птица, полковник Пикар! Не знаю, что и думать о вас. Я слышал, вас прочили в начальники Генерального штаба, но вместо этого вы вдруг оказываетесь здесь, в нашем маленьком болоте. Скажите мне, что вы такого натворили? Украли деньги?

– Нет, генерал.

– Переспали с женой министра?

– Уж конечно нет.

– Тогда что?

– Не могу вам сказать.

– Тогда я не могу вам помочь.

Леклерк сидит прямо на своем стуле, берет пачку бумаг. Отчаяние внезапно охватывает меня.

– Я здесь вроде как в заключении, генерал. Мою почту читают. За мной следят. Мне не разрешают уехать. Действует это очень эффективно. Если я буду протестовать, то мне дали понять, что меня отдадут под суд по сфабрикованному делу. Если не говорить о дезертирстве, ума не приложу, как вырваться из этого замкнутого круга. Но если я дезертирую, тогда мне и в самом деле конец.

– Нет-нет, не дезертируйте, иначе мне придется вас расстрелять. – Генерал встает, чтобы размять ноги, – крупный, стройный человек, несмотря на свои годы. Боец, думаю я, не канцелярская крыса. Он ходит туда-сюда по веранде, хмурится, потом останавливается, смотрит в сад. Там столько цветов, а я знаю лишь некоторые: жасмин, цикламен, гвоздика. Леклерк замечает мой взгляд.

– Нравится? – спрашивает он.

– Очень изящный.

– Я его сам посадил. Теперь, как это ни странно, предпочитаю эту землю Франции. Не думаю, что вернусь в Европу после отставки. – Он замолкает и через некоторое время зло говорит: – Знаете, что мне невыносимо, полковник? То, что Генеральный штаб сбрасывает сюда всякий мусор. Не принимайте на свой счет, но каждый недовольный, душевнобольной или законченный кретин в армии попадает ко мне, и могу вам сказать, мне это порядком надоело! – Леклерк топает ногой по деревянным доскам пола, размышляет. – Дайте мне слово, что вы не сделали ничего криминального или безнравственного… что вы просто перешли дорогу этим паркетным генералам с улицы Сен-Доминик.

– Клянусь честью.

Генерал садится за стол и начинает писать:

– Недели вам хватит?

– Больше мне не потребуется.

– Не хочу знать, что вы надумали, – продолжая писать, заявляет он. – Так что не будем об этом говорить. Я не стану сообщать в министерство, что вы покинули Тунис. А если они узнают, я им скажу, что я солдат, а не надзиратель. Но лгать не буду, вы меня слышите?

Леклерк заканчивает писать, дует на чернила и протягивает письмо мне. Это официальное разрешение подполковнику Пикару из Четвертого тунисского стрелкового полка покинуть страну по личным обстоятельствам, подписано генералом, командующим французскими войсками в Тунисе. Первая официальная помощь, которую мне предложили. У меня слезы стоят в глазах, но Леклерк делает вид, будто ничего не замечает.

Пассажирский паром на Марсель покидает Тунис в полдень следующего дня. Клерк в пароходной компании говорит мне – «с глубочайшим сожалением, полковник», – что все места уже заняты. Мне приходится два раза давать ему взятку – первую за предоставление двухместной каюты для меня одного, а вторую за то, что он не станет вписывать мое имя в пассажирский манифест. Ночую я в пансионе близ пристани и поднимаюсь на борт рано, одетый в гражданское платье. Несмотря на знойное африканское лето, я не могу оставаться на палубе, рискуя быть узнанным. Поэтому спускаюсь в свою каюту, запираю дверь, раздеваюсь догола и, обливаясь потом, ложусь на нижнюю полку. Вспоминаю Дрейфуса и его описание того, как он оставался в каюте в течение четырех дней, после того как корабль бросил якорь у Чертова острова: «Мне пришлось ждать почти четыре дня в этой тропической жаре, запертым в камере, мне даже ни разу не разрешили подняться на палубу».

Когда начинают работать двигатели, в моей каюте стоит жара, как в турецкой бане. Мы отчаливаем, и я чувствую, что все кругом вибрирует. Смотрю в иллюминатор и вижу, как уплывает вдаль побережье Африки. И только когда мы выходим в открытое пространство и вокруг ничего, кроме голубизны Средиземного моря, я наворачиваю на поясницу полотенце, вызываю стюарда и прошу принести мне еду и выпивку.

В чемодан я положил русско-французский словарь и «Записки из подполья» Достоевского – книгу, которую уже начал переводить. Я полусижу на койке, две книги неустойчиво покоятся у меня на коленях, на животе бумага, в руке карандаш. Работа заставляет меня забыть обо всем, даже о жаре.

«Что же касается до моего личного мнения, то любить только одно благоденствие даже как-то и неприлично. Хорошо ли, дурно ли, но разломать иногда что-нибудь тоже очень приятно…»[52]

В полночь, когда жизнь на корабле, кажется, замирает, я позволяю себе подняться по трапу на палубу. Благодаря движению корабля я чувствую теплый северный ветерок в тринадцать узлов. Иду на нос и с наслаждением подставляю ему лицо. Впереди и по обеим сторонам темнота. Свет только наверху: поток звезд и луна, которая время от времени выныривает из-за облаков и словно гонится за нами. Близ меня стоит пассажир, опершись на перила, тихо говорит с одним из членов команды. Услыхав у себя за спиной шаги, я поворачиваюсь и вижу приближающийся огонек сигары. Быстро ухожу, иду по борту на корму, где некоторое время слежу за кильватерной струей, которая сверкает, как хвост кометы. Но когда снова замечаю в темноте огонек сигары, возвращаюсь в свою каюту, откуда не выхожу до конца пути.

Мы причаливаем к пирсу Марселя во второй половине следующего дня. Нас встречает летний ливень. Мне такой знак по возвращении домой кажется зловещим. Я тороплюсь на вокзал Сен-Шарль, покупаю билет на ближайший поезд в Париж, понимая, что сейчас наступил момент моей максимальной уязвимости. Я должен исходить из того, что Савиньо доложил о моей поездке в Тунис и о последующем невозвращении в Сус. Поэтому нельзя исключать, что Гонз и Анри сообразили о моем возможном возвращении в Париж. Им достаточно только задать вопрос Леклерку. Будь я на месте Анри, я бы телеграфировал в полицейскую префектуру Марселя и попросил бы их на всякий случай установить наблюдение за вокзалом.

Я сажусь под вокзальными часами и, зарывшись с головой в газету, остаюсь в таком положении почти до семи, когда слышу свисток и начало движения парижского поезда. Я хватаю чемодан, пробегаю через турникет, мимо охранника, который пытается меня остановить, и несусь по платформе. Открываю дверь последнего вагона, чувствуя, что мой локтевой сустав едва не разрывается, по мере того как паровоз набирает скорость. Я бросаю внутрь чемодан и, ускорив бег, в последний момент успеваю запрыгнуть в вагон и захлопнуть за собой дверь. Потом высовываюсь из окна и вижу метрах в пятидесяти коренастого парня с обнаженной головой в коричневом костюме, он не успел на поезд и теперь стоит, упершись ладонями в колени, переводит дыхание, а охранник выговаривает ему. Но я не знаю, обычный ли это пассажир, опоздавший на поезд, или агент уголовной полиции, искавший меня.

Вагоны переполнены. Мне приходится пройти чуть не через весь поезд, чтобы найти купе, где мне удается втиснуться на угловое место. Мои попутчики – в основном предприниматели, один священник и один армейский майор, который, хотя на мне и нет формы, поглядывает так, словно узнает во мне коллегу-офицера. Я не закидываю наверх свой чемодан, а держу его на коленях на тот случай, если меня сморит сон. И в самом деле, несмотря на нервное напряжение, ближе к полуночи я, убаюканный движением поезда, задремываю, но постоянно просыпаюсь, разбуженный то ли остановкой на освещенной газовыми светильниками станции, то ли движением в купе. В конце концов меня окончательно пробуждает раннее июньское утро, сероватый его свет, похожий на слой пепла, покрывающий южные окраины города.

Я прохожу в самый первый вагон, и, когда в пять часов мы въезжаем на Лионский вокзал, выпрыгиваю первым. Спешу по пустому залу, стреляя глазами во все стороны, но вижу только нескольких оборванцев, собирателей окурков, – они подбирают бычки, чтобы потом продать табак. Я называю водителю такси адрес: улица Кассетт, 16, и опускаюсь как можно ниже на сиденье. Четверть часа спустя мы огибаем Люксембургский сад и сворачиваем на узкую улицу. Я расплачиваюсь, поглядывая во все стороны: вокруг никого.

На втором этаже я стучу в дверь квартиры, стучу достаточно громко, чтобы разбудить хозяев, но не слишком, как я надеюсь, чтобы их напугать. К сожалению, в половине шестого утра не так-то просто поднять человека с постели, не нагнав на него страха. В тот момент, когда сестра моя открывает дверь, я вижу испуг в ее глазах, она прижимает ночную рубаху к горлу, глядя на меня – изможденного, немытого, в пыли и запахах Африки.

Жюль Ге, мой зять, готовит кофе, а Анна суетится в прежней детской, готовя там постель для меня. Они теперь живут вдвоем, им за пятьдесят. Я вижу, они рады моему приезду – будет хоть кто-то, о ком можно заботиться.

– Я бы хотел, чтобы никто не знал о том, что я здесь, – говорю я за кофе. – Вы не против?

Они переглядываются.

– Конечно, – отвечает Жюль. – Мы умеем блюсти тайну.

– Если кто-нибудь постучит в дверь и будет спрашивать меня, вы должны сказать, что не знаете, где я.

Анна шутливо, хотя и не без тревоги в голосе восклицает:

– Господи боже! Жорж, ты, случайно, не дезертировал?

– Я должен увидеть только одного человека – Луи Леблуа. Не мог бы кто-нибудь из вас отнести ему записку? Я прошу его немедленно прийти ко мне. Но скажите Луи: он никому не должен говорить, что я здесь.

– Значит, ты хочешь поговорить только со своим юристом?! – смеется Жюль. – Это плохой знак.

Никаких других попыток выразить любопытство он не предпринимает.

После завтрака Жюль уходит на работу, а чуть позднее Анна отправляется на поиски Луи. Я брожу по квартире, разглядывая ее содержимое: распятие над супружеской кроватью, семейная Библия, статуэтки мейсенского фарфора, принадлежавшие моей бабушке в Страсбурге и каким-то образом пережившие осаду. Я смотрю в окно, которое выходит на улицу Кассетт, потом с другой стороны – на сквер: если бы я вел наблюдение за домом, именно там бы и поставил шпика с небольшой карманной подзорной трубой, чтобы все видеть. Я не могу заставить себя сидеть спокойно. Самые обыденные парижские звуки – крики детей, играющих в парке, цокот копыт, голос разносчика – кажутся мне заряженными угрозой.

Возвращается Анна, говорит, что Луи придет, как только освободится в суде. На второй завтрак сестра готовит мне омлет, а я рассказываю ей про жизнь в Сусе, словно вернулся из некоего экзотического путешествия: узкие каменные улочки старого арабского городка, не изменившиеся со времен финикийцев, жаркая вонь на перекрестках от связанных овец, ждущих, когда их зарежут, смешные привычки крохотной французской диаспоры – всего в восемьсот душ из девятнадцати тысяч жителей.

– Никакой культуры! – сетую я. – Не с кем поговорить. Никакой эльзасской кухни. Бог мой, я ненавижу это место!

– Я думаю, теперь ты мне скажешь, что они даже никогда не слышали про Вагнера! – смеется Анна.

Но она не спрашивает, как я там оказался.

В четыре приходит Луи. Он идет ко мне по ковру своей изящной походкой, мы обнимаемся. Стоит мне увидеть его, как нервы мои успокаиваются. Аккуратная фигура и борода Луи, опрятный вид, мягкий голос, сдержанные жесты – все говорит о его высокой компетентности. Он словно заявляет тем, кто обращается к нему: «Поручите это мне, я освоил все трудности, существующие в этом мире, я досконально изучил их и готов за соответствующую плату предоставить свои знания в ваше распоряжение». И когда Анна, приготовив чай, без слов выходит из комнаты, я приношу из детской свой чемодан, сажусь, кладу его себе на колени и, большими пальцами прикасаясь к замкам, говорю:

– Послушай меня, Луи, прежде чем я начну, ты должен знать, что, соглашаясь на этот разговор, ты подвергаешь себя некоторой опасности.

– Физической опасности?

– Нет, не физической – в этом я уверен. Но профессиональной опасности, а вероятно, и политической. Это дело может занять все твое время. – Луи хмурится, глядя на меня. – Пожалуй, так: если ты возьмешься за него, я не могу предсказать, куда оно тебя приведет. И ты должен идти на это с открытыми глазами.

– Ну, хватит, Жорж. Скажи мне, в чем суть.

– Если ты уверен… – Я нажимаю большими пальцами на замки и открываю чемодан. – Даже не знаю, с чего начать… Помнишь, я приходил к тебе в середине ноября сообщить, что уезжаю?

– Да – на несколько дней, ты сказал.

– Меня обманули. – Из потайного отделения в днище я достаю пачку бумаг. – Сначала Генеральный штаб отправил меня в Шалон инспектировать разведочную работу Шестого корпуса. Потом мне приказали ехать в Нанси и написать доклад о Седьмом. Я, естественно, попросил разрешения вернуться хотя бы на несколько часов в Париж, чтобы взять чистую одежду. Мне в этом было отказано телеграммой – вот видишь? – Я передаю ему пачку. – Все эти письма от моего непосредственного начальника генерала Шарля-Артура Гонза, каждым предписывается мой следующий шаг. Всего их четырнадцать. Из Нанси меня отправили в Безансон. Потом в Марсель. Потом в Лион. Потом в Бриансон. Потом снова в Лион, где я заболел. Вот письмо, которое я получил от Гонза, находясь там:

Мне жаль, что Вы так мучаетесь, но надеюсь, что, отдохнув в Лионе, Вы восстановите силы. А пока готовьтесь к поездке в Марсель и Ниццу…

– И все это время тебе не разрешали вернуться в Париж? Даже на один день?

– Посмотри сам.

Луи берет несколько писем и, пробегая их глазами, хмурится:

– Но это смешно…

– Мне сказали, что после Рождества в Марселе меня примет военный министр, но он не приехал в Марсель. И тогда мне приказали направляться прямо в Алжир – это было в конце прошлого года – для реорганизации разведывательной службы. Я пробыл в Алжире месяц, после чего получил приказ отправляться в Тунис. В Тунисе меня из моего старого полка перевели в местный. Потом инспекционная поездка внезапно закончилась: меня назначили на постоянный пост в колонии.

– Я полагаю, ты писал жалобы?

– Конечно. Но Гонз просто ответил, чтобы я перестал забрасывать его письмами: «Вы должны принять неизбежное и получать удовольствие от службы в Африке». Меня практически отправили в ссылку.

– Они тебе это как-то объяснили?

– Этого не требовалось. Я знал, что происходит. Меня так наказывали.

– За что?

Я набираю в грудь побольше воздуха. Мне все еще кажется чуть ли не святотатством говорить об этом вслух.

– Видишь ли, я обнаружил, что капитан Дрейфус невиновен.

– Ух ты! – Луи смотрит на меня, и в первый раз я вижу, что его маска профессиональной отстраненности дает трещину. – Да, я понимаю, какими последствиями чревато такое открытие.

Я передаю Луи конверт, который должен быть передан президенту в случае моей смерти. Он морщится, читая надпись. Наверное, считает, что это чересчур мелодраматично, – такие штуки встречаешь в дешевеньких книжках для чтения в поезде. Год назад я и сам точно так же отнесся бы к этому. Но теперь я знаю, что эти книжонки иногда содержат больше правды, чем весь социальный реализм мсье Золя.

– Читай, – говорю я.

А сам закуриваю и наблюдаю за выражением его лица. Луи вытаскивает письмо. Читает вслух вступительный абзац:

– «Я, нижеподписавшийся, Мари-Жорж Пикар, подполковник Четвертого Тунисского стрелкового полка, бывший глава контрразведывательной службы военного министерства, моей честью подтверждаю достоверность нижеследующей информации, скрывать которую – что пытались сделать – в интересах истины и правосудия невозможно…» – Его голос смолкает. Он, хмурясь, смотрит на меня.

– У тебя еще есть возможность отказаться, если ты не хочешь ввязываться, – говорю я. – Не буду винить тебя ни одной минуты. Но предупреждаю: если ты продолжишь чтение этого абзаца, то окажешься в таком же затруднительном положении, как и я.

– После твоих слов искушение слишком велико, – качает головой Луи и продолжает читать, но теперь молча, его глаза быстро бегают по строчкам. Он заканчивает, надувает щеки, выпуская воздух, потом откидывается на стуле и закрывает глаза. – Сколько копий этого письма существует?

– Только эта.

– Боже мой! Только эта? И ты ее вез из самого Туниса? – Луи недоуменно покачивает головой. – Первое, что ты должен сделать, – написать по меньшей мере еще две копии. Мы должны иметь три копии – это абсолютный минимум. Что еще есть в этом твоем старом чемодане?

– Вот это. – Я передаю ему мой доклад Буадефру: «Записка контрразведывательной службы о майоре Эстерхази из Семьдесят четвертого пехотного полка». – И еще вот это. – Предыдущая переписка с Гонзом после моей поездки к нему загород – он предостерегает меня от дальнейшего расследования дела Эстерхази и реабилитации Дрейфуса. – Есть еще и вот это. – Последним отдаю Луи письмо Анри, из которого вытекает, что ведется расследование моей деятельности на посту главы статистического отдела.

Луи быстро все прочитывает, полностью погружаясь в документы. Он заканчивает и, отодвинув бумаги в сторону, смотрит на меня серьезным, взволнованным взглядом.

– Вопрос, который я задаю моим клиентам в самом начале, Жорж… А ты теперь мой клиент, хотя одному Богу известно, как и когда я получу свой гонорар и получу ли вообще… Так вот, клиентов я спрашиваю: вы чего хотите добиться?

– Я хочу, чтобы свершилось правосудие, – это самое главное. И заинтересован в том, чтобы армия вышла из этого скандала с наименьшими потерями, – я все еще люблю армию. Еще одно, эгоистичное пожелание: я бы хотел, чтобы моя карьера продолжилась.

– Ха! Предположительно, ты сможешь добиться одной из этих целей. Или каким-то чудом двух. Но трех – невозможно! Я предполагаю, что в военной иерархии не найдется никого, кто поддержал бы тебя.

– В армии так дела не делаются. К сожалению, мне противостоят четыре самых влиятельных армейских чина – военный министр, начальник Генерального штаба, глава военной разведки и командир Четвертого армейского корпуса – им теперь командует Мерсье. Все они в той или иной степени завязаны в этом деле. Я уж не говорю о полном составе контрразведывательного отдела. Пойми меня правильно, Луи. Я не говорю, что армия полностью разложилась. В высшем командовании много хороших и достойных людей. Но они на первый план всегда ставят интересы армии. И конечно, никто из них не захочет накликать на себя несчастье ради какого-то… – Я останавливаюсь.

– Еврея? – подсказывает Луи. Я не отвечаю. – Что ж, если мы не можем обратиться с этими фактами ни к кому в армии, то как же нам поступить?

Я собираюсь ответить, но тут раздается громкий стук в дверь. Что-то в настойчивости и громкости звука говорит о том, что стоящие за дверью чувствуют себя уверенно: я понимаю – это полиция, но поднимаю руку, призывая Луи к молчанию. Тихо подхожу к двери гостиной – она со стеклянной вставкой и кружевной шторкой, выглядываю и вижу Анну – она разглаживает на себе юбку, идет по коридору из кухни. Сестра ловит мой взгляд, кивком дает понять: она знает, что делать, и открывает входную дверь.

Я не вижу, кто там стоит, но слышу его – хрипловатый, мужской голос:

– Простите, мадам, полковник Пикар здесь?

– Нет. С чего бы ему быть здесь? Это не его квартира.

– Вы, случайно, не знаете, где он?

– Последнее письмо от него было отправлено из Туниса. А кто вы, позвольте узнать?

– Простите, мадам, я его старый армейский приятель.

– И у вас есть имя?

– Давайте обойдемся без имен. Можете передать Пикару: его искал старый армейский приятель. До свидания.

Анна закрывает дверь, запирает ее. Смотрит на меня. Я улыбаюсь. Она молодец. Поворачиваюсь к Луи:

– Они знают, что я в Париже.

Луи вскоре после этого уходит, забирая все мои бумаги, кроме письма президенту: говорит, что я должен сделать две его копии. Жюль и Анна давно уже легли спать, а я все еще сижу за кухонным столом с пером и чернилами. «Суд над Дрейфусом проводился поверхностно, судьи действовали предвзято, исходя из уверенности в вине Дрейфуса, и пренебрегали юридическими нормами».

Луи возвращается на следующий день в то же время. Анна проводит его в гостиную. Я обнимаю его, потом выглядываю в окно.

– Как по-твоему, за тобой не следили?

– Понятия не имею.

Я вытягиваю шею, оглядываю улицу Кассетт.

– Не видно, чтобы кто-то наблюдал за домом. Но, к несчастью, эти люди доки в таких делах. Было бы разумно исходить, что слежка за тобой установлена.

– Согласен. Итак, друг мой, ты сделал копии того письма? Отлично. – Луи берет их у меня, кладет в свой портфель. – Одна копия будет лежать у меня в сейфе, другая может отправиться в сейфовую ячейку в Женеве. – Он улыбается мне: – Не вешай нос, мой дорогой Жорж! Теперь, даже если они тебя убьют, а потом решат убить и меня, им придется объявить войну и Швейцарии!

Но еще один день, проведенный в квартире сестры, не располагает меня к шуткам.

– Не знаю, Луи. Я вот думаю, может, самый безопасный путь отдать все в газеты и покончить с этим?

– Нет-нет! – в крайнем волнении отвечает Луи. – Это имело бы роковые последствия для тебя и для Дрейфуса. Я тут думал об этом деле… Это письмо от майора Анри, – говорит он, доставая письмо, – оно, видишь ли, очень интересное, точнее говоря, очень хитрое. Они явно приготовили запасные планы действий на тот случай, если ты обнародуешь то, что тебе известно. Но не только это – они хотят, чтобы ты имел некоторое представление о том, каковы их планы.

– Чтобы запугать меня?

– Да, в этом есть своя логика, если подумать. Их главная задача – вынудить тебя ничего не предпринимать. Поэтому они показывают, какие неприятности тебя ждут, если ты все же надумаешь что-то предпринять. – Он просматривает письмо. – Насколько я понимаю, майор Анри дает тебе понять, что ты организовал заговор с целью дискредитации Эстерхази: сначала проводя незаконную операцию против него, далее пытаясь спровоцировать своих подчиненных на дачу ложных показаний, уличающих его в преступлении, а затем сдавая прессе засекреченную информацию, чтобы скомпрометировать процесс над Дрейфусом. Если же обратишься к прессе, то их линия защиты будет именно такова: ты все время работал на евреев.

– Абсурд!

– Согласен, абсурд. Но немало народу с удовольствием поверят в это.

И я понимаю, что он прав.

– Тогда, – говорю я, – если не идти прямо в газеты, может, стоит частным образом связаться с семьей Дрейфуса и хотя бы назвать им имя Эстерхази?

– Я тоже думал об этом. Очевидно, что семья Дрейфуса беспрекословно верна своему несчастному капитану. Но я, как твой адвокат, должен задать себе вопрос: будут ли они так же верны тебе? Имя Эстерхази для их дела будет чрезвычайно полезно. Но по-настоящему они сорвут банк благодаря тому факту, что узнали это имя от тебя – начальника контрразведки.

– Ты думаешь, они раскроют источник?

– Если их цель – освободить брата и мужа, то они просто обязаны это сделать. И я не стал бы их винить за такой поступок. Как ты полагаешь? В любом случае, даже если они сами не назовут твоего имени, через день-другой оно так или иначе всплывет. За тобой ведется наблюдение. За ними тоже. И к несчастью, как только твое имя станет известно, у Генерального штаба появятся все основания для того, чтобы убедить большинство народа, что ты все время действовал с целью освобождения Дрейфуса. Вот почему я говорю, что письмо Анри очень хитрое.

– Так у меня нет никаких ходов?

– Я бы так не сказал. Мы должны мыслить тактически. Как у вас, военных, называется, когда вы не атакуете в лоб, а заходите сбоку?

– Фланговая атака?

– Вот именно. Мы атакуем их с фланга. Ты ни с кем не должен говорить – это только играет им на руку. Доверь все дело мне. Я возьму твою информацию и предоставлю ее не в газеты, не в лагерь Дрейфуса, а общественной фигуре с незапятнанной репутацией.

– И кто же этот образец совершенства?

– Я немалую часть вчерашнего вечера думал об этом и сегодня утром во время бритья нашел ответ. С твоего разрешения я отправлюсь к вице-президенту сената Огюсту Шереру-Кестнеру.

– Почему к нему?

– Для начала, он старый друг семьи – мой отец преподавал ему математику, – и я его знаю. Потом, он эльзасец, а это всегда греет душу. Он богат, что делает его независимым. Но самое главное – патриот. Он в жизни не совершил ни одной подлости, ему несвойствен эгоизм. Пусть-ка твой майор Анри попробует назвать сенатора предателем!

Я взвешиваю его слова. Еще одно преимущество Шерера-Кестнера в том, что он принадлежит к умеренному левому крылу, но у него немало друзей и на правом фланге. По характеру он человек мягкий, но решительный.

– И что сенатор станет делать с этой информацией?

– Предоставим это ему. Зная его склонность к компромиссу, я бы предположил, что он для начала обратится в правительство и попытается уладить дело без шума. А в прессу он обратится, только если власти к нему не прислушаются. Но я категорически буду настаивать на том, чтобы ты не упоминался как источник информации. Нет сомнений, Генштаб догадается, что ты стоишь за этим, но вряд ли им удастся что-либо доказать.

– А я? Что мне делать во время этого процесса?

– Ничего. Возвращайся в Тунис и веди там безукоризненную жизнь. Пусть они следят за тобой, если им так хочется, – все равно ничего не найдут. Они от одного этого с ума будут сходить. Короче говоря, мой дорогой Жорж, ты только сиди в пустыне и наблюдай, как развиваются события.

В последний день моего отпуска, когда Жюль уже ушел на работу, а я собрал чемодан, в дверь опять раздается стук, но на сей раз тихий, неуверенный. Я откладываю книгу и прислушиваюсь, как Анна впускает посетителя. Проходит несколько секунд, дверь гостиной открывается – и я вижу Полин. Она молча смотрит на меня. Анна за ее спиной надевает шляпку.

– Мне нужно уйти на час, – говорит сестра и тут же добавляет со смесью нежности и неодобрения: – И только на час, имейте в виду.

Мы занимаемся любовью в бывшей детской под бдительным присмотром ряда старых оловянных солдатиков моего племянника. Потом, лежа в моих объятиях, Полин говорит:

– Ты и в самом деле собирался вернуться в Африку, не повидавшись со мной?

– Если бы у меня был выбор, моя дорогая.

– Даже не послав мне записки?

– Я боюсь накликать на тебя несчастье, если мы и дальше будем продолжать в том же духе.

– Мне все равно.

– Можешь мне поверить, тебе не все равно, потому что под удар попадешь не только ты, но и девочки.

Полин неожиданно садится. Она так рассержена, что даже не дает себе труда прикрыться простыней, как делает это обычно. Волосы у нее выбились, растрепались, и я впервые замечаю в их светлой копне несколько седых прядок. Кожа ее раскраснелась. Между грудей капельки пота. Она великолепна.

– Ты не имеешь права, – говорит Полин, – после стольких лет принимать решения, которые затрагивают нас обоих, да еще скрывать от меня, что у тебя на уме! И не смей использовать в качестве предлога девочек!

– Дорогая, постой…

– Нет! Хватит!

Полин пытается встать с кровати, но я хватаю ее за плечи. Она тяжело дышит, пытается освободиться. Но она слабее, чем кажется, даже в ярости, и я легко удерживаю ее.

– Послушай меня, Полин, – тихо начинаю я. – Речь идет не о слухах – слухов о нас в нашем кругу и без того предостаточно. Я не удивлюсь, если узнаю, что Филипп догадался о наших отношениях много лет назад: даже человек, который работает в Министерстве иностранных дел, не может быть настолько слеп, чтобы не замечать того, что очевидно другим.

– Не говори о нем! Ты про него ничего не знаешь! – Обездвиженная, она в беспомощной ярости бьет головой о подушку.

– Одно дело слухи… – продолжаю я. – Если бы речь шла только о слухах, то их можно игнорировать. Но я говорю о публичном разоблачении и унижении. Я говорю о мощи государства, используемой для того, чтобы сокрушить нас: трепать наши имена в газетах, в судах, изобретать про нас всякие гадости, выдавая их за правду. Никто не в силах выстоять против этого. Ты думаешь, я семь месяцев не был дома по своему желанию? А это лишь слабый намек на то, что они могут сделать с нами.

Я отпускаю Полин и сажусь на краю кровати спиной к ней. Она не двигается. Спустя какое-то время она говорит:

– Наверное, бесполезно спрашивать, что именно привнесло эту гнусность в наши жизни?

– Я не могу говорить об этом никому, кроме Луи. И ему я рассказал только потому, что он мой адвокат. Если что случится – ты должна идти к нему. Он человек мудрый.

– И как долго это будет продолжаться – остаток жизни?

– Нет. Еще несколько недель… может, месяцев. А потом грянет буря, и ты наконец узнаешь, с чем все было связано.

Полин молчит некоторое время, потом спрашивает:

– Но писать друг другу мы, по крайней мере, можем?

– Да, но принимая меры предосторожности.

Я встаю с кровати и голый иду в гостиную за карандашом и бумагой. С облегчением делаю что-то практическое. А когда возвращаюсь, Полин сидит, обхватив колени руками.

– Я договорился с Луи писать до востребования другу на проспект ла Мотт-Пике – вот адрес. Буду писать тебе туда – пусть кто-нибудь забирает для тебя письма. Твоего имени на конверте не будет. Я тоже не буду подписываться. И ты не подписывай своих писем ко мне и не вкладывай в них ничего такого, что могло бы указывать на тебя.

– Неужели люди в правительстве и в самом деле будут читать наши письма?!

– Да, почти наверняка много людей – министры, армейские офицеры, полицейские. Ты можешь использовать одну меру предосторожности, хотя не исключено, что из-за этого письмо не дойдет. Используй двойной конверт, внутренний весь обмажь клеем, чтобы он прилип к наружному, когда ты вставишь один в другой. Такой конверт невозможно вскрыть, а потом отправить. Так что если они его вскроют, то им придется оставить его себе, а они, возможно, не захотят вести себя так нагло. Не знаю – может, стоить попробовать.

Полин, наклонив голову, смотрит на меня с изумленным недоумением, словно видит в первый раз:

– Где ты набрался всего этого?

Я обнимаю ее.

– Прости, – говорю я. – Это была моя работа.

Глава 17

Проходит четыре месяца.

Военный клуб Суса по-прежнему выглядывает из-за пыльных пальм через немощеную площадь у моря. Металлическое сияние воды остается таким же яростным, как прежде. Тот же мальчишка в длинных коричневых одеждах в то же время дня проходит мимо, он ведет на веревке козу. Единственное отличие в том, что теперь мальчишка машет мне, а я в ответ машу ему, – я стал узнаваемой частью пейзажа. Как и всегда, по окончании второго завтрака я сижу в одиночестве у окна, а мои коллеги-офицеры играют в карты, или дремлют, или читают французские газеты четырехдневной давности. Ко мне никто не подходит.

Сегодня пятница, 29 октября, и не было и дня с моего возвращения из Парижа, чтобы я не проверял эти несвежие газеты, но ни разу не увидел фамилии Дрейфус. Я начинаю беспокоиться – уж не случилось ли чего-нибудь с Луи.

По старой традиции около трех часов через высокую стеклянную дверь входит молодой ординарец с дневной почтой. Это уже не Савиньо – его нет, арестован за аморальное поведение с местным торговцем оливковым маслом, приговорен к девяти дням ареста, а потом отправлен бог знает куда. Вместо него – араб Джемель, и если он шпион, а я предполагаю, что так оно и есть, то он слишком хорош – не могу поймать его ни на чем. И как следствие, я начинаю тосковать по Савиньо и его понятным неловким приемам.

Джемель плавно подходит ко мне, салютует:

– Вам телеграмма, полковник.

Телеграмма из столичного тунисского штаба:

Военное министерство приказывает полковнику Пикару немедленно отправиться в Эль-Уатию расследовать и, если возможно, подтвердить сообщения о враждебной бедуинской кавалерии, скапливающейся близ Триполи. Прошу явиться ко мне, чтобы обсудить последствия вашей миссии перед убытием. Сердечно ваш, Леклерк

– Ответ будет, полковник? – спрашивает Джемель.

Несколько мгновений я пребываю в таком удивлении, что не могу произнести ни слова. Перечитываю телеграмму, чтобы убедиться, что не галлюцинирую.

– Да, – отвечаю я наконец. – Отправь телеграмму генералу Леклерку: я буду у него завтра.

– Конечно, полковник.

Джемель уходит в послеполуденную жару, а я перечитываю телеграмму. Эль-Уатия?

На следующее утро я сажусь на поезд до Туниса. У меня в портфеле папка: «Доклад разведывательной службы об убийстве маркиза де Море». Я знаю его чуть ли не наизусть – сам написал. Одно из действительных моих достижений за время нахождения в Африке.

Море, фанатичный антисемит и самый знаменитый дуэлянт своего времени, приехал в Тунис два года назад с сумасбродным планом поднять арабское восстание против Британской империи и начать его с марша через Тунисскую Сахару – пространство, где нет ни законов, ни цивилизации, где бедуинские караваны все еще изредка встречают неспешные колонны чернокожих рабов, скованных нашейными кандалами. Тем не менее, проигнорировав все предупреждения, маркиз отправился в путь с отрядом в тридцать человек вдоль побережья, а потом двинулся от Габеса на юг в пустыню.

Море, ехавший на верблюде в сопровождении шести туарегов, которых считал ядром своей частной армии, разбил лагерь утром 8 июня прошлого года. Он на милю опережал остальных своих сторонников, когда со всех сторон стали появляться бедуины. В этот момент его сопровождение набросилось на него и попыталось отобрать «винчестер» и револьвер. Море застрелил из пистолета двух нападавших, смертельно ранил третьего, потом пробежал сорок метров до ближайшего дерева, застрелил еще двух преследовавших его туарегов. Упав на колени, он перезарядил револьвер, предполагая, что сейчас появится остальная часть его отряда и спасет его. Но те остановились в километре – то ли испугались, то ли тоже были предателями. Жара становилась невыносимой. Один из туарегов вышел вперед, словно для переговоров с маркизом, но на самом деле он хотел узнать, сколько патронов у него осталось. Море в отчаянии набросил ему петлю на шею и взял в заложники. Но тот вскоре сумел освободиться, и тогда Море застрелил его. Но сам маркиз при этом ненадолго отвлекся, и бедуины сумели подобраться ближе. Маркиза убили пулей сзади в шею. Его пояс с деньгами срезали, украли сто восемьдесят золотых монет. Раздели, тело изувечили.

Второй департамент хотел знать, не организовала ли все британская секретная служба. Я убедил их, что это не так. Напротив, урок того происшествия был очевиден: отправляться так далеко на юг без полной пехотной бригады с кавалерией и артиллерией – чистое самоубийство. Место, где убили Море, называлось Эль-Уатия.

Поезд прибывает в столицу Туниса в середине дня. Мне, как и обычно, приходится протискиваться через толпу на платформе, чтобы добраться до такси; как и всегда, мальчишка поблизости продает «Депеш тунизьен». Я даю ему пять сантимов, располагаюсь на сиденье, и вдруг у меня перехватывает дыхание, потому что я вижу: вот оно – объяснение моего смертельно опасного задания, на первой странице. Я должен был догадаться:

ДЕЛО ДРЕЙФУСА. Париж, 8 часов 35 минут. Вице-президент сената мсье Шерер-Кестнер прошлым вечером произвел сенсацию, сообщив «Агенс насьональ» следующее: «Я твердо убежден в невиновности капитана Дрейфуса и приложу все силы, чтобы доказать это, не только добившись оправдательного приговора на повторном рассмотрении дела, но и его полной реабилитации». 10.15. «Матэн» приводит дальнейшие комментарии мсье Шерера-Кестнера: «Какие методы я буду использовать для доказательства? И когда сделаю это? Я пока воздержусь от ответов на эти вопросы. Я пока никому не передавал документы, имеющиеся в моем распоряжении, даже президенту Республики, как предлагалось».

Всего один абзац. «Вице-президент сената мсье Шерер-Кестнер прошлым вечером произвел сенсацию…» Я чувствую себя так, словно меня контузила ударная волна далекого взрыва. Повозку трясет на ухабах по проспекту Франс, а я разглядываю фасады административных зданий и многоквартирных домов, сияющих в послеполуденном солнце белым цветом и охрой, и меня поражает, что они кажутся такими нормальными. Не могу воспринять то, что случилось. Я словно выпал из окружающей среды и вижу сон.

В армейском штабе меня встречает адъютант Леклерка. Я иду за ним по широкому коридору, мимо кабинета, где за пишущей машинкой сидит сержант – с мучительной медлительностью перепечатывает письма. Сам Леклерк, кажется, тоже не в курсе громадности того, что произошло в Париже. Он явно не читает «Матэн», но если и читает, то никак не связывает эту историю со мной. Правда, а с чего это он должен связывать ее со мной?

Леклерк весело приветствует меня. Я вручаю ему свой доклад об убийстве Море. Он быстро просматривает его, вскидывает брови.

– Можете не волноваться, Пикар, – говорит Леклерк, возвращая мне бумаги. – Я организую вам вполне пристойные похороны. Можете перед отъездом выбрать псалмы.

– Спасибо, генерал, я ценю вашу заботу.

Он подходит к карте Французского протектората на стене кабинета:

– Это черт знает что за маршрут, должен сказать. У них в Париже теперь совсем карт нет? – Он прослеживает путь из столицы на север, потом на юг, мимо Суса, Сфакса и Габеса до самой бескрайней пустыни на пути к Триполи, где на карте не значится ни дорог, ни поселений. – Тут километров восемьсот. А в конце пути целый регион, который кишит враждебными бедуинами.

– Страшновато. Позвольте узнать, от кого пришел приказ?

– Да конечно, от самого генерала Бийо. – Леклерк видит мое мрачное выражение, которое лишь усиливает его шутливое настроение. – Я все же думаю, что вы переспали с его женой! – Я не улыбаюсь в ответ на его шутку, и Леклерк становится серьезным. – Слушайте, вам не стоит об этом беспокоиться, мой дорогой. Это, очевидно, какая-то ошибка. Я уже отправил Бийо телеграмму с напоминанием, что именно в этом месте год назад Море подстерегала засада.

– И он уже ответил?

– Пока нет.

– Генерал, я не думаю, что это ошибка. – Он смотрит на меня, недоуменно наклоняя голову. А я продолжаю: – В Париже я руководил контрразведывательным отделом Генерального штаба. В этой должности я обнаружил предателя в армии, который совершил те преступления, за которые был приговорен капитан Дрейфус.

– Боже мой, неужели?

– Я довел это до сведения моего начальства, включая и генерала Бийо, рекомендовал ему арестовать шпиона. Они отказались.

– Хотя у вас были доказательства?

– Принять их означало признать невиновность Дрейфуса. А это, в свою очередь, привело бы к обнародованию… как бы сказать помягче… некоторых отклонений в судебном процессе.

Леклерк поднимает палец, останавливая меня:

– Постойте… я медленно соображаю – слишком много лет под этим солнцем. Давайте-ка я буду говорить без обиняков. Вы хотите сказать, министр поручает вам эту опасную миссию в надежде избавиться от вас?

В ответ я протягиваю ему номер «Депеш тунизьен». Леклерк долго разглядывает газету.

– Насколько я понимаю, вы тот самый человек, который предоставил мсье Шереру-Кестнеру эту информацию? – спрашивает он.

Я отвечаю формулой, согласованной с Луи:

– Лично я не предоставлял ему никакой информации, генерал.

– И предположительно именно поэтому вам срочно понадобилось в Париж этим летом?

Опять прибегаю к уклончивому ответу:

– Приношу свои извинения, если доставил вам беспокойство. Меня запугивали дисциплинарными мерами, если я осмелюсь возражать против такого к себе отношения. Я чувствовал необходимость вернуться в Париж и поговорить с моим адвокатом.

– Это совершенно неприемлемое поведение, полковник.

– Я понимаю, генерал. И приношу свои извинения. Я не знал, что мне делать.

– Нет, не ваше поведение – я говорю о Бийо. И этим людям еще хватает наглости чувствовать свое превосходство над африканцами! – Леклерк возвращает мне газету. – К сожалению, я не могу отменить приказ главнокомандующего, но могу воспрепятствовать ему. Возвращайтесь в Сус и сделайте вид, что готовитесь в поездке на юг. А я тем временем подумаю, что предпринять. В любом случае, если то, что вы говорите о Бийо, правда, долго ему в министерском кресле не усидеть.

На следующий день, в воскресенье, ординарец, который обслуживает Военный клуб Суса, приносит в начале двенадцатого газеты. Весь гарнизон находится в церкви. Кроме меня, в клубе никого нет. Я заказываю коньяк, беру один из двух экземпляров «Депеш тунизьен» и удаляюсь с газетой на свое обычное место у окна.

ДЕЛО ДРЕЙФУСА. Париж 8.35. Газеты сохраняют уверенность в том, что семейство бывшего капитана Дрейфуса обвело мсье Шерера-Кестнера вокруг пальца, но теперь они призывают к быстрому и полному расследованию. Один из авторов «Фигаро» взял интервью у мсье Шерера-Кестнера, который повторил: он убежден в том, что Дрейфус невиновен. Но добавил, что не раскроет никаких документов, пока не изложит дело соответствующим министрам. «Фигаро» говорит, что мсье Шерер-Кестнер собирается встретиться с президентом, военным министром и министром юстиции.

Сидеть здесь и не знать, что происходит, для меня сущий кошмар. Я решаю отправить телеграмму Луи. Допиваю коньяк и иду до нового почтового отделения близ причала. Но тут мои нервы сдают, и я десять минут курю в почтовом баре, наблюдая, как с десяток моих соотечественников играют в мяч на пыльной площади. Беда в том, что любые послания ко мне или от меня перехватываются. А любой код, какой я могу изобрести, будет за десять минут взломан специалистами.

Во вторник в Сус привозят наконец парижские газеты, вышедшие в предыдущую пятницу. В них опубликованы первые истории о вмешательстве Шерера-Кестнера в дело Дрейфуса. «Фигаро», «Матэн», «Либр пароль», «Пти паризьен» и остальные передаются из рук в руки по клубу, вызывая ярость моих коллег-офицеров. Я со своего места слышу обрывки их разговоров: «А этот парень Шерер-Кестнер, случайно, не еврей?» – «Ну и имечко – если он не еврей, то наверняка немец…» – «Это гадкое пятно на армии – будем надеяться, что кто-нибудь потребует удовлетворения…» – «Да, про Море можно говорить что угодно, но он бы знал, как разделаться с негодяем…»

– Позвольте узнать, что вы обо всем этом думаете, полковник?

В клубе ко мне никогда не обращаются, а потому я не сразу понимаю, что вопрос задан мне. Отложив в сторону книгу, поворачиваюсь на стуле. На меня смотрит с полдесятка загорелых усатых физиономий.

– Извините, – отвечаю я, – что я думаю о чем?

– Про эту газетную утку, будто Дрейфус может быть невиновен?

– Ах об этом? Гадкое дело… Вы как считаете? Очень гадкое.

Такой двусмысленный ответ, кажется, удовлетворяет их, и я возвращаюсь к моему роману.

Среда проходит спокойно, а в четверг «Депеш» сообщает о новом развитии событий.

ДЕЛО ДРЕЙФУСА. Париж, 8.25. Кажется, дело Дрейфуса входит в решающую фазу. Вчера мсье Шерер-Кестнер посетил военного министра и передал генералу Бийо имеющиеся в его распоряжении материалы, касающиеся капитана Дрейфуса. Встреча продолжалась долго, и ее содержание хранится в глубочайшей тайне… 9.10. «Фигаро» сообщает, что мсье Шерер-Кестнер встречался вчера с премьер-министром мсье Мелином, темой разговора было дело Дрейфуса.

Я лежу без сна в ту ночь, заперев дверь и держа револьвер под подушкой, прислушиваюсь к предрассветному призыву на молитву с ближайшего минарета. Развлекаюсь тем, что воображаю, как проходят кризисные заседания в кабинете Бийо: министр бушует, Гонз нервно роняет пепел сигареты на мундир, Буадефр ошарашен, Анри пьян. Я думаю о Гриблене, о том, как он перебирает свои папки в попытке найти хоть какое-то новое свидетельство против Дрейфуса, представляю, как Лот над паром вскрывает мои письма и пытается расшифровать скрытый код, с помощью которого я каким-то образом управляю ходом событий. Я наслаждаюсь этой воображаемой паникой в рядах моих врагов.

Но тут мои враги открывают ответный огонь.

Первый выстрел – телеграмма. Джемель с самого утра приносит ее в мой кабинет. Отправлена из почтового отделения Парижской биржи предыдущим днем:

У нас есть доказательство, что «пти блю» была сфальсифицирована Жоржем. Бланш

Бланш?

Словно тебе в толпе кто-то прошептал в ухо угрозу и растворился в толчее, прежде чем ты успел повернуться. Я чувствую, что Джемель наблюдает за моей реакцией. Телеграмма лишена всякого смысла, но в ней есть что-то зловещее, в особенности использование имени Бланш.

– Не понимаю смысла, – говорю ему я. – Возможно, телеграфист что-то напутал. Будь добр, сходи на телеграф и попроси их проверить.

Вскоре он возвращается:

– Сомнений никаких нет, полковник. Они сверились с Парижем – текст точен. И еще к вам из Туниса переправили вот это.

Джемель подает мне письмо. На конверте пометка «срочно», моя фамилия написана с ошибкой – «Пекар». Почерк туманно знакомый. Вот он – второй выстрел.

– Спасибо, Джемель.

Дождавшись его ухода, я вскрываю письмо.

Полковник!

Я получил анонимное письмо, извещающее меня, что Вы организовали гнусный заговор с целью заменить мною Дрейфуса. Письмо среди прочего утверждает, что Вы подкупили младших офицеров, чтобы получить образец моего почерка. Я знаю, так оно и есть. Еще в письме говорится, что Вы взяли в военном министерстве документы, правомерно доверенные Вам, и составили из них тайное досье, которое передали друзьям настоящего предателя. И об этом я тоже знаю, что так оно и есть, поскольку сегодня мне вручили документы из этой папки.

Несмотря на все имеющиеся свидетельства, я все еще не могу поверить, что старший офицер французской армии мог стать частью такого чудовищного заговора против одного из своих товарищей.

Уверен, Вы сможете предоставить мне откровенное и ясное объяснение.

Эстерхази

Обиженное письмо предателя, написанное той же рукой, что и «бордеро», – наглостью этого типа можно только восхищаться! И тут меня начинают одолевать вопросы. Откуда он узнал мое имя? Откуда узнал, что я в столице Туниса? И что я получил образцы его почерка? Предположительно, от автора «анонимного письма». А кто мог написать такое письмо? Анри? Неужели логика позиции Генерального штаба довела их до этого – они своими руками помогают предателю избежать правосудия, потому что это их единственное средство удерживать за решеткой невиновного человека? Я достаю телеграмму:

У НАС ЕСТЬ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО, ЧТО «ПТИ БЛЮ» БЫЛА СФАЛЬСИФИЦИРОВАНА ЖОРЖЕМ. БЛАНШ

Что у них на уме?

На следующий день Джемель приносит мне еще одну телеграмму, еще одну угрожающую загадку:

ОСТАНОВИ ПОЛУБОГА. ВСЕ РАСКРЫТО. ДЕЛО ОЧЕНЬ СЕРЬЕЗНО. СПЕРАНЦА.

Это послание отправлено из почтового отделения на улице Лафайет в Париже в тот же день, что и телеграмма Бланш, но шло оно до меня на двадцать четыре часа дольше – как и письмо Эстерхази, оно было неправильно адресовано – в город Тунис.

Я не знаю никого по имени Сперанца – знаю только, что по-итальянски это слово означает «надежда». Но Полубогом Бланш называет нашего общего знакомого и приятеля, почитателя Вагнера капитана Уильяма Лаллемана. А единственный человек, связанный со статистическим отделом, которому может быть известен этот невразумительный факт, – это бывший любовник Бланш – дю Пати.

Дю Пати. Да – ну конечно же! Как только в голову мне приходит дю Пати, все становится на свои места: дю Пати привлекли для помощи в разработке этого подлого спектакля – я чувствую его декадентско-готический стиль, Дюма вперемешку с «Цветами зла»[53], перепутать невозможно. Но если год-два назад я бы рассмеялся, получив угрозы от столь нелепой личности, то сейчас думаю по-другому. Теперь я знаю, на что он способен. И в этот момент ясно понимаю, что мне готовят такую же тюремную камеру, как и Дрейфусу.

Эхо следующего взрыва в среду 17 ноября звучит так громко, что сотрясаются даже сонные пальмы у Военного клуба в Сусе.

БРАТ ДРЕЙФУСА НАЗЫВАЕТ «НАСТОЯЩЕГО ПРЕДАТЕЛЯ». Париж, 2 часа. Вот текст письма, посланного братом Дрейфуса военному министру: «Господин министр, единственная основа обвинения против моего брата – это неподписанное письмо без даты, утверждающее, что секретные документы были доставлены агенту иностранной державы. Имею честь сообщить Вам, что автором этого документа является граф Вальсен-Эстерхази, пехотный майор, отстраненный от активной военной службы прошлой весной по причине временного ухудшения здоровья. Почерк майора Эстерхази идентичен почерку на этом документе. Я не сомневаюсь, господин министр, что, как только Вы узнаете истинного изменника, совершившего преступление, за которое осужден мой брат, Вы предпримете немедленные действия для совершения правосудия. С глубочайшим уважением, Матье Дрейфус».

Я читаю это после второго завтрака, потом ухожу к своему окну, где делаю вид, будто погрузился в чтение романа. У меня за спиной из рук в руки передают «Депеш». «Ну вот вам пожалуйста, – говорит один из офицеров. – Видите, как ведут себя евреи: они всегда держатся вместе и не успокоятся, пока не добьются своего». Другой говорит: «Должен сказать, сочувствую я этому Эстерхази». Потом вступает третий, капитан, который вожделел к Савиньо: «Видите, тут написано, что Эстерхази написал генералу Бийо: „В утренних газетах я прочел бесчестные обвинения в мой адрес. Прошу Вас провести расследование, я готов ответить на все обвинения“». – «Он правильно поступил, – возвращается в разговор первый, – но какие у него есть шансы против всего еврейского золота?» Капитан отвечает: «Это верно. Может, объявить сбор пожертвований в пользу бедного старого Эстерхази? Подписываюсь на двадцать франков».

На следующий день я, чтобы прочистить мозги, отправляюсь в долгую верховую прогулку вдоль побережья. Далеко над морем на севере собираются огромные тучи, несущие похоронные покрывала дождей. Начало самого влажного сезона. Я пришпориваю своего коня и галопом скачу к тысячелетней сторожевой башне рибата[54] в Монастире, до нее километров пятнадцать. По мере приближения она все четче выделяется белым столбом на фоне темнеющего моря. Я взвешиваю – не заехать ли мне в этот рыбацкий порт. Но небо уже черно, как чернила осьминога, и конечно, только я поворачиваю к дому, туча проливается, словно прорезанный мешок, холодным дождем.

Добравшись до базы, я иду прямо домой, чтобы переодеться. Дверь – точно помню, что запер ее, – открыта, я вхожу и вижу Джемеля посреди гостиной. Войди я на несколько секунд раньше, и увидел бы, как он роется в моих вещах, но теперь, осматриваясь, вижу, что все на своих местах.

– Принеси воды. Мне надо помыться, – резко говорю я ему.

– Да, полковник.

В Военный клуб я попадаю, когда второй завтрак закончился, и уже в первое мгновение вижу: случилось нечто из ряда вон выходящее. Я направляюсь к моему обычному месту, и разговор тут же прекращается. Несколько старших офицеров быстро допивают то, что у них есть, и уходят. Сегодня «Депеш» аккуратно и демонстративно положена на мое кресло первой страницей вверх.

ЭСТЕРХАЗИ ОБВИНЯЕТ ПОЛКОВНИКА ПИКАРА. Париж, 10.35. В интервью «Матэн» Эстерхази говорит: «За все случившееся ответственность несет полковник Пикар. Он друг семьи Дрейфуса. Пятнадцать месяцев назад, работая в военном министерстве, Пикар открыл дело против меня. Он хотел меня уничтожить. Мсье Шерер-Кестнер получил всю информацию от адвоката Пикара мэтра Леблуа, который приходил в кабинет полковника, где ему показывали секретные документы. Начальство полковника сочло его поведение настолько неподобающим, что его с позором отправили в Тунис».

Никогда прежде мое имя не упоминалось в газетах. Я представляю себе всех своих знакомых, друзей, родственников во Франции, которые, ничего не подозревая, открывают газету. Что они подумают? Я считаюсь шпионом, человеком, прячущимся в тени. И вот луч прожектора находит меня.

И это еще не все:

У МЭТРА ЛЕБЛУА. По материалам в «Матэн»: «В полночь, после интервью с майором Эстерхази, мы отправляемся к мэтру Леблуа, адвокату апелляционного суда, – на улицу Юниверсите, 96, – но его дверь закрыта. Мы звоним еще раз. Дверь не открывается, но изнутри мы слышим голос: „Кто там? Что вам надо?“ Мы объясняем цель нашего визита: майор Эстерхази официально заявил, что он, мэтр Леблуа, получил документы от полковника Пикара, которые предоставил в распоряжение мсье Шерера-Кестнера. „Что я вам могу сказать? Профессиональные ограничения обязывают меня хранить молчание. Мне вам нечего сказать – совершенно нечего. Но я вам рекомендую не упоминать имя полковника Пикара. Спокойной вам ночи, и не приходите больше ко мне!“»

Когда я заканчиваю читать и оглядываюсь, то вижу, что клуб пуст.

Тем вечером я получаю еще одну телеграмму – она засунута мне под дверь:

Немедленно выезжайте из Суса с учетом того, что Вы туда не вернетесь, и сразу явитесь ко мне в штаб. Леклерк

В столице Туниса мне предоставляют небольшую комнату на втором этаже главной казармы. Я лежу на кровати и слушаю симфонию мужской армейской жизни – крики, неожиданные свистки, хлопанье дверей, тяжелые шаги. Мои мысли о Полин. В последние несколько недель я не получил от нее ни одного письма. Что она подумала обо мне, прочтя ту статью в газете, – что я на содержании у евреев и меня «с позором» отправили в Тунис? Я пишу ей письмо.

Тунис

20 ноября 1897 года

Моя дорогая!

Со всеми моими переездами между Сусом и этим местом я довольно нерегулярно получаю почту. Может быть, для этого есть и другие причины. В любом случае мне тоскливо и грустно не получать от тебя известий. Не бойся написать мне, даже если это будут всего два слова. У меня все хорошо, но я должен знать, что ты ни в чем не ущемлена. Бедная маленькая девочка – меня тут впервые в жизни облили помоями в газете! Положение мое имеет тот недостаток, что у меня нет ни права, ни желания в этой же газете защитить себя. Уверяю тебя, все в итоге прояснится. На этом заканчиваю, но знай: ты всегда в моем сердце, любовь моя.

Я кладу перо и перечитываю письмо. Оно мне кажется очень высокопарным. Но как избежать этого, если ты знаешь, что твои любовные письма будут вскрыты с помощью пара в кабинетах, скопированы и помещены в досье.

P. S. Я совершенно спокоен и не позволяю себе нервничать. Ты видишь, что тяжелые обстоятельства меня не пугают. Единственное, что меня беспокоит, – это твои чувства при чтении моего письма.

Я не подписываю письмá, не пишу имени Полин на конверте. Плачу франк солдату, чтобы тот отправил его для меня.

Леклерк принимает меня в своем кабинете в конце дня. Его сад погружен в темноту. Вид у него усталый. На одной стороне стола лежит пачка телеграмм, на другой – стопка газет. Он приглашает меня сесть.

– У меня от военного министра есть список вопросов, которые мне поручено задать вам, полковник. Например: передавали ли вы когда-нибудь секретную информацию лицу или лицам, не служащим в армию?

– Нет, генерал.

Он делает пометку.

– Подделывали ли вы когда-нибудь или иным способом изменяли секретные документы?

– Нет, генерал.

– Просили ли вы когда-нибудь вашего подчиненного или подчиненных подделывать секретные документы?

– Нет, генерал.

– Допускали ли вы когда-нибудь к секретной информации женщину?

– Женщину?

– Да. Судя по всему, этот майор Эстерхази заявил, что секретную информацию ему передала женщина в вуали.

Женщина в вуали! Снова почерк дю Пати…

– Нет, генерал, я не показывал никаких документов женщинам – в вуали или без.

– Хорошо. Я так и телеграфирую в Париж. А пока информирую вас, что военный министр приказал провести внутреннее расследование всего этого дела под руководством генерала Пельё, командующего департаментом Сена. Вам приказано вернуться во Францию для дачи показаний. Вас будет сопровождать чиновник из Министерства колоний.

Леклерк встает. Я тоже.

– Я бы не сказал, что иметь вас в моем подчинении доставило мне удовольствие, но это определенно было интересно.

Мы обмениваемся рукопожатием. Генерал кладет мне на плечо руку и провожает до двери. От него сильно пахнет одеколоном.

– Я вчера вечером разговаривал с полковником Дюбюшем. Он говорит, что этот Эстерхази сущая дрянь. Он служил здесь в Восемьдесят втором, и его обвинили в присвоении денег в Сфаксе. Было проведено расследование, но ему все почему-то сошло с рук.

– Меня это не удивляет, генерал.

– Вероятно, вам противостоят люди, находящиеся в отчаянном положении, если они готовы заключать союз с такой личностью. Позвольте дать вам совет?

– Конечно.

– По пути во Францию не стойте на корабле слишком близко к перилам.

Глава 18

Средиземное море в ноябре гораздо более бурное, чем в июне. В иллюминаторе мелькает то серое небо, то серые волны. Мои русские книги соскальзывают с маленького столика и падают на пол. Время от времени ко мне заходит мсье Перье из Министерства колоний, но лицо у него зеленого цвета, и он по большей части предпочитает оставаться в своей каюте. Во время редких выходов на палубу я, следуя совету Леклерка, держусь подальше от бортов. Наслаждаюсь брызгами на лице, запахом угольного дыма, смешанным с соленой влагой. Время от времени замечаю, что на меня смотрят другие пассажиры, но я не знаю – полицейские они агенты или просто прослышали, что человек, чье имя упоминается в новостях, находится на борту.

Мы покидаем Африку во вторник. А днем в четверг на горизонте появляется берег Франции – размытая линия в тумане. Я заканчиваю укладывать вещи в чемодан, когда в дверь раздается стук. Хватаю поспешно револьвер и спрашиваю:

– Кто там?

– Полковник Пикар, это капитан парома, – отвечает голос.

– Минутку.

Я засовываю револьвер в карман и открываю дверь. Вижу перед собой мрачного вида человека лет пятидесяти с небольшим, судя по сеточке сосудов в его глазах, он не дурак выпить. Мне следовало догадаться: если ты мотаешься туда-сюда между Тунисом и Марселем три раза в неделю, это становится утомительным. Мы салютуем друг другу.

– Приняты меры, чтобы вы и мсье Перье сошли с судна, прежде чем мы причалим в Марселе, – сообщает он.

– В этом есть необходимость?

– По всей видимости, на набережной вас ожидает толпа репортеров и протестующих. Военное министерство считает, что в интересах безопасности нужно переместить вас на буксир еще в море, а потом высадить в другой части гавани.

– Что за нелепая мысль!

– Может, и так, – пожав плечами, отвечает капитан, – но я получил такой приказ.

Полчаса спустя гул двигателей стихает и мы ложимся в дрейф. Я с чемоданом поднимаюсь на палубу. Мы останавливаемся в километре от входа в гавань. Рядом с нами дрейфует буксир. Погода холодная, промозглая, но это не мешает нескольким десяткам пассажиров стоять у перил в угрюмом молчании и смотреть, как я спускаюсь на буксир. Это мой первый опыт в роли знаменитости, и весьма неприятный, нужно сказать. На море довольно сильное волнение, и два судна ударяются друг о друга бортами, их палубы поднимаются и падают в противоположных направлениях. У меня берут чемодан, кидают его на буксир, там его ловят, после чего спускают меня. Мне навстречу тянутся крепкие руки, устанавливающие меня на палубе. У себя за спиной я слышу выкрикнутое оскорбление, ветер уносит брошенное кем-то слово «еврей». Мсье Перье спускают с его багажом. Он, пошатываясь, подходит к другому борту, и его рвет. Канаты поднимают наверх, и мы отчаливаем. Мы проходим за волнолом и поворачиваем налево, протискиваясь между высокими бортами двух стоящих на якоре броненосцев к западной части гавани. За кормой буксира у места, где причаливают паромы, я вижу толпу людей – человек сто или даже двести. И в этот момент я осознаю то влияние, которое дело Дрейфуса начинает оказывать на воображение моих соотечественников. Буксир маневрирует вдоль военного причала, останавливается у места, где ждет экипаж. Рядом с ним я вижу молодого офицера. Когда команда швартует буксир, офицер подходит к кромке пристани и, взяв мой чемодан, передает его извозчику, потом предлагает руку мне, помогая подняться на берег.

Он отдает мне честь. Ведет себя холодно, но безупречно. Мы усаживаемся в задней части экипажа рядом с Перье, офицер садится лицом к нам.

– Если позволите, полковник, я бы порекомендовал вам пригнуться как можно ниже. По крайней мере, пока мы не отъедем на некоторое расстояние от порта.

Я следую его совету. Так я возвращаюсь во Францию – словно пойманный преступник.

На вокзале для нас забронировано купе первого класса в последнем вагоне. Перье опускает шторы на дверях и окнах и не разрешает мне купить газету. Если я собираюсь в туалет, он непременно сопровождает меня и стоит перед дверью, пока я не закончу свои дела. Интересно, что он сделает, если я не подчинюсь его приказам, которые неизменно произносятся нервным, смущенным, чуть ли не умоляющим тоном. Но, по правде говоря, какой-то странный фатализм нисходит на меня. Я иду на поводу у происходящих событий, подчиняясь ритму нашего путешествия, которое начинается в пять часов вечера в темном Марселе, а заканчивается в пять утра в темном Париже.

Я сплю, когда мы прибываем на Лионский вокзал. Мы резко останавливаемся, и я просыпаюсь, открываю глаза и вижу Перье, который, чуть отгибая шторку, смотрит в окно.

– Мы подождем пока, если вы не возражаете, полковник, – говорит он. – Пусть пройдут другие пассажиры.

Десять минут спустя мы выходим на пустую платформу. Носильщик катит перед нами тележку с чемоданами, мы идем вдоль всего поезда до турникета, где стоит около десятка человек с блокнотами.

– Ничего не говорите, – предупреждает меня Перье.

Мы придерживаем головные уборы и чуть наклоняемся вперед, словно идем против ветра. Ожидающие выкрикивают вопросы все разом: «Эстерхази?.. Дрейфус?.. Дама в вуали?.. Расследование?..» Я вижу яркую световую вспышку и слышу громкое «Ух!» – это вспыхивает магниевый порошок на полке фотографа, но мы идем достаточно быстро – поэтому, уверен, фотография будет непригодной. Перед нами стоят два железнодорожных чиновника с раскинутыми в стороны руками, они направляют нас в пустую комнату и закрывают дверь. Внутри я вижу моего старого друга Армана Мерсье-Милона, он теперь в звании полковника. Он очень официально салютует мне.

– Арман, – говорю я, – ты даже представить не можешь, как я ряд тебя видеть! – Протягиваю ему руку, но он в ответ только показывает мне на дверь.

– Нас ждет авто, – говорит Мерсье-Милон. – Мы должны уехать, прежде чем они обегут вокзал.

На улице стоит большой современный автомобиль в раскраске «Компани Пари-Лион медитерране». На заднем сиденье я сижу между Перье с одной стороны и Мерсье-Милоном с другой. Багаж погружен, и машина отъезжает в тот момент, когда газетчики выбегают к нам из здания вокзала.

– У меня для тебя письмо от начальника Генштаба, – сообщает Мерсье-Милон.

Открывать конверт в тесном пространстве неудобно.

Полковник Пикар, я категорически запрещаю Вам говорить с кем бы то ни было, пока Вы не дадите показания следствию, возглавляемому генералом де Пельё. Буадефр.

Мы быстро проезжаем в темноте по дождливому городу. В этот час на улицах пусто, я почти никого не вижу. Мы направляемся на запад по бульвару Сен-Мартен, и я думаю, может быть, они везут меня на мою квартиру, но мы неожиданно сворачиваем на север и останавливаемся на улице Сен-Лазар перед гигантским отелем «Терминюс». Швейцар открывает дверь. Перье выходит первым.

– Я пойду зарегистрирую нас.

– Я остаюсь здесь?

– Пока. – Перье исчезает внутри.

Я вылезаю из авто и созерцаю огромный фасад. Он занимает целый городской квартал – в отеле пятьсот номеров, храм нового времени. Электрические огни сверкают на дожде. Ко мне подходит Мерсье-Милон. Здесь нас никто не слышит, и он впервые говорит мне:

– Ты чертов дурак, Жорж! Что у тебя было в голове? – Говорит он тихо, но с напором, и я вижу: ему хотелось сказать все это с того момента, как мы вышли из вокзала. – Я сам сочувствую Дрейфусу – я один из немногих был готов защищать его во время этой судебной комедии. Но ты?! Передавать секретную информацию посторонним, чтобы они могли использовать ее против твоего начальства? На мой взгляд, это преступление! Вряд ли ты найдешь хоть одного военного во всей Франции, который поддержит тебя.

Его горячность потрясает и злит меня.

– Что дальше? – холодно спрашиваю я.

– Ты поднимешься в свой номер и наденешь мундир. Ты ни с кем не должен говорить. Никому не должен писать. Не должен читать писем, если они тебе поступят. Я буду ждать в фойе. В девять часов я приду за тобой и провожу на Вандомскую площадь.

В дверях появляется Перье:

– Полковник Пикар, наш номер готов.

– Наш номер? Вы хотите сказать, что у нас один номер на двоих?

– К сожалению, это так.

Я стараюсь не принимать всерьез эту унизительную ситуацию.

– Ваша пунктуальность в исполнении обязанностей достойна подражания, мсье Перье… – Но тут я понимаю, что он, конечно, никакой не чиновник Министерства колоний, он секретный агент французской уголовной полиции.

Перье выпускает меня из вида, только когда я принимаю ванну. Я лежу в воде и слушаю, как он ходит по спальне. Кто-то стучит в наружную дверь, он кого-то впускает. Я слышу низкие мужские голоса и думаю, насколько я буду уязвим, если сюда вбегут два человека и ухватят меня за щиколотки. Утонул человек в ванной – и делу конец: все закончится в считаные минуты, и следов не останется.

Перье – если только это его настоящая фамилия – кричит через дверь:

– Ваш завтрак принесли, полковник!

Я выхожу из ванной, вытираюсь, надеваю небесно-голубой мундир и красные брюки с серой полоской – форма Четвертого тунисского стрелкового. В зеркале мне кажется, что я представляю собой несообразную фигуру – цветá Африки в зимней Европе. Они и нарядили-то меня так, чтобы я выглядел ряженым дураком.

«Вряд ли ты найдешь хоть одного военного во всей Франции, который поддержит тебя».

Ну что ж. Пусть так.

Я пью черный кофе. Ем тартинку. Перевожу еще одну страницу из Достоевского.

«Что делает человека героем? Мужество, сила, нравственность, способность противостоять превратностям судьбы? Эти ли черты истинно показывают и создают героя?»

В девять за мной приходит Мерсье-Милон, мы спускаемся на лифте в фойе, не говоря друг другу ни слова. На улице нам навстречу бросается стайка журналистов.

– Черт побери! – ворчит Мерсье-Милон. – Они, вероятно, проследили нас от вокзала.

– Если бы наши военные были такими же изобретательными.

– Это не смешно, Жорж.

Тот же самый хор вопросов:

– Дрейфус?.. Эстерхази?.. Следствие?.. Дама в вуали?..

Мерсье-Милон расталкивает их и открывает двери нашего экипажа.

– Шакалы! – бормочет он.

Я оборачиваюсь и вижу, что некоторые репортеры запрыгивают в такси и едут за нами. Наш путь короток: едва ли полкилометра. Мы прибываем и находим там с десяток репортеров, ждущих на углу Вандомской площади. Они стоят перед громадными, поеденными червями дверьми, которые ведут в штаб военного губернатора Парижа. И только когда Мерсье-Милон вытаскивает саблю и раздается скрежет металла, они отступают и пропускают нас. Мы входим в холодный сводчатый вестибюль, напоминающий неф заброшенной церкви, поднимаемся по лестнице, вдоль которой стоят гипсовые статуи. В этом квазирелигиозном здании я понимаю, что стал чем-то большим, чем опасная помеха для моего начальства: я отступник от их веры. Мы сидим в приемной четверть часа, и наконец за мной приходит адъютант Пельё. Я встаю. На лице Мерсье-Милона смешанное выражение жалости и какого-то страха.

– Удачи тебе, Жорж, – тихо произносит он.

Я знаю про Пельё только то, что он монархист и истовый католик. Подозреваю, что он с первого взгляда проникается ко мне презрением. В ответ на мой салют генерал просто показывает на стул, куда я могу сесть. Ему лет пятьдесят пять, красивый, тщеславный: темные волосы в тон с черным мундиром зачесаны назад строгим треугольником, усы густые и роскошные. Пельё сидит во главе стола, а по сторонам у него майор и капитан, которых он не представляет, секретарь в военной форме за отдельным столом ведет стенограмму.

– Цель нашего дознания состоит в том, полковник, чтобы установить факты, касающиеся вашего расследования относительно майора Эстерхази. С этой целью я уже разговаривал с самим майором Эстерхази, мсье Матье Дрейфусом, сенатором Огюстом Шерером-Кестнером и мэтром Луи Леблуа. По окончании дознания я буду рекомендовать министру дисциплинарные меры, если таковые, на мой взгляд, понадобятся.

– Да, генерал.

Теперь я понимаю, почему они не допустили моего общения с кем бы то ни было: они уже разговаривали с Луи и не хотят, чтобы я знал, сколько и что он им сказал.

– Отлично, начнем с самого начала. – Голос Пельё звучит холодно и резко. – Когда майор Эстерхази впервые привлек ваше внимание?

– Когда статистический отдел перехватил «пти блю», адресованную ему немецким атташе.

– И когда это произошло?

– Весной прошлого года.

– Точнее.

– Я не помню точной даты.

– Генералу Гонзу вы сказали, что это произошло «в конце апреля».

– Значит, тогда это и произошло.

– Нет, на самом деле это случилось в начале марта.

Я не тороплюсь с ответом.

– В начале марта?

– Бросьте, полковник, вы прекрасно знаете, что это случилось в марте. Майор Анри был в отпуске по личным обстоятельствам – у одра умирающей матери. Он помнит дату. Он приезжал в Париж на короткое время, встретился с агентом Огюстом, получил очередную партию документов, которые и передал вам. Почему же вы фальсифицируете дату вашего доклада?

Агрессивная манера генерала Пельё и то, что ему известны такие подробности, застает меня врасплох. Я помню только, что ко времени предоставления моего доклада Гонзу прошло почти шесть месяцев, в течение которых он ничего не знал о моем расследовании, а это называется нарушением субординации, и мне тогда казалось, что если я слегка укорочу сроки, то это будет выглядеть меньшим нарушением. Тогда эта ложь не казалась мне важной, но сейчас, в этом кабинете, под сверлящим взглядом сего Великого Инквизитора, все выглядит необъяснимо подозрительным.

– Можете не торопиться с ответом, полковник, – саркастически говорит Пельё.

– Видимо, я ошибся с датами, – после длительной паузы отвечаю я.

– Ошибся с датами? – Пельё насмешливо поглядывает на своих адъютантов. – А мне казалось, полковник, что вы – офицер, склонный к научной точности, часть современного поколения, которая призвана заменить таких древних ископаемых, как я!

– Боюсь, даже ученые иногда совершают ошибки, генерал. Но, в конце концов, дата не имеет особого значения.

– Напротив, даты всегда имеют значение. Само по себе предательство – вопрос дат. Сначала вы утверждаете, что майор Эстерхази обратил на себя ваше внимание в апреле. Теперь, как мы установили, это случилось в марте. Но в вашем досье есть свидетельства, указывающие на то, что это случилось еще раньше.

Пельё вручает капитану вырезку из газеты. Капитан услужливо обходит стол сзади и передает вырезку мне. Это сообщение о смерти маркиза де Неттанкура, тестя Эстерхази, датированное 6 января 1896 года.

– Я вижу это в первый раз.

– Тогда откуда же оно появилось? – изображает удивление Пельё.

– Возможно, его вложили в досье после моего отъезда.

– Но вы должны согласиться с тем, что на первый взгляд это предполагает ваш интерес к Эстерхази за два месяца до появления «пти блю»?

– На первый взгляд – да. Думаю, именно по этой причине вырезка и оказалась в досье.

Пельё делает какую-то запись.

– Вернемся к «пти блю». Расскажите, как она появилась.

– Майор Анри как-то днем принес ее вместе с другими документами.

– В какой форме он ее принес?

– Материалы всегда поступали в небольшом, конусной формы бумажном пакете из оберточной бумаги. В тот раз пакет был плотнее обычного, потому что Анри из-за болезни матери не пришел на предыдущую встречу с нашим агентом.

– Вы рассматривали содержимое вместе с ним?

– Нет, как я уже сказал, он торопился на поезд. Я положил пакет в сейф и на следующее утро передал его капитану Лоту.

– Не мог ли кто иметь доступ к конверту между временем вручения его вам майором Анри и вашей передачей конверта капитану Лоту?

– Нет, конверт был заперт в сейфе.

– Но к нему имели доступ вы. Фактически вы могли подсунуть в него фрагменты «пти блю».

Я чувствую, как багровеет мое лицо.

– Это возмутительное оскорбление!

– Ваше возмущение неуместно. Отвечайте на вопрос.

– Прекрасно. Мой ответ – «да». Да, теоретически я мог бы подсунуть «пти блю» в конверт. Но я этого не делал.

– Это и есть «пти блю»? – Пельё поднимает бумагу. – Вы ее узнаете?

Лампа светит неярко. Мне приходится привстать со стула, чтобы вглядеться. Документ кажется более потрепанным, чем я его помню, вероятно, за последний год он побывал во многих руках.

– Да. Похоже, что так.

– Вы, конечно, понимаете, под микроскопом можно увидеть, что первоначальный адрес был соскоблен, а вместо него написан адрес Эстерхази. И еще. Химический анализ выявил: на заднике телеграммы использовались не те чернила, которыми написан основной текст. С одной стороны железистые чернила, а с другой выявлены ингредиенты дерева кампече.

Моя голова удивленно дергается.

– Значит, к документу кто-то приложил руку.

– Так оно и было. Этот документ – подделка.

– Нет, генерал, его подделали после моего отъезда из Парижа. Я клянусь, что, пока отделом руководил я, документ был подлинный, – я сам держал его в руках сотни раз. Позвольте мне взглянуть. Кажется, он стал немного другим…

– Нет, вы уже идентифицировали его. Не хочу, чтобы он оказался еще больше поврежденным. «Пти блю» – подделка. И я предполагаю, что автор этой подделки, скорее всего, вы.

– При всем моем уважении, генерал, это надуманное утверждение.

– Неужели? Тогда зачем вы просили капитана Лота, чтобы он сделал ее более похожим на подлинный документ?

– Я этого не делал.

– Делали. Вы приказали ему отнести телеграмму на почту, чтобы там ее франкировали, отчего она казалась бы действительно доставленной, – попробуйте это отрицать, если у вас хватит наглости!

Ложь и обвинения швыряются мне в лицо одно за другим, и это почти сбивает меня с толку. Я сжимаю подлокотники стула и спокойно, стараясь контролировать себя, говорю:

– Я просил Лота, не может ли он сфотографировать «пти блю» таким образом, чтобы она казалась цельным документом, а не собранным из обрывков, – ровно таким же методом он пользовался и с «бордеро». И мотив у меня был тот же: получить документ, который можно разослать по департаментам министерства, не раскрывая нашего источника. Лот верно заметил, сторона с адресом не франкирована, поэтому любой, кому документ попадет в руки, скажет, что документ перехватили до отправки. Тогда мне и пришла в голову мысль франкировать его. Но дальше идеи дело не пошло.

– Капитан Лот сообщил другую версию.

– Если это так, то зачем мне прилагать столько усилий, чтобы подложно обвинить человека, имени которого я прежде и не слышал?

– Уж это вы скажите нам зачем.

– Сама эта мысль абсурдна. У меня не было никакой нужды подделывать документы. Само «бордеро» является доказательством вины Эстерхази, и никто не может предположить, что я подделывал его!

– Ах да, «бордеро», – перебирая бумаги, говорит Пельё. – Спасибо, что напомнили. Передавали ли вы напрямую или через посредника копию «бордеро» в газету «Матэн» в ноябре прошлого года?

– Нет, генерал.

– Передавали ли вы напрямую или через посредника подробности так называемого секретного досье в газету «Эклер» в том же сентябре?

– Нет.

– Передавали ли вы напрямую или через посредника информацию сенатору Шереру-Кестнеру?

Этот вопрос неизбежен. Как и мой ответ:

– Да, я сделал это опосредованно.

– И посредником был ваш адвокат мэтр Леблуа?

– Да.

– И, передавая эту информацию Леблуа, вы знали, что она попадет сенатору?

– Я хотел, чтобы факты оказались в руках ответственного человека, который конфиденциально поднимет этот вопрос внутри правительства. У меня не было ни малейших намерений доводить документы до прессы.

– Оставим в покое ваши намерения, полковник. Факт остается фактом: вы действовали за спиной вашего начальства.

– Только когда стало ясно, что альтернативы у меня нет и мое начальство не собирается расследовать это дело.

– Вы показали мэтру Леблуа письма, полученные вами от генерала Гонза?

– Да.

– Точно так же, как в прошлом году показали мэтру Леблуа секретное досье, которое он потом сдал в «Эклер»?

– Нет.

– Но есть свидетель, видевший, как вы показывали секретные документы Леблуа.

– Я показал ему только один несекретный документ. Он касался почтовых голубей. Майор Анри видел это.

– Полковник Анри, – поправил меня Пельё. – Он недавно получил повышение. И меня интересуют не голуби, а секретное досье по Дрейфусу. Вы в прошлом сентябре показывали его своему адвокату, который впоследствии ознакомил с досье семью Дрейфуса или «Эклер», чтобы нанести ущерб армии. Это ваш modus operandi[55].

– Я категорически отрицаю это.

– Кто такая Бланш?

И опять неожиданное изменение угла атаки застает меня врасплох.

– Единственная известная мне Бланш, – медленно произношу я, – это мадемуазель Бланш де Комменж, сестра графа Комменжа.

– Она ваш друг?

– Что?

– Близкий друг?

– Я давно знаю ее, если вы об этом спрашиваете. У нее музыкальный салон, который посещают некоторые офицеры.

– Она послала вам в Тунис эту телеграмму: «У нас есть доказательство, что „пти блю“ была сфальсифицирована Жоржем. Бланш». Что это должно означать?

– Я получил телеграмму именно такого содержания. Но уверен, она не имеет к Бланш де Комменж никакого отношения.

– Почему?

– Потому что мадемуазель де Комменж ничего не знает о секретных подробностях дела Дрейфуса и о моем участии в нем.

– Хотя, как я понимаю, Бланш де Комменж чуть ли не по всему Парижу совершенно открыто говорила, что Дрейфус невиновен?

– У нее на этот счет свое мнение. Ко мне оно не имеет никакого отношения.

– В этом ее салоне много евреев?

– Может быть, несколько – среди музыкантов.

Пельё делает еще одну запись, словно я только что сообщил нечто очень важное. Он просматривает свои бумаги.

– У меня есть еще одна закодированная телеграмма, отправленная вам в Тунис. «Останови Полубога. Все раскрыто. Дело очень серьезно. Сперанца». Кто такая Сперанца?

– Понятия не имею.

– И тем не менее это лицо писало вам год назад. Вскоре после вашего ухода из статистического отдела.

– Нет.

– Писало. Это письмо у меня здесь.

Пельё дает письмо капитану, который снова обходит стол, чтобы передать бумагу мне.

Я оставляю дом. Наши друзья в смятении. Твой злополучный отъезд расстроил все. Поторопись с возвращением, спеши! Время праздников очень благоприятно для нашего дела, мы рассчитываем на твое возвращение к 20-му. Она готова, но не станет действовать, не поговорив с тобой. Как только Полубог скажет слово, мы начнем действовать.

Сперанца

– Что вы скажете на это? – Пельё смотрит на меня.

– Я не знаю, что сказать. Я никогда не видел этого.

– И не могли видеть. Статистический отдел перехватил это письмо в прошлом декабре и принял решение не переправлять его вам по причине в высшей степени подозрительного языка. Но вы по-прежнему утверждаете, что все это не имеет к вам ни малейшего отношения?

– Да.

– Тогда что вы скажете об этом письме? Его решили пропустить к вам после вашего отъезда из Парижа до направления в Тунис.

Достопочтенный господин!

Я бы никогда не поверил этому, если бы не увидел своими глазами. Сейчас шедевр закончен, и мы собираемся назвать его Калиостро Робер Уден[56]. Графиня все время говорит о Вас и каждый день напоминает, что Полубог спрашивает, когда можно будет увидеть Доброго Бога.

Ее преданный слуга, целующий вам руку,

Ж.

Копия переписана Лотом, на ней стоит гриф «Секретно», а почерком Гриблена приписано место хранения. Я помню, что читал оригинал, застряв в каком-то богом забытом гарнизонном городке прошлой зимой: в моем убогом жилище тогда словно появился букет с бульвара Сен-Жермен.

– Это написано моим агентом Жерменом Дюкассом. Он сообщает о закрытии операции, которую я проводил против немецкого посольства. Когда он пишет «шедевр закончен», то имеет в виду, что квартира, арендованная нами, благополучно оставлена. Робер Уден – псевдоним полицейского агента Жана-Альфреда Девернина, он работал на меня, когда я проводил расследование по Эстерхази.

– Так, – говорит Пельё, словно поймав меня. – Значит, Ж. – мужчина?

– Да.

– И в то же время он «целует вам руку»?

Я думаю о том, как посмеялся бы Дюкасс, увидев на лице генерала выражение отвращения и недоверия.

– Не ухмыляйтесь, полковник! – одергивает меня Пельё.

– Извините, генерал. Признаю, Дюкасс – жеманный молодой человек и в некоторых отношениях глуповат. Но он хорошо сделал свою работу и абсолютно надежен. Это всего лишь шутка.

– А Калиостро?

– Еще одна шутка.

– Простите меня, полковник, но я простой семейный человек. Я не понимаю таких «шуток».

– Калиостро был итальянским мистиком – Штраус написал о нем оперетту «Калиостро в Вене», шутка в том, что вряд ли можно найти другого человека, более чуждого мистике, чем Девернин. В этом-то и вся ирония. Все это совершенно безобидно, генерал, заверяю вас. Но подозрительные умы из статистического отдела явно использовали письмо, чтобы состряпать дело против меня. Я надеюсь, что в какой-то момент вашего расследования вы найдете автора этих фальшивок, которые имели целью опорочить мое имя.

– Напротив, я считаю, что вы сами опорочили свое имя, полковник, связавшись с этим кружком психопатических гомосексуалов и спиритов! И, насколько я понимаю, упоминаемая здесь графиня есть мадемуазель Бланш де Комменж?

– Да. На самом деле она не графиня, но иногда ведет себя как настоящая аристократка.

– А Полубог и Добрый Бог?

– Это прозвища, выдуманные мадемуазель де Комменж. Нашего общего друга капитана Лаллемана она называет Полубогом. Боюсь, но Добрый Бог – это я.

Пельё презрительно смотрит на меня: к моим прочим грехам теперь еще можно добавить и богохульство.

– А почему капитана Лаллемана назвали Полубогом?

– Потому что он любит Вагнера.

– И он тоже часть еврейского кружка?

– Вагнер? Очень в этом сомневаюсь.

Это, конечно, ошибка. Остроумие в таких обстоятельствах губительно. Я понимаю это в тот самый момент, когда слова слетают с моих губ. Майор, капитан и даже секретарь улыбаются. Но лицо Пельё словно каменеет.

– В той ситуации, в которой вы оказались, полковник, нет ничего смешного. Эти письма и телеграммы в высшей степени обличительны. – Он возвращается к началу досье. – А теперь поговорим еще раз о расхождениях в ваших показаниях. Почему вы ложно заявили, что «пти блю» попала к вам в конце апреля прошлого года, тогда как на самом деле ее склеили из обрывков в начале марта?..

Допрос продолжается целый день – те же вопросы повторяются снова и снова с целью поймать меня на лжи. Я знаком с такой методикой, и Пельё использует ее безжалостно. В конце дневного допроса он смотрит на старинные серебряные карманные часы и говорит:

– Продолжим завтра утром. А пока, полковник, вам запрещается говорить с кем бы то ни было или выходить более чем на минуту из-под присмотра приставленных к вам офицеров.

Я встаю и отдаю честь.

На улице уже темно. В приемной Мерсье-Милон отдергивает край шторы и смотрит вниз на толпу репортеров, собравшихся на Вандомской площади.

– Мы должны уйти через другой выход, – говорит он.

Мы спускаемся в подвал, проходим по пустой кухне к двери, выходящей во двор. Начался дождь. В темноте кажется, что куча мусора двигается и шевелится, как нечто живое, мы проходим мимо нее, и я вижу влажные коричневые спины крыс, роющихся в гниющих отбросах. Мерсье-Милон находит калитку в стене, через которую мы попадаем во внутренний сад Министерства юстиции. Мы проходим по лужку – почва хлюпает у нас под ногами, – а там попадаем на улицу Канбон. Несколько журналистов, расставленных здесь и там, видят, как мы появляемся из стены рядом с уличным фонарем, и нам приходится бежать две сотни метров до стоянки такси на улице Сен-Оноре, где стоит один-единственный экипаж. Мы отъезжаем в тот момент, когда преследователи догоняют нас.

Лошадь срывается с места, как только мы, промокшие и запыхавшиеся, бухаемся на сиденья.

– Бог ты мой, Жорж, мы ведь уже не юнцы! – смеется Мерсье-Милон. Потом достает большой платок и вытирает лицо, на мгновение, кажется, забывая, что он мой тюремщик. Мерсье-Милон приоткрывает окно и кричит вознице: – Отель «Терминюс!»

Бóльшую часть короткого пути он сидит, сложив руки на груди, смотрит на улицу. И только когда мы выезжаем на улицу Сен-Лазар, вдруг, не поворачиваясь, произносит:

– Знаешь, забавно, но вчера генерал Пельё спросил меня, почему я давал показания на процессе в защиту Дрейфуса.

– И что ты ему ответил?

– Я сказал, что человек может говорить только то, что ему известно, а мне известно, что Дрейфус хороший солдат и, насколько я знаю, преданный.

– А Пельё?

– Утверждал, что и сам пытался подходить к делу непредвзято. Но на прошлой неделе, когда его попросили провести расследование, генерал Гонз показал ему свидетельства, которые со всей очевидностью доказывают вину Дрейфуса. И с этого момента он не сомневается, что твои обвинения в адрес Эстерхази сфальсифицированы, и единственный вопрос, который он теперь пытается выяснить, был ли ты обманут группой евреев или подкуплен ими.

В этот момент экипаж останавливается, но не успеваем мы открыть двери, как нас окружает толпа репортеров. Мерсье-Милон выходит на улицу и вступает в рукопашную схватку – локтями расчищает нам дорогу. Я иду следом, и, когда оказываюсь в фойе, швейцар встает в дверях и не пускает следом за нами никого. На мраморном полу под аляповатой стеклянной люстрой уже ждет Перье, который торопит меня к лестнице. Я поворачиваюсь, чтобы поблагодарить Мерсье-Милона за предупреждение, но он уже ушел.

Мне не разрешено есть в ресторане. Я не возражаю – в любом случае аппетита у меня нет. Обед приносят в наш номер, я заправляю в рот вилкой кусок телятины, пытаюсь жевать, но потом сдаюсь – мне не преодолеть отвращения. После девяти коридорный приносит письмо, оставленное для меня у портье. Я узнаю почерк Луи на конверте. Хочу прочесть – подозреваю, он предупреждает меня о чем-то перед завтрашним допросом. Но я не желаю давать Пельё какие-либо предлоги для ужесточения дисциплинарных мер против меня. Потому я на глазах Перье, не вскрывая письмо, сжигаю его в камине.

Ночью я лежу без сна, слушая храп Перье на другой кровати и пытаясь понять слабости моей позиции. С какой стороны на нее ни посмотреть, она уязвима. Я попал в руки врагов, спутанный по рукам и ногам тонкими ниточками лжи и инсинуаций, которыми меня тщательно оплетали в течение последнего года. Большинство людей будут только рады поверить, что я работаю на евреев. А пока армии позволяется расследовать собственные преступления, надежды на оправдание у меня нет. Анри и Гонз могут просто изобретать любые «неопровержимые доказательства», какие им нужно, а потом приватно подсовывать их людям вроде Пельё, пребывающим в убеждении, что такие преданные штабные офицеры всегда будут делать то, что от них ждут.

На улице Сен-Лазар даже в полночь такое скопление авто, какого я не видел никогда прежде. Звук пневматических шин по асфальту для меня в новинку, впечатление такое, будто кто-то непрерывно рвет бумагу, этот звук и убаюкивает меня.

На следующее утро пришедший ко мне Мерсье-Милон снова вернулся к своему недружественному молчанию. Он говорит мне только, чтобы я взял свой чемодан: в отель я больше не вернусь.

На Вандомской площади в комнате, отведенной для допроса, Пельё и остальные сидят точно на тех же местах, что и вчера, когда я уходил от них, точно они провели ночь, укрываясь чехлами от пыли, а генерал садится на то место, с которого ушел вчера, словно и не было никакого перерыва.

– Сообщите нам, пожалуйста, обстоятельства, при которых к вам в руки попала «пти блю»…

Вопросы продолжаются еще около часа, потом Пельё, не изменяя тона, произносит:

– Мадам Монье – с какой частью вашей работы ознакомили вы ее?

– Мадам Монье? – В горле у меня тут же возникает спазм.

– Да, жена мсье Филиппа Монье из Министерства иностранных дел. Что вы сообщили ей?

– Генерал… – произношу я напряженным голосом, – прошу вас… настаиваю… она не имеет к этому никакого отношения.

– Не вам это решать. – Он поворачивается к секретарю. – Документы полковника Пикара, пожалуйста. – Пока секретарь открывает саквояж с документами, Пельё вновь обращается ко мне: – Возможно, вам неизвестен этот факт, полковник, потому что вы были в море, но в вашей квартире во вторник был проведен официальный обыск по заявлению майора Эстерхази, который утверждает, что вы держите официальные документы у себя дома.

Несколько секунд я могу только смотреть на него.

– Нет, генерал, я ничего не знал. Иначе бы категорически возражал против этого. Кто дал санкцию на обыск?

– Я. По просьбе полковника Анри. Майор Эстерхази заявляет, что получил эту информацию от женщины, чье имя ему неизвестно, но она клянется, что знает вас. Эта женщина, которую он видел лишь за густой вуалью, говорит, будто вы держите секретные документы, относящиеся к его делу, у себя в квартире.

Идея о том, что Полин разговаривает с Эстерхази, настолько нелепа – у меня вырывается сдавленный смешок. Но тут секретарь кладет перед Пельё несколько пачек писем, и я узнаю в них мою частную переписку: старые письма от матери, от брата, которых уже нет в живых, письма от родственников и друзей, деловые письма, любовные, приглашения и телеграммы, дорогие для моего сердца.

– Это возмутительно!

– Успокойтесь, полковник, с чего вдруг такая чувствительность? Не думаю, что мы предприняли против вас действия, каких вы не предприняли против майора Эстерхази. Так вот, – говорит он, беря письма Полин, перевязанные голубой шелковой ленточкой, – из ее писем очевидно, что вы были в интимных отношениях с мадам Монье – таких отношениях, которые не были известны ее мужу.

– Я категорически отказываюсь отвечать на подобные вопросы! – Мое лицо горит.

– На каком основании?

– На том основании, что мои отношения с мадам Монье не имеют ни малейшего отношения к этому расследованию.

– Определенно имеют, если вы раскрывали ей секретную информацию или если она и есть так называемая дама в вуали, приходившая к майору Эстерхази. И уж совершенно точно имеют, если в результате всего этого вы оказались уязвимы для шантажистов.

– Но все это ложь! – Теперь я знаю, о чем пытался предупредить меня Луи своим письмо предыдущим вечером. – Скажите мне, генерал, мне в какой-то момент начнут задавать вопросы по существу этого дела?

– Оставьте этот бесцеремонный тон, полковник.

– Например, о том факте, что «бордеро» написал Эстерхази? Даже правительственный эксперт говорит, что это его почерк!

– Это выходит за рамки моего расследования.

– Или об использовании сфальсифицированных материалов в суде над Дрейфусом?

– Дело Дрейфуса res judicata.

– Или о заговоре в Генеральном штабе, который командировал меня в Северную Африку – или даже напрямую отправил на смерть, – чтобы заткнуть мне рот, не позволив рассказать правду?

– Это выходит за рамки моего расследования.

– Тогда простите меня, генерал, но ваше расследование – мошенничество, а заключение было написано еще до того, как я начал давать показания. Поэтому я отказываюсь от сотрудничества.

С этими словами я встаю, отдаю честь, разворачиваюсь на каблуках и выхожу из кабинета. Я жду, что Пельё закричит мне вслед, прикажет остаться. Но он не говорит ничего – то ли слишком удивлен, то ли считает, что сказал все, что хотел, и рад моему уходу. Я ничего этого в тот момент не знаю, да меня это и не интересует. Я беру чемодан в пустой приемной и спускаюсь по лестнице. Прохожу мимо нескольких офицеров, которые искоса поглядывают на меня. Никто не пытается меня остановить. Из двери, похожей на церковную, я выхожу на Вандомскую площадь. Мой выход настолько неожидан, что большинство журналистов не замечают меня, а я иду мимо них и почти дохожу до угла, когда слышу крик: «Вон он!», а потом быстрый стук обуви по мостовой. Я наклоняю голову и ускоряю шаг, игнорируя их вопросы. Двое газетчиков забегают спереди и стараются меня остановить, но я отталкиваю их. На улице Риволи я ловлю такси. Репортеры рассеиваются по улице в поисках экипажей, один спортивного вида парень даже пытается преследовать меня бегом. Но возница щелкает кнутом, я оглядываюсь и вижу, что парень отказался от преследования.

Улица Ивон-Вилларсо идет с севера на юг между улицами Коперника и Буасьер. Прямо против моего дома в его северной оконечности закладывают фундамент для новой стройки. Мы проезжаем мимо входа в мой дом, я оглядываю улицу – нет ли здесь репортеров и полиции, но вижу только рабочих. Прошу извозчика остановиться за углом, расплачиваюсь и иду назад.

Двойные двери остеклены и забраны решеткой. Я прикладываю ладони ко лбу и сквозь пыльное стекло всматриваюсь в вестибюль. У моих ног слякоть и щебень превратили мостовую в загородную дорогу, запах свежевырытой земли служит приправой к холодному дождю. Я чувствую себя гостем, который после долгого перерыва вернулся на сцену своей прошлой жизни. Открываю дверь и проделываю полпути до лестницы, когда слышу знакомый щелчок замка. Но если прежде консьержка непременно покидала свою берлогу, чтобы завязать со мной разговор, то теперь она держится на отдалении, смотрит на меня в щель приоткрытой двери. Я делаю вид, что не замечаю этого, и поднимаюсь по лестнице с чемоданом на четвертый этаж. Никаких следов взлома на площадке я не замечаю: вероятно, она дала им ключ.

Я открываю дверь и сразу же вижу, как тщательно они обыскивали квартиру. Я потрясен. Ковер свернут. Все книги сняты с полок, вытрясены и поставлены назад как попало, на полу валяются закладки. Шкатулка, в которой я держу старые письма, взломана и стоит пустая. Ящики секретера тоже взломаны. Даже мои ноты убраны с рояльного табурета – их просматривали, не найдется ли что-нибудь среди страниц. Крышка пианино снята и стоит у стены. Я включаю настольную лампу, подбираю фотографию матери, упавшую на пол, – стекло треснуло. Я вдруг представляю себе, как Анри стоит на этом самом месте – полковник Анри: теперь нужно привыкать – и облизывает свои неуклюжие пальцы мясника, перекладывает мои письма, читает вслух дорогие моему сердцу слова людям из уголовной полиции.

Эта картинка для меня невыносима.

Из второй комнаты доносится слабый звук – треск, вздох, стон. Я медленно достаю револьвер, делаю несколько шагов по голому полу и осторожно толкаю дверь. Свернувшись, глядя на меня распухшими от слез глазами, не сняв пальто, растрепанная, с бледным лицом и синяками под глазами, словно после обморока или несчастного случая, на кровати лежит Полин.

– Они сказали Филиппу, – говорит она.

Полин провела здесь всю ночь. Прочла в газетах, что меня привезли в Париж, поэтому она пришла в полночь, рассчитывая увидеть меня здесь. Осталась, ждала. Не знала, куда еще ей пойти.

Я встаю на колени перед кроватью, беру ее руку:

– Что именно случилось?

– Филипп вышвырнул меня. Он не позволяет мне видеть девочек.

Я сжимаю ее пальцы, на миг теряя дар речи.

– Ты спала?

– Нет.

– Сними хотя бы пальто, моя дорогая.

Я поднимаюсь и осторожно прохожу по разгромленной гостиной. На кухне разогреваю воду в кастрюле на газовой горелке, готовлю напиток из коньяка, горячей воды и меда, пытаясь тем временем оценить, что же происходит. Их методы ошеломляют меня – жестокость, скорость. Когда я приношу Полин стакан, она разделась до комбинации и теперь сидит на кровати, опершись на подушки и натянув простыню до шеи. Она настороженно смотрит на меня.

– Держи. Выпей.

– Боже, отвратительно. Что это?

– Коньяк. Армейское лекарство от всех болезней. Пей.

Я сажусь в изножье кровати, курю сигарету и жду, когда Полин придет в себя настолько, что сможет рассказать мне о случившемся. Днем в пятницу она отправилась на чай с подругой – все было нормально. Когда вернулась домой, Филипп уже раньше времени пришел с работы. Девочек нигде не было.

– Вид у него был странный, безумный… В этот момент я поняла, чтó случилось. От волнения мне чуть не стало плохо. Я спросила его, где девочки. Он ответил, что отослал их, сказал, что я нравственно не подхожу для того, чтобы быть матерью его детей, и он не скажет мне, где они, по крайней мере до тех пор, пока я не расскажу ему правду о наших с тобой отношениях. У меня не оставалось выбора. Извини.

– Они в безопасности?

Полин кивает, держит стакан обеими руками, чтобы согреть ладони.

– Они у его сестры. Но он не позволит мне видеться с ними. – Она начинает плакать. – Филипп сказал, что не позволит мне видеться с ними и после развода.

– Это чепуха. Не волнуйся. Он не сможет этого сделать. Сейчас он потрясен и зол, узнав про твой роман, но скоро успокоится.

– Да он знал, – горько говорит она. – Всегда подозревал. Сказал, что сносил все, пока никто больше не знал. Но об этом сообщили его начальству – а это для него невыносимо.

– А кто сообщил в Министерство иностранных дел, он не сказал?

– Армия.

– Невероятно!

– По его словам, армия убеждена, что я и есть эта дама в вуали, о которой пишут в газетах. Филипп убежден, что брак с женщиной, вовлеченной в эту историю, погубит его карьеру. Он говорит, что девочки… – Полин снова начинает плакать.

– Бог мой, какой кошмар! – Я подпираю голову руками. – Извини, что вовлек тебя в это.

Некоторое время мы молчим, а потом, как и всегда, сталкиваясь с эмоциональным потрясением, я нахожу убежище в делах практических.

– Прежде всего мы должны найти тебе хорошего адвоката. Уверен, что Луи поможет. Или, по крайней мере, порекомендует кого-нибудь. Адвокат тебе нужен, чтобы от твоего имени разговаривал с армией и пытался оградить тебя от газетчиков. И для того, чтобы вел бракоразводный процесс. Ты уверена, что Филипп с тобой разводится?

– О да, если это влияет на его карьеру, то у меня нет сомнений.

– Тогда, по крайней мере, он не заинтересован в скандале. – Я пытаюсь выставить все в хорошем свете. – Или ты можешь воспользоваться этим, чтобы взять девочек под свою опеку… – Мой голос стихает. Я не знаю, что еще сказать ей, только повторяю: – Мне очень жаль…

Полин протягивает ко мне руки. Мы прижимаемся друг к другу, словно выжившие после кораблекрушения, и тогда я даю себе клятву, что отомщу.

Глава 19

Несколько дней спустя незадолго до полуночи мне под дверь подсовывают записку. Когда я выхожу на лестницу, там уже никого нет. В записке говорится: «Улица Гренель, 11, если ты уверен».

Я подношу записку к огню, смотрю, как она загорается, бросаю ее в камин. Потом беру кочергу и растираю золу в порошок. Если моя горничная – агент, а я почти убежден, что так оно и есть, то думаю, было бы очень забавно, если бы она относила мои разорванные в клочки письма в статистический отдел, а капитан Лот их бы склеивал. Я попытался убедить Луи в необходимости таких мер безопасности. «Используй, если только это возможно, огонь, – говорю я ему. – Пользуйся услугами незнакомых людей для доставки твоих посланий. Ни в коем случае не доверяй почтовой службе. Старайся избавляться от привычек. Оставляй, если можешь, ложные следы – встречайся с людьми, чьи взгляды могут вызывать подозрения, только для того, чтобы сбить с толку шпиков. Не выбирай кратчайшие маршруты до места назначения. Пересаживайся с одного такси на другое. Помни, их ресурсы велики, но не неистощимы: их можно разорить, если постараться…»

Ложась спать, я непременно кладу рядом с кроватью револьвер.

Консьержка приносит мне утренние газеты, оставляя их перед дверью. Я дожидаюсь, когда она уйдет, потом беру газеты и читаю, лежа в кровати, облаченный в халат. Делать мне больше нечего. Дрейфус, как и обычно, главная тема. Каждый день открывается новой главой этого романа, в нем появляются персонажи, которых я едва узнаю, включая и меня: «амбициозный сорокатрехлетний холостяк, охотник за шпионами, который предал своих начальников». Среди последних поворотов сюжета – письма Эстерхази, отправленные тринадцать лет назад его прежней любовнице, мадам де Буланси. Эти письма в конце концов оказались в «Фигаро»: «Если бы этим вечером мне сказали, что завтра меня убьют в качестве капитана уланов, когда я буду сечь своей саблей французов, то я был бы абсолютно счастлив. Я не в состоянии убить даже собачку, но сто тысяч французов убил бы с удовольствием». Эстерхази обозвал эти публикации еврейскими фальшивками и через своего адвоката потребовал заседания военного трибунала – просьба, на которую согласилась армия. Эмиль Золя написал очередное обращение к согражданам, призывающее их обратить внимание на бедственное положение Дрейфуса: «Он отрезан от всех не только океаном, но и двенадцатью охранниками, которые рядом с ним денно и нощно, словно стена…» Тем временем в палате депутатов проведены полномасштабные слушания по делу, их открыл премьер-министр, который укрылся за формулой res judicata: «Позвольте мне с самого начала выразиться ясно. Нет и не может быть никакого дела Дрейфуса!» (Продолжительные аплодисменты.) И чтобы не оставалось никаких сомнений по этому поводу, генерал Бийо, вызванный на трибуну из военного министерства, выразил мнение правительства еще более сильными выражениями: «Дрейфус был осужден справедливо и единогласно. От души и совести как глава армии я поддерживаю справедливый приговор Дрейфусу, объявивший его виновным».

Я откладываю в сторону газеты. Это и в самом деле превосходит всякое лицемерие, всякую ложь – потому что стало психозом.

Моя форма висит у меня в гардеробе, словно сброшенная кожа некой прежней жизни. Формально меня еще не уволили из армии. Технически я в отпуске на неопределенное время в ожидании вердикта Пельё и реакции министра. Но я предпочитаю одеваться в гражданское платье, чтобы не привлекать к себе внимания. Перед полуднем надеваю пальто и котелок, беру зонтик и выхожу на улицу.

Я надеюсь, что на моем лице обычная маска отстраненности, даже иронии, потому что никогда еще в жизни не оказывался в ситуации – а случались и очень серьезные, включая и нынешнюю, – которая не содержала бы хоть каких-то элементов человеческой комедии. Но тут я вспоминаю о Полин, когда я нашел ее на своей кровати и она только и могла, что снова и снова повторять: «Он не позволяет мне видеть девочек…» Полин под присягой дала показания Пельё и, ускользнув от прессы, уехала к своему брату, военно-морскому офицеру, и его жене, они живут близ Тулона. Луи согласился вести ее юридические дела. Он посоветовал нам не встречаться, пока развод не будет оформлен окончательно. Мы попрощались под дождем в Булонском лесу на глазах агентов уголовной полиции. И я не могу простить Генеральный штаб за то, чтó они сделали с Полин, в еще большей степени, чем за то, чтó они сделали с Дрейфусом. Впервые в жизни я ношу в себе ненависть. Это похоже на что-то физическое, словно на спрятанный нож. Иногда в одиночестве я люблю доставать его и проводить большим пальцем по его холодному острому клинку.

Мой ангел-хранитель, как всегда, на своем месте, на противоположной стороне улицы, стоит у деревянного забора, огораживающего стройку, курит, к нему наверняка где-нибудь присоединится напарник. Этого шпика я видел прежде – жилистый, рыжебородый, в плотном коричневом пальто и котелке. Он уже даже больше не делает вид, будто не является агентом полиции. Шпик щелчком отбрасывает сигарету и, ссутулившись, идет за мной шагах в двадцати, руки держит в карманах. Я, как ротный командир в дурном настроении, решаю заставить этого бездельника поработать и ускоряю шаг, потом перехожу чуть ли не на бег – устремляюсь на другую сторону проспекта Монтень, потом до площади Согласия, а потом через Сену на бульвар Сен-Жермен. Оглядываюсь. Несмотря на декабрьский холод, я мокр от пота, но и в половину не страдаю так, как мой «хвост», судя по его виду: лицо его порыжело в цвет волосам.

Мне нужен страж порядка, и я точно знаю, где его найти: близ полицейского комиссариата Сен-Тома-д’Акен на углу бульвара Распай.

– Мсье! – кричу я, подходя ближе. – Я полковник французской армии, а этот человек преследует меня. Прошу вас арестовать нас обоих и препроводить к вашему начальству, чтобы я мог подать официальную жалобу.

Полицейский двигается с отрадной ловкостью.

– Вы имеете в виду этого господина, полковник? – Он берет под локоть запыхавшегося агента.

Рыжебородый тяжело дышит:

– Отпусти… меня… идиот!

Второй агент – этот одет под коммивояжера, в руке дешевый портфель, – видя, чтó происходит, разоблачает себя, перебегает улицу и начинает защищать напарника. Он тоже вспотел, тоже злится, тоже отпускает оскорбительное замечание по поводу умственных способностей полицейского в форме, и тут страж порядка выходит из себя. Через минуту они оба оказываются задержанными.

Десять минут спустя я оставляю мое имя и адрес дежурному сержанту в комиссариате и ухожу без сопровождения.

Улица Гренель близко – за углом. Дом номер 11 являет собой внушительное старинное сооружение. Я оглядываюсь, не следит ли кто за мной, потом звоню. Дверь открывается почти сразу, горничная впускает меня. За ней в коридоре ждет взволнованный Луи.

– За тобой следили? – Он смотрит мне за спину.

– Удалось оторваться.

Я отдаю горничной зонт и шляпу. Из-за притворенной двери доносится гул мужских голосов.

Луи помогает мне снять пальто.

– Ты уверен, что хочешь сделать это?

– Где они? Там?

Я сам открываю дверь. Шесть мужчин средних лет в визитках стоят вокруг горящего камина, переговариваются, потом, повернувшись, смотрят на меня: я вспоминаю групповой портрет Фантена-Латура «Дань памяти Делакруа»[57].

– Господа, это полковник Пикар, – говорит Луи.

На секунду комната погружается в тишину, а потом один из группы – лысый, с густыми обвислыми усами – я узнаю в нем Жоржа Клемансо, левого политика и издателя радикальной газеты «Орор», – начинает хлопать в ладоши, к нему присоединяются все остальные. Луи подталкивает меня в комнату, и в это время еще один человек из группы, щегольски одетый и привлекательный, громко говорит:

– Браво, Пикар!

Я узнаю и его по фотографиям группы наблюдения, проходившим через мой стол, – Матье Дрейфус. Я пожимаю всем по очереди руки, и обнаруживается, что так или иначе знаю этих людей – внешне или по их деятельности: издатель Жорж Шарпантье, в чьем доме мы и находимся, человек с густой бородой – сенатор от департамента Сена, Артур Ранк – старейший из мужчин в комнате, Жозеф Рейнах – еврей, член палаты депутатов, политик левого крыла, и, конечно, невысокая толстая фигура, последний человек, которому меня представляют, – Эмиль Золя.

В столовой подают великолепный второй завтрак, но мне приходится слишком много говорить – есть мне некогда. Я обращаюсь к остальным гостям: я должен сказать то, что считаю нужным, и уйти, поскольку каждая лишняя минута, проведенная вместе, увеличивает вероятность обнаружения нашей встречи полицией.

– Возможно, мсье Шарпантье и считает, что его слуги выше подозрений, но мой опыт доказывает: к сожалению, слуги нередко оказываются информаторами уголовной полиции.

– Мой опыт говорит то же самое, – добавляет Матье Дрейфус.

– Приношу вам свои извинения по этому поводу, – кланяюсь я ему.

Против меня висит большой портрет жены Шарпантье с детьми кисти Ренуара, и я, рассказывая мою историю, время от времени скольжу по картине взглядом и испытываю странное чувство выпадения из реальности, которое иногда охватывает меня, если я говорю с группой людей. Я заявляю, что им следует присмотреться к некоему полковнику Арману дю Пати де Кламу, этот офицер первым допрашивал Дрейфуса, и именно его грязное воображение во многом определило ход дела. Я описываю использовавшиеся методы допроса, их можно приравнять к пытке. Потом еще был мой предшественник, полковник Сандерр, больной человек, который проникся ложным убеждением, что шпион находится в Генеральном штабе. Заявляю, что самое большое заблуждение общества – убежденность, будто немцам передавались критически важные с военной точки зрения материалы, тогда как на самом деле шпион передал материалы самые пустяшные. Но обращались с Дрейфусом – секретный процесс, публичное разжалование, заключение на Чертовом острове – крайне жестоко, и все уверились, будто само существование Франции было поставлено под угрозу.

– Люди говорят друг другу: «Дыма без огня не бывает», тогда как на самом деле тут и огня-то никакого нет. И чем дольше длится этот скандал, тем громаднее и абсурднее становится несоответствие между первоначальным преступлением и колоссальными усилиями, которые предпринимаются, чтобы прикрыть юридическую ошибку.

Я вижу, как в дальнем конце стола Золя делает записи в блокноте. Я замолкаю, чтобы пригубить вина. Один из детей на картине Ренуара сидит на большой собаке. Рисунок собачьей шерсти перекликается с цветом платья мадам Шарпантье, и композиция, кажущаяся естественной, на самом деле искусно продумана.

Я продолжаю. Не раскрывая секретной информации, рассказываю им, как более двадцати месяцев назад обнаружил истинного предателя, Эстерхази, и как Буадефр и в особенности Бийо поначалу поддерживали мое расследование, но потом совершенно изменили свои взгляды, поняв, что это неминуемо приведет к пересмотру дела Дрейфуса. Я рассказываю о моей ссылке в Тунис, о попытке Генерального штаба отправить меня в такие места, откуда я вряд ли вернулся бы живым, о том, как они используют фальшивки и ложные показания, которые были представлены генералу Пельё, чтобы состряпать против меня дело на тот самый манер, каким они состряпали дело Дрейфуса.

– Мы, господа, оказались в нелепой ситуации, когда армия настолько упорствует в своем нежелании освободить невиновного, что активно помогает виноватому избежать наказания и к тому же усердствует в моем устранении. Если получится, то навсегда.

– Просто фантастика! – восклицает Золя. – Самая удивительная история, какую я слышал.

– Такая история, что начинаешь стыдиться Франции.

Клемансо тоже делает записи, потом говорит, не поднимая головы:

– И кто же из высшего руководства в военной иерархии, по вашему мнению, полковник Пикар, виновен в большей степени?

– Среди высшего руководства я бы выделил пять генералов: Мерсье, Буадефр, Гонз, Бийо и теперь Пельё, который проводит операцию прикрытия, замаскированную под расследование.

– И что, как вы думаете, теперь случится с вами, полковник? – спрашивает Матье Дрейфус.

Я закуриваю.

– Думаю, – произношу я, покрутив спичкой, а потом как можно невозмутимее загасив ее, – что после официального оправдания Эстерхази меня уволят из армии и посадят в тюрьму.

Слышу за столом недоуменный гул. Наконец Клемансо спрашивает:

– Неужели Генеральный штаб пойдет на такую глупость?

– Боюсь, они сами себя загнали в угол, из которого, по их логике, нет иного выхода. Если Эстерхази невиновен – а они исполнены решимости оправдать его, лишь бы не пересматривать дело Дрейфуса, – то получается, что кампания против него была злонамеренным заговором. А поскольку расследование дела Эстерхази исключительно моя ответственность, то я должен быть наказан.

– Так что бы вы хотели от нас, полковник? – спрашивает Рейнах.

– Не мне это решать. Я рассказал вам все, что мог, не раскрывая военных тайн. Я не могу сам написать статью или опубликовать книгу, потому что все еще обязан соблюдать армейскую дисциплину. Но в чем я убежден, так это в необходимости изъять мое дело из военной юрисдикции и поднять на более высокий уровень, подробности нужно изложить в связном повествовании, чтобы все впервые предстало перед читателем в истинном свете. – Я киваю на Ренуара, потом смотрю на Золя. – Реальность должна быть преображена в произведение искусства, если угодно.

– Она уже произведение искусства, полковник, – отвечает он. – Теперь требуется только угол атаки.

До истечения часа я гашу сигарету и встаю.

– Извините, господа, но первым должен уйти я. Лучше всем уходить по очереди через некоторый промежуток времени, может быть минут десять. Пожалуйста, не вставайте. – Я обращаюсь к Шарпантье: – Из дома есть второй выход?

– Да, – отвечает он, – есть выход в сад. Я провожу вас туда через кухню.

– Я принесу твои вещи, – говорит Луи.

Я обхожу столовую, пожимаю всем руки. Матье трясет мою руку обеими своими:

– Моя семья и я не находим слов благодарности, полковник!

В его теплом отношении есть что-то собственническое, отчего мне становится неловко, даже не по себе.

– У вас нет причин для благодарности, – отвечаю я. – Я просто делал то, что подсказывала мне совесть.

Слежки за мной нет, и я пользуюсь отсутствием «хвоста», чтобы быстро пройти по бульвару Сен-Жермен до дома Комменжей. Вручаю свою визитку лакею, и меня проводят в библиотеку, а слуга отправляется наверх сообщить о прибывшем госте. Минуту спустя дверь распахивается, выбегает Бланш и заключает меня в объятия.

– Дорогой Жорж! – восклицает она. – Ты понимаешь, что ты теперь самая знаменитая персона из тех, которых я знаю? Мы в гостиной пьем чай. Идем, я хочу тобой похвастаться! – Она пытается тащить меня за собой, но я сопротивляюсь:

– Эмери дома?

– Да. Он будет рад тебя видеть. Идем. Я настаиваю. – Она тянет меня за руку. – Мы хотим услышать всё!

– Бланш, – высвобождая руку, мягко произношу я, – нам нужно побеседовать приватно, и я думаю, что к нам, пожалуй, должен присоединиться Эмери. Ты не позовешь его?

Бланш только теперь понимает, что я говорю серьезно. Издает нервный смешок.

– Ах, Жорж, – качает головой она, – уж слишком это зловеще! – Но все же спешит за братом.

Ленивой походкой приходит Эмери, моложавый, как всегда, в хорошо скроенном сером костюме, он несет две чашки чая.

– Привет, Жорж! Я думаю, если ты не хочешь идти к самовару, то чай должен прийти к тебе.

И вот мы втроем усаживаемся у огня, Эмери попивает свой чай, Бланш курит ярко раскрашенную турецкую сигарету, а я рассказываю о том, как ее имя использовалось в сфабрикованной телеграмме, которую почти наверняка сочинил дю Пати. Ее глаза сверкают. Бланш, кажется, думает, что попала в занятное приключение. Но Эмери сразу же чувствует опасность.

– С какой стати дю Пати использовал имя Бланш?

– Он знает Жермена Дюкасса, а Дюкасс работал на меня в контрразведывательной операции против Эстерхази. И дело подается таким образом, будто все мы – члены этого вымышленного «еврейского заговора», цель которого – освобождение Дрейфуса.

– Абсолютная глупость! – Бланш выпускает облачко дыма изо рта. – Никто и на секунду в это не поверит.

– Но зачем использовать имя Бланш? Я тоже знаю Дюкасса. Почему не мое? – искренне недоумевает Эмери. Смотрит на меня, на сестру. Ни я, ни она не хотим встречаться с ним взглядом. Проходит несколько неловких секунд. Эмери не глуп. – Вот оно что… – задумчиво кивая, тихо произносит он. – Понимаю.

– Да бога ради! – раздраженно восклицает Бланш. – Ты хуже папы! Какое это имеет значение?

Эмери внезапно погружается в молчание, складывает руки на груди, вперившись взглядом в ковер и предоставив объяснение мне.

– Боюсь, имеет значение, Бланш, потому что тебя будут допрашивать по поводу этой телеграммы, а потом все наверняка попадет в газеты, разразится скандал.

– Ну и пусть…

– Помолчи, Бланш… хоть раз помолчи! – резко обрывает ее Эмери. – Это касается не только тебя. Вся семья будет измарана! Подумай о матери. И не забудь, что я офицер на службе. – Он смотрит на меня: – Нам нужно посоветоваться с нашими адвокатами.

– Конечно.

– А пока, я думаю, было бы лучше, если бы ты не приходил в этот дом и не пытался контактировать с моей сестрой.

– Эмери… – взывает к нему Бланш.

– Понимаю… – Я встаю, собираясь уходить.

– Извини, Жорж, – говорит Эмери. – Но так оно лучше.

Проходят Рождество и Новый год, первое я провожу с Гастами в Виль-д’Авре, а Новый год – с Анной и Жюлем на улице Кассетт. Полин остается на юге. Я продаю свой «Эрар» дилеру за пять тысяч франков и отправляю деньги ей.

Суд над Эстерхази назначен на понедельник, 10 января 1898 года. Меня вызывают свидетелем. Луи тоже. Но в пятницу перед слушаниями после длительной болезни умирает его отец в Страсбурге, и Луи должен уехать домой к семье.

– Не знаю, что мне делать, – говорит он.

– Мой дорогой друг, – отвечаю я, – тут нечего размышлять. Ты должен ехать и быть со своей семьей.

– Но процесс… Ты остаешься один…

– Откровенно говоря, твое присутствие не сыграет особой роли. Езжай.

В понедельник я поднимаюсь рано, в предрассветной темноте, облачаюсь в голубой мундир Четвертого тунисского стрелкового, пришпиливаю ленточку ордена Почетного легиона и в сопровождении двух полицейских агентов в штатском иду знакомым маршрутом по Парижу в здание военного суда на улице Шерш-Миди.

День мрачный с самого начала: холодный, серый, с промозглым дождем. На улице между тюрьмой и зданием суда стоит с десяток жандармов, их фуражки и плащи поливает дождь, но толпы, которую они должны сдерживать, не наблюдается. Я прохожу по скользкому мощеному внешнему двору в тот же самый бывший монастырь, где более трех лет назад судили Дрейфуса. Капитан Республиканской гвардии проводит меня в комнату ожидания для свидетелей. Я пришел первым. Маленькое помещение с белеными стенами и единственным зарешеченным окном, плиточный пол и жесткие деревянные стулья вдоль стен. Угольная жаровня в углу едва дает тепло, чтобы немножко рассеять холод. Над жаровней – изображение Христа с сияющим указательным пальцем, поднятым в благословении.

Несколько минут спустя дверь открывается и внутрь просовывает свою светлую голову Лот. Он бросает на меня взгляд и поспешно ретируется. Через пять минут он появляется с Грибленом, и оба садятся в углу как можно дальше от меня. Мои бывшие подчиненные не удостаивают меня ни единым взглядом. «Почему они здесь?» – недоумеваю я. Потом появляются еще двое из моих прежних офицеров. Ведут себя так же – проходят мимо в дальний угол. Дю Пати входит в дверь так, будто ждет приветственного грома оркестра, тогда как Гонз входит незаметно, с неизменной сигаретой. Все не замечают меня, кроме Анри, который входит, громко хлопая дверью, и на ходу кивает мне.

– Прекрасные цвета у вашего костюма, полковник, – весело говорит он. – Они, вероятно, впитали в себя солнечные лучи Африки!

– А ваши, вероятно, коньяк.

Анри разражается смехом и садится рядом с другими.

Постепенно комната наполняется свидетелями. Мой старый друг майор Кюре из Семьдесят четвертого пехотного тщательно избегает меня. Я узнаю вице-президента сената Огюста Шерера-Кестнера, который протягивает мне руку и тихо произносит: «Молодец!» Матье Дрейфус входит с худенькой темноволосой женщиной, которая держит его под руку, на ней черная вдовья одежда. Она так молода – я поначалу думаю, что это его дочь, но потом он представляет ее:

– Мадам Люси Дрейфус, жена Альфреда. Люси, полковник Пикар.

Мадам Дрейфус едва улыбается мне, но не произносит ни слова. Я тоже молчу, чувствую себя неловко, вспоминая ее интимные, страстные письма: «Умоляю тебя, живи ради меня…» С другой стороны комнаты ее в свой монокль внимательно разглядывает дю Пати, потом шепчет что-то Лоту. Ходят слухи, что он после ареста Дрейфуса, производя обыск в его квартире, делал намеки его жене – я могу в это поверить.

Так мы и сидим: военные по одну сторону комнаты, а я со штатскими по другую, прислушиваемся к ходу процесса – стуку сапог по лестнице, крику «На караул!» при появлении судей, потом долгая пауза, во время которой мы ждем новостей. Наконец появляется секретарь суда и сообщает, что гражданские иски от семьи Дрейфуса отклонены, а потому пересмотр приговора военного трибунала не состоится, прежний приговор остается в силе. Кроме того, судьи большинством голосов решили, что все свидетельства, предоставленные армией, будут рассматриваться в закрытом заседании. Таким образом, мы проигрываем сражение еще до его начала. С привычным стоицизмом Люси поднимается, на ее лице нейтральное выражение, она обнимает Матье и уходит.

Еще через час, пока, предположительно, допрашивается Эстерхази, появляется секретарь суда и вызывает: «Мсье Матье Дрейфус!» Будучи первым заявителем на Эстерхази в военное министерство, он имеет преимущество – его опрашивают первым. Он не возвращается. Сорок пять минут спустя вызывают Шерера-Кестнера. Он тоже не возвращается. Постепенно комната пустеет – уходят различные графологи и офицеры, наконец в середине дня вызывают всех скопом: Гонза и его людей из статистического отдела. Они выходят цепочкой, избегая встречаться со мной взглядом – все, кроме Гонза, который в последнюю минуту останавливается на пороге, поворачивается и смотрит на меня. Не могу понять выражения его лица – ненависть, жалость, недоумение, сожаление, то ли все эти чувства вместе. Или же он хочет запомнить меня, прежде чем я исчезну навсегда? Генерал смотрит несколько секунд, разворачивается, и дверь закрывается. Я остаюсь один.

Я жду несколько часов, иногда встаю и хожу из угла в угол, чтобы согреться. Мне сейчас, как никогда, не хватает Луи. Если раньше у меня были сомнения, то теперь их не осталось: это суд не над Эстерхази – это суд надо мной.

Когда секретарь суда вызывает меня, за окном уже темно. Здание суда наверху очищено от всех гражданских, кроме разнообразных адвокатов. Посторонних нет. В отличие от комнаты ожидания, здесь тепло, атмосфера почти дружеская, в воздухе висит туман табачного дыма. Гонз, Анри, Лот и другие офицеры статистического отдела смотрят на меня, пока я подхожу к скамье судьей. За председателем суда, генералом Люксе, сидит – кто бы мог подумать?! – Пельё. Слева от меня я вижу Эстерхази, он сидит вальяжно – таким я и запомнил его по тому единственному разу, когда видел, – ноги вытянуты, руки висят расслабленно по бокам, он словно в ночном клубе в Руане. Хотя я и вижу его только одно мгновение, да и то искоса, меня опять поражает его непохожесть ни на кого другого. Лысая, странно изысканная круглая голова наклоняется, глаза смотрят на меня, пронзительные глаза, ястребиные, останавливаются на мне на одно мгновение, потом косятся в сторону. У него скучающий вид.

– Назовите ваше имя, – говорит Люксе.

– Мари-Жорж Пикар.

– Место рождения?

– Страсбург.

– Возраст?

– Сорок три года.

– Когда подозреваемый обратил на себя ваше внимание?

– Около девяти месяцев спустя после моего назначения главой контрразведывательного отдела Генерального штаба…

В целом мой допрос длится около четырех часов – час или около того в полутьме январского вечера, а три или около того в полной темноте ночи. Пересказывать все происходившее бессмысленно: это повторение допроса Пельё. Да что говорить, Пельё, в нарушение всех юридических процедур, кажется, контролирует ход слушаний. Он подается и шепотом дает советы судьям. Потом задает мне оскорбительные вопросы. А когда я пытаюсь назвать имена Мерсье, Буадефра и Бийо, он меня обрывает и приказывает молчать: «Эти заслуженные офицеры не имеют никакого отношения к делу майора Эстерхази!» Его методы столь пристрастны, что посреди утреннего слушания во вторник один из судей просит вмешаться председателя суда:

– Я вижу, что настоящим обвиняемым тут является полковник Пикар. Поэтому прошу предоставить ему возможность выступить со всеми необходимыми объяснениями в свою защиту.

Пельё хмурится и ненадолго замолкает, но молодой изворотливый адвокат Эстерхази по имени Морис Тезена тут же переходит в наступление:

– Полковник Пикар, вы с самого начала вознамерились заменить Дрейфуса моим клиентом.

– Это неправда.

– Вы сфальсифицировали «пти блю».

– Нет.

– Вы вступили в заговор с вашим адвокатом мэтром Леблуа с целью оклеветать моего клиента.

– Нет.

– Вы показывали ему секретные документы, касающиеся суда над Дрейфусом, чтобы убедить общество в несправедливости приговора.

– Я этого не делал.

– Перестаньте, полковник, – несколько свидетелей вчера перед этим самым судом утверждали, что застали вас за этим занятием!

– Это невозможно. Какие свидетели?

– Полковник Анри, майор Лот и мсье Гриблен.

Я смотрю на них – они сидят с невозмутимыми лицами.

– Значит, они ошибаются.

– Я прошу, – говорит Тезена, – этих офицеров выступить и опровергнуть данного свидетеля.

– Прошу вас, господа. – Люксе жестом приглашает их подойти к скамье. Эстерхази наблюдает с полным безразличием, словно присутствует на ужасно скучном спектакле и конец пьесы ему известен заранее.

– Полковник Анри, у вас есть какие-нибудь сомнения в том, что вы видели, как полковник Пикар показывал документы из так называемого секретного досье мэтру Леблуа? – спрашивает Люксе.

– Никаких сомнений, генерал. Я зашел в его кабинет как-то днем по служебным делам, а у него на столе лежала секретная папка. Я ее сразу же узнал, потому что она была маркирована буквой «Д», которую я написал своей рукой. Папка была раскрыта, и полковник показывал документ, содержащий слова «этот опустившийся тип Д.», своему приятелю мсье Леблуа. Я видел это так же четко, как вижу теперь вас, генерал.

Я ошеломленно смотрю на Анри – неужели он может лгать так бесстыдно? Он смотрит на меня без малейшего смущения.

«Прикажите мне расстрелять человека, и я сделаю это».

Люксе продолжает:

– И вы, полковник Анри, таким образом, свидетельствуете, что сразу же вызвали майора Лота и мсье Гриблена и описали им увиденное?

– Да, я был глубоко потрясен тем, что видел.

– И вы оба по-прежнему утверждаете под присягой, что такой разговор имел место?

– Да, генерал, – нервно отвечает Лот.

– Абсолютно, генерал, – подтверждает Гриблен. Он стреляет в меня глазами. – Могу также добавить, что и я видел, как полковник Пикар показывал документ своему другу.

Я понимаю, что они возненавидели меня гораздо сильнее, чем ненавидели Дрейфуса. Я сохраняю спокойствие.

– Позвольте спросить, господин председатель, не может ли мэтр Леблуа прийти в суд и высказать свое мнение?

– К сожалению, мсье председатель, – отвечает Тезена, – мэтр Леблуа в настоящее время находится в Страсбурге.

– Нет, – говорю я. – Он вернулся вчера вечером, привез тело отца и ждет внизу.

– Да? – пожимает плечами Тезена. – Мои извинения – я не знал.

Приходит Луи. Хотя он и скорбит по отцу, но на удивление собран. Ему задают вопросы о встрече и секретном досье, он утверждает, что такой встречи не было, никакого досье он не видел – видел только «какую-то чепуху про почтовых голубей». Потом поворачивается к скамье свидетелей:

– Не мог бы суд спросить полковника Анри, когда, по его мнению, состоялась предполагаемая встреча?

Люксе жестом предлагает Анри ответить, и тот говорит:

– Да, это было в сентябре девяносто шестого.

– Это совершенно невозможно, – отвечает Луи. – Мой отец впервые слег в девяносто шестом, и весь период с августа по ноябрь этого года я провел в Страсбурге. Я в этом абсолютно уверен. Я даже могу подтвердить это, потому что по условиям выдачи мне визы должен был ежедневно во все время моего пребывания в Страсбурге являться к немецким властям.

– Вы не могли ошибиться с датой, полковник Анри? – спрашивает Люксе.

Анри изображает, что погружен в размышления, наклоняет голову то в одну, то в другую сторону.

– Да, я думаю, что мог. Возможно, это случилось раньше. Или позже.

– Или вообще не случилось, – подсказываю я, – потому что секретная папка попала в мое распоряжение только в августе, что может подтвердить мсье Гриблен, именно он извлек ее из стола Анри. А в октябре генерал Гонз, – я указываю на него, – забрал у меня папку. Так что ничего этого не было.

– Что ж, я не уверен… – Анри впервые запинается, кажется смущенным. – Могу только повторить то, что видел…

– Если позволите мне сделать наблюдение, мсье председатель, – приходит ему на выручку Пельё, – с расстояния более чем в год назвать точную дату бывает затруднительно…

Люксе согласен. Заседание продолжается. Ко времени второго завтрака мне позволяют сойти со свидетельской трибуны.

Адвокат Эстерхази просит пять часов для составления заключительной речи. Слушания продолжаются до девяти вечера. В какой-то момент во время монолога его адвоката Эстерхази, кажется, задремывает, его лысый череп откидывается назад. Когда наконец судьи удаляются для вынесения приговора, Эстерхази проводят мимо меня, и он отдает мне неуклюжий салют, в котором не намек, а неприкрытая издевка.

– Ну и мошенник!

Я встаю вместе с Луи размять ноги. Предполагаю, что у нас впереди несколько часов ожидания. Но не проходит и пяти минут, как раздается крик: «На караул!» – и двери открываются. Судьи занимают свои места, и секретарь суда зачитывает приговор: «Именем народа Франции… суд единогласно приходит к выводу… обвиняемый невиновен… его честь, как определяет суд, остается незапятнанной…»

Остальные слова не слышны за бурей аплодисментов, которые взрываются в каменных стенах. Мои собратья-офицеры топают ногами. Аплодируют. Выкрикивают: «Да здравствует армия!», «Да здравствует Франция!» и даже «Смерть евреям!». Результат предрешен. Я должен был бы уже ко всему привыкнуть. Но все же существуют границы того, насколько воображение может подготовить нас к катастрофе. Мы с Матье выходим из зала суда, сопровождаемые свистом и оскорблениями: «Смерть еврейским заговорщикам!» – «Смерть Пикару!» – и у меня такое ощущение, будто я свалился в ствол шахты, выбраться из которой невозможно. Все погрузилось в темноту: и в самом деле, положение Дрейфуса сейчас хуже, чем полгода назад, потому что теперь он дважды осужденный. Невозможно представить, что армия пойдет на третий суд.

На улице за тускло освещенным двором, несмотря на холод, собралась толпа в тысячу человек. Они ритмично хлопают в ладоши и скандируют имя героя: «Эс-тер-ха-зи! Эс-тер-ха-зи!» Мне хочется одного – поскорее уйти оттуда. Иду к воротам, но Луи и Матье останавливают меня.

– Ты пока не должен туда выходить, Жорж, – предупреждает меня Луи. – Твоя фотография печаталась в газетах. Они тебя порвут.

В этот момент из здания суда выходит Эстерхази в сопровождении своего адвоката, Анри и дю Пати, за ними идет аплодирующая свита облаченных в черное солдат. Лицо Эстерхази преобразилось, чуть не светится от торжества. У него накидка, он величественным жестом набрасывает ее на плечо и выходит на улицу. Кто-то кричит: «Шапки долой перед мучеником, пострадавшим от рук евреев!»

Матье прикасается к моей руке:

– Теперь мы можем идти.

Он снимает свое пальто и помогает надеть его на мой бросающийся в глаза мундир. Опустив голову, я иду между ним и Луи, проталкиваюсь на улицу Шерш-Миди и поворачиваю в сторону, противоположную той, куда направляется Эстерхази, спешу по мокрому тротуару туда, где вдали видны двигающиеся экипажи.

На следующий день хоронят отца Луи, Жоржа-Луи Леблуа. Лютеранский пастор, убежденный сторонник научного прогресса, радикальный мыслитель, отрицавший божественность Христа, Жорж-Луи завещал кремировать его прах. Но в Страсбурге нет крематория, потому церемонию перенесли в Париж, в новый крематорий на Пер-Лашез. Тишина громадного кладбища с его тенистыми аллеями, с серым городом в долине внизу, тянущейся к голубым холмам на горизонте, производит на меня сильное впечатление. Провожающие подходят ко мне выразить сочувствие по поводу вчерашнего вердикта, пожимая руку, говорят вполголоса, отчего я чуть ли не чувствую себя самого умершим и пришедшим на собственные похороны.

Как я узнаю́ впоследствии, в это самое время генерал Бийо подписывает ордер на мой арест, и когда я возвращаюсь в свою квартиру, меня там ждет извещение о том, что на следующий день я буду взят под стражу.

За мной приходят перед рассветом. Я уже оделся в гражданское платье, собрал чемодан. Пожилой полковник в сопровождении рядового стучит в дверь и показывает мне ордер на арест, подписанный генералом Бийо: «Расследование установило, что полковник Пикар совершил серьезные нарушения профессионального долга. Он серьезнейшим образом нарушал армейскую дисциплину. По этим причинам я решил поместить его под арест в крепость Мон-Валерьян до дальнейших указаний».

– Извините, что так рано, – говорит полковник, – но мы подумали, что таким образом сможем не попасться на глаза этим ужасным газетчикам. Позвольте ваш служебный револьвер?

Домоуправ, мсье Реньо, который живет на той же улице через несколько зданий, появляется, чтобы узнать, что происходит. Я с моим эскортом сталкиваюсь с ним на лестнице. Впоследствии он сообщает «Фигаро» мои прощальные слова: «Вы видите, что со мной происходит. Но я спокоен. Вы прочтете в газетах выдумки про меня. Продолжайте верить, что я честный человек».

На улице стоит большой армейский экипаж с впряженными в него двумя белыми лошадьми. Ночью был сильный мороз. Все еще темно. Красная лампа на стройке слабо отражается в замерзших лужах. Рядовой берет мой чемодан и садится рядом с возницей, а полковник вежливо открывает дверь и пропускает меня первого в экипаж. На улице нет никого, кроме Реньо. Мы поворачиваем на улицу Коперника и направляемся к площади Виктора Гюго. Я вижу нескольких ранних пташек, они стоят в очереди за газетами на углу перекрестка и еще дальше, у киоска на площади Этуаль. Мы проезжаем мимо, и я вижу написанный аршинными буквами заголовок «Я обвиняю!..».

– Если приговоренному позволительно последнее желание, – обращаюсь я к полковнику, – то, как вы думаете, можем мы остановиться, чтобы купить газету?

– Газету? – Полковник смотрит на меня так, словно я сошел с ума. – Что ж, почему бы и нет, если вам это необходимо.

Он кричит вознице, чтобы тот остановился. Я выхожу из экипажа и возвращаюсь к киоску. Рядовой идет за мной на почтительном расстоянии. Впереди над Булонским лесом начинает светлеть небо, на фоне которого видны голые кроны деревьев. Все стоят в очереди за газетой Клемансо «Орор», а заголовок по всему верху гласит:

Я обвиняю!.. Письмо президенту Республики

Эмиль Золя

Я встаю в очередь, покупаю экземпляр и медленно возвращаюсь к экипажу. В свете уличного фонаря можно читать. Статья занимает всю первую страницу, тысячи полемических слов обращены к президенту Фору: «Зная Вашу честность, убежден, что Вам не известна правда…»

Я просматриваю статью со все возрастающим удивлением.

Можете ли вы поверить, что в течение последнего года генерал Бийо, генералы Гонз и Буадефр знали о невиновности Дрейфуса и скрывали это от всех? И эти люди спокойно спят по ночам, у них есть жены и дети, которых они любят!

Полковник Пикар исполнял свой долг как честный человек. Он продолжал убеждать своих начальников в необходимости правосудия. Даже умолял их, говорил, насколько это неблагоразумно: тянуть время в преддверии надвигающегося страшного шторма, который обрушится на них, когда правда станет известна. Но нет! Преступление было совершено, и Генеральный штаб не хотел в нем сознаваться. А потому полковника Пикара отправили в командировку. Его посылали все дальше и дальше, пока он не оказался в Тунисе, где они попытались отправить его на задание, которое почти наверняка закончилось бы его гибелью.

Я стою посреди тротуара.

И поразительным следствием этой ужасающей ситуации стало то, что единственный порядочный человек, участвовавший в ней, полковник Пикар, который один и остался верен долгу, стал жертвой, объектом издевательств и наказания. О, правосудие, какое страшное отчаяние сжимает наши сердца! Самогó полковника Пикара обвинили в фальсификациях, утверждали, что он сфабриковал телеграмму, чтобы уничтожить Эстерхази. Да! Мы видим постыдное зрелище: людей, погрязших в долгах и преступлениях, объявляют невиновными, тогда как человека чести и безупречной репутации подвергают гнусным нападкам. Общество, падшее так низко, обречено на разложение.

– Полковник, нам пора, если вы не возражаете, – произносит солдат у меня за спиной.

– Да, конечно. Я сейчас закончу.

Быстро дочитываю до конца.

Я обвиняю полковника дю Пати де Клама в преступном посягательстве на правосудие…

Я обвиняю генерала Мерсье в соучастии, возможно обусловленном слабоумием, в одной из величайших несправедливостей века.

Я обвиняю генерала Мерсье в том, что он, имея на руках абсолютные доказательства невиновности Дрейфуса, скрыл их, став, таким образом, виновным в преступлениях против человечности и правосудия…

Я обвиняю генерала Буадефра и генерала Гонза в соучастии в том же преступлении.

Я обвиняю генерала Пельё в проведении жульнического расследования…

Я обвиняю графологов…

Я обвиняю военного министра…

Я обвиняю первый трибунал в том, что он нарушил закон, приговорив обвиняемого на основании не предъявленного ему свидетельства, и я обвиняю второй трибунал в том, что он, подчиняясь приказу, оправдал заведомо виновного…

Предъявляя эти обвинения, я отдаю себе отчет в том, что сам могу быть обвинен в клевете…

Пусть же они вызовут меня в суд, который расследует мои обвинения при свете дня!

Я жду.

С глубочайшим уважением, господин президент.

Эмиль Золя

Я складываю газету и залезаю в экипаж.

– Что-нибудь интересное? – спрашивает пожилой полковник. Не дожидаясь моего ответа, он добавляет: – Я ничего интересного и не ждал. Теперь ничего такого нет. – Он стучит по крыше экипажа. – Поехали!

Глава 20

Мон-Валерьян – громадная, квадратной формы крепость на западной окраине города, часть оборонительного кольца вокруг Парижа. Меня проводят по винтовой лестнице на третий этаж офицерского крыла. Я единственный заключенный. Зимой здесь ни днем ни ночью не слышно ничего, кроме завывания ветра в бойницах. Моя дверь постоянно закрыта, внизу лестницы стоит часовой. У меня есть маленькая комната, спальня, туалет. Сквозь зарешеченные окна открывается вид через Сену и Булонский лес на Эйфелеву башню в семи километрах на востоке.

Если мои враги в Генеральном штабе полагают, что для меня это трудное испытание, то они ошибаются. У меня есть кровать, стул, ручка и бумага, много книг – Гете, Гейне, Ибсен. Пруст любезно присылает мне свои «Утехи и дни», моя сестра – новый французско-русский словарь. Что еще нужно человеку? Я в заключении, и я свободен. Гнетущее бремя секретности, которое я нес все эти месяцы, упало с моих плеч.

Через два дня после моего помещения в тюрьму правительство вынуждено принять вызов, брошенный ему Золя, и оно предъявляет ему обвинение в клевете. Слушания будут проходить не под покровом тайны в каком-то убогом зале под контролем армии, а публично, в суде присяжных во Дворце правосудия. Дело поставили в самый верх листа ожидания, так что процесс может начаться в любую минуту. Командир крепости отказывается впускать ко мне кого бы то ни было, кроме действующих офицеров, но даже он не может запретить мне встречаться с адвокатом. Луи привозит мне повестку. Меня вызывают для дачи свидетельских показаний в пятницу, 11 февраля.

Я разглядываю повестку:

– Что случится, если Золя признают виновным?

Мы сидим в комнате для посетителей: на окнах решетки, два простых деревянных стула и деревянный стол, за дверью стоит охранник и делает вид, что не слушает.

– Он на год попадет в тюрьму, – отвечает Луи.

– Золя поступил мужественно.

– Чертовски мужественно, – соглашается Луи. – Только жаль, что он не смирил свое мужество каплей рассудительности. Но его понесло, и он не смог воспротивиться желанию вставить в конце предложение о суде над Эстерхази – «я обвиняю второй трибунал в том, что он, подчиняясь приказу, оправдал заведомо виновного». За это правительство на него и ополчилось.

– Не за обвинения в адрес Буадефра и остальных?

– Нет, на такое они не обращают внимания. Они сосредоточились на этом крохотном вопросе и тут могут не сомневаться в победе. А значит, все, имеющее отношение к Дрейфусу, будет считаться неприемлемым, если оно не связано напрямую с судом над Эстерхази.

– То есть мы снова проиграем?

– Бывают такие случаи, когда поражение оборачивается победой, если сопротивление не ослабевает.

В военном министерстве явно нервничают, опасаясь того, что могу сказать я. За несколько дней до процесса в Мон-Валерьян приходит мой старый товарищ, полковник Байу, чтобы «попытаться вразумить» меня. Он дожидается, когда мы выходим во двор, где мне позволено два часа в день заниматься физическими упражнениями, и там передает мне устное послание:

– Я уполномочен – на самом высшем уровне – сказать тебе, – с напыщенным видом объявляет он, – что если ты проявишь некоторую рассудительность, то твоя карьера не пострадает.

– Если я буду держать рот на замке?

– «Рассудительность» – вот что было сказано.

Моя первая реакция – смех.

– Насколько я понимаю, за этим стоит Гонз?

– Я предпочту промолчать.

– Можешь передать ему от меня: я не забыл, что все еще остаюсь солдатом, и сделаю все возможное, чтобы примирить необходимость сохранять конфиденциальность с моими обязательствами свидетеля. Этого достаточно? А теперь можешь возвращаться в Париж с чувством выполненного долга, а мне дай погулять спокойно.

В назначенный день меня сажают в армейский экипаж и везут во Дворец правосудия на острове Сите, на мне форма тунисских стрелков. Я дал слово, что не буду пытаться покинуть пределов дворца и вернусь в Мон-Валерьян с моими тюремщиками по окончании дневного заседания. Любезность за любезность – мне позволено войти в здание свободно, без сопровождения. На бульваре Пале антисемитское сборище. «Смерть евреям!» «Смерть предателям!» «Жидов в Сену!» Меня узнают, вероятно, по злобным карикатурам, которые появлялись в «Либр пароль» и других помоечных газетах, и несколько негодяев, вырвавшись из толпы, пытаются преследовать меня по ступеням дворца, но их останавливают жандармы. Я понимаю, почему Матье Дрейфус отказался прийти на заседание.

Высокий сводчатый коридор дворца в этот хмурый февральский день сверкает электрическим светом, тут полно народа, стоит шум, словно на каком-то фантастическом вокзале: секретари и посыльные спешат с документами, адвокаты в черных мантиях шепчутся с клиентами, консультируют их, взволнованные истцы и ответчики, свидетели, жандармы, репортеры, офицеры, бедняки, ищущие убежища от холода, великосветские дамы и господа, которым удалось приобрести билет на сенсационное выступление Золя, – все слои общества собрались в огромном вестибюле и длиннющем коридоре для подсудимых. Звучит звонок. Крики и шаги гулким эхом отдаются от мраморного пола. Я прохожу более или менее незамеченным, если не считать легких толчков локтем и взглядов. В зале свидетелей я называю себя судебному приставу. Через полчаса меня вызывают.

Первые впечатления о зале судебных заседаний: размер и величие, много деревянных панелей, сверкающие медные ручки, плотная толпа, гул разговоров, тишина, которая воцаряется, когда я появляюсь в проходе. Мои сапоги стучат по паркетному полу, я прохожу в маленькую деревянную калитку в ограждении, которое отделяет судью и присяжных от зрителей, подхожу к полукруглому барьеру свидетельского места в пространстве перед судейским столом.

– Свидетель, назовите свое имя.

– Мари-Жорж Пикар.

– Место проживания?

– Мон-Валерьян.

Это вызывает смех, и у меня появляется секунда, чтобы сориентироваться: с одной стороны от меня место для двенадцати присяжных, все они обычные лавочники и ремесленники. Высоко на своем кресле сидит круглолицый судья Делегорг в алой мантии, под ним с десяток юристов в своих черных, похожих на священнические одеяниях, включая генерального прокурора Ван Касселя, выступающего от имени правительства. За столом сидит Золя, который одобрительно кивает мне, как и его сообвиняемый Перранс, директор «Орор», рядом с ними – адвокат Фернан Лабори со стороны Золя, Альбер Клемансо от Перранса и Жорж Клемансо, который каким-то образом получил разрешение сидеть рядом с братом, хотя он и не юрист. А у меня за спиной, словно церковные прихожане, зрители, включая сплоченную группу офицеров в черной форме, среди которых Гонз, Пельё, Анри, Лот и Гриблен.

Поднимается Лабори. Он высок, молод, широкоплеч, светловолос, бородат – этакая патриархальная фигура. Викинг – прозвище, под которым он известен. Адвокат знаменит своим агрессивным стилем.

– Не может ли полковник Пикар, – начинает он, – рассказать нам, что ему известно о деле Эстерхази, о его расследовании и обстоятельствах, которые сопутствовали удалению полковника из военного министерства? – Задав свой вопрос, он садится.

Я хватаюсь за полукруглый стержень барьера, чтобы не выдать дрожи рук, перевожу дыхание.

– Весной тысяча восемьсот девяносто шестого года в мои руки попали фрагменты письма-телеграммы…

Меня никто не прерывает, и я говорю больше часа, изредка останавливаясь, чтобы глотнуть воды. Я использую свой преподавательский опыт в Военной школе. Пытаюсь представить себе, что читаю особо сложную лекцию по топографии. Я не пользуюсь шпаргалками. И еще я исполнен решимости контролировать себя – быть вежливым, точным, бесстрастным, – не выдавать никаких секретов, не совершать личных нападок. Я ограничиваюсь скандальным делом против Эстерхази: доказательство в виде «пти блю», его безнравственное поведение, вечная нужда в деньгах, подозрительный интерес к артиллерии и тот факт, что его почерк совпадает с почерком «бордеро». Я рассказываю о том, как доложил о моих подозрениях начальству, а в результате оказался отправленным в Северную Африку, о тех кознях против меня, которые строились с тех самых пор. Набитый людьми зал слушает в полной тишине. Я чувствую, что мои слова доходят до них. Лица офицеров Генерального штаба, когда я мельком, искоса вижу их, с каждой минутой становятся все мрачнее.

Когда я заканчиваю, Лабори начинает задавать мне вопросы:

– Считает ли свидетель, что козни против него – дело рук одного майора Эстерхази, или он полагает, что у майора Эстерхази были сообщники?

Я задумываюсь, перед тем как ответить.

– Считаю, что у него были сообщники.

– Сообщники внутри военного министерства?

– У Эстерхази определенно был один сообщник, осведомленный о том, чтó происходит в военном министерстве.

– Что, по вашему мнению, было более сокрушительным свидетельством против майора Эстерхази – «бордеро» или «пти блю»?

– «Бордеро».

– Вы сказали об этом генералу Гонзу?

– Сказал.

– Тогда каким образом генерал Гонз мог требовать, чтобы вы отделили дело Дрейфуса от дела Эстерхази?

– Я могу только сообщить то, что он говорил.

– Но ведь если майор Эстерхази – автор «бордеро», то обвинение против Дрейфуса лишено оснований?

– Да… поэтому я никак не мог понять, как эти дела можно отделять одно от другого.

В этот момент вмешивается судья:

– Вы помните о том, как просили мэтра Леблуа прийти к вам в кабинет?

– Да.

– Вы помните дату?

– Это было весной девяносто шестого года. Мне потребовался его совет о почтовых голубях.

– Мсье Гриблен, – говорит судья, – прошу вас ответить. Насколько я понимаю, вы утверждаете иное?

Я чуть поворачиваю голову, вижу, как Гриблен встает со своего места среди офицеров Генштаба. Он подходит и становится рядом со мной перед судьей. В мою сторону он не смотрит.

– Да, мсье председатель. Как-то вечером в октябре девяносто шестого года я зашел в кабинет полковника Пикара подать заявление на отпуск. Он сидел за своим столом, документы по почтовым голубям лежали справа от него, а секретная папка слева.

Судья смотрит на меня.

– Мсье Гриблен ошибается, – вежливо отвечаю я. – Либо ему изменяет память, либо он путает папки.

Гриблен напрягается всем телом:

– Верьте мне, я говорю то, что видел!

Я улыбаюсь, глядя на него, исполненный решимости сдерживать себя:

– А я утверждаю, что вы ничего такого не видели.

– Полковник Пикар, вы как-то раз просили мсье Гриблена франкировать письмо? – спрашивает судья.

– Франкировать письмо?

– Да, франкировать, но не датой получения, а более ранней?

– Нет.

– Позвольте, я освежу вашу память, полковник, – саркастически произносит Гриблен. – Как-то раз вы пришли в свой кабинет около двух часов дня. Вы послали за мной и, снимая шинель, спросили: «Гриблен, не могли бы вы франкировать письмо?»

– Ничего такого я не помню.

– Но вы наверняка помните вашу просьбу такого же рода, обращенную к майору Лоту?

– Никогда, – качаю головой я. – Никогда, никогда!

– Майор Лот, прошу вас занять свидетельское место.

Лот поднимается со своего стула рядом с Анри и подходит к нам. Он смотрит перед собой, словно на параде, и говорит:

– Полковник Пикар просил меня удалить все следы разрывов на «пти блю». Он спросил: «Как по-вашему, мы сможем франкировать это на почте?» И еще он сказал, я должен свидетельствовать, что узнал почерк на «пти блю» и это почерк некоего иностранного господина. Но я ему ответил: «Я никогда прежде не видел этого почерка».

Глядя на эту пару, я понимаю: годы руководства шпионами сделали их обоих лжецами.

– Но этот документ был разорван на шестьдесят частей, склеенных липкой лентой с той стороны, где адрес. – Я скрежещу зубами. – Как такой документ можно было франкировать? Это выглядело бы нелепо.

Никто из них не отвечает.

Лабори снова вскакивает на ноги. Он подтягивает на себе мантию и обращается к Лоту:

– Вы в своей записке написали, что полковник Пикар мог легко добавить «пти блю» к пакету с сырыми разведывательными материалами, лежавшими в сейфе, иными словами, что «пти блю» – обычная фабрикация.

– Верно. Он мог это сделать.

– Но у вас нет никаких доказательств?

– И тем не менее я верю в это.

– Полковник Пикар?

– Майор Лот может верить во что угодно, но истиной его вера от этого не становится.

– Вернемся к инциденту с секретной папкой, – говорит судья. – Полковник Анри, подойдите к месту для свидетелей.

Теперь с места поднимается Анри и подходит к барьеру. Вблизи я вижу, что он сильно возбужден, раскраснелся и вспотел. Все трое, кажется, сильно взволнованы. Одно дело – лгать в тесном тайном кружке военного трибунала, и другое – делать это здесь. Они такого никак не ожидали.

– Это было, кажется, в октябре, – начинает Анри. – Я всегда плохо запоминаю даты. Помню только, что в кабинете лежала отрытая папка. Полковник сидел за столом, слева от него сидел мсье Леблуа, а перед ними на столе лежали документы, среди них я увидел секретную папку, помеченную синим карандашом. Конверт был открыт, и документ, о котором идет речь, – тот, что содержит слова «этот опустившийся тип Д.», – лежал открытым на столе.

– Что вы можете на это сказать, полковник Пикар? – спрашивает судья.

– Я повторяю, что в присутствии мэтра Леблуа ни одна секретная папка не лежала на моем столе, открытая или закрытая. И это ни в коем случае не могло произойти так, как описывает полковник Анри, поскольку мэтр Леблуа имеет документы, подтверждающие, что он вернулся в Париж только седьмого ноября.

– А я говорю, что это случилось в октябре! – взрывается Анри. – Это был октябрь – ничего другого я сказать не могу.

– Могу я задать вопрос полковнику Анри? – обращаюсь я к судье. Он жестом приглашает меня продолжать, и я спрашиваю у Анри: – Скажите, вы вошли в мой кабинет через дверь против стола или через маленькую боковую дверь?

– Через главную дверь, – немного подумав, отвечает он.

– И как далеко вы прошли в мой кабинет?

– Недалеко. Не могу сказать точно – то ли на полшага, то ли на шаг.

– Но в любом случае вы, вероятно, находились по сторону моего стола, противоположную той, за которой сидел я. Как же вы могли видеть документ?

– Я прекрасно видел его.

– Но этот документ написан очень неразборчивым почерком, даже если вы держите его перед глазами. Как вы могли разглядеть, что это за бумага, с такого расстояния?

– Послушайте, полковник, – говорит Анри, все еще напором пытаясь выйти сухим из воды, – я знаю этот документ лучше любого другого и наверняка узнал бы его с расстояния в десять шагов. Тут нет сомнений. Говорю вам это напрямую, раз и навсегда! Вы хотите света? Вы его получите! – Поворачиваясь к присяжным, Анри показывает на меня пальцем. – Полковник Пикар лжет!

Он произносит эти слова тем же самым театральным тоном и с тем же обвинительным жестом, которые он использовал на суде над Дрейфусом: «Предатель – этот человек!» В зале раздается всеобщий вздох, и в этот момент я забываю о своем внутреннем обете контролировать себя. Анри только что назвал меня лжецом. Я поворачиваюсь к нему и поднимаю руку, чтобы заставить его замолчать.

– Вы не имеете права говорить такое! Я требую у вас удовлетворения за эти слова!

Вокруг меня возникает шум – кто-то аплодирует, кто-то насмехается, но мало-помалу приходит понимание того, что я сейчас вызвал Анри на дуэль. Тот смотрит на меня с удивлением. Судья стучит молотком, призывает публику к порядку. Я больше не держу себя в руках. Вся безысходность и боль последних полутора лет прорываются наружу.

– Господа присяжные, вы видели здесь, как люди вроде полковника Анри, майора Лота и хранителя архива Гриблена выдвигают против меня самые грязные обвинения. Вы только что слышали, как полковник Анри назвал меня лжецом. Вы слышали, как майор Лот, не имея ни малейших доказательств, предположил, что я сам создал «пти блю». Хотите знать, господа, почему это происходит? Все они – творцы дела Дрейфуса…

– Полковник! – предупреждает меня судья.

– Полковник Анри, мсье Гриблен при помощи полковника дю Пати де Клама и под руководством генерала Гонза прикрывают ошибки, которые они совершили при моем предшественнике полковнике Сандерре, – продолжаю я. – Он был больной человек и уже тогда страдал от прогрессивного паралича, который и убил его впоследствии. И они выгораживали его с тех самых пор, возможно, из неверно понятого чувства преданности, возможно, ради чести отдела – я не знаю. Хотите знать, в чем состоит мое преступление в их глазах? В том, что я верил: для защиты нашей чести есть более приемлемый способ, чем слепое подчинение. Поэтому вот уже несколько месяцев оплаченные ими газеты осыпают меня клеветой и ложью.

– Правильно! – кричит Золя.

Судья стучит молотком, требуя, чтобы я замолчал. Но я не замолкаю:

– Много месяцев я нахожусь в самой ужасной для офицера ситуации – мою честь порочат, но я даже не могу себя защитить. А завтра меня, вероятно, выкинут из армии, которую я люблю и которой отдал двадцать пять лет жизни. Ну что ж – пусть так оно и будет! Я продолжаю верить, что мой долг – поиск правды и справедливости. И считаю, что это наилучший способ для солдата служить в армии, а еще считаю, что это мой долг честного человека. – Я снова поворачиваюсь к судье и тихо добавляю: – Это все, что я хотел сказать.

У меня за спиной раздаются негромкие аплодисменты и шумные издевательские выкрики. Одинокий голос кричит: «Да здравствует Пикар!»

Вечером, чтобы избежать встречи с толпой, меня выводят через боковую дверь на набережную Орфевр. Небо над дворцом кроваво-красное, и по нему проносятся искры, а когда мы сворачиваем за угол, я вижу, что на набережной по другую сторону Сены толпа в несколько сотен человек сжигает книги – книги Золя, как я узнаю впоследствии, и попавшие им в руки журналы, выражавшие сочувствие Дрейфусу. Есть что-то языческое в том, как фигуры пляшут вокруг пламени над темной рекой. Жандармам приходится теснить толпу, чтобы дать проезд нашему экипажу. Лошади пугаются, вознице с трудом удается их удерживать. Мы проезжаем по мосту и едва успеваем миновать сотню метров по Севастопольскому бульвару, когда слышим звук разбиваемого стекла и видим толпу, бегущую по центру улицы. Какой-то человек кричит: «Покончим с евреями!» Минуту спустя мы проезжаем мимо магазина с разбитыми витринами и заляпанной краской вывеской, гласящей: «Леви и Дрейфус».

На следующий день во Дворце правосудия меня ведут не в зал суда присяжных, а в другую часть здания, где меня допрашивает судебный следователь Поль Бертюлю: он задает вопросы о сфабрикованных посланиях, полученных мною в Тунисе. Он крупный обаятельный человек лет сорока пяти, выполняющий задание генерала Бийо. У него загнутые вверх усы и красная гвоздика в петлице. Судя по его виду, он был бы больше на месте не здесь, а на ипподроме, наблюдая за скачками. Я знаю, что Бертюлю консерватор, роялист и друг Анри, – вероятно, поэтому он и получил нынешнее задание. Поэтому никаких надежд на его объективность у меня нет. Но, к моему удивлению, чем больше я рассказываю о том, что происходило со мной в Северной Африке, тем сильнее его волнение.

– Позвольте мне спросить напрямую, полковник: вы абсолютно уверены, что мадемуазель Бланш де Комменж не отправляла вам этих телеграмм?

– У меня нет никаких сомнений, что ее имя оказалось втянуто в эту историю стараниями полковника дю Пати.

– А зачем это ему понадобилось?

– Сказать вам об этом, мсье Бертюлю, я согласен только на конфиденциальных условиях. – Я смотрю на стенографиста, который записывает мои показания.

– Юридические процедуры такого не предусматривают, полковник.

– Это вопрос не строго юридический.

Следователь задумывается на несколько секунд.

– Хорошо, – говорит он наконец. – Однако вы должны понимать, что независимо от вашего желания я вправе предпринять действия на основе полученных от вас сведений.

Я чувствую, что могу ему верить, и потому соглашаюсь. Когда стенографист выходит, я рассказываю ему историю связи дю Пати с Бланш, добавляю подробности о похищенном письме, предположительно возвращенном молодой женщиной в вуали.

– Вот почему я утверждаю, что за этим так или иначе стоит дю Пати. Его воображение омерзительно, но ограниченно. Я уверен, именно он и снабдил Эстерхази этой выдумкой, подходящей для любовного романа, – женщина в вуали, каким-то образом знакомая со мной.

– Поверить в такую выдумку можно лишь с трудом.

– Согласен. Но вы представляете, насколько губительно это было бы для репутации мадемуазель де Комменж в обществе, если бы стали известны все подробности.

– Значит, вы утверждаете, что полковник дю Пати – прямое связующее звено между заявлениями майора Эстерхази и официально санкционированным заговором против вас с применением сфабрикованных посланий?

– Да.

– Является ли фабрикация обычным методом, используемым в департаменте разведки?

Его наивность вызывает у меня улыбку, но я прячу ее.

– Во французской уголовной полиции есть один полицейский – Жан-Альфред Девернин. Он как-то раз привел ко мне фальсификатора, который работает под псевдонимом Лемерсье-Пикар. Этот человек может ответить на ваш вопрос.

Бертюлю записывает имя, потом вызывает стенографиста.

В тот день, пока я даю показания судебному следователю, раздается настойчивый стук в дверь и в комнату засовывает голову Луи. Он вспотел, тяжело дышит.

– Извините за вторжение, – говорит он Бертюлю, – но в суде срочно требуется присутствие полковника Пикара.

– К сожалению, он сейчас дает показания мне.

– Я вас прекрасно понимаю, и мэтр Лабори просил передать свои извинения, но ему необходим полковник для дачи опровергающих показаний.

– Ну, если нужно, так нужно.

Мы спешим по коридору, и Луи говорит:

– Генерал Пельё дает показания и пытается разрушить твои. Он заявляет, что Эстерхази никак не мог написать «бордеро», потому что не имел доступа к такому уровню секретности.

– Полная чепуха! – возражаю я. – Я говорил обо всем этом вчера. И при чем тут Пельё? Почему не Гонз или Анри дают показания по этим вопросам?

– Ты не обратил внимания? Они теперь затыкают им все дыры. Других приличных ораторов у них нет. К тому же Пельё не запятнан, как остальные. – Когда мы доходим до зала суда, Луи останавливается. – Ты понимаешь, что это значит, Жорж?

– Что?

– Они отступают. Они впервые боятся, что могут и в самом деле проиграть.

В зале суда на свидетельском месте стоит Пельё и явно подходит к заключительной части своей речи – он, словно адвокат, обращается к присяжным. Мы с Луи останавливаемся сзади и слушаем.

– Господа! – ударяя себя в грудь, восклицает Пельё. – У меня душа солдата, и она не приемлет клеветы, которую громоздят на нас! Преступно пытаться отобрать у армии веру в ее командиров. Что можно ждать от такой армии в дни опасности – а они, возможно, ближе, чем вы думаете. Как, по вашему мнению, будут вести себя несчастные солдаты, ведомые в бой командирами, о которых они наслышались таких вот разговоров? Такие командиры поведут ваших сыновей на бойню, господа присяжные! Но мсье Золя при этом выиграет новое сражение, он напишет новый «Разгром»[58], распространит французский язык по всему миру, по всей Европе, и с ее карты исчезнет Франция!

Часть зала, занятая армейскими офицерами, взрывается одобрительными криками. Пельё поднимает палец, призывая их к молчанию.

– И еще одно слово, господа. Нам бы следовало радоваться, если бы Дрейфуса оправдали три года назад. Это доказывало бы, что во французской армии нет предателя. Но чего не допустил недавний трибунал, так это осуждения невиновного человека и замены Дрейфуса на него, виновен Дрейфус или нет.

Он заканчивает речь под новые восторженные крики Генерального штаба. Я прохожу к свидетельскому месту, мимо Гонза и Анри, они оба аплодируют стоя. Пельё возвращается на свое место, как боксер, победивший в схватке, и я сторонюсь, пропуская его. Его глаза горят. Он даже не замечает меня, пока не подходит вплотную, и тогда на ходу уголком рта произносит:

– Ваша очередь.

Однако, к недовольству Лабори, судья постановляет, что ввиду позднего времени мои свидетельские показания переносятся на следующую сессию. Я возвращаюсь в Мон-Валерьян и провожу бессонную ночь, слушая ветер, и далеко за полночь смотрю на огонек на вершине Эйфелевой башни, сверкающий, словно Красная планета в небесах над Парижем.

На следующее утро, когда я занимаю свидетельское место, Лабори говорит:

– Вчера генерал Пельё заявил, будто майор Эстерхази не мог получить документы, перечисленные в «бордеро». Что бы вы ответили на это?

– Кое-что из того, что я скажу, возможно, будет противоречить сказанному генералом Пельё, – начинаю я с осторожностью, – но я считаю своим долгом говорить то, что думаю. Документы, перечисленные в «бордеро», вовсе не так важны, как думают люди, введенные в заблуждение.

Я снова говорю осторожным языком фактов. Указываю, что вместе с «бордеро», предположительно, были переданы пять комплектов бумаг. Но четыре из них не являлись документами, а представляли собой лишь «записки», которые не требовали никаких специальных знаний, доступных только офицерам Генерального штаба: записка о гидравлическом тормозе для 120-миллиметрового орудия, записка о войсках прикрытия, об изменении артиллерийских построений и о вторжении на Мадагаскар. Почему же только записки? Ведь наверняка тот, кто мог предложить что-либо серьезное, а не подслушанные обрывки разговоров и не увиденное мельком, написал бы: «Посылаю вам копию таких-то и таких-то документов». Одна копия все же была – пятый документ, – инструкция по артиллерийской стрельбе, и это явно не случайное совпадение: мы знаем, что майор Эстерхази имел доступ к этому документу и даже попросил переписать его для него. И опять же, автор говорит, что имел документ в своем распоряжении ограниченный отрезок времени, тогда как офицер Генерального штаба, такой как Дрейфус, имел бы к документу неограниченный доступ.

Справа от меня большие вычурные часы. Я слышу, как они тикают в тишине каждый раз, когда делаю паузы, – с таким напряженным вниманием слушает меня аудитория. И время от времени краем глаза вижу, что сомнение начинает закрадываться не только у присяжных, но даже и у некоторых офицеров Генштаба. Пельё теперь выглядит менее уверенным, постоянно встает, чтобы прервать меня, все дальше и дальше уходит по тонкому льду и наконец совершает существенную ошибку. Я объясняю, что завершающая фраза «бордеро» – «Уезжаю на маневры» – указывает также на то, что автор не служил в военном министерстве, потому что маневры Генерального штаба проводятся осенью, а «бордеро», предположительно, писалось в апреле, и в этот момент Пельё снова встает:

– Но «бордеро» писалось не в апреле.

Прежде чем я успеваю ответить, Лабори в мгновение ока вскакивает:

– Нет, в апреле – по крайней мере, министерство именно так всегда говорило.

– Вовсе нет, – гнет свое Пельё, хотя в его голосе и слышится дрожь неуверенности. – Я обращаюсь к генералу Гонзу.

Гонз встает и отвечает:

– Генерал Пельё прав: «бордеро», вероятно, было написано в августе, поскольку в нем упоминается записка о вторжении на Мадагаскар.

Теперь Лабори напускается на Гонза:

– Так когда же в Генеральном штабе была составлена записка по Мадагаскару?

– В августе.

– Постойте. – Лабори просматривает свои документы, извлекает из них лист бумаги. – Но в обвинении Дрейфуса, зачитанном на его процессе, утверждается, что он скопировал записку по Мадагаскару в феврале, когда был приписан к соответствующему департаменту. Я цитирую: «Капитан Дрейфус мог легко добыть документ в это время». Как вы согласуете две эти даты?

Рот Гонза распахивается в смятении. Он смотрит на Пельё.

– Записка была составлена в августе… Не знаю, писалась ли она в феврале…

– Вот оно, господа, – издевательски произносит Лабори. – Теперь вы понимаете, насколько важно быть точным?

Ошибка довольно простая, но все же сразу чувствуется перемена настроения в зале, словно падение атмосферного давления. Кто-то начинает смеяться, и лицо Пельё каменеет и пунцовеет от злости. Он тщеславный, гордый человек, а выставил себя дураком. Хуже того, весь правительственный иск вдруг становится шатким. Его должным образом не проверял ни один адвокат уровня Лабори, а под давлением иск становится хрупким, как спичка.

Пельё просит объявить короткий перерыв. Он возвращается обратно, и вокруг него быстро собираются офицеры Генштаба, включая Гонза и Анри. Я вижу, как Пельё тычет пальцем. Лабори тоже видит это. Он смотрит на меня, хмурится, всплескивает руками и спрашивает одними губами: «Что это?» Но я могу ответить только пожатием плеч – понятия не имею, что они обсуждают.

Пять минут спустя Пельё снова подходит к свидетельскому месту и показывает, что хочет сделать заявление.

– Господа присяжные, я должен сделать одно наблюдение касательно того, что сейчас произошло. До этого момента наша сторона строго придерживалась юридических норм. Мы не говорили ни слова о деле Дрейфуса, и я не собираюсь говорить о нем сейчас. Но защита теперь прочла пассаж из приговора, который оглашался за закрытыми дверями. Что ж, как говорит полковник Анри: они хотят света – они его получат! В ноябре девяносто шестого года в военное министерство поступило неопровержимое доказательство вины Дрейфуса. И я видел это доказательство. Это документ, подлинность которого невозможно оспорить, и он содержит приблизительно такие слова: «Некий депутат будет задавать вопросы о деле Дрейфуса. Никогда не признавай, что у тебя были отношения с этим евреем». Господа, я ручаюсь за это заявление своей честью. И призываю генерала Буадефра подтвердить мои показания.

Я слышу коллективный вдох в зале суда, который переходит в гул голосов: люди обсуждают с соседями услышанное. И опять Лабори в недоумении смотрит на меня. Несколько секунд у меня уходит на то, чтобы сообразить: Пельё, вероятно, имеет в виду письмо, предположительно полученное из немецкого посольства, – то самое, которое появилось очень вовремя перед моей отправкой из Парижа и которое Бийо читал, но мне не показывал. Я энергично киваю Лабори и делаю хватательные движения руками. Пельё совершил еще одну ошибку. Адвокат должен не упустить момент, воспользоваться им.

Гонз, почувствовав опасность, встает и спешит вперед.

– Прошу слова! – взволнованно говорит он судье.

Но с Лабори ему не совладать.

– Извините, генерал, но сейчас слово принадлежит мне. Только что возникла проблема исключительной серьезности. После такого заявления никаких ограничений в дебатах быть не может. Я указываю генералу Пельё, что ни один документ не может иметь юридической ценности и быть признан доказательством, пока он не обсужден открыто. Пусть генерал объяснится откровенно и предъявит документ суду.

– Что вы можете сказать, генерал Гонз? – спрашивает судья.

Голос Гонза звучит высоко и надтреснуто. Ему словно петлю накинули на шею.

– Я подтверждаю заявление генерала Пельё. Он взял инициативу на себя и поступил правильно. На его месте я сделал бы то же самое. – Гонз нервно потирает ладони о брюки. Вид у него совершенно несчастный. – Армия не боится света. Она не боится говорить правду, чтобы защитить собственную честь. Однако тут необходима осмотрительность, и я не считаю возможным делать публичными доказательства такого рода, хотя они и в самом деле реальны и неоспоримы.

– Прошу вызвать генерала Буадефра для подтверждения моих слов, – без обиняков говорит Пельё и, игнорируя судью и горемычного Гонза, зовет своего адъютанта, стоящего в проходе: – Майор Делькассе, немедленно отправляйтесь к генералу Буадефру.

Во время перерыва Лабори подходит ко мне и шепчет:

– О каком документе он говорит?

– Не могу вам сказать в подробностях, не нарушив присяги секретности.

– Вы должны дать мне хоть что-нибудь, полковник, – сейчас здесь будет начальник Генерального штаба.

Я смотрю туда, где сидят Пельё, Гонз и Анри, они слишком погружены в свой разговор и не обращают на меня внимания.

– Могу сказать только, что это тактика на грани отчаяния. Не думаю, что Гонз и Анри довольны ситуацией, в которую их поставили.

– Какую линию допроса вы мне предлагаете взять с Буадефром?

– Попросите его прочесть документ полностью. Спросите, допустят ли они следственную проверку документа. Спросите, почему они якобы нашли неопровержимое доказательство вины Дрейфуса два года спустя после того, как отправили его на Чертов остров!

О появлении Буадефра в коридоре извещают вспышка аплодисментов и приветственные крики. Дверь снова хлопает. Несколько дежурных офицеров бегут впереди, а потом появляется и сам великий человек, он медленно шествует из конца зала к свидетельскому месту. Я вижу его после пятнадцатимесячного перерыва. Высокий и полный достоинства, движения скованные, черный мундир, застегнутый на все пуговицы, резко контрастирует с седыми волосами и усами. Он кажется сильно постаревшим.

– Генерал, спасибо, что пришли, – говорит судья. – Здесь произошел неожиданный инцидент. Позвольте мне зачитать вам стенограмму показаний, которые дал генерал Пельё.

Выслушав судью, Буадефр мрачно кивает:

– Я буду короток. Я подтверждаю показания генерала Пельё по всем пунктам – они точны и аутентичны. Не могу добавить ни слова. Да и не имею права. – Он поворачивается к присяжным. – А теперь позвольте мне, господа, в заключение сказать вам одно. Вы – присяжные. Вы – народ. Если народ сомневается в армейских командирах, в тех, кто несет ответственность за оборону страны, то командиры готовы предоставить эту нелегкую ношу другим – вы только скажите. Больше я не произнесу ни слова. Господин председатель, прошу вашего разрешения удалиться.

– Вы можете удалиться, генерал, – говорит судья. – Пригласите следующего свидетеля.

Буадефр разворачивается и идет к выходу под громкие аплодисменты всего зала. Проходя мимо меня, он стреляет глазами в мою сторону, и на его щеке чуть дергается мускул. За спиной генерала раздается голос Лабори:

– Прошу меня простить, генерал, у меня есть к вам несколько вопросов.

– Я не давал вам слова, мэтр Лабори, – призывает его к молчанию судья. – Инцидент исчерпан.

Выполнив свою миссию, Буадефр ровным шагом идет все дальше к выходу. Несколько офицеров Генерального штаба поднимаются и следуют за ним, застегивая плащи.

Лабори все еще пытается вернуть его:

– Прошу прощения, генерал Буадефр…

– Я не давал вам слова! – Судья стучит молотком. – Пригласите майора Эстерхази.

– Но у меня есть вопросы к прежнему свидетелю…

– Этот инцидент выходит за рамки процесса.

– Требую предоставить мне слово!

Слишком поздно. Из конца зала заседания доносится мягкий щелчок дверного замка – не хлопок, – и на этом вмешательство Буадефра завершается.

После драмы последних нескольких минут появление Эстерхази почти не представляет интереса. Слышно, как Лабори и братья Клемансо переговариваются громким шепотом, не стоит ли им в знак протеста против непредвиденного вмешательства Буадефра покинуть зал. Присяжные – это собрание мануфактурщиков, лавочников и овощеводов – все еще не могут прийти в себя после угрозы лично начальника Генерального штаба: если они вынесут вердикт против армии, то все ее высшее командование воспримет это как вотум недоверия и уйдет в отставку. Что касается меня, то я ерзаю на своем месте, мучительно решая, что мне делать дальше.

Эстерхази – он дрожит, его неестественно большие выпуклые глаза постоянно стреляют то в одну, то в другую сторону.

– Я не знаю, понимаете ли вы безобразную ситуацию, в которой я оказался, – начинает он с обращения к присяжным. – Некий мерзавец, мсье Матье Дрейфус, не имея на то ни малейших оснований, осмелился обвинить меня в преступлении, за которое наказан его брат. Сегодня, пренебрегая всеми человеческими правами, всеми правилами правосудия, меня ставят перед вами не в качестве свидетеля, а обвиняемого. Я категорически возражаю против такого ко мне отношения…

Мне невыносимо его слушать. Я демонстративно встаю и выхожу из зала.

Эстерхази кричит мне вслед:

– В течение последних восемнадцати месяцев против меня плели самый гнусный из всех возможных заговоров! За это время я страдал столько, сколько не страдал никто из моих современников за всю жизнь!..

Я закрываю дверь и ищу в коридоре Луи. Нахожу его на скамье в зале Арле – он сидит, уставившись в пол.

– Ты понимаешь, что мы сейчас были свидетелями государственного переворота? – Луи поднимает на меня мрачный взгляд. – А как еще можно назвать ситуацию, когда Генеральный штаб предъявляет улику, которую не позволяют увидеть защите, а потом угрожает всеобщим дезертирством, если гражданский суд не примет эту улику? Ту тактику, которую опробовали на Дрейфусе, они хотят теперь распространить на всю страну!

– Согласен. Поэтому я хочу, чтобы меня вызвали свидетелем еще раз.

– Ты уверен?

– Ты скажешь Лабори?

– Будь осторожен, Жорж… я теперь говорю как юрист. Если ты нарушишь присягу секретности, они упекут тебя на десять лет.

Мы возвращаемся в зал судебных заседаний, и я на ходу говорю Луи:

– Есть и еще кое-что, о чем я хочу тебя попросить, если ты не возражаешь. В уголовной полиции есть один полицейский по имени Жан-Альфред Девернин. Попытайся незаметно встретиться с ним и скажи ему, что мне необходимо увидеть его в условиях строжайшей секретности. Скажи, пусть следит за газетами и на следующий день после моего освобождения ждет меня в семь часов вечера на обычном месте.

– На обычном месте… – Луи без всяких комментариев делает запись в своем блокноте.

Наконец наступает момент, когда судья говорит:

– Полковник Пикар, что вы хотите добавить?

Идя к свидетельскому месту, я скашиваю глаза на Анри, который едва помещается на скамье между Гонзом и Пельё. Его грудь настолько обширна, что руки, сложенные на ней, кажутся обрубками, напоминают подрезанные крылья.

Я глажу полированное дерево перилец, словно выравниваю его.

– Я хочу сказать кое-что о документе, который, по словам генерала Пельё, является абсолютным доказательством вины Дрейфуса. Если бы он не упомянул об этом документе, я бы сам никогда не сказал о нем, но теперь я чувствую, что должен это сделать. – Часы тикают, перед моими ногами, кажется, разверзается дверь в преисподнюю, но я делаю шаг вперед. – Это не документ, а фальшивка.

Я быстро рассказываю остальное. Когда вой и крики в зале смолкают, поднимается Пельё и предпринимает яростную атаку на меня:

– Все в этом деле странно, но самое странное – это позиция человека, который все еще носит форму офицера французской армии, но в то же время обвиняет трех генералов в подлоге…

В день провозглашения вердикта меня в последний раз везут из Мон-Валерьян в суд. Улицы вокруг Дворца правосудия заполнены толпами головорезов с тяжелыми дубинками, и когда присяжные удаляются на вынесение вердикта, наша группа «дрейфусаров», как уже нас начали называть, собирается в центре зала для самозащиты и на случай прочих возможных неожиданностей: я, Золя, Перранс, братья Клемансо, Луи и Лабори, мадам Золя и поразительно красивая молодая жена Лабори – Маргарита, она австралийка, и он привел ее с двумя маленькими мальчиками – ее детьми от первого брака.

– Так мы будем все вместе, – говорит она мне с сильным акцентом.

Сквозь высокое окно до нас снаружи доносится шум толпы.

– Если мы выиграем, – говорит Клемансо, – то живыми отсюда не выйдем.

Через сорок минут присяжные возвращаются. Старейшина коллегии присяжных, дюжий по виду торговец, встает:

– Честным своим словом и совестью объявляю вердикт жюри: Перранс признан виновным большинством голосом, Золя признан виновным большинством голосов.

Зал взрывается. Офицеры радостно кричат. Все встают. Модные дамы в задней части зала вскакивают на скамьи, чтобы лучше видеть.

– Каннибалы, – говорит Золя.

Судья говорит Перрансу, директору «Орор», что он приговаривается к четырем месяцам тюремного заключения и штрафу в три тысячи франков. Золя приговаривают к максимальному наказанию – годичному заключению и штрафу в пять тысяч. Исполнение приговоров приостанавливается до подачи апелляции.

Выходя из зала, я прохожу мимо Анри, который стоит с группой офицеров Генерального штаба. Он рассказывает какой-то анекдот.

– Мои секунданты посетят ваших в течение ближайших дней, чтобы обговорить условия дуэли, – холодно говорю я ему. – Приготовьте ответ.

Я с удовольствием вижу, что мои слова производят должный эффект и по крайней мере на какое-то время сгоняют улыбку с его свиноподобного лица.

Три дня спустя в субботу, 26 февраля комендант Мон-Валерьян вызывает меня в свой кабинет, ставит по стойке смирно и сообщает о том, что коллегия старших офицеров признала меня виновным в «тяжких нарушениях дисциплины» и я с этого дня увольняюсь из армии. Я не буду получать полную пенсию отставного полковника, а лишь майорскую – тридцать франков в неделю. Кроме того, он уполномочен сообщить, что, если я еще буду делать какие-либо публичные заявления, касающиеся моей службы в Генеральном штабе, армия предпримет против меня «самые строгие действия».

– Вам есть что сказать?

– Нет, полковник.

– Вы свободны!

Я выхожу из крепости в сумерках с чемоданом в руке, меня провожают до ворот, и я покидаю мощеный двор, чтобы самостоятельно добраться до дома. Я с восемнадцати лет не знал другого образа жизни, кроме армейского. Но теперь это позади, теперь я просто мсье Пикар, который идет вниз по склону холма к железнодорожной станции, чтобы сесть на поезд до Парижа.

Глава 21

Следующим вечером я занимаю знакомый угловой столик в ресторане вокзала Сен-Лазар. Сегодня воскресенье, время тихое, в ресторане пусто. Кроме меня, здесь еще с десяток клиентов. Добираясь сюда, я принял меры предосторожности – заходил в церкви, выходил из них через запасные двери, шел назад, нырял в проулки. И теперь вполне уверен, что никто за мной не пришел. Я читаю газету, курю, как можно дольше растягиваю пиво, но без четверти восемь мне уже ясно, что Девернин не придет. Я разочарован, но не удивлен: с учетом изменения обстоятельств после нашей последней встречи, вряд ли можно его винить.

Я выхожу из ресторана и сажусь в омнибус до дома. Нижний этаж переполнен, и я забираюсь на второй, он открыт всем ветрам, и холод заставляет остальных пассажиров жаться внизу. Сажусь посредине центральной скамьи, низко опускаю голову, руки засовываю в карманы, поглядывая на затененные вторые этажи магазинов. Не проходит и минуты, как ко мне присоединяется человек в теплом пальто и кашне. Он садится так, что между нами остается свободное место.

– Добрый вечер, полковник, – произносит он.

Я удивленно поворачиваюсь:

– Мсье Девернин…

Он продолжает смотреть перед собой:

– За вами от самой вашей квартиры велась слежка.

– Мне казалось, я от них оторвался.

– От двоих – да. Третий сидит внизу. К счастью, он работает на меня. Не думаю, что есть четвертый, но все равно предлагаю закончить разговор побыстрее.

– Да, конечно. Спасибо, что вообще пришли.

– Так что вы хотите?

– Мне нужно поговорить с Лемерсье-Пикаром.

– Зачем?

– В деле Дрейфуса было много подделок. Подозреваю, что к части из них приложил руку он.

– Ммм… – В голосе Девернина слышится страдание. – Это будет непросто. Не могли бы вы конкретизировать?

– Да, в частности, меня интересует документ, упоминавшийся на днях в процессе Золя. Так называемое неопровержимое доказательство, за которое поручился генерал Буадефр. Думаю, оно состоит из пяти-шести строк, написанных от руки. Любителю такое подделать трудно, к тому же для сравнения имеется много оригинального материала. Я подозреваю, что они привлекли для этого профессионала.

– Говоря «они», вы кого конкретно имеете в виду, полковник?

– Статистический отдел. Полковника Анри.

– Анри? Он теперь начальник отдела!

Девернин в первый раз смотрит на меня.

– Я достану деньги, если это то, что нужно вашему человеку.

– Ему это будет нужно, можете не сомневаться. И немало денег. Когда вы хотите с ним встретиться?

– Как можно скорее.

Девернин поглубже зарывается в свое пальто, думает. Я не вижу его лица.

– Предоставьте это мне, полковник, – наконец говорит он, потом встает. – Здесь я сойду.

– Я больше не полковник, мсье Девернин. Нет нужды называть меня так. И вы не обязаны мне помогать. Для вас это риск.

– Вы забываете, сколько времени я отдал расследованию по Эстерхази, полковник, – я этого выродка знаю как облупленного. Меня мутит, когда я думаю, что он на свободе. Я вам помогу – хотя бы только из-за него.

Мне для дуэли с Анри нужны два секунданта, чтобы все обустроить и обеспечить честную игру. Я еду в Виль-д’Авре и прошу Эдмона Гаста стать одним из двоих. Он сидит на террасе после второго завтрака, набросив одеяло на колени, курит сигару.

– Ну, если ты окончательно решил, то я, конечно, сочту за честь. Но прошу тебя: взвесь все еще раз.

– Я бросил ему вызов публично, Эд. Поэтому никак не могу взять назад свои слова. И к тому же не хочу.

– Какое оружие ты выбираешь?

– Сабли.

– Брось, Жорж! Ты сколько лет не фехтовал!

– И он тоже, судя по его виду. В любом случае у меня холодная голова и еще осталось проворство.

– Но ты наверняка стреляешь лучше, чем фехтуешь. И с пистолетами можно прийти к соглашению о преднамеренном промахе.

– Да, но только если мы выберем пистолеты и ему выпадет первый выстрел, он может попытаться попасть в цель. Если он убьет меня, это покончит со всеми их проблемами. Нет, в таком случае риск слишком велик.

– А кто будет твоим вторым секундантом?

– Я подумал: ты не попросишь своего друга сенатора Ранка?

– Почему Ранка?

Я выпускаю облачко сигарного дыма, прежде чем ответить.

– В Тунисе я занимался жизнью маркиза де Море. Он на дуэли убил офицера-еврея, потому что использовал более тяжелую саблю, чем позволялось правилами, – вонзил саблю ему под мышку, перерезал спинной мозг. Я полагаю, что для меня присутствие сенатора было бы хорошей страховкой от подобного случая, помешало бы Анри воспользоваться таким же трюком.

– Жорж, извини, но все это настоящее безумие, – встревоженно смотрит на меня Эдмон. – Даже если не говорить о тебе лично – твоя жизнь нужна для дела освобождения Дрейфуса, а потому ты не должен подвергать себя опасности.

– Он в открытом суде назвал меня лжецом. Моя честь требует дуэли.

– Ты собираешься отомстить за свою честь или за честь Полин?

Я не отвечаю.

Следующим вечером Эдмон и Ранк от моего имени приходят домой к Анри на проспект Дюкен, точно против Военной школы, чтобы предъявить ему формальный вызов. Позднее Эдмон говорит мне:

– Анри явно был дома – мы видели его сапоги в коридоре, слышали, как его звал ребенок: «Папа!», а потом мужской голос пытался его убаюкать. Но говорить с нами вышла его жена. Она взяла письмо и сказала, что полковник ответит на него завтра. У меня такое чувство, что Анри пытается избежать дуэли.

Проходит среда – ответа от Анри нет. Около восьми часов вечера в мою дверь раздается стук, я встаю, предполагаю, что увижу секундантов с ответом, но вместо них на площадке вижу Девернина. Он заходит на одну минуту, не раздеваясь.

– Все устроено, – говорит он. – Интересующий вас человек снимает комнату в отеле «Ла-Манш» на улице Севр. Он там под одним из своих вымышленных имен – Коберти Дютриё. У вас есть оружие, полковник?

Я распахиваю полу тужурки, показываю ему наплечную кобуру. После того как у меня изъяли мой служебный револьвер, я купил себе британский пистолет – «веблей».

– Хорошо, – кивает Девернин. – Тогда идем.

– Сейчас?

– Он не остается долго в одном месте.

– А «хвоста» за нами не будет?

– Нет, я поменял служебную смену, чтобы сегодня вечером самому руководить наблюдением за вами. Что касается доклада уголовной полиции, то вы сегодня весь вечер не выйдете из дома.

Мы берем такси, переезжаем на другую сторону Сены, я расплачиваюсь с возницей чуть южнее Военной школы. Остаток пути мы проделываем пешком. Та часть улицы Севр, где расположен отель, узкая и плохо освещенная, можно легко пройти мимо «Ла-Манша» и не заметить. Отель расположен в узком ветхом строении, втиснутом между мясной лавкой и баром, в таких местах останавливаются на ночь коммивояжеры, а для любовных свиданий номера сдаются из расчета стоимости часа. Девернин входит первым, я иду за ним. Портье на месте нет. За занавеской из бисерных нитей я вижу людей, ужинающих в маленькой столовой. Лифта нет. Деревянные ступени скрипят под ногами. Мы поднимаемся на третий этаж, Девернин стучит в одну из дверей. Никто не отвечает. Он дергает ручку – дверь заперта. Тогда он подносит палец к губам, и мы стоим прислушиваемся. Из соседней комнаты доносится приглушенный разговор.

Девернин выуживает из кармана набор отмычек вроде того, что оставлял мне. Я расстегиваю пальто и тужурку, чувствую на груди успокоительную тяжесть «веблея». Через минуту щелкает замок. Девернин распрямляется, спокойно убирает инструменты в карман. Он смотрит на меня, тихо открывая дверь. В комнате темно. Он протягивает руку и включает свет.

Мое первое впечатление: большая черная кукла, может быть портновский манекен из черного гипса, сложена пополам и посажена под окно. Не поворачиваясь и не говоря ни слова, Девернин поднимает левую руку, останавливая меня на месте, в другой руке у него пистолет. В три или четыре шага он подходит к окну, смотрит на то, что там лежит, и говорит:

– Закройте дверь.

Я вхожу в комнату и сразу понимаю, что перед нами Лемерсье-Пикар, или как там его звали. У него багряно-черное лицо, голова упала на грудь. Глаза открыты, язык высунут, повсюду на груди рубашки засохшая слизь. В складки шеи глубоко врезался тонкий шнур, который тянется у него за спиной, как струна, и привязан к оконной раме. Подойдя поближе, я вижу, что его нижние части обнаженных, покрытых синяками ног, касаются пола, а бедра приподняты. Руки висят свободно вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки.

Девернин протягивает руку к распухшей шее, пытается нащупать пульс, потом приседает и быстро обыскивает тело.

– Когда вы говорили с ним последний раз?

– Сегодня утром. Он стоял у этого самого окна живой и здоровый.

– Депрессии вы у него не заметили? Упаднического настроения?

– Нет, просто он был испуган.

– Он давно мертв?

– Холоден, но трупного окоченения еще нет – часа два, может, три.

Девернин поднимается и подходит к кровати. На ней лежит открытый чемодан. Он выворачивает его содержимое на кровать, потом, осматривая жалкие пожитки, извлекает ручки, перья, карандаши, бутылочки с чернилами. На спинке стула висит твидовый пиджак. Девернин вытаскивает из внутреннего кармана записную книжку, просматривает ее, проверяет боковые карманы: в одном монетки, в другом ключ от комнаты.

Я смотрю на него:

– Никакой записки?

– Вообще никаких бумаг. Необычно для фальсификатора, как вы считаете? – Девернин возвращает все вещи в чемодан. Потом, подняв матрас, прохлопывает его снизу, открывает ящик прикроватной тумбочки, заглядывает в убогий шкаф, скатывает квадратный коврик. Наконец, словно признавая поражение, становится, опустив руки.

– Все тщательно просмотрено. Ни клочка не оставили. Вам теперь лучше уйти, полковник. Меньше всего вам сейчас нужно, чтобы вас застали в комнате с телом… в особенности с этим.

– А вы?

– Я запру дверь, оставлю все, как мы нашли. Может быть, подожду час-другой у входа, посмотрю, кто появится. – Он смотрит на труп. – Это будет оформлено как самоубийство – сами увидите, – и в Париже не найдется ни одного полицейского или жулика, который скажет что-нибудь иное. Несчастный сукин сын… – Он проводит рукой по искаженному лицу и закрывает выпученные глаза.

На следующий день ко мне на квартиру приходят два полковника: Паре и Буассоне, оба известные спортсмены и старые собутыльники Анри. Они торжественно объявляют мне, что полковник Анри отказывается принять мой вызов на том основании, что я уволен со службы и имею «сомнительную репутацию», чести у меня нет, а потому и оскорбить ее невозможно.

Паре смотрит на меня с выражением холодного презрения:

– Он предлагает вам, мсье Пикар искать удовлетворения не у него, а у майора Эстерхази. Насколько ему известно, майор Эстерхази горит желанием вызвать вас на дуэль.

– Несомненно. Но вы можете сообщить полковнику Анри – и майору Эстерхази тоже, – что у меня нет намерений спускаться в выгребную яму, чтобы сражаться с предателем и растратчиком. Полковник Анри публично назвал меня лжецом в то время, когда я еще состоял в армии. Именно тогда я бросил ему вызов, и честь обязывает его дать мне удовлетворение. Если он откажется, об этом станет известно всем и люди придут к неизбежному выводу: он клеветник и трус. Всего доброго, господа.

Закрыв за ними дверь, я понимаю, что меня пробирает дрожь – то ли нервная, то ли от ярости, не могу сказать.

Позднее тем вечером ко мне приходит Эдмон и сообщает, что Анри в конечном счете принял вызов. Дуэль состоится послезавтра в половине одиннадцатого утра на манеже Военной школы. Оружие – сабли.

– С Анри по правилам придет армейский врач. Нам нужно назначить собственного врача в сопровождение. У тебя есть какие-то предпочтения? – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я.

– Тогда я найду кого-нибудь. А теперь собирай вещи.

– Зачем?

– Затем, что меня ждет экипаж и ты поедешь ко мне, чтобы поупражняться со мной в фехтовании. Я не хочу быть свидетелем твоей смерти.

Я думаю, сказать ему о Лемерсье-Пикаре или нет, решаю не говорить – он и без того нервничает.

Пятница проходит в сарае Эдмона, где он час за часом испытывает меня, а я повторяю исходное положение сложной атаки, круговой защиты, ответного выпада и ремиза. На следующее утро мы покидаем Виль-д’Авре в начале десятого и возвращаемся в Париж. Жанна истово осыпает мое лицо поцелуями, словно не надеется больше меня увидеть.

– До свидания, дорогой Жорж! Я тебя никогда не забуду. Прощай!

– Моя дорогая Жанна, это не на пользу моему боевому духу…

Час спустя мы сворачиваем на проспект Ловендаль и видим толпу в несколько сотен человек перед входом на манеж, многие из них – кадеты Военной школы, ребята вроде тех, которым я преподавал. Но теперь, как только я выхожу из экипажа в гражданской одежде, они освистывают и оскорбляют меня. Дверь охраняет шеренга кавалеристов. Эдмон стучит, мы слышим звук отодвигаемой щеколды, нас впускают в знакомое, тускло освещенное прохладное пространство, где стоит едкий запах конского навоза, аммиака и соломы. Бьются крыльями в слуховые окна случайно залетевшие сюда птицы. В центре огромного манежа установлен столик на козлах, о который опирается крупная фигура Артура Ранка. Он подходит ко мне, протягивает руку. Ему, вероятно, ближе к семидесяти, чем к шестидесяти, но борода у него густая и черная, а глаза за стеклами пенсне горят любопытством.

– Я за свою жизнь сражался на многих дуэлях, мой дорогой, – говорит он, – вот что вы должны помнить: через два часа вы сядете завтракать с таким аппетитом, какого у вас в жизни не было. Драться стоит хотя бы ради того, чтобы почувствовать наслаждение от еды!

Меня представляют третейскому судье – отставному старшему сержанту Республиканской гвардии – и моему доктору, больничному хирургу. Мы ждем пятнадцать минут, наш разговор становится все более вымученным, наконец приветственные выкрики с улицы извещают о прибытии Анри. Он входит в сопровождении двух полковников и, игнорируя нас, шагает прямо к столу, стягивая на ходу перчатки. Затем он снимает фуражку, кладет ее, начинает расстегивать мундир, словно готовится к медицинской процедуре, которую хочет закончить как можно быстрее. Я снимаю свой пиджак и жилет, передаю их Эдмону. Судья проводит жирную линию мелом по бетонному полу. Отмеряет шагами исходное положение по обе стороны от нее и помечает их крестами, потом подзывает нас.

– Господа, – говорит он, – прошу расстегнуть рубашки.

Мы мельком демонстрируем наши торсы в доказательство того, что на нас нет никакой защиты. Грудь у Анри розовая и безволосая, словно брюхо свиньи. Все это время он смотрит на свои руки, в пол, на балки наверху – куда угодно, лишь бы не на меня.

Наше оружие взвешивается и измеряется.

– Господа, – поясняет старший сержант, – если один из вас будет ранен или рана будет получена кем-нибудь из ваших секундантов, дуэль прекращается. Но если раненый будет настаивать на продолжении боя, то после обследования раны дуэль может быть возобновлена. – Он вручает нам наши сабли. – Приготовьтесь.

Я пару раз приседаю, делаю несколько пробных выпадов и отражений атаки, потом поворачиваюсь к Анри, который стоит от меня шагах в шести и теперь наконец смотрит на меня, и я вижу ненависть в его глазах. Я сразу же понимаю, что он попытается меня убить.

– Приготовиться! – командует старший сержант, и мы занимаем свои позиции. Судья смотрит на часы, поднимает трость, резко опускает ее. – Приступайте!

Анри тут же бросается на меня, размахивая саблей с такой скоростью и силой, что чуть не выбивает у меня из рук оружие. Мне не остается ничего иного, как отступить под градом ударов, парируя их скорее по наитию, чем следуя выучке. Нога у меня подворачивается, я спотыкаюсь, и Анри замахивается саблей, целясь мне в шею. Ранк и Эдмон протестующе кричат, возражая против такого запрещенного удара. Я подаюсь назад и чувствую спиной стену. Анри уже оттеснил меня шагов на двадцать от моего исходного места, и мне приходится нырять, уворачиваться от него и, смещаясь в сторону, занимать новую оборонительную позицию, но он продолжает наступать.

Я слышу, как Ранк жалуется судье:

– Это же нелепо, мсье!

– Полковник Анри! – кричит судья. – Цель дуэли – уладить разногласие между двумя господами!

Но я вижу по глазам Анри: он ничего не слышит, кроме шума крови в ушах. Он делает очередной выпад, и я чувствую клинок кожей шеи, – пожалуй, никогда еще в жизни не был я так близко к смерти.

– Прекратить! – кричит Ранк.

И в этот момент острие моей сабли ранит предплечье Анри. Он смотрит на руку, опускает оружие. Я делаю то же самое, а секунданты и доктора спешат к нам. Старший сержант смотрит на часы:

– Первая схватка продолжалась две минуты.

Мой врач ставит меня под слуховым окном и, поворачивая мою голову, осматривает шею.

– Все в порядке. Клинок прошел в волоске от шеи.

Хотя рука у Анри кровоточит, ранение несерьезное, всего лишь царапина, но этого достаточно, чтобы судья сказал ему:

– Полковник, вы вправе отказаться от продолжения.

– Мы продолжим, – качает головой Анри.

Пока он закатывает рукав и отирает кровь, Эдмон говорит мне вполголоса:

– Этот тип – сумасшедший убийца. Я никогда такого не видел.

– Если он проделает это еще раз, – добавляет Ранк, – я потребую остановить дуэль.

– Нет, – говорю я. – Не надо. Мы будем сражаться до конца.

– Господа, займите ваши места! – командует судья. – Приступайте!

Анри пытается продолжить схватку в той же манере, с прежней агрессивностью, оттесняя меня к стене. Но его предплечье залито кровью. Мокрые пальцы плохо держат эфес. Рубящие удары не имеют прежней убедительности – они стали медленнее, слабее. Ему необходимо поскорее прикончить меня, иначе он проиграет. Он вкладывает все силы в последнюю атаку, направляя клинок мне в сердце. Я отражаю удар, разворачиваю его саблю, наношу колющий удар, который приходится в край его локтя. Анри ревет от боли и роняет саблю.

– Прекратить бой! – кричит его секундант.

– Нет! – ревет в ответ Анри, он морщится, хватая себя за локоть. – Я могу продолжать!

Он наклоняется, подбирает саблю левой рукой и пытается вложить эфес себе в правую, но его окровавленные пальцы не держат саблю. Пытается несколько раз, но каждая его попытка поднять саблю правой рукой заканчивается падением оружия на пол. Я смотрю на него без сожаления.

– Дайте мне минуту, – бормочет Анри и поворачивается ко мне спиной, чтобы скрыть свою слабость.

В конце концов два полковника и доктор убеждают его подойти к столу, чтобы осмотреть рану. Пять минут спустя к тому месту, где стоим в ожидании я, Эдмон и Ранк, подходит полковник Паре и объявляет:

– Поврежден локтевой нерв. Пальцы потеряли хватку на несколько дней. Полковник Анри должен выйти из боя. – Он салютует нам и уходит.

Я надеваю жилет и пиджак, смотрю туда, где на стуле, опустив плечи, сидит, уставившись в пол, Анри. За его спиной стоит полковник Паре, помогая натягивать мундир на руки, потом полковник Буассоне становится на колени и застегивает ему пуговицы.

– Посмотрите на него, – презрительно говорит Ранк, – как большой ребенок. Это конченый человек.

– Да, – отвечаю я. – Хочется в это верить.

Мы не соблюдаем обычной для дуэлей традиции, не обмениваемся рукопожатием. Вместо рукопожатий я покидаю манеж через другой выход, чтобы избежать соприкосновения с враждебной толпой, потому что известие о ранении их героя просачивается на проспект Ловендаль. Судя по первым страницам выпущенных на следующий день газет, Анри вышел из манежа под сочувственные крики своих сторонников с рукой на перевязи, он уехал в открытом ландо, потом свернул за угол к своему жилью, где его ждал лично генерал Буадефр, чтобы от имени армии пожелать всего наилучшего. Я еду на завтрак с Эдмоном и Ранком и обнаруживаю, что старый сенатор и в самом деле прав: у меня редко когда был такой аппетит и редко я ел с таким удовольствием.

Это жизнерадостное настроение не оставляет меня, и в течение трех следующих месяцев я просыпаюсь со странным в моем положении оптимистическим чувством. Дел у меня никаких нет, о карьере я больше не думаю, доход у меня смешной, а накопленный капитал слишком мал. С Полин – ей еще предстоит бракоразводный процесс – я встречаться по-прежнему не могу, потому что за нами, вероятно, будет наблюдать полиция. Бланш уехала, сумев избежать вызова в качестве свидетеля на процесс Золя только после серьезных закулисных действий, предпринятых ее братом, и различных уверток, включая подложные сведения, что она – пятидесятипятилетняя старая дева с больным сердцем. Я, находясь на публике, неизменно слышу за собой злобный шепоток, меня постоянно клеймят в разных газетах, которым Анри лжет, будто я встречался с полковником Шварцкоппеном в Карлсруэ. Луи лишается должности заместителя мэра VII парижского округа, а коллегия адвокатов объявляет ему выговор за «ненадлежащее поведение». Рейнах и другие заметные сторонники после выборов теряют свои места в парламенте. И хотя смерть Лемерсье-Пикара становится сенсацией, официально она объявляется самоубийством, и дело закрывается.

Повсюду силы тьмы укрепляются.

Но я не становлюсь полным изгоем. Парижское общество разделено, и на каждую дверь, которая захлопывается передо мной, находится другая – которая открывается. По воскресеньям я прихожу на второй завтрак в дом мадам Женевьевы Строс, вдовы Бизе[59], на улицу Миромениль вместе с другими новыми соратниками, такими как Золя, Клемансо, Лабори, Пруст и Анатоль Франс. По вечерам в среду часто устраивают обеды для двадцати на проспекте Ош в салоне любовницы мсье Франса, мадам Леонтины Арман де Кэлливе, нашей Богоматери Кассации. Леонтина – экстравагантная светская дама с нарумяненными щеками и крашеными рыжими волосами, на которых сидит мягкая шляпка с розовыми чучелками снегирей. А по четвергам я могу пройти четыре перекрестка на запад к Порт-Дофин на музыкальные вечера мадам Алин Менар-Дориан, в чьей алой гостиной, украшенной павлиньими перьями и японскими гравюрами, я переворачиваю страницы нот для Корто[60] и Казальса и трех очаровательным молодых сестер, составляющих трио Шеньо[61].

– Ах, вы всегда так жизнерадостны, мой дорогой Жорж, – говорят мне три эти великосветские хозяйки. Они машут мне веерами и ресницами в полутьме свечей, утешительно прикасаясь к моей руке, – рецидивист всегда неплохой трофей для изысканного общества – и призывают своих гостей обратить внимание на мою безмятежность.

– Вы настоящее чудо, Пикар! – восклицают их мужья. – Я уверен, что не сохранил бы чувство юмора перед лицом таких неприятностей.

– Думаю, человек в обществе всегда должен носить комическую маску… – улыбаюсь я.

Но истина состоит в том, что я не ношу никаких масок. Я вполне уверен в будущем. И нутром чувствую, что рано или поздно – хотя и не представляю себе, каким образом – огромное сооружение, возведенное армией, эта рассыпающаяся оборонительная крепость из поеденной червем древесины обрушится на них. Ложь охватила все своей хрупкой паутиной – она не сможет выдержать давления времени и пристального взгляда. У бедняги Дрейфуса начинается четвертый год заключения на Чертовом острове, и он может не дожить до крушения. Впрочем, как и я. Но я уверен: возмездие неизбежно.

То, что я прав, подтвердилось даже скорее, чем я предполагал. Этим летом происходят два события, которые меняют все.

Сначала в мае я получаю записку от Лабори, который срочно приглашает меня в свою квартиру на улицу Бургонь, за углом от военного министерства. Я прихожу к нему через полчаса и нахожу там взвинченного молодого человека двадцати с небольшим лет, он явно приехал из провинции и ждет в приемной. Лабори представляет его: Кристиан Эстерхази.

– Так, – несколько настороженно говорю я, – у этой фамилии не очень хорошая репутация…

– Вы имеете в виду моего родственника? – отвечает молодой человек. – Да, это его стараниями. И более грязного мошенника еще не рождалось на земле. – Говорит он таким страстным тоном, что застает меня врасплох.

– Сядьте, Пикар, – говорит Лабори. – Послушайте, что хочет сообщить нам мсье Эстерхази. Вы не будете разочарованы.

Маргарита приносит чай и уходит.

– Мой отец умер полтора года назад, – говорит Кристиан, – в нашем доме в Бордо. Умер совершенно неожиданно. Через неделю после его смерти я получил письмо с соболезнованиями от человека, которого не знал прежде: от двоюродного брата моего отца, майора Вальсена-Эстерхази, он выражал сочувствие и спрашивал, не может ли он оказать мне помощь советом в финансовых делах.

Я переглядываюсь с Лабори. Кристиан замечает это.

– Мсье Пикар, насколько я понимаю, вы догадываетесь, что могло случиться вслед за этим. Но, пожалуйста, имейте в виду, что у меня не было опыта в таких делах, моя мать почти не от мира сего, она вся в религии, а две мои сестры – монахини. Короче говоря, я ответил моему благородному родственнику, что получил наследство в пять тысяч франков и семьдесят тысяч после продажи собственности. А потому буду благодарен за совет, как вложить эти деньги наилучшим и безопасным образом. Майор ответил: он предложил сделать вложение в дело его близкого друга Эдмона де Ротшильда. Мы, естественно, подумали: ничего более надежного и быть не может.

Кристиан отхлебывает чай, собираясь с мыслями, потом продолжает:

– В течение нескольких месяцев все шло хорошо, мы регулярно получали письма от майора с чеками, которые, по его словам, были дивидендами от вложений, сделанных Ротшильдом от нашего имени. Но вот в прошлом ноябре он написал мне письмо, в котором просил срочно приехать в Париж. Майор писал, что попал в неприятную ситуацию и ему требуется моя помощь. Естественно, я сразу же приехал. Дядя мой пребывал в страшной тревоге. Сказал, что его публично оклеветали, обвинили в предательстве, но я не должен верить этим россказням. Все это – еврейский заговор, имеющий целью отправить его на место Дрейфуса, и он может доказать это, потому что ему помогают офицеры военного министерства. Он сказал, что ему теперь слишком опасно встречаться с самым важным для него человеком, и спросил, не смогу ли встречаться с ним я от его имени и передавать послания.

– И кто этот человек? – спрашиваю я.

– Его зовут полковник дю Пати де Клам.

– И вы встречались с дю Пати?

– Да, часто. Обычно по вечерам и в публичных местах – в парках, на мостах, в туалетах.

– В туалетах?

– Да. Хотя полковник при этом предпринимал меры предосторожности, маскировался, приходил в черных очках и с накладной бородой.

– А какие послания вы передавали от дю Пати вашему родственнику и назад?

– Всякие. Предупреждения о публикациях, которые могут появиться в газетах. Советы, как на них реагировать. Один раз, я помню, передавал конверт с секретным документом из министерства. В некоторых посланиях упоминались вы.

– Я?

– Да. Например, я помню две телеграммы. Они запечатлелись у меня в памяти, потому что были очень старыми.

– Вы помните, что в них говорилось?

– Помню, одна имела подпись «Бланш» – ее написал дю Пати. На другой было иностранное имя.

– Сперанца?

– Именно – Сперанца! Эту телеграмму по просьбе полковника написала мадемуазель Пэ, она и отнесла ее в почтовое отделение на улицу Лафайет.

– Они говорили, для чего это делают?

– Чтобы скомпрометировать вас.

– А вы помогали, потому что считали вашего родственника невиновным?

– Естественно. По крайней мере, в то время.

– А теперь?

Кристиан, прежде чем ответить, задумывается. Он допивает чай и ставит чашку с блюдцем на стол – жесты неторопливые и выверенные, но и они не могут в полной мере скрыть тот факт, что эмоции переполняют его.

– Несколько недель назад, после того как мой родственник перестал выплачивать моей матери ее ежемесячную ренту, я справился у Ротшильдов. Никакого банковского счета на ее имя не оказалось. И никогда не было. Она нищая. Я считаю: если человек может вот так предать собственную родню, то без зазрения совести может предать и свою страну. Вот почему я пришел к вам. Его необходимо остановить.

Дальнейшие действия очевидны. После подтверждения этой информации ее следует передать Бертюлю, энергичному судебному следователю с красной гвоздикой в петлице, чье неторопливое расследование фальсифицированных телеграмм все еще продолжается. Поскольку именно я подал исковое требование, решено, что я и должен написать ему, указывая на критически важного нового свидетеля. Кристиан соглашается свидетельствовать, но потом меняет решение, когда его родственник обнаруживает, что он посещал Лабори, а затем снова меняет свое решение, поняв, что будет вызван к судье в любом случае.

Эстерхази понимает теперь, что тучи над ним сгущаются, и потому вызывает меня на дуэль. Он сообщает в прессу, что ходит близ моей квартиры в надежде встретиться со мной и на этот случай носит с собой тяжелую трость из вишневого дерева, выкрашенную красной краской, намереваясь размозжить мне голову этой тростью. Он заявляет, что он специалист по боевому искусству сават[62]. Наконец он пишет мне письмо и передает его в прессу:

Ввиду Вашего отказа драться, продиктованного исключительно страхом перед серьезным противником, я, как Вам известно, тщетно искал Вас на протяжении нескольких дней, но Вы бежали от меня, как трус, каковым Вы и являетесь. Сообщите мне, в какой день и в каком месте Вы в конце концов наберетесь мужества встретиться со мной лицом к лицу, чтобы получить от меня заслуженную порку. Что касается меня, то я, начиная с завтрашнего дня и три дня подряд, в 7 часов буду прогуливаться по улицам Лисабон и Неаполь.

Я не отвечаю ему лично, поскольку не имею ни малейшего желания входить в прямую переписку с таким существом. Вместо этого я тоже делаю заявление для прессы:

Удивлен, что мсье Эстерхази не встретил меня, если только искал, потому что я ни от кого не скрываюсь. Что касается угроз, содержащихся в его письме, то в том случае, если попаду в засаду, я полон решимости использовать имеющееся у каждого гражданина право на законную защиту. Но я буду помнить, что мой долг по отношению к Эстерхази – сохранить ему жизнь. Этот человек должен предстать перед судом, и я не прощу себе, если накажу его своими руками.

Проходит несколько недель, и я перестаю опасаться появления Эстерхази из-за каждого угла. Но вот как-то в воскресенье, в начале июля, накануне моего вручения показаний Кристиана судье Бертюлю, я после второго завтрака иду по проспекту Бюжо и слышу за собой топот. Поворачиваюсь и вижу красную трость Эстерхази, опускающуюся на мою голову. Я уворачиваюсь и поднимаю руку, чтобы защитить лицо, и оттого удар приходится только по моему плечу. Лицо Эстерхази багровеет, оно искажено от ярости, глаза выпучены, как регистры оргáна. Он выкрикивает оскорбления: «Негодяй! Трус! Предатель!» Эстерхази так близко от меня, что я чувствую запах его дыхания, насыщенный абсентом. К счастью, у меня тоже есть трость. От первого же моего удара его котелок падает в сточную канавку. Вторым ударом – колющим в живот – я отправляю его следом за котелком. Он перекатывается на бок по булыжнику мостовой, становится на четвереньки, потом на корточки, хватая ртом воздух. Опираясь на свою нелепую красную трость, Эстерхази пытается выпрямиться. Несколько прохожих останавливаются посмотреть, что происходит. Я беру его шею в захват и кричу, чтобы кто-нибудь вызвал полицию. Но у прогуливающихся в этот прекрасный воскресный день есть дела и поинтереснее, что меня ничуть не удивляет. Все сразу же спешат прочь, оставляя меня с предателем, которого я все еще удерживаю захватом. Эстерхази силен и жилист, он пытается освободиться, и я понимаю, что мне придется либо серьезно покалечить его, чтобы успокоить, либо отпустить. Я отпускаю его и предусмотрительно отхожу назад.

– Негодяй! – повторяет он. – Трус! Предатель!

Его пошатывает, он никак не может поднять свой котелок. Он сильно пьян.

– Вы сядете в тюрьму, – говорю я. – Если не за предательство, то за подлог и растрату. И больше не смейте приближаться ко мне – в следующий раз вы так легко не отделаетесь.

Плечо у меня сильно болит, и я с облегчением ухожу прочь. Эстерхази не пытается преследовать меня, но я слышу его крики мне вслед: «Негодяй! Трус! Предатель! Еврей!» Наконец крики смолкают вдали.

Второе событие того лета, происходящее четыре дня спустя, имеет гораздо большее значение.

Стоит ранний вечер четверга, 7 июля, и я, как обычно в этот день недели, провожу время в неоготическом особняке Алин Менар-Дориан. Точнее, перед началом концерта стою в саду, пригубливая шампанское, разговариваю с Золя, чья апелляция на приговор слушается в суде в Версале. Только что было сформировано новое правительство, и мы рассуждаем о том, какие это будет иметь последствия для его дела, когда во дворик неожиданно вбегает Клемансо с вечерней газетой, а за ним по пятам Лабори.

– Вы слышали, что сейчас случилось?

– Нет.

– Друзья мои, это сенсация! Эта маленькая свинья Кавеньяк[63] произнес свою первую речь в палате в качестве военного министра, в которой заявил, что раз и навсегда доказал предательство Дрейфуса!

– И как ему это удалось?

Клемансо сует мне газету:

– Зачитав дословно три перехваченных послания из секретной папки.

– Это невозможно!

Это невозможно… и в то же время я вижу своими глазами: черным по белому написано, что новый военный министр Годфруа Кавеньяк, который неделю назад сменил на этом посту генерала Бийо, заявляет: он закрыл дело Дрейфуса политической сенсацией. «Я предъявлю палате три документа. Вот первое письмо. Оно получено в марте 1894 года, когда попало в контрразведывательный отдел военного министерства…» Кавеньяк опускает только имена отправителя и получателя, он зачитывает все пункты постыдного послания из секретной папки: «Прилагаю двенадцать генеральных планов Ниццы, которые этот опустившийся тип Д. передал мне для тебя». Второго письма я не узнаю: «Д. принес мне много чего интересного», и в конце «неопровержимое доказательство», которое изменило ход процесса Золя:

Я читал, что некий депутат собирается задать вопросы о Дрейфусе. Если кто-то в Риме потребует новых объяснений, я скажу, что никогда не имел никаких дел с этим евреем. Если кто-то спросит тебя, отвечай так же, потому что никто и никогда не должен узнать, что с ним случилось.

Я передаю газету Золя.

– Неужели Кавеньяк и в самом деле зачитал всю эту чушь вслух? Он, вероятно, с ума сошел.

– Вы бы так не подумали, если бы находились в палате, – отвечает Клемансо. – Вся палата поднялась и устроила громкую овацию. Они считают, что министр раз и навсегда закрыл дело Дрейфуса. Они даже выдвинули предложение обязать правительство напечатать тридцать шесть тысяч копий этого свидетельства и разослать во все коммуны Франции!

– Для нас это катастрофа, если мы не найдем ответного хода, – говорит Лабори.

– А можем найти? – спрашивает Золя.

Все трое глядят на меня.

Тем вечером после концерта, который включает две великие сонаты Вагнера для фортепьяно, я извиняюсь перед хозяйкой и, вместо того чтобы остаться на обед, отправляюсь на поиски Полин, в ушах моих все еще звучит музыка. Я знаю, что она остановилась у пожилой родственницы, старой девы, у которой квартира неподалеку от Булонского леса. Поначалу родственница отказывается позвать Полин к двери.

– Разве не достаточно зла вы ей и без того принесли, мсье? Не пора ли вам оставить ее в покое?

– Прошу вас, мадам, мне необходимо ее видеть.

– Сейчас слишком поздно.

– Еще нет и десяти, на улице светло…

– Доброй ночи, мсье! – Она закрывает дверь перед моим носом.

Я снова звоню. Слышу перешептывания за дверью. Долгая пауза, и дверь открывает сама Полин. Одета она очень строго – белая блуза и темная юбка, волосы забраны назад, никакой косметики. В таком виде хоть в монастырь поступай. Ходит ли она все еще на исповеди, спрашиваю я себя.

– Я думала, мы договорились не встречаться, пока все не будет улажено.

– Уже нет времени ждать.

Полин вытягивает губы, кивает:

– Я надену шляпку.

Она уходит в спальню, а я вижу на столе в маленькой гостиной пишущую машинку: типичная практичность Полин. Часть денег, что я ей прислал, она вложила в освоение нового вида деятельности – теперь она впервые имеет собственный доход.

Мы выходим из дома, заворачиваем за угол и, когда оказываемся вне зоны видимости из квартиры, Полин берет меня под руку и мы идем в Булонский лес. Стоит тихий, ясный летний вечер, погода такая идеальная, что кажется, не существует никакой атмосферы, никакой преграды между разумом и природой. Есть только звезды, сухой запах травы и деревьев да изредка слабые всплески со стороны озера, где влюбленная парочка катается в лодке при лунном свете. В неподвижном воздухе их голоса звучат громче, чем они думают. Но нам нужно пройти всего несколько сотен шагов, выбраться с пыльных тропинок и войти под деревья – и влюбленная парочка, и город перестают существовать.

Мы находим уединенное место под огромным старым кедром. Я снимаю фрак и стелю его на землю, ослабляю мой белый галстук, сажусь рядом с Полин, обнимаю ее.

– Погубишь свой фрак, – говорит она. – Придется его чистить.

– Это не имеет значения. Какое-то время он мне не будет нужен.

– Уезжаешь?

– Можно и так сказать.

Я объясняю ей, чтó собираюсь сделать. Решение я принял во время концерта, точнее говоря, слушая Вагнера: его музыка всегда толкала меня на безрассудные поступки.

– Я собираюсь публично оспорить версию, предложенную правительством.

У меня нет иллюзий относительно того, что случится со мной после этого, – они меня честно предупредили, так что сетовать мне не приходится.

– Пожалуй, месяц, что я провел в Мон-Валерьян, следует рассматривать как своего рода испытание на прочность. – Делаю мужественное лицо напоказ. В душе, однако, я не столь уверен. Какие последствия могут меня ожидать? Когда тюремные двери закроются, мне будет угрожать физическая опасность – и я должен принимать это в расчет. Заключение приятным не будет, оно может затянуться на недели и месяцы, а то и на год или больше, хотя я не говорю об этом Полин. В интересах правительства попытаться как можно дольше затягивать процесс хотя бы из одной надежды на то, что Дрейфус может умереть на своем острове.

Когда я заканчиваю объяснения, Полин говорит:

– Судя по твоим словам, ты уже принял решение.

– Если я отступлю сейчас, то другого такого шанса у меня, возможно, никогда не будет. Я всю жизнь буду мучиться знанием того, что, когда наступил решающий момент, мне не хватило смелости встретить его подобающим образом. Меня это уничтожит – я больше никогда не смогу смотреть на картину, читать роман или слушать музыку, чтобы меня при этом не грызло чувство стыда. Только вот очень жаль, что ты оказалась замешана во всем этом.

– Не надо извиняться. Я не ребенок. Я оказалась замешана в этом, когда влюбилась в тебя.

– А как ты себя чувствуешь в одиночестве?

– Обнаружила, что могу выжить. Меня это странным образом воодушевляет.

Мы лежим тихо, сплетя руки, смотрим сквозь пустоты между веток на звезды. Я словно чувствую, как кружится подо мной земля. В тропиках Южной Америки сейчас только начинает темнеть. Я думаю о Дрейфусе, пытаюсь представить, что он делает, надевают ли на него по-прежнему кандалы по ночам. Теперь наши судьбы переплелись окончательно. Я завишу от того, останется ли он в живых, в той же мере, в какой он зависит от меня. Если Дрейфус выстоит – выстою и я. Если я выйду на свободу, то и он тоже.

Я долго остаюсь в лесу с Полин, наслаждаясь этими последними часами вместе, наконец звезды начинают тускнеть, рассветает, тогда я беру мой фрак, накидываю ей на плечи, и мы рука об руку идем в спящий город.

Глава 22

На следующий день с помощью Лабори я составляю открытое письмо правительству. По его предложению я отправляю его не религиозному и несгибаемому военному министру, нашему игрушечному Бруту, а новому премьеру, антиклерикалу Анри Бриссону:

Мсье премьер-министр!

До настоящего момента я не мог выступать открыто по поводу секретных документов, которые, как утверждается, устанавливают вину Дрейфуса. Но поскольку военный министр с трибуны палаты депутатов цитировал три документа из секретной папки, я считаю своим долгом сообщить Вам, что готов перед любым компетентным судом доказать: два документа, датированные 1894 годом, не имеют отношения к Дрейфусу, а документ, датированный 1896 годом, несет на себе все следы фальсификации. Поэтому представляется очевидным, что доверием военного министра злоупотребили, как и доверием всех тех, кто принял за правду релевантность первых двух документов и подлинность третьего.

Примите, мсье премьер-министр, заверения в искреннем почтении.

Ж. Пикар

Письмо попадает к премьеру в понедельник. Во вторник правительство предъявляет мне обвинение в уголовном преступлении, основанное на расследовании Пельё; они утверждают, что я незаконным образом рассекретил «письма и документы, важные с точки зрения национальной обороны и безопасности». Назначен следственный судья. В тот же день – хотя я не присутствую при этом, а только читаю отчет на следующее утро в газетах – совершен налет на мою квартиру на глазах толпы в несколько сотен человек, орущей: «Предатель!» В среду меня вызывают к судье, назначенному правительством, – Альберу Фабру в его кабинет на третьем этаже Дворца правосудия. В его приемной ждут два детектива, которые арестовывают меня и беднягу Луи Леблуа.

– Предупреждал я тебя, что нужно дважды подумать, прежде чем соглашаться, – говорю я ему. – Я разрушил слишком много жизней.

– Дорогой Жорж, выкинь это из головы. Для разнообразия интересно познакомиться с системой правосудия с другой стороны.

Судья Фабр – нужно отдать ему должное, – кажется, смущен этой процедурой – говорит мне, что я на время расследования буду помещен в тюрьму Ла Санте, тогда как Луи останется на свободе под залог. Во дворе меня на глазах нескольких десятков репортеров сажают в тюремный экипаж, у меня хватает присутствия духа отдать Луи мою трость. На этом меня увозят. По прибытии в тюрьму мне приходится заполнить регистрационный бланк. В графе «вероисповедание» пишу: «отсутствует».

Я сразу же понимаю, что Ла Санте не похожа на Мон-Валерьян: здесь нет ни отдельной спальни, ни ватерклозета, ни вида на Эйфелеву башню. Меня запирают в крохотную камеру четыре на два с половиной метра с маленьким зарешеченным окном, которое выходит во двор для прогулок. Здесь есть кровать и горшок – больше ничего. Пик лета, температура на улице тридцать пять по Цельсию, время от времени случаются грозы – приносят кратковременную передышку. В камере настоящее пекло, воздух застоялый, наполненный запахами тысяч тел, еды, продуктов жизнедеятельности, пота, – отличие от казармы не так уж и велико. Я ем в своей камере и заперт на протяжении двадцати трех часов в сутки, чтобы исключить мое общение с другими заключенными. Но я слышу их, в особенности по ночам, когда свет выключен и делать нечего, разве что лежать и слушать. Их крики похожи на звериные в джунглях – нечеловеческие, таинственные, тревожные. Часто я слышу такие завывания, вопли и нечленораздельные мольбы о пощаде, что утром жду – вот придут тюремщики и сообщат мне о каком-то жутком преступлении, совершенном в тюрьме ночью. Но наступает день, и тюрьма живет по заведенному порядку.

Так армия пытается сломать меня.

В рутине моей теперешней жизни есть и элемент разнообразия. Два раза в неделю меня привозят из Ла Санте в сопровождении двух детективов во Дворец правосудия, где судья Фабр очень медленно разбирает со мной свидетельства, которые я пересказывал уже столько раз.

«Когда майор Эстерхази впервые привлек ваше внимание?»

По окончании допроса мне нередко позволяют встретиться в соседнем кабинете с Лабори. Великий Викинг парижской коллегии адвокатов теперь мой официальный защитник, и через его посредство я узнаю о ходе наших сражений. Новости разные. Золя, проиграв апелляцию, бежал в Лондон. Но судья Бертюлю арестовал Эстерхази и Четырехпалую Маргариту по обвинению в подлоге. Мы подаем официальную просьбу прокурору арестовать на том же основании и дю Пати. Но прокурор отклоняет нашу просьбу, поскольку это «выходит за рамки расследования Бертюлю».

«Расскажите мне еще раз об обстоятельствах, при которых в ваши руки попала „пти блю“…»

Приблизительно месяц спустя после моего ареста Фабр в качестве следственного судьи переходит в столь любимую несостоявшимися французскими драматургами стадию судебного процесса: столкновения разных свидетельских показаний. Ритуал всегда один и тот же. Сначала мне в двадцатый раз задают вопрос о том или ином событии – реконструкции «пти блю», показе документа о почтовых голубях Луи, утечках в газеты. Потом судья нажимает электрический звонок, и появляется один из моих врагов, который пересказывает свою версию того же события. Судья в это время пристально вглядывается в нас, словно просвечивает наши души невидимыми лучами и видит, кто лжет. Так я снова сталкиваюсь лицом к лицу с Гонзом, Лотом, Грибленом, Вальданом, Жюнком и даже консьержем Капио. Должен сказать, что, хотя они и находятся на свободе и, предположительно, празднуют победу, вид у них бледный и даже изможденный, в особенности у Гонза, у которого, кажется, развился тик под левым глазом.

Но больше всего меня потрясает Анри. Он входит, не глядя на меня, и монотонно пересказывает историю о том, что видел меня и Луи над секретной папкой. Его голос потерял прежнюю силу, и я замечаю: он настолько похудел, что, начиная потеть, может легко просунуть руку целиком между шеей и воротником мундира. Он только заканчивает свой рассказ, когда раздается стук в дверь, входит помощник Фабра и говорит, что того вызывают к телефону в приемной.

– Срочно – звонит министр юстиции.

– Прошу меня простить, господа, я на минуту.

Анри взволнованно смотрит ему вслед. Дверь закрывается, и мы остаемся один на один. У меня тут же закрадывается подозрение, что это подстроено, я оглядываюсь: не может ли где прятаться подслушивающий. Но спрятаться тут невозможно, и минуту-другую спустя любопытство берет верх и я спрашиваю:

– Как ваша рука, полковник?

– Что – это? – Он смотрит на руку, сжимает и разжимает пальцы, словно проверяет, как она действует. – Рука в порядке. – Он смотрит на меня. Щеки его впали, челюсти заострились, и от этого кажется, что прежнее защитное многословие покинуло его, оставив возрастные морщины на лице. В его темных волосах появилась проседь.

– А как вы?

– Вполне приемлемо.

– Вы хорошо спите по ночам?

Его вопрос удивляет меня.

– Да. А вы?

Анри откашливается.

– Не очень хорошо, полковник… мсье, правильно сказать. Плохо спится. Я устал от всего этого треклятого дела и, не скрываю, от вас.

– Ну, по крайней мере, тут наши мнения совпадают!

– В тюрьме тяжело?

– Я скажу так: пахнет там даже хуже, чем в наших старых кабинетах.

– Ха! – Анри подается вперед. – Честно говоря, я просил освободить меня от моих обязанностей в контрразведке. Я бы хотел вернуться к здоровой жизни в полку.

– Да, я вас понимаю. А ваша жена и мальчик – они как?

Анри открывает было рот, чтобы ответить, но молчит, сглатывает комок в горле, и, к моему удивлению, его глаза наполняются слезами, и он отворачивается в тот самый момент, когда возвращается Фабр.

– Итак, господа, – говорит он, – секретная папка…

Недели две спустя после выключения света на ночь я лежу на моем тонком тюремном матрасе. Читать нет возможности, и я жду начала ночной какофонии, но слышу звук отодвигаемой щеколды, поворот ключа в скважине. Мне в лицо бьет луч яркого света.

– Заключенный, следуйте за мной.

Ла Санте построена в соответствии с новейшими научными принципами в подражание колесу: ступица со спицами – камеры с заключенными находятся на спицах, а директор и персонал располагаются в ступице. Я иду за надзирателем по длинному коридору в административный блок в центре. Он отпирает дверь, проводит меня по круговому коридору в небольшую комнату без окон, предназначенную для встреч с посетителями, в стену вделана решетка. Надзиратель остается снаружи, но дверь не закрывает.

Из-за решетки раздается голос:

– Пикар!

Освещение здесь тусклое. Я не сразу узнаю, кто это.

– Лабори? Что происходит?

– Анри арестован.

– Бог ты мой! За что?

– Правительство только что выступило с заявлением. Слушайте: «Сегодня в кабинете военного министра полковник Анри признался, что он автор документа от тысяча восемьсот девяносто шестого года, в котором назван Дрейфус. Военный министр немедленно арестовал его, и полковника увезли в крепость Мон-Валерьян». – Адвокат замолкает в ожидании моей реакции. – Пикар, вы слышали?

У меня уходит немного времени, чтобы все осмыслить.

– Что заставило его признаться?

– Никто пока не знает. Это случилось всего несколько часов назад. Кроме заявления правительства, у нас ничего нет.

– А остальные? Буадефр, Гонз – о них что-нибудь известно?

– Нет. Но всем им конец. Они всё поставили на это письмо. – Лабори наклоняет голову вплотную к решетке, я вижу его голубые, горящие от возбуждения глаза. – Анри никогда не пошел бы на это по своей инициативе?

– Это немыслимо. Если он не получил прямого приказа, то они, как минимум, должны были знать о его намерениях.

– Точно! Вы понимаете, что теперь мы можем вызвать его в качестве свидетеля? Позвольте мне вызвать Анри! Ну и перспектива! Я заставлю его спеть про все, что он знает, а это означает возвращение к первому военному трибуналу.

– Хотел бы я знать, что вынудило его признаться после стольких лет.

– Мы наверняка узнаем об этом завтра утром. Ну, по крайней мере, я принес вам на ночь хорошие новости. Приду завтра. Спокойной ночи, Пикар.

– Спасибо. Доброй ночи.

Меня отводят назад в камеру.

Животные звуки этой ночью особенно громки, но не они не дают мне уснуть, а мысли об Анри в Мон-Валерьян.

Следующий день – худший из тех, что я провел в тюрьме. Даже на чтении не могу сосредоточиться. Испытывая ощущение бессилия, я хожу взад-вперед по камере, а мой мозг конструирует и отбрасывает сценарии того, что же произошло и что будет дальше.

Время тянется медленно. Подают вечернюю еду. Дневной свет понемногу тускнеет. Около девяти часов надзиратель снова открывает дверь камеры и приказывает мне следовать за ним. Ах, как долго мы идем! Любопытно, что в самом конце, когда я уже в комнате для приема посетителей и Лабори поворачивается к решетке, я точно знаю, что он мне скажет, хотя еще не успел увидеть выражения его лица.

– Анри мертв, – говорит он.

Я смотрю на него, снова осмысливаю услышанное.

– Как это случилось?

– Его нашли сегодня утром в его камере в Мон-Валерьян с перерезанным горлом. Они, естественно, говорят, что он совершил самоубийство. Странное дело. Как вы думаете, Пикар? – взволнованно спрашивает он.

Мне приходится отвернуться от него. Я не знаю, почему глаза у меня наполнились слезами: от усталости, а может, от напряжения. А может, из-за Анри, которого я никогда, несмотря ни на что, не мог возненавидеть всем сердцем, слишком хорошо понимая, что заставляет его поступать так, а не иначе.

Я часто думаю об Анри. Больше мне особо делать нечего.

Сидя в своей камере, размышляю о деталях его смерти, о которых сообщается в последующие недели. Если я смогу разгадать эту тайну, то, вероятно, смогу разгадать и все остальное. Но я могу исходить только из того, что сообщается в газетах, и обрывков слухов, которые приносит мне Лабори, черпая их среди своих коллег. В конце концов мне приходится согласиться с тем, что я, похоже, никогда не узнаю всей правды.

Мне известно, что Анри во время жуткой встречи в военном министерстве 30 августа был вынужден признать документ, названный «неопровержимым доказательством», фальшивкой. Ничего другого ему не оставалось – свидетельства были бесспорными. Похоже, что в ответ на мои обвинения в подлоге Кавеньяк, новый военный министр, безусловно уверенный в собственной правоте во всем, приказал одному из своих офицеров провести полную проверку на достоверность всего дела Дрейфуса. На это ушло немало времени – дело в результате распухло до трехсот шестидесяти документов. В ходе этой проверки я и встретился в последний раз с Анри в судейской камере Фабра. Теперь я понимаю, почему он выглядел таким сломленным – вероятно, предвидел, чтó грядет. Помощник Кавеньяка сделал нечто такое, что за два года не пришло в голову никому другому в Генеральном штабе: он исследовал «неопровержимое доказательство» под микроскопом. И сразу же отметил, что обращение в письме «Мой дорогой друг» и подпись «Александрин» были написаны на разлинованной бумаге и линии на ней были голубовато-серые, тогда как основное письмо – «Я читал, что некий депутат собирается задать вопросы о Дрейфусе…» – написано на бумаге с сиреневыми линейками. Было очевидно, что исходное письмо, которое ранее склеили из отдельных обрывков – а точнее, в июне 1894 года, – разрезали, а потом вклеили в него сфальсифицированную центральную часть.

Анри вызвали, чтобы объяснить это в присутствии Буадефра и Гонза, поначалу он пытался блефовать, судя по расшифровке его допроса Кавеньяком, опубликованной правительством.

Анри: Я склеил документ в том виде, в каком он ко мне поступил.

Кавеньяк: Я напоминаю вам, что для вас не может быть ничего хуже, чем отсутствие объяснения. Скажите мне, что вы сделали.

Анри: Что вы хотите, чтобы я вам сказал?

Кавеньяк: Объясните мне, почему линии в одном из документов светло-фиолетовые, а в другом – серо-голубые.

Анри: Я не могу это объяснить.

Кавеньяк: Факт остается фактом. Подумайте о последствиях моего вопроса.

Анри: Какого объяснения вы от меня хотите?

Кавеньяк: Расскажите, что вы сделали.

Анри: Я не подделывал документов.

Кавеньяк: Бросьте вы! Вы подставили фрагменты одного документа в другой.

Анри (после некоторого размышления): Что ж… да, поскольку одно идеально подходило к другому, это навело меня на мысль соединить их.

Точна ли эта расшифровка? Лабори так не думает, но у меня сомнений почти нет. Если правительство в чем-то врет, это не значит, что оно врет во всем. Я слышу голос Анри с газетной страницы лучше, чем любой драматург мог его воспроизвести, – хвастливый, рассерженный, вкрадчивый, коварный, глупый.

Кавеньяк: Что навело вас на такую мысль?

Анри: Мое начальство сильно волновалось. Мне хотелось их успокоить. Хотелось поселить мир в умах людей. Я сказал себе: «Ну, добавим мы одну фразу – какая от этого беда? А если бы в нашей нынешней ситуации шла война?»

Кавеньяк: Вы один делали это?

Анри: Да. Гриблен ничего не знал.

Кавеньяк: И никто больше не знал? Никто в мире?

Анри: Я делал это в интересах моей страны. Я ошибался.

Кавеньяк: А конверты?

Анри: Клянусь, конверты я не делал. Да и как я мог бы их сделать?

Кавеньяк: Итак, мы можем подвести итог? В 1896 году вы получили конверт с письмом, несущественным письмом. Вы изъяли это письмо и подменили его другим.

Анри: Да.

В темноте камеры я снова и снова проигрываю эту сцену. Вижу Кавеньяка за его столом, сверхчестолюбивого молодого министра, фанатика, которому хватило безрассудства поверить, будто он может раз и навсегда покончить с этим делом, а теперь обнаруживает, что собственная гордыня сыграла с ним злую шутку. Я представляю себе Гонза во время допроса: он курит, руки у него дрожат. Вижу Буадефра у окна, он смотрит перед собой, он абсолютно неколебим, как те каменные львы, что охраняют въезд в его семейный замок. И я представляю себе Анри, который время от времени поглядывает на своих начальников, безмолвно взывая к ним: «Помогите мне!», а вопросы градом сыплются на него, и начальники, конечно же, хранят молчание.

Потом представляю себе выражение лица Анри, когда Кавеньяк – не солдат, а гражданский военный министр – приказывает арестовать его и отвезти в Мон-Валерьян, где его запирают в ту самую камеру, которую зимой занимал я. На следующий день после бессонной ночи Анри пишет Гонзу и своей жене:

Имею честь просить Вас согласиться прийти ко мне сюда: мне совершенно необходимо поговорить с Вами.

Моя обожаемая Берта, я вижу, что все, кроме тебя, отвернулись от меня, но ты знаешь, в чьих интересах я действовал.

Вот он лежит, вытянувшись на диване, пьет ром из бутылки – тогда-то его и видели живым последний раз, – потом представляю Анри через шесть часов, когда лейтенант и дневальный входят в комнату и видят его все на той же кровати, пропитанной кровью, – тело уже остыло и окоченело, горло дважды разрезано бритвой, которая – странная деталь – зажата в его левой руке, хотя он и был правшой.

А вот представить себе, что случилось между этими двумя сценами, между полуднем и шестью часами, между живым Анри и Анри мертвым, я не могу – воображение мне отказывает. Лабори считает, что Анри убили, как Лемерсье-Пикара, чтобы не болтал много, и его убийство инсценировали под самоубийство. Он ссылается на своих друзей-врачей, которые утверждают, что человек не в состоянии перерезать себе сонную артерию с двух сторон. Но я не уверен, что в убийстве была необходимость. Надо знать Анри… Он понимал, чего от него ждут, после того как и Гонз, и Буадефр не сказали ни слова в его защиту.

«Прикажите мне расстрелять человека, и я сделаю это».

В тот же день, в то самое время, когда Анри истекает кровью, Буадефр пишет военному министру:

Министр!

Я получил доказательство того, что мое доверие к полковнику Анри, главе контрразведывательной службы, было неоправданным. Это доверие – а оно было полным – ввело меня в заблуждение, в результате я объявил подлинным поддельный документ и вручил его Вам.

В таких обстоятельствах я имею честь просить Вас освободить меня от моих обязанностей.

Буадефр

Генерал немедленно уезжает в Нормандию.

Три дня спустя в отставку подает и Кавеньяк, впрочем, не без демонстрации: «Я убежден в виновности Дрейфуса и, как и прежде, полон решимости противиться пересмотру дела». Затем подает в отставку Пельё, а Гонза переводят из военного министерства, и он возвращается на полставки в свой полк.

Я, как и большинство людей, полагаю, что все кончено: если Анри пошел на подделку одного документа, то следует согласиться с тем, что подлог он совершал неоднократно и дело против Дрейфуса несостоятельно.

Но дни идут, Дрейфус остается на Чертовом острове, а я – в Ла Санте. И постепенно становится понятно, что даже теперь армия не собирается признавать свою ошибку. Мне отказывают в освобождении. Да что там – я получаю извещение, что через три недели я и Луи предстанем перед обычным уголовным судом по обвинению в незаконной передаче секретных документов.

Накануне слушаний ко мне приходит Лабори. Обычно энергия бьет в нем ключом, но сегодня вид у него обеспокоенный.

– К сожалению, у меня неважные новости. Армия выдвигает против вас новые обвинения.

– И какие теперь?

– В подлоге.

– Они обвиняют в подлоге меня?

– Да, в фабрикации «пти блю».

На это я могу только рассмеяться.

– Нужно отдать им должное – они не лишены чувства юмора.

Но Лабори не разделяет моего шутливого настроения.

– Они будут обосновывать свою позицию тем, что военное расследование подлога имеет приоритет перед гражданским. Эта тактика имеет целью посадить вас в армейскую тюрьму. Предполагаю, что судья согласится.

– Что ж, – пожимаю плечами я, – думаю, одна тюрьма мало чем отличается от другой.

– Вот тут вы ошибаетесь, мой друг. Режим в Шерш-Миди гораздо суровее, чем здесь. И мне не нравится мысль о том, что вы окажетесь в лапах армии, – кто знает, какие там могут с вами случиться неприятности.

На следующий день меня привозят в уголовный суд департамента Сена, и я спрашиваю у судьи, могу ли я сделать заявление. Зал суда маленький и заполнен журналистами – не только французскими, но и иностранными: я даже вижу лысый купол и густые бакенбарды самого знаменитого иностранного корреспондента в мире – мсье Бловица[64] из лондонской «Таймс». Именно к репортерам я и обращаю свое речь.

– Сегодня вечером, – говорю я, – меня вполне могут перевести в тюрьму Шерш-Миди, а потому это, вероятно, моя последняя возможность высказаться публично перед началом секретного расследования. Я хочу заявить, что если в моей камере обнаружатся шнурки Лемерсье-Пикара или бритва Анри, то это будет убийство, потому что такой человек, как я, никогда, ни при каких обстоятельствах не совершит самоубийства. Я встречу новое обвинение с высоко поднятой головой и тем же спокойствием, которое неизменно демонстрировал перед лицом моих обвинителей.

К моему удивлению, я слышу громкие аплодисменты репортеров, после чего меня выводят из зала под крики: «Да здравствует Пикар!», «Да здравствует правда!», «Да здравствует правосудие!».

Предвидение Лабори оказывается верным: армия получает приоритетное право разобраться со мной, и на следующий день меня перевозят в Шерш-Миди и запирают – как мне с удовольствием сообщают – в той самой камере, где ровно четыре года назад бился головой о стену бедняга Дрейфус.

Меня содержат в одиночном заключении, допускают немногих посетителей и разрешают лишь часовую прогулку в крохотном дворике. Я хожу по нему туда-сюда из одного угла в другой, потом по краю, словно мышь, оказавшаяся на дне глубокого колодца.

Меня обвиняют в том, что я стер имя получателя на бланке телеграммы и вместо него вписал имя Эстерхази. Такое обвинение влечет за собой приговор в пять лет. Допросы длятся неделями.

«Расскажите нам об обстоятельствах, при которых вам в руки попала „пти блю“…»

К счастью, я не забыл, что попросил Лота сделать фотографические копии «пти блю» вскоре после того, как он склеил обрывки: в результате фотографии все-таки приносят и на них ясно видно, что адрес в то время не подделывался – изменения были внесены позднее и были частью заговора против меня. Тем не менее меня не выпускают из Шерш-Миди. Мне пишет Полин, она хочет посетить меня, но я прошу ее не делать этого – ее приход может стать предметом газетных спекуляций. К тому же я не хочу, чтобы она видела меня в моем нынешнем состоянии – мне легче переносить все одному. Время от времени мою скуку рассеивают поездки в суд. В ноябре я представляю все мои свидетельства снова, на этот раз двенадцати старшим судьям Криминальной палаты, которые начинают гражданский процесс: они заново рассматривают приговор, вынесенный Дрейфусу.

Мое продолжающееся заключение без процесса становится скандальным. Клемансо, которому позволяют посетить меня, предлагает в «Орор» «номинировать Пикара на звание главного государственного преступника, вакантное со времен Железной Маски». По вечерам, когда свет выключают и читать я больше не могу, до меня доносятся голоса демонстрантов с улицы Шерш-Миди, одни демонстрируют за меня, другие – против. Тюрьму охраняют семьсот солдат, я слышу цоканье копыт по булыжной мостовой. Я получаю тысячи писем поддержки, среди них и от старой императрицы Евгении[65]. Ситуация становится настолько неловкой для правительства, что чиновники из Министерства юстиции советуют Лабори подать прошение в гражданский суд, чтобы тот вмешался и освободил меня. Я не позволяю ему этого: я полезнее в качестве заложника. С каждым новым днем моего заключения армия выглядит все более отвратительной и мстительной.

Идут месяцы, и вот как-то днем в субботу, 3 июня 1899 года ко мне приходит Лабори. На улице вовсю светит солнце, проникая даже через крохотное зарешеченное окно камеры. Я слышу птичий щебет. Лабори кладет большую ладонь на металлическую решетку и говорит:

– Пикар, я хочу пожать вашу руку.

– Почему?

– Ну почему вы, черт побери, всегда возражаете? – Он проводит по стальной решетке длинными толстыми пальцами. – Хоть раз сделайте то, что я прошу. – Я подаю ему руку, и он тихо говорит: – Поздравляю, Жорж.

– С чем?

– Верховный апелляционный суд приказал армии вернуть Дрейфуса для пересмотра дела.

Я так долго ждал этой новости, а когда дождался – ничего не чувствую.

– И на каком основании они это сделали? – Вот и все, что я могу сказать.

– Они сослались на два пункта, и оба взяты из ваших показаний: во-первых, письмо с «опустившимся типом Д.» не имеет отношения к Дрейфусу и его нельзя было предъявлять суду, не поставив в известность защиту. И во-вторых… как там они сформулировали? Ах да, вот эти слова: «…факты, неизвестные первому военному трибуналу, обнаруживают тенденцию к свидетельству в том, что „бордеро“ не могло быть написано Дрейфусом».

– Ну и речь у вас, юристов! – Я пробую на язык, словно деликатес, юридическую формулировку: – «Факты, неизвестные первому военному трибуналу, обнаруживают тенденцию к свидетельству в том…». А армия не может подать апелляцию?

– Нет. Дело сделано. За Дрейфусом уже отправлен военный корабль, чтобы доставить его на новый суд. И на сей раз заседания не будут проходить при закрытых дверях – на сей раз за ними будет наблюдать весь мир.

Глава 23

В следующую пятницу меня освобождают из тюрьмы, в тот же день Дрейфус покидает Чертов остров, и военный корабль «Сфакс» везет его назад. В свете постановления Верховного суда с меня сняты все обвинения. Эдмон ждет меня на своей новенькой игрушке – авто, которое стоит у ворот тюрьмы, и везет меня в Виль-д’Авре. Я отказываюсь говорить с журналистами, которые окружают меня на улице.

От резкой перемены судьбы у меня голова идет кругом. Цвета и звуки Парижа в начале лета, да просто жизнь, бьющая ключом, улыбающиеся лица моих друзей, завтраки, обеды, приемы, организованные в мою честь, – все это оглушает меня после мрака одиночного заключения и застоялой вони камеры. Только находясь в обществе других людей, я понимаю, как сильно повлияла на меня тюрьма. Разговор более чем с одним человеком ошеломляет меня, голос звучит пронзительно в собственных ушах, дыхание перехватывает. Эдмон ведет меня в комнату, а я не могу подняться по лестнице, не отдыхая на каждой третьей или четвертой ступеньке, не цепляясь за перила: мои коленные и голеностопные мышцы атрофировались. Смотрю на себя в зеркало – я побледнел и пополнел. Бреясь, я обнаруживаю седые волоски в усах.

Эдмон и Жанна приглашают Полин остаться и тактично поселяют ее в комнате рядом с моей. Она держит мою руку под столом во время обеда, а потом, когда все засыпают, приходит в мою постель. Нежность ее тела знакома и необычна, как воспоминание о чем-то когда-то живом, а потом утраченном. Полин наконец развелась. Филиппа по его просьбе отправили за границу. У нее собственная квартира, девочки живут с ней.

Мы лежим лицом друг к другу, горит свеча.

Я убираю волосы с лица Полин и вижу морщинки у ее глаз и рта – раньше их не было. Я понимаю, что знаю ее с тех пор, когда она была девчонкой. Мы вместе достигли зрелых лет. Меня вдруг переполняет нежность к ней.

– Значит, теперь ты свободная женщина?

– Да.

– Ты хочешь, чтобы я попросил тебя выйти за меня замуж?

Пауза.

– Не особенно.

– Почему?

– Потому, мой дорогой, что если ты так ставишь вопрос, то я думаю, мне нет особого смысла выходить за тебя. Ты так не считаешь?

– Извини. Я отвык от разговоров, а в особенности от таких. Дай я попробую еще раз. Ты выйдешь за меня?

– Нет.

– Ты и вправду отказываешь мне?

Полин задумывается, прежде чем ответить.

– Ты не из тех, кто способен жить семейной жизнью, Жорж. А теперь, когда я развелась, думаю, что и я тоже. – Она целует мне руку. – Видишь? Ты научил меня жить в одиночестве. Спасибо тебе.

Я не знаю, как на это реагировать.

– Ты и в самом деле хочешь этого?

– Да, меня абсолютно устраивают наши нынешние отношения.

Так я получаю отказ в том, чего никогда по-настоящему не хотел. И все же почему я вдруг странным образом чувствую себя ограбленным? Мы лежим молча, потом Полин говорит:

– Что ты теперь собираешься делать?

– Надеюсь снова прийти в форму. Смотреть картины. Слушать музыку.

– А дальше?

– Я бы хотел вынудить армию взять меня назад.

– Несмотря на то, как они себя вели?

– Либо я заставлю их принять меня, либо позволю, чтобы им это сошло с рук. Но с какой стати?

– Значит, люди должны платить за свои поступки?

– Безусловно. Если Дрейфуса освободят, то из этого следует, что вся армейская верхушка прогнила. Я не удивлюсь, если последуют аресты. Это только начало войны, которая может затянуться. А что? Ты думаешь, я не прав?

– Нет, но тебе, возможно, грозит опасность впасть в одержимость.

– Не будь я одержимым, Дрейфус до сих пор оставался бы на Чертовом острове.

Полин смотрит на меня. Не знаю, что в ее взгляде.

– Ты не задуешь свечу, дорогой? Что-то я притомилась.

Мы оба лежим в темноте. Я делаю вид, что заснул. Несколько минут спустя Полин встает с кровати. Я слышу, как она надевает пеньюар. Дверь открывается, и я на мгновение вижу ее силуэт в слабом свете на площадке, а потом она исчезает в темноте. Как и я, Полин привыкла спать одна.

Дрейфуса высаживают посреди ночи в штормовую погоду на берег Бретани. Везти его в Париж для пересмотра дела нельзя – считается, что это слишком опасно. Поэтому его под покровом ночи привозят в Бретонский городок Ренн, где, как объявлено правительством, на расстоянии трехсот безопасных километров от Парижа состоится новое заседание военного трибунала. Первый день слушаний назначен на понедельник, 7 августа.

Эдмон настаивает на том, чтобы сопровождать меня в Ренн, на тот случай, если мне понадобится защита, хотя я и убеждаю его: ничего такого не потребуется.

– Правительство уже сообщило, что предоставит мне телохранителя.

– Тем больше оснований иметь поблизости человека, которому ты можешь доверять.

Я не спорю. В стране царит гнусная атмосфера насилия. На президента, посетившего скачки, напал с тростью антисемит аристократического происхождения. Сожжены чучела Золя и Дрейфуса. «Либр пароль» предлагает скидки читателям, а на своих страницах призывает их отправиться в Ренн и проломить головы нескольким дрейфусарам. Мы с Эдмоном рано утром в воскресенье едем на Версальский вокзал, у нас обоих пистолеты, и я чувствую себя так, будто отправляюсь с заданием на территорию врага.

В Версале нас встречают четверо телохранителей: два полицейских инспектора и два жандарма. Поезд Париж – Ренн прибывает в Версаль в начале десятого, он битком набит журналистами и зрителями, направляющимися на процесс. Полиция зарезервировала для нас купе в конце вагона первого класса, и телохранители настаивают на том, чтобы кто-то из них сидел между мной и дверью. У меня ощущение такое, будто я снова оказался в тюрьме. Люди приходят поглазеть на меня через стеклянную перегородку. Жара стоит удушающая. По вспышке я понимаю, что кто-то пытается сделать фотографию. Я напрягаюсь. Эдмон похлопывает меня по руке.

– Все в порядке, Жорж, – тихо говорит он.

Поездке, кажется, не будет конца. Мы приезжаем в Ренн, когда день начинает клониться к вечеру. В городе живет семьдесят тысяч человек, но я не вижу никаких окраин. Только что за окном показались заливные луга и лес, по широкой реке тащится баржа, и вдруг я вижу фабричные трубы и величественные дома серого и желтого камня с синими шиферными кровлями, над которыми подрагивает тепловая дымка. Два инспектора спрыгивают прежде нас, чтобы проверить платформу, потом выходим мы с Эдмоном, за нами – два жандарма. Мы быстро проходим по вокзалу к двум ожидающим нас авто. Я смутно чувствую шорох узнавания в переполненном зале, слышу крики «Да здравствует Пикар!» и ответное улюлюканье, потом мы оказываемся в машине и едем по широкой трехполосной улице с множеством отелей и кафе.

Мы проезжаем метров триста, когда один из инспекторов, сидящий рядом с шофером, поворачивается и говорит:

– Здесь будут вести процесс.

Заседания суда должны проходить в гимназии, чтобы вместить прессу и публику, но я по какой-то причине представлял себе мрачный муниципальный лицей. А передо мной прекрасное здание, символ провинциальной гордости, почти замок: четыре этажа высоких окон, розовый кирпич и светлый камень, а над всем этим высокая крыша. Периметр здания охраняют жандармы, рабочие разгружают телегу с бревнами.

Мы поворачиваем за угол.

– А это, – сообщает инспектор несколько секунд спустя, – военная тюрьма, где содержат Дрейфуса.

Тюрьма находится по другую сторону улицы от школы. Шофер замедляет ход авто, и я мельком вижу большие ворота в высокой стене с остриями, торчащими наверху, зарешеченными крепостными окнами, виднеющимися за стеной. На дороге кавалеристы и пехотинцы стоят перед толпой зевак. Я, как знаток тюрем, могу теперь сказать, что у этой довольно мрачный вид. Дрейфус провел здесь уже месяц.

– Странно осознавать, что этот бедняга так близко от нас, – говорит Эдмон. – В каком он состоянии – вот о чем я думаю.

Все хотят узнать это. Поэтому три сотни журналистов со всего мира прибыли в сей сонный уголок Франции, специальных телеграфных операторов привлекли для передачи предполагаемых шестисот с лишним тысяч слов текста в день, в здании товарной биржи власти поставили сто пятьдесят столов для репортеров, прибыли синематографисты, которые установили свои треноги около военной тюрьмы в надежде снять несколько дерганых кадров с заключенным, когда тот будет пересекать двор. Даже королева Виктория прислала Лорда, главного судью Англии, для наблюдения за ходом процесса.

До сего дня со времени возвращения Дрейфуса лишь четырем посторонним было позволено увидеть его: Люси и Матье и двум его адвокатам, верному Эдгару Деманжу, адвокату с первого процесса, и Лабори, которого привлек Матье, чтобы обострить атаку на армию. Я с ними не разговаривал. Все, что мне известно о состоянии заключенного, я узнал из прессы:

По прибытии Дрейфуса в Ренн префект известил мадам Дрейфус, что она может утром увидеть мужа. В 8.30 утра ее отец, мать и брат вошли с ней в тюрьму. В камеру Дрейфуса на первом этаже допустили только его жену, которая оставалась там до 10.15. При свидании присутствовал капитан жандармерии, но он благоразумно держался на расстоянии. Мадам Дрейфус сказала, что ее муж изменился меньше, чем она предполагала, но на выходе из тюрьмы выглядела сильно подавленной.

Эдмон снял комнаты на тихой улочке Фужере, в красивом, с белыми ставнями доме, стен которого почти не видно за цветками глицинии, он принадлежит некой мадам Обри, вдове. Крохотный передний садик отделен от дороги невысокой стеной. Снаружи на страже стоит жандарм. Дом расположен на холме всего в километре от школы. Из-за летней жары слушания должны начинаться в семь утра и заканчиваться ко второму завтраку. Мы намереваемся приходить туда каждый день рано утром.

В понедельник я поднимаюсь в пять. Солнце еще не встало, но мне хватает света, чтобы побриться. Я тщательно одеваюсь в черный фрачный костюм с ленточкой ордена Почетного легиона в петлице, выпуклость «веблея» в наплечной кобуре едва заметна. Я беру трость и высокую шелковую шляпу, стучу в дверь Эдмона, и мы вместе, в сопровождении двух полицейских, отправляемся вниз по склону холма к реке.

Мы проходим мимо основательных, богатых буржуазных домов, ставни на них плотно закрыты, здесь все еще спят. У подножия холма вдоль кирпичной набережной реки прачки в кружевных чепцах уже стоят на ступеньках, вываливают из корзинок грязное белье, а трое мужчин в упряжи пытаются тащить баржу, груженную лесами и лестницами. Они поворачиваются и смотрят на нас – двое господ в котелках, сопровождаемые двумя полицейскими, – но без любопытства, словно это обычное зрелище в такую рань.

Солнце встало, уже жарко, река имеет мутноватый цвет зеленых водорослей. Мы переходим через мост и поворачиваем к лицею, где нас встречает двойная шеренга конных жандармов, стоящая поперек пустой улицы. Наши бумаги проверяются, и нас направляют туда, где перед узкой дверью выстроилась небольшая очередь. Мы поднимаемся по нескольким ступенькам, проходим контроль пехотинцев с примкнутыми штыками и сразу же оказываемся в зале судебных заседаний, наполненном ярким светом, проливающимся с обеих сторон двойного ряда окон. Помещение заполнено несколькими сотнями людей. В дальнем конце расположена сцена со столом и семью стульями со спинками, обитыми тканью малинового цвета. На стене за стульями белый гипсовый Христос, прибитый гвоздями к черному деревянному кресту, внизу лицом друг к другу в пространстве между судьями и залом – столы и стулья для обвинителей и защиты, по обеим сторонам по всей длине зала втиснуты узкие столы и скамьи для прессы, которая преобладает в зале, сзади, за еще одной шеренгой солдат, места для публики. Центральная часть перед судьями отведена для свидетелей, и тут все мы встречаемся снова – Буадефр, Гонз, Бийо, Пельё, Лот, Гриблен. Мы старательно избегаем встречаться друг с другом взглядами.

– Прошу меня простить, – звучит за моей спиной голос, от которого мурашки бегут у меня по коже. Я подаюсь в сторону, и мимо проходит Мерсье, даже не взглянув на меня. Он идет по проходу и садится между Гонзом и Бийо, тут же генералы образуют шепчущийся конклав. У Буадефра потрясенный вид, отсутствующий – говорят, что он стал затворником. Бийо поглаживает усы, кажется, он смущен, Гонз угодливо кивает, Пельё сидит вполоборота. Теперь следующим в списке отставников – Мерсье, он размахивает кулаком и снова вдруг становится главной фигурой – он возглавил движение в защиту армии. «Если есть дело, то должна быть и виноватая сторона, – некоторое время назад заявил прессе Мерсье. – И эта виноватая сторона либо я, либо Дрейфус. Но поскольку это не я, то это Дрейфус. Дрейфус предатель. Я это докажу». Его кожистое, похожее на маску лицо на миг поворачивается в мою сторону, щелочки глаз прицеливаются в меня.

Уже почти семь. Я сажусь за Матье Дрейфусом, который поворачивается и пожимает мне руку. Люси кивает мне, лицо ее бледно, как дневная луна, она вымучивает мимолетную улыбку. Входят адвокаты, облаченные в черные мантии и странные конические черные головные уборы. Гигант Лабори выказывает изысканную вежливость в отношении своего старшего коллеги Деманжа, пропуская его вперед. Потом раздается крик из задней части зала: «На караул!», слышится грохот пятидесяти сапог, – солдаты принимают стойку смирно, – и наконец появляются судьи во главе с миниатюрным полковником Жуосом. Его кустистые белые усы даже больше, чем у Бийо, такие громадные, что возникает ощущение, будто он выглядывает из-за них. Жуос входит на сцену и занимает центральный стул. Его голос звучит сухо и жестко:

– Приведите обвиняемого.

Сержант марширует к двери в передней части зала, его шаги звучат очень громко в неожиданной тишине. Он открывает дверь, и в зал входят двое мужчин. Один – сопровождающий офицер, другой – Дрейфус. В зале раздаются охи и ахи, и я среди вздыхающих: вижу маленького старика, он идет на негнущихся ногах, на нем мешковатая одежда, слишком просторная для его тощего тела. Брюки хлопают его по голеням. Двигается он дерганно, проходит в центр зала, останавливается перед ступенями, которые ведут на возвышение, где сидят его адвокаты, словно собираясь с силами, потом с трудом поднимается, отдает честь судьям рукой в белой перчатке, снимает шапку, обнажая почти голый череп, если не считать серебристых волос сзади, накрывающих его воротник. Его просят сесть, пока судейский чиновник зачитывает приказ, согласно которому созван суд. После чего Жуос говорит:

– Обвиняемый, встаньте.

Дрейфус с трудом поднимается на ноги.

– Ваше имя?

В тишине зала его ответ едва слышен:

– Альфред Дрейфус.

– Возраст?

– Тридцать девять лет. – Этот ответ вызывает очередной вздох в зале.

– Место рождения?

– Мюлуз.

– Звание?

– Капитан, приписанный к Генеральному штабу.

Все подаются вперед, стараясь услышать. Понять Дрейфуса трудно: он, кажется, забыл, как формулировать предложения; когда он говорит, сквозь щербины в его зубах раздается свистящий звук.

После всевозможных юридических процедур Жуос говорит:

– Вы обвиняетесь в государственной измене за предоставление агенту иностранной державы документов, поименованных в сопроводительной записке, названной «бордеро». Закон дает вам право высказаться в свою защиту. Вот вам «бордеро». – Он кивает судебному чиновнику, который передает документ заключенному.

Дрейфус разглядывает бумагу. Его трясет, кажется, он вот-вот потеряет контроль над собой. Наконец своим странным голосом – бесстрастным, даже когда самого переполняют эмоции, – Дрейфус говорит:

– Я невиновен. Я клянусь, полковник, как утверждал и в тысяча восемьсот девяносто четвертом году. – Он замолкает, пытается взять себя в руки – и видеть его попытки мучительно. – Я могу вынести все, полковник, но клянусь еще раз честью моего имени и моих детей: я невиновен.

В течение остальной части утра Жуос пункт за пунктом разбирает с Дрейфусом содержание «бордеро». Его вопросы резкие, обвинительные. Дрейфус отвечает на них сухо, технически, словно он свидетель-эксперт в чьем-то чужом процессе: нет, он ничего не знал о гидравлическом тормозе 120-миллиметрового орудия; да, он мог бы получить сведения о войсках прикрытия, но он никогда не подавал запроса на эту информацию; то же самое касается планов вторжения на Мадагаскар – он мог бы запросить их, но не делал этого; нет, полковник ошибается – его не было в Третьем департаменте, когда в артиллерийские подразделения были внесены изменения; нет, офицер, который заявил, будто передал ему копию инструкции по стрельбе, тоже ошибается – у него на руках никогда не было этого документа; нет, он никогда не говорил, что Франции было бы лучше под немецким правлением, определенно не говорил ничего подобного.

Сквозь двойной ряд окон зал нагревается, как парник. Все потеют, кроме Дрейфуса, который привык к тропическому климату. Эмоции по-настоящему одолевают его только раз, когда Жуос оглашает старую газетную утку, будто он сознался в день его разжалования капитану Лебрану-Рено.

– Я ни в чем не сознавался.

– Но тому есть другие свидетели.

– Я никого не помню.

– Тогда какой разговор состоялся между вами?

– Это был не разговор, полковник. Это был монолог. Меня вот-вот должны были вывести к громадной толпе, которую сотрясала патриотическая ярость. И я сказал капитану Лебрану-Рено, что хочу прокричать о моей невиновности в лицо всем им. Я хотел сказать только то, что я невиновен. Никакого признания не было.

В одиннадцать часов заседание прекращается. Жуос объявляет, что четыре следующих дня слушаний будут проходить при закрытых дверях, чтобы судьи могли ознакомиться с секретными документами. Публику и прессу в зал не пустят. Как и меня. Свидетелем меня вызовут не раньше чем через неделю.

Дрейфуса уводят так же, как и привели, и он ни разу не смотрит в мою сторону, потом все мы выходим под нещадное августовское солнце, журналисты спешат по улице к операторам телеграфа, чтобы быть первыми, кто сообщит, как выглядит заключенный с Чертова острова.

Эдмон, у которого нюх на всё изысканное в нашей жизни, нашел ресторанчик неподалеку от нашего жилья – «тайное сокровище, Жорж, это настоящий Эльзас» – «Три ступеньки» на улице д’Анртен, в сельской гостинице на краю города. Мы идем туда на второй завтрак, поднимаемся по склону холма под жарким солнцем, сопровождаемые моими телохранителями. Ресторанчик располагается в фермерском доме, которым владеют супруги Жарле, – при доме сад для отдыха, фруктовые деревья, конюшни, сарай и свинарник. Мы сидим на скамьях под деревом, пьем сидр, вокруг жужжат пчелы, а мы обсуждаем утренние события. Эдмон, который никогда не видел Дрейфуса, замечает его необыкновенную способность внушать неприязнь:

– Почему каждый раз, когда он заявляет: «Я невиновен», даже те, кто наверняка знает, что так оно и есть, не слышат в его словах убедительности?

В этот момент я замечаю группу жандармов – они стоят на другой стороне улицы, разговаривают.

Жарле приносит тарелку с деревенским паштетом.

– Двое из этих господ с нами, а кто остальные? – показывая на жандармов, спрашиваю я его.

– Они охраняют дом генерала Сен-Жермена, мсье. Он командует армией в этом районе.

– И ему необходима полицейская защита?

– Нет, мсье, это не для него. Для человека, который остановился в его доме, – генерала Мерсье.

– Ты слышал, Эдмон? Мерсье живет в доме напротив.

– Это замечательно! – громко смеется Эдмон. – Мы должны захватить плацдарм близ позиций противника. – Он обращается к хозяину: – Жарле, с этого момента я плачу за столик для десятерых на каждый второй завтрак и обед на все время процесса. Вы не возражаете?

Жарле ничуть не возражает, и с этого дня начинается «Заговор „Трех ступенек“», как его называют правые газеты: все ведущие дрейфусары собираются здесь вкусить простую, хорошую буржуазную еду мсье Жарле. В полдень и в семь часов здесь из постоянных клиентов – братья Клемансо, социалисты – Жан Жорес и Рене Вивьяни, журналисты Лакруа и Северин, «интеллектуалы» Октав Мирбо, Габриэль Моно[66] и Виктор Баша. Почему Мерсье нуждался в защите от таких головорезов, не совсем ясно, – может быть, он воображал, что профессор Моно набросится на него со свернутым в трубочку экземпляром «Ревю историк»? В среду я прошу отозвать мою полицейскую защиту. Я не только считаю, что в ней нет необходимости, но и подозреваю, что они передают властям информацию обо мне. Всю неделю люди приходят в «Три ступеньки». Появляется и Матье Дрейфус, но никогда – Люси, она не выходит из дома, сидит там под присмотром нанятой вдовы, а Лабори, поселившийся недалеко от нас, закончив консультации со своим клиентом в военной тюрьме, чуть не каждый вечер поднимается сюда с Маргаритой по склону холма.

– Как он держится? – спрашиваю я как-то вечером.

– На удивление хорошо с учетом всех обстоятельств. Бог мой, до чего же он странная личность! Я в течение месяца встречаюсь с ним чуть не каждый день, но думаю, что сегодня знаю его ничуть не лучше, чем в первые десять минут знакомства. Дрейфус от всего дистанцируется. Я думаю, благодаря этому он и выжил.

– А как проходят заседания при закрытых дверях? Какое мнение у суда сложилось о секретных документах?

– Господи, до чего же военные любят всю эту дребедень! Многие сотни страниц – любовные письма, переписка гомосексуалов, слухи, сплетни, фальсификации и ложные следы, которые никуда не ведут. Это все равно что Сивиллины книги[67]: можно складывать листы в любом порядке и вычитывать из них то, что тебе нравится. Но я сомневаюсь, что непосредственно к Дрейфусу имеют отношение более двадцати строк.

Мы стоим чуть в стороне от других, курим. Наступили сумерки. Мы слышим смех у нас за спиной. Слышим Жореса, который грохочет над садом, – природа наделила его голосом для обращения к аудитории в десятки тысяч.

– Насколько я понимаю, за нами наблюдают, – говорит вдруг Лабори.

По другую сторону в одном из верхних окон отчетливо виден Мерсье – он смотрит на нас.

– К нему на обед приезжали старые друзья, – говорю я. – Буадефр, Гонз, Пельё, Бийо. Они бывают тут постоянно.

– Говорят, он собирается избираться в сенат. Этот процесс будет для него хорошей платформой. Если бы не его политические амбиции, их стороне не хватало бы целеустремленности.

– Если бы не его политические амбиции, – отвечаю я, – то ничего этого вообще не случилось бы. Мерсье считал, что Дрейфус может стать его билетом в президентство.

– Он и по сей день так считает.

Мерсье должен давать показания в субботу – в первый день, когда публика и пресса снова будут допущены в зал после первого заседания. Его появления ждут чуть ли не с таким же нетерпением, как самого Дрейфуса. Он приходит в полной генеральской форме – красный мундир, черные брюки, алое с золотом кепи, на груди медаль ордена Почетного легиона. Когда его вызывают, Мерсье поднимается со своего места среди армейских свидетелей и выходит к возвышению с черной кожаной папкой. Он стоит не более чем в двух шагах от того места, где сидит Дрейфус, но ни разу не смотрит в ту сторону.

– Мои показания по необходимости будут довольно продолжительными, – говорит он своим тихим хрипловатым голосом.

– Пристав, принесите генералу стул, – елейным голосом произносит Жуос.

Мерсье говорит три часа, показывает документ за документом, извлекая их из кожаной папки; среди них и письмо «опустившийся тип Д.» – он продолжает настаивать, что это письмо имеет отношение к Дрейфусу, – и даже сфабрикованные доклады Гене о шпионе в разведывательном департаменте, хотя он и не упоминает имени источника – Вала Карлоса. Мерсье передает их Жуосу, который выкладывает бумаги перед остальными судьями. Спустя какое-то время Лабори откидывается к спинке стула и выгибает шею, чтобы вопросительно посмотреть на меня: «Что этот идиот делает?» Я стараюсь сохранять нейтральное выражение, но думаю, что Лабори прав: предъявляя документы из секретного досье, Мерсье подставляется под опасную фланговую атаку Лабори при перекрестном допросе.

Мерсье продолжает свою монотонную речь, словно зачитывает безмозглую и безграмотную передовицу из «Либр пароль», которой повсюду видится еврейский заговор. Он утверждает, что для освобождения Дрейфуса в Англии и Германии были собраны тридцать пять миллионов франков. Генерал приводит как факт слова, якобы сказанные Дрейфусом об оккупации Эльзаса и Лотарингии, слова, от которых Дрейфус всегда открещивался: «Нам, евреям, это безразлично: наш Бог всегда там, где и мы». Он вытаскивает на свет божий старый миф о «признании» перед разжалованием. Потом предлагает совершенно фантастическое объяснение того, почему показал секретное досье судьям во время трибунала. Мерсье заявляет, что из-за предательства Дрейфуса страна была в «одном шаге от войны» с Германией – отношения, мол, накалились до такой степени, что он приказал генералу Буадефру быть готовым к отправке телеграмм, которые привели бы в действие механизм мобилизации. А сам он, Мерсье, тем временем заседал в Елисейском дворце с президентом Казимиром-Перье до полуночи и ждал, отступит ли германский император или нет.

Казимир-Перье, сидящий среди свидетелей, поднимается, чтобы опровергнуть это, но Жуос не позволяет ему вмешаться. Президент покачивает головой, слыша такую чушь, что производит сенсацию в суде.

Мерсье ничего не замечает. Это старая паранойя, связанная с Германией, непреходящее зловоние пораженчества после 1870 года.

– Так вот, в тот момент следовало ли нам хотеть войны? – продолжает гнуть свое Мерсье. – Следовало ли мне как военному министру хотеть для моей страны войны в тех условиях? Я без колебаний отвечаю «нет». С другой стороны, мог ли я оставить трибунал в неведении относительно обвинений, предъявленных Дрейфусу? Эти документы, – он похлопывает по кожаной папке перед ним, – тогда образовали то, что получило название «секретное досье», и я счел необходимым предъявить их судьям. Мог ли я положиться на относительную секретность процесса, проходившего за закрытыми дверями? Нет, я не доверяю закрытым дверям! Рано или поздно прессе удается заполучить все, что она хочет, и опубликовать, несмотря на угрозы правительства. В этих обстоятельствах я поместил секретные документы в запечатанный конверт и отправил его председателю военного трибунала.

Дрейфус теперь сидит прямо на своем стуле и смотрит на Мерсье с нескрываемым удивлением и с чем-то еще, что впервые копится за удивлением, – с неистовой злостью.

Генерал этого не видит, потому что избегает смотреть в ту сторону.

– И позвольте добавить последнее, – говорит он. – Я дожил до преклонных лет и имел печальную возможность убедиться в том, что человеку свойственно ошибаться. Но если я слабоумен, как утверждал мсье Золя, то я, по крайней мере, честен и родился у честного отца. Если бы хоть малейшие сомнения закрались в мою душу, я бы первый заявил об этом! – Только теперь он поворачивается на стуле и смотрит на Дрейфуса. – И сказал бы перед всеми вами капитану Дрейфусу: «Я заблуждался, но заблуждался искренне».

Этот дешевый театральный штрих оказывается невыносимым для заключенного. Внезапно и невероятным образом, без малейших следов слабости в ногах Дрейфус вскакивает со стула, сжимает кулаки и, развернувшись к Мерсье, словно чтобы ударить его, голосом, в котором слышится надрыв и рыдание, кричит:

– Именно это вы и должны сказать!

Весь суд затаивает дыхание. Чиновники слишком потрясены, они не двигаются. Только на Мерсье это не производит впечатления. Он игнорирует фигуру, возвышающуюся над ним.

– Я бы сказал капитану Дрейфусу, – терпеливо повторяет он, – «Я искренне ошибался. Признаю это от чистого сердца и сделаю все, что в моих силах, чтобы исправить ужасную ошибку».

Дрейфус по-прежнему стоит, смотрит на него, воздев руку.

– Это ваш долг!

Раздаются аплодисменты, в основном аплодируют журналисты, я присоединяюсь к ним.

Мерсье чуть улыбается, словно столкнулся с чересчур эмоциональным ребенком, покачивает головой, ждет, когда успокоится шум.

– Это не так. Мои убеждения с тысяча восемьсот девяносто четвертого года не претерпели ни малейших изменений. Напротив, они даже укрепились не только в результате досконального изучения секретного досье, но и вследствие того нелепого шума, который учинили сторонники Дрейфуса, пытаясь доказать его невиновность, и это несмотря на сумасшедшие усилия и потраченные ради него миллионы. Ну вот, теперь я все сказал.

С этими словами Мерсье закрывает свою кожаную папку, встает, кланяется судьям и, взяв кепи с полочки перед ним и засунув папку себе под мышку, под громкое улюлюканье направляется прочь из зала. Когда он проходит мимо скамей для прессы, один из репортеров – это Жорж Бурдон из «Фигаро» – шипит ему:

– Убийца!

Мерсье останавливается и показывает на него пальцем:

– Господин председатель, это человек только что назвал меня убийцей!

Поднимается военный прокурор:

– Мсье председатель, я требую арестовать этого человека за оскорбительное поведение.

Жуос обращается к приставам:

– Возьмите его под стражу!

Они подходят к Бурдону, и в этот момент поднимается Лабори.

– Мсье председатель, извините, но я хочу допросить свидетеля.

– Конечно, мэтр Лабори, – хладнокровно глядя на часы, отвечает Жуос, – но уже первый час, а завтра воскресенье. У вас будет возможность сделать это в половине седьмого утра в понедельник. До этого времени объявляется перерыв.

Глава 24

Показания Мерсье, по всеобщему мнению, признаны катастрофой – мрачное разочарование для его сторонников, поскольку он не смог предоставить обещанного доказательства вины Дрейфуса. А его противникам это дает дополнительный шанс, поскольку Лабори, который считается самым агрессивным специалистом по перекрестным допросам в парижской коллегии, имеет теперь возможность допросить генерала по секретным документам. Лабори только необходимо подобающее снаряжение, и утром в воскресенье я направляюсь к нему, чтобы помочь подготовиться. У меня нет никаких сомнений: я готов окончательно разрушить руины моей клятвы соблюдения конфиденциальности: если Мерсье может говорить о вопросах, затрагивающих национальную безопасность, то могу и я.

– Суть вопроса с Мерсье, – говорю я, когда мы с Лабори уединяемся в его временном кабинете, – состоит в том, что без него не было бы никакого дела Дрейфуса. Это он приказал ограничить поиски шпиона Генеральным штабом – первая и фундаментальная ошибка. Это он приказал содержать Дрейфуса в одиночном заключении, чтобы сломать его. И именно Мерсье приказал сфальсифицировать секретное досье.

– По этим трем пунктам я его и буду допрашивать. – Лабори наскоро делает записи. – Но мы не станем утверждать, что он все это время знал о невиновности Дрейфуса?

– Не с самого начала. Когда Дрейфус отказался признать свою вину и они поняли, что у них против него ничего нет – только почерк на «бордеро», вот тогда-то они, насколько я понимаю, и запаниковали и стали фабриковать улики.

– И вы думаете, что Мерсье знал это?

– Определенно.

– Каким образом?

– В начале ноября Министерство иностранных дел взломало шифрованную итальянскую телеграмму, из которой стало ясно, что Паниццарди до этого времени не знал о существовании Дрейфуса.

Лабори, не переставая писать, вскидывает брови:

– И эту телеграмму показали Мерсье?

– Да, расшифровка была показана ему лично.

Лабори перестает писать, откидывается на спинку стула, постукивая карандашом по блокноту.

– Значит, он более чем за месяц до начала суда знал, что письмо «опустившийся тип Д.» не имеет никакого отношения к Дрейфусу? – Я киваю. – Но он не остановился и показал его судьям вместе с запиской, в которой указывал на необходимость доказать вину Дрейфуса?

– Ту же позицию он отстаивал и вчера. Бесстыдный человек!

– Так что же статистический отдел сделал с итальянской телеграммой? Предположительно, просто проигнорировал ее?

– Хуже: они уничтожили полученный военным министерством экземпляр и вместо него изготовили подложный, из которого вытекало, что Паниццарди знал Дрейфуса.

– И ответственность за это несет Мерсье?

– Я много месяцев думал об этом и пришел к убеждению, что так оно и было. Есть и много других с грязными руками – Сандерр, Гонз, Анри, – но инициатором стал Мерсье. Именно он должен был остановить следствие против Дрейфуса в тот момент, когда увидел телеграмму. Но он знал: это нанесет ему сильнейший политический ущерб. Если же он успешно проведет процесс, то патриотическая волна может внести его прямо в Елисейский дворец. Это было глупое заблуждение, но что с него взять – Мерсье очень недалекий человек.

Лабори возвращается к записи:

– А тот другой документ из секретной папки, что он цитировал вчера, – доклад полицейского Гене? На этом его можно прищучить?

– Этот документ, безусловно, тоже был сфальсифицирован. Гене сообщал, что испанский военный атташе, маркиз Вал Карлос, сказал ему, будто у немцев есть шпион в разведывательном департаменте. Анри поклялся, что Вал Карлос говорил ему о том же тремя месяцами позднее, и это использовалось против Дрейфуса на первом суде. Но посмотрите на язык – он совершенно неадекватный. Я, обнаружив этот документ, поговорил о нем с Гене – никогда не видел такого изворотливого человека.

– А нам не стоит вызвать Вала Карлоса свидетелем? Попросить его подтвердить эти слова?

– Попробовать можно, хотя я уверен, что он сошлется на дипломатический иммунитет. Почему бы вам не вызвать Гене?

– Гене умер пять недель назад.

Я удивленно смотрю на него:

– Умер? От чего?

– «Закупорка мозговых сосудов» – так сказано в медицинском заключении, не знаю, что уж это может означать. – Лабори покачивает своей крупной головой. – Сандерр, Анри, Лемерсье-Пикар, а теперь и Гене… эта секретная папка – настоящий договор, скрепленный кровью.

В понедельник я встаю в пять часов, тщательно бреюсь, одеваюсь. Мой пистолет лежит на тумбочке рядом с кроватью. Я беру его и, взвешивая в руке, задумываюсь, потом убираю в комод.

В дверь раздается тихий стук, я слышу голос Эдмона:

– Жорж, ты готов?

Мы с Эдмоном теперь ходим в «Три ступеньки» не только на второй завтрак и обед, но и на первый. В маленькой гостиной мы съедаем по омлету с багетом. По другую сторону дороги ставни в доме Мерсье наглухо закрыты. Перед домом, зевая, ходит жандарм.

Без четверти шесть мы начинаем спускаться по склону. На небе впервые появляются дождевые тучи, они серые, как каменные дома тихого города. Похолодало, воздух стал хрупким. Мы подходим к каналу, когда у нас за спиной раздается громкий голос:

– Доброе утро, господа!

Я поворачиваюсь и вижу Лабори, он спешит догнать нас. На нем темный костюм, соломенная шляпа, в руке большой черный портфель.

– Сегодня, я думаю, будет весело.

Лабори, кажется, в отличном настроении, как спортсмен перед состязаниями. Он догоняет нас и идет между нами, я справа от него, Эдмон – слева, у нас под ногами земляная тропинка вдоль канала. В последнюю минуту адвокат задает мне вопросы о Мерсье: «Присутствовал ли Буадефр в кабинете, когда министр приказал Сандерру рассекретить секретную папку?» – и я уже собираюсь ответить, когда слышу какой-то шум сзади. Я подозреваю, что нас подслушивают, и поворачиваюсь.

И в самом деле, я вижу там человека – моложавого, рыжеволосого, в черном пиджаке, белой шляпе, в руке у него револьвер. Раздается громкий хлопок, от которого утки с тревожными криками вспархивают с воды. Лабори недоуменно произносит: «Ой-ой-ой…» – и опускается на колено, словно переводя дух. Я протягиваю руку, а он падает лицом вниз, не выпуская портфеля из руки.

Мой первый порыв – опуститься и попытаться помочь ему. Кажется, что он скорее ошеломлен, чем страдает от боли. «Ой-ой…» В его фраке дыра почти точно в центре спины. Я оборачиваюсь – убийца уже в сотне метров от нас, бежит вдоль канала. И тут включается другой порыв – солдатский.

– Оставайся здесь, – говорю я Эдмону и пускаюсь в погоню. Несколько секунд спустя понимаю, что Эдмон бежит за мной.

– Жорж, осторожнее! – кричит он.

– Возвращайся к Лабори! – кричу я ему через плечо и ускоряю бег, работая руками.

Эдмон делает еще несколько шагов, потом останавливается. Я опускаю голову, заставляю себя бежать быстрее. Расстояние между мной и преследуемым сокращается. Не знаю толком, что буду делать, когда догоню его: предположительно, у него осталось пять патронов в барабане, а я не вооружен; ладно, буду действовать по обстоятельствам. А пока я вижу впереди людей, которые тащат баржу, и кричу им, чтобы они задержали убийцу. Они поворачивают, оценивают происходящее, бросают свои веревки и становятся на его пути.

Я уже близко – вероятно, метрах в двадцати, – достаточно, чтобы видеть, как он наводит на них револьвер. Я слышу его крик:

– Прочь с дороги! Я только что убил Дрейфуса!

То ли дело в оружии, то ли в хвастовстве, но его уловка срабатывает. Они расступаются, а он бежит дальше, а когда я пробегаю мимо них, мне приходится перепрыгивать через подставленную мне ногу.

Дома и фабрики резко кончаются, и мы оказываемся в чистом поле. За каналом справа я вижу железнодорожную линию и поезд, подъезжающий к вокзалу, слева – поле, на котором пасутся коровы, а за ним лес. Стрелок неожиданно сворачивает с тропы влево и бросается к лесу. Год назад я бы его догнал. Но долгие месяцы, проведенные в тюрьме, сделали свое дело. Я едва дышу, ноги сводит судорога, сердце колотится. Я перепрыгиваю через канаву, неудачно приземляюсь, а когда добираюсь до кромки леса, убийца уже надежно спрятался – времени у него для этого было достаточно. Я подбираю толстую папку и полчаса брожу по подлеску, сбиваю папоротники, вспугиваю фазанов, все время осознавая, что в этот момент он может целиться в меня; наконец лесная тишина берет верх надо мной, и я, хромая, возвращаюсь к каналу. Обратный путь составляет более трех километров, а потому я пропускаю непосредственные последствия выстрела. Позднее Эдмон описывает мне все случившееся: когда он вернулся к Лабори, знаменитый адвокат сумел улечься на свой портфель, чтобы воспрепятствовать разным личностям, которые узнали его, похитить бумаги, что они попытались было сделать. Маргарита Лабори прибежала на место покушения в своем черно-белом летнем платье, положила голову мужа себе на колени, обмахивала его маленьким японским веером, он лежал на боку, обнимая ее рукой, говорил спокойно. Крови почти не было – плохой знак, который может свидетельствовать о внутреннем кровотечении, потом принесли что-то вроде носилок, четыре солдата положили на них Лабори и с трудом отнесли гиганта в его съемное жилище. Потом его осмотрел доктор, сказал, что пуля застряла между пятым и шестым ребрами в миллиметрах от позвоночника, и ситуация тяжелая: пациент не может двигать ногами. Далее появился коллега Лабори Деманж – прибежал из зала суда узнать, что происходит, и Лабори, схватив коллегу за руку, сказал: «Старина, возможно, я умру, но Дрейфус в безопасности». Уже в зале суда все отметили, что Дрейфус выслушал известие о покушении на его адвоката не моргнув глазом.

Когда я возвращаюсь на место покушения, вероятно час спустя после выстрела, там странным образом никого нет, словно ничего и не случилось. В жилище Лабори его домохозяйка говорит мне, что его унесли в дом Виктора Баша, профессора местного университета и сторонника Дрейфуса, живет он на улице Антрен, где находятся «Три ступеньки». Я поднимаюсь по холму, вижу на улице группу журналистов и двух жандармов, охраняющих дверь. Внутри вижу Лабори, он без сознания лежит на матрасе в нижней комнате, рядом с ним Маргарита, держит его за руку. Лицо у него смертельно бледное. Доктор вызвал хирурга, но тот еще не пришел. Предварительное мнение таково: оперировать слишком опасно, пулю лучше оставить там, где она есть, следующие двадцать четыре часа будут критическим и покажут серьезность ранения.

В гостиной находится полицейский инспектор, он допрашивает Эдмона. Я даю ему свое описание нападавшего, рассказываю о моем преследовании и районе леса, где тот скрылся.

– Кессонский лес, – говорит инспектор. – Я распоряжусь, чтобы его обыскали. – С этими словами он выходит в коридор и разговаривает с одним из своих людей.

Пока его нет в комнате, Эдмон спрашивает:

– Как ты – все в порядке?

– Моя физическая форма вызывает у меня отвращение. Во всем остальном неплохо. – Я раздраженно ударяю по подлокотнику кресла. – Будь при мне пистолет, я бы его легко остановил.

– Он имел в виду Лабори или тебя?

Эта мысль не приходила мне в голову.

– Нет-нет, Лабори, я в этом уверен. Им, видимо, было необходимо не допустить, чтобы он допрашивал Мерсье. Нам нужно найти ему замену, когда процесс продолжится.

У Эдмона разбитый вид.

– Бог мой – до тебя еще не дошло? Жуос согласился приостановить слушания на сорок пять минут. Деманжу пришлось вернуться, чтобы допрашивать Мерсье.

– Но Деманж не готов – он не знает, какие вопросы нужно задавать!

Катастрофа! Я спешу из дома, минуя журналистов, – тороплюсь в школу. Начинается дождь. Громадные теплые капли взрываются на камнях улицы, наполняя воздух запахом влажной пыли. Несколько репортеров устремляются за мной. Они бегут рядом, задают вопросы и каким-то образом умудряются записывать мои ответы.

– Значит, убийца все еще на свободе?

– Насколько мне известно.

– Вы думаете, его поймают?

– Поймать могут… а вот поймают или нет – это другой вопрос.

– Вы думаете, за этим стоит армия?

– Надеюсь, что нет.

– Но вы этого не исключаете?

– Я скажу так: на мой взгляд, вызывает недоумение, что в небольшом городе, куда направлено пять тысяч полицейских и солдат, убийце удается выстрелить в адвоката Дрейфуса и без особых трудов скрыться.

Это то, что они хотят услышать. У входа в школу репортеры бросаются прочь в направлении Товарной биржи, чтобы отправить свои истории.

Я вхожу внутрь, вижу Мерсье на свидетельском месте и сразу же понимаю, что Деманжу приходится нелегко. Деманж – достойный, цивилизованный человек почти шестидесяти лет с глазами ищейки, он преданно представлял интересы своего клиента на протяжении почти пяти лет. Но к этому допросу он не готов, а даже если бы и был готов, ему не хватает юридического напора. Деманж, если говорить откровенно, пустослов. У него манера предварять каждый вопрос речью, что дает Мерсье время для размышлений над ответом. Мерсье легко отбивается от его вопросов. Когда адвокат спрашивает его о поддельной телеграмме Паниццарди в архиве военного министерства, он заявляет, что ему об этом ничего не известно, на вопрос, почему он не поместил телеграмму в секретное досье и не предъявил ее судьям, он отвечает, что Министерству иностранных дел это не понравилось бы. Еще несколько таких вопросов, и Мерсье отпускают со свидетельского места. Он идет по проходу, косит глаза на меня. Останавливается и, наклоняясь ко мне, поднимает руку. Он знает, что весь зал смотрит на нас. С нескрываемой язвительностью и достаточно громко, чтобы его слышало ползала, Мерсье говорит:

– Мсье Пикар, до меня дошло ужасающее известие. Как состояние мэтра Лабори?

– Пуля все еще в нем, генерал. Завтра будем знать точнее.

– Происшествие крайне возмутительное. Непременно передайте мадам Лабори пожелания скорейшего выздоровления ее мужа.

– Да, генерал.

Его необычные глаза цвета зеленоватого моря смотрят в мои, и на короткий миг я вижу тень, словно акулий плавник в воде, тень его ненасытной злобы, потом Мерсье кивает и уходит.

На следующий день – праздник Вознесения, всеобщий выходной, и заседания суда нет. Лабори переживает ночь. Жар у него снижается. Появляется надежда на выздоровление. В среду Деманж просит суд приостановить слушания на две недели, пока Лабори не придет в себя настолько, чтобы продолжить работу или же в дело не вступит новый адвокат: Альбер Клемансо согласился занять место Лабори, если тот не сможет продолжать. Жуос без размышлений отвергает просьбу: обстоятельства трагические, но защите придется выкручиваться, как сумеет.

Первая часть утреннего заседания посвящена подробностям заключения Дрейфуса на Чертовом острове, страшной жестокости его содержания. Даже свидетелям обвинения – и Буадефру, и Гонзу – хватает порядочности, чтобы напустить на себя смущенный вид, когда оглашается перечень пыток, наложенных на заключенного от имени правосудия. Но когда в конце Жуос спрашивает обвиняемого, есть ли у него какие-либо замечания, тот натянуто отвечает:

– Я здесь для того, чтобы защитить честь мою и моих детей. Я ничего не буду говорить о пытках, которым меня подвергали.

Дрейфус предпочитает ненависть армии ее жалости. То, что кажется холодностью, на самом деле – решимость не выглядеть жертвой. Я уважаю его за это.

В четверг меня вызывают давать показания.

Я выхожу к судейскому помосту и, поднявшись на две ступени, ощущаю тишину, воцарившуюся в переполненном зале. Я не нервничаю, только испытываю желание покончить с этим. Передо мной ограждение с полочкой, на которую свидетели могут класть свои записки или фуражки. Передо мной ряд судей – два полковника, три майора и два капитана, а слева от меня, всего лишь в двух метрах, – Дрейфус. Столь необычное чувство находиться в такой близости от него – можно руку пожать – и в то же время не иметь возможности к нему обратиться! Я пытаюсь забыть о присутствии Дрейфуса и, глядя строго перед собой, клянусь говорить правду, и одну только правду.

– Знали ли вы обвиняемого до тех событий, за которые он был осужден? – начинает Жуос.

– Да, полковник.

– И как вы его знали?

– Я преподавал в Высшей военной школе, а Дрейфус был одним из слушателей.

– И дальше этого ваши отношения не заходили?

– Именно так.

– Вы не были ни его наставником, ни союзником?

– Нет, полковник.

– Ни вы не были ему ничем обязаны, ни он вам?

– Да, полковник.

Жуос делает пометку в своих записях.

Только в этот момент я позволяю себе мимолетно скосить глаза на Дрейфуса. Он так долго находился в центре моего бытия, настолько изменил мою судьбу, вырос в моем воображении до таких размеров, что, я думаю, реальный Дрейфус никак не сможет подняться до всего того, чем стал для меня. Но при всем при том мне странно созерцать этого тихого незнакомца, про которого – предложи мне кто-нибудь высказать догадку – я бы сказал, что он мелкий чиновник колониальной службы. Вот он смотрит на меня, моргая за стеклами пенсне, словно мы случайно оказались в одном купе и нам предстоит долгое совместное путешествие.

Возвращаюсь в настоящее, слыша скрипучий голос Жуоса:

– Опишите события так, как они вам известны…

Я отвожу глаза от Дрейфуса.

Мои показания занимают все дневное заседание и бóльшую часть следующего. Нет смысла описывать все это снова – «пти блю», Эстерхази, «бордеро»… я повторяю историю в очередной раз, словно читаю лекцию – в некотором роде так оно и есть. Я основатель научной школы науки о Дрейфусе: ее ведущий ученый, ее звездный профессор, нет ни одного вопроса в этой области знаний, на который у меня не было бы ответа, все письма, все телеграммы, все участники, все подделки, все обманы я знаю. Иногда офицеры Генерального штаба поднимаются, как взмокшие студенты, чтобы опровергнуть то или иное положение, высказанное мной. Я их легко осаживаю. Время от времени я, не прекращая говорить, оглядываю нахмуренные лица судей – когда-то я вот так же оглядывал лица своих учеников, спрашивая себя, какая часть из сказанного мною оседает в их головах.

Когда наконец Жуос просит меня покинуть свидетельское место и я возвращаюсь на свой стул в зале, мне кажется, – возможно, я ошибаюсь, – что Дрейфус едва заметно кивает мне и чуть кривит губы в благодарной улыбке.

Состояние Лабори улучшается, и в середине следующей недели он возвращается в суд, хотя пуля по-прежнему остается в его теле. Под громкие аплодисменты он появляется в сопровождении Маргариты. Машет в ответ на приветствия и проходит на свое место, где для него приготовили большое, удобное кресло. Кроме его осунувшегося и бледного лица, лишь скованность правой руки – он ею едва двигает – напоминает о ранении. Дрейфус встает, когда подходит Лабори и тепло пожимает его здоровую руку.

Откровенно говоря, я не уверен, что он вполне оправился для исполнения своих обязанностей, впрочем, сам он утверждает обратное. Огнестрельное ранение – я в этом кое-что понимаю. Они заживают дольше, чем многие думают. По моему мнению, Лабори нужно было сделать операцию по удалению пули, но тогда он бы вообще не смог участвовать в процессе. Его мучают боли, он плохо спит. Кроме того, адвокат пережил душевную травму, хотя и не хочет это признавать. Я вижу это по его поведению на улице – стоит к нему приблизиться какому-нибудь незнакомому человеку с протянутой рукой, как Лабори вздрагивает, он нервничает, если слышит у себя за спиной быстрые шаги. В профессиональном плане это проявляется в известной раздражимости, вспыльчивости, в особенности по отношению к председателю суда, которого Лабори с удовольствием подначивает.

Жуос: Я призываю вас говорить более сдержанно.

Лабори: Я не произнес ни одного несдержанного слова.

Жуос: Но вы говорите несдержанным тоном.

Лабори: Я не могу контролировать мой тон.

Жуос: Вы должны это делать – любой человек в состоянии контролировать себя.

Лабори: Себя я вполне контролирую, но не свой тон.

Жуос: Я лишу вас слова.

Лабори: Валяйте – лишайте.

Жуос: Сядьте!

Лабори: Я сяду, но не по вашему приказу!

На одной из встреч по выработке стратегии защиты, куда я прихожу с Матье Дрейфусом, Деманж в своей чуть напыщенной манере говорит:

– Мы, мой дорогой Лабори, никогда не должны забывать о нашей главной цели, а она состоит не в том, при всем моем к вам уважении, чтобы выпороть армию за ее ошибки, а добиться освобождения нашего клиента. Поскольку это военный суд, а приговор будет выноситься армейскими офицерами, нам нужно проявлять дипломатичность.

– Ну да, – возражает Лабори, – «дипломатичность»! Ту самую дипломатичность, которая привела к тому, что ваш клиент четыре года провел на Чертовом острове?

Деманж, покраснев от ярости, собирает свои бумаги и уходит.

Матье устало поднимается и идет за ним. У дверей он говорит:

– Я понимаю ваше неудовлетворение, Лабори. Но Эдгар оставался верным нашей семье на протяжении пяти лет. Он заслужил право определять направление стратегии.

В данном вопросе я согласен с Лабори. Я знаю армию. На дипломатию она не реагирует. Она реагирует на силу. Но даже с моей точки зрения, Лабори заходит слишком далеко, когда, не проконсультировавшись с Деманжем, решает отправить германскому императору и итальянскому королю телеграфное послание, в котором просит разрешить фон Шварцкоппену и Паниццарди – и тот и другой вернулись в свои страны – явиться в Ренн и дать показания. Немецкий канцлер граф фон Бюлов отвечает Лабори, словно сумасшедшему:

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО ИМПЕРАТОР И КОРОЛЬ,

НАШ МИЛОСТИВЫЙ ПОВЕЛИТЕЛЬ, СЧИТАЕТ АБСОЛЮТНО НЕПРИЕМЛЕМЫМ ПРИНЯТЬ В ТОМ ИЛИ ИНОМ ВИДЕ СТРАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ МЭТРА ЛАБОРИ.

После этого неприязнь между Лабори и Деманжем усугубляется до такой степени, что Лабори, побледневший от боли, заявляет, что не будет произносить заключительную речь.

– Я не могу участвовать в стратегии, в которую не верю, если этот старый дурак полагает, будто может победить, потакая убийцам и негодяям, пусть действует сам.

С приближением конца процесса Дюро, префект полиции Ренна, во время перерыва, когда все разминают ноги, подходит ко мне в переполненном дворе лицея. Он отводит меня в сторону и вполголоса говорит:

– У нас есть точные сведения, мсье Пикар, что националисты собираются в большом количестве приехать сюда на вынесение приговора, и если Дрейфус будет освобожден, ожидаются серьезные беспорядки. В таких обстоятельствах, боюсь, мы не сможем гарантировать вашу безопасность, а потому я бы просил вас до вынесения приговора уехать из города. Надеюсь, вы меня понимаете.

– Спасибо, мсье Дюро. Ценю вашу откровенность.

– Еще один совет, если позволите. Я бы на вашем месте сел на вечерний поезд, чтобы вас не видели.

Он отходит. Я прислоняюсь к стене и, стоя на солнышке, курю сигарету. Что ж, уеду без сожаления. Я провел здесь почти месяц. Как и все остальные. Гонз и Буадефр прогуливаются туда-сюда под ручку, словно поддерживая друг друга. Мерсье и Бийо сидят на стене, покачивая ногами, как мальчишки. Я вижу мадам Анри, всенародную вдову, она в трауре с головы до ног, словно ангел смерти, держит под руку майора Лота – ходят слухи, что между ними интимные отношения. Я вижу коренастую фигуру Бертийона с чемоданом, набитым диаграммами, он продолжает настаивать, что Дрейфус изменял собственный почерк, когда писал «бордеро». Я вижу Гриблена, который нашел тень и устроился там. Не все, конечно, здесь. Некоторые отсутствуют Божьей волей – Сандерр, Анри, Лемерсье-Пикар, Гене. А некоторые по воле не столь категорической: дю Пати избежал дачи показаний, сославшись на серьезную болезнь, Шерер-Кестнер и в самом деле болен, говорят, умирает от рака, а Эстерхази затаился в английской деревне Харпенден. Но в остальном все здесь, словно обитатели сумасшедшего дома или пассажиры некоего юридического «Летучего голландца», обреченные следовать друг за другом и вокруг света.

Раздается звонок, призывающий нас в зал в суда.

Мы с Эдмоном отправляемся на прощальный ужин в «Три ступеньки» вечером в четверг, 7 сентября. Там мы видим Лабори и Маргариту, но Матье и Деманжа нет. Мы провозглашаем последний тост за победу, поднимаем наши бокалы в сторону дома, где обитает Мерсье, потом едем в такси на вокзал и садимся на вечерний поезд, отправляющийся в Париж. Город за нами погружается в темноту.

Приговор должен оглашаться днем в пятницу, и Алина Менар-Дориан решает, что это дает прекрасный повод для того, чтобы снова встретиться. Она договаривается со своим другом, заместителем главы почтового и телеграфного ведомства, организовать отрытую телефонную линию между ее гостиной и Товарной биржей в Ренне. Таким образом, мы узнáем приговор практически сразу по его оглашении. Алина приглашает обычных гостей ее салона и еще нескольких человек на улицу Фезандери к часу дня на фуршет.

У меня нет особого желания идти туда, но она так настойчиво приглашает («Мой дорогой Жорж, мы будем счастливы видеть вас у нас, разделить с вами момент славы»), что отказать невежливо, к тому же никаких других дел у меня нет.

Вернувшийся из эмиграции Золя тоже будет вместе с Жоржем и Альбером Клемансо, Жаном Жоресом и де Бловицем из лондонской «Таймс». Нас собралось человек пятьдесят-шестьдесят, включая Бланш де Комменж с молодым человеком по имени д’Эспик де Жинесте, которого она представляет как своего жениха. Ливрейный лакей стоит у телефона в углу, время от времени проверяя у оператора, работает ли линия. В три пятнадцать, когда мы покончили с едой – но не в моем случае, так как я к ней не прикоснулся, – лакей подает знак нашему хозяину Полю Менару, мужу Алины, промышленнику радикальных убеждений, и передает ему инструмент. Менар мрачно слушает несколько секунд, потом сообщает:

– Судьи ушли на совещание. – Он возвращает телефон лакею в белых перчатках.

Я выхожу на террасу, чтобы побыть в одиночестве, но ко мне присоединяются несколько других гостей. Де Бловиц, чье сферическое тело и округлое красное лицо напоминают диккенсовского персонажа – может быть, мистера Бамбла или Пиквика, – спрашивает меня, не помню ли я, сколько времени ушло у судей на вынесение первого приговора.

– Полчаса.

– А по вашему мнению, мсье, можно ли сказать, что чем дольше они заседают, тем выше надежды на благоприятный исход для обвиняемого? Или наоборот?

– Нет, я не знаю ответа на этот вопрос. Извините.

Следующие минуты – настоящая пытка. Колокола церкви по соседству отбивают половину четвертого, потом четыре часа. Мы прогуливаемся по крохотному газону.

– Похоже, они тщательно взвешивают все свидетельства, – говорит Золя, – а если это так, то они неизбежно должны прийти к тому, что отстаивает наша сторона. Это добрый знак.

– Нет, – произносит Жорж Клемансо, – людей склоняют к тому, чтобы они изменили свое мнение, а это не в пользу Дрейфуса.

Я возвращаюсь в гостиную, встаю у окна. На улице собирается толпа. Кто-то кричит – спрашивает, есть ли какие-нибудь новости. Я качаю головой. Без четверти пять лакей подает знак Менару, который подходит к телефону.

Менар слушает, потом сообщает:

– Судьи возвращаются в зал заседаний.

Таким образом, их обсуждение затянулось на полтора часа. Много это или мало? Хорошо или плохо? Я не знаю.

Проходит пять минут. Десять. Кто-то шутит, чтобы рассеять напряжение, люди смеются. Вдруг Менар поднимает руку, призывая всех к тишине. Что-то происходит на другом конце провода. Он хмурится. Медленно, сокрушенно его рука опускается.

– Виновен, – тихо произносит он, – пятью голосами против двух. Приговор смягчен до десяти лет заключения.

Немногим более недели спустя ближе к вечеру ко мне приходит Матье Дрейфус. Я с удивлением вижу его у себя на пороге. Никогда прежде не заходил он в мою квартиру. Впервые я его вижу каким-то мрачным и помятым, даже цветочек в его петлице завял. Он садится на край моего маленького дивана, нервно крутит в руках котелок. Кивает на мой секретер, на котором кипа исписанных листов, стоит включенная настольная лампа.

– Вижу, помешал вам. Извините.

– Ерунда – решил приступить к мемуарам, пока все свежо в памяти. Не для издания… по крайней мере, не при моей жизни. Хотите выпить?

– Нет, спасибо. Я ненадолго. Еду вечерним поездом в Ренн.

– Вот как. Как он?

– Откровенно говоря, Пикар, я боюсь, что он готовится к смерти.

– Да ладно вам, Дрейфус! – говорю я, садясь напротив. – Если ваш брат выжил четыре года на Чертовом острове, то выдержит и еще несколько месяцев в тюрьме! Уверен, что дольше это не продлится. Правительству придется выпустить его к Всемирной выставке, иначе все страны объявят нам бойкот. Они никак не могут позволить ему умереть в тюрьме.

– Альфред впервые после ареста попросил привести к нему детей. Вы можете себе представить, как это повлияет на них – увидеть отца в таком состоянии? Он не стал бы подвергать их такому испытанию, если бы не хотел попрощаться.

– Вы уверены, что его здоровье настолько подорвано? Его обследовали врачи?

– Правительство прислало в Ренн специалиста. Тот говорит, что Альфред страдает от недоедания и малярии, а возможно, и от туберкулеза спинного мозга. Доктор считает, что в заключении Альфред долго не протянет. – Матье смотрит на меня с несчастным видом. – По этой причине… я пришел сказать вам… мне жаль, что приходится это говорить… мы решили принять предложение о помиловании.

Пауза.

– Понимаю… – Мне не удается скрыть холодок в голосе. – Но, значит, есть и другое предложение?

– Премьер-министр обеспокоен продолжающимся разделением страны.

– Несомненно.

– Я знаю, Пикар, для вас это удар. Я понимаю, вы оказываетесь в неловком положении…

– А как же иначе?! – взрываюсь я. – Принять помилование – значит признать вину!

– Технически – да. Но Жорес написал заявление для Альфреда, он его сделает в момент выхода из тюрьмы.

Матье достает из внутреннего кармана помятый клочок бумаги и передает мне.

Правительство Республики возвращает мне свободу. Свобода не значит для меня ничего без возвращения мне моей чести. Начиная с сегодняшнего дня я приступаю к работе, имеющей целью устранение чудовищной юридической ошибки, жертвой которой я продолжаю оставаться…

Это не все, но мне достаточно. Я отдаю ему бумагу.

– Что ж, благородные слова, – горько говорю я. – Других и не могло быть – что касается благородных слов, то Жорес на них мастер. Но, по сути, армия одержала победу. И они как минимум будут требовать амнистии для тех, кто организовал заговор против вашего брата. – «И против меня», хочется добавить мне. – Это делает невозможным мой судебный иск против Генерального штаба.

– В ближайшей перспективе, вероятно, да. Но через какое-то время, когда политический климат изменится, я не сомневаюсь, мы получим полную реабилитацию в суде.

– Хотелось бы мне разделять вашу веру в нашу судебную систему.

Матье засовывает заявление в карман и встает. В его позе – в широко расставленных ногах – есть какой-то вызов.

– Мне жаль, что вы это так воспринимаете, Пикар. Я понимаю, ради вашего дела вы бы предпочли, чтобы мой брат умер мучеником. Но семья хочет вернуть его живым. Его самого не устраивает такое решение, если уж говорить начистоту. Для Альфреда было бы важно узнать, что он получил ваше согласие.

– Мое согласие? Почему оно должно иметь для него какое-то значение?

– Как бы то ни было, думаю, имеет. Что мне передать ему от вас?

– А что говорят остальные?

– Золя, Клемансо и Лабори против. Рейнах, Лазар, Баш и остальные согласны, хотя и с разной степенью энтузиазма.

– Скажите ему, что я тоже против.

Матье коротко кивает, словно и не ждал ничего другого, поворачивается, собираясь уходить.

– Но скажите, что я его понимаю, – добавляю я.

Дрейфуса освобождают в среду, 20 сентября 1899 года, хотя сообщают об этом лишь на следующий день, чтобы дать ему возможность добраться до дома, не привлекая внимания публики. Я, как и все остальные, узнаю о его освобождении из газет. Дрейфуса, облаченного для маскировки в темно-синий костюм и мягкую черную шляпу, увозят на авто из тюрьмы в Ренне на вокзал в Нанте, где братья садятся в спальный вагон поезда, направляющегося на юг. Дрейфус воссоединяется с женой и детьми в семейном доме в Провансе. После чего переезжает в Швейцарию. В Париж он не возвращается. Боится покушений.

Что касается меня, то я едва свожу концы с концами, с помощью Лабори предъявляя иски разным газетам за клевету. В декабре я отказываюсь принять общую амнистию, предложенную правительством всем, имевшим отношение к делу, хотя меня и обещают вернуть в армию на командную должность. Не хочу носить ту же форму, что Мерсье, дю Пати, Гонз, Лот и вся эта шайка преступников.

В январе Мерсье выбирают сенатором от Нижней Луары, на выборы он идет с националистической программой.

От Дрейфуса я не имею никаких известий. Но потом, более чем год спустя после его освобождения, в промозглый зимний день 1900 года, когда я спускаюсь, чтобы взять почту, нахожу письмо, отправленное из Парижа. Адрес написан почерком, знакомым мне по секретной папке и судебным свидетельствам.

Мой полковник!

Имею честь просить Вас назначить день и время, когда Вы позволите мне выразить Вам лично мою признательность.

С уважением,

А. Дрейфус

Обратный адрес на письме – улица Шатодан.

Я беру письмо. Полин осталась у меня на ночь – теперь, когда девочки стали старше, она делает это довольно часто. Мадам Ромаццотти – так она теперь предпочитает себя называть: своей девичьей фамилией. Люди считают ее вдовой. А я, поддразнивая, говорю, что ее могут принять за спирита с бульвара Сен-Жермен.

– Есть что-нибудь интересное? – кричит из спальни Полин.

Снова читаю записку.

– Нет, ничего, – отвечаю я.

Позднее тем утром я беру одну из своих визиток и пишу на задней стороне:

«Мсье, я извещу Вас, когда смогу Вас принять. Ж. Пикар».

Но так ничего и не делаю. Дрейфус не из тех людей, для которых легко приносить благодарности, ну и хорошо. А я не из тех людей, которые легко принимают благодарности, поэтому лучше нас обоих избавить от неловкости встречи. Позднее газеты обвиняют меня в том, что я категорически отказался встречаться с Дрейфусом. Один анонимный друг семейства – потом выясняется, что это сионистский памфлетист Бернар Лазар, – сообщает «Эко де Пари», правой газете: «Мы не понимаем Пикара и его отношения… вы, вероятно, не знаете, как и многие остальные, что Пикар – откровенный антисемит».

Как мне ответить на это? Возможно, заключив, что если характер человека, как говорит Аристотель, познается в основном по его поступкам, то мои поступки вряд ли можно назвать откровенно антисемитскими. И тем не менее ничто не может так разбередить старые предрассудки, как обвинения в антисемитизме, и я горько пишу одному другу: «Я знал, что в один прекрасный день стану объектом нападок для евреев, и в первую очередь для Дрейфусов…»

Таким образом, наше прекрасное дело опускается до дрязг, разочарований, упреков и колкостей.

На плацу Военной школы по утрамбованной коричневой земле маршируют роты кадетов. Я стою за ограждением на площади Фонтенуа, как нередко делаю это, и смотрю, как их муштруют. Такая большая часть моей жизни связана с этим местом. Тут меня обучали, когда я был молодым офицером, и тут я обучал впоследствии сам. Тут я присутствовал на разжаловании Дрейфуса. Здесь, в манеже, дрался на дуэли с Анри.

– Роты – смирно!

– Роты – на караул!

Молодые люди проходят мимо, скосив глаза направо, их шаг идеален, и худшее во всем этом то, что они даже не видят меня. А если и видят, то не обращают внимания – еще один гражданский средних лет в черном костюме и котелке задумчиво смотрит на них из-за ограждения.

И все же в результате мы побеждаем – не в лучах славы, как мы всегда надеялись, не в ходе громкого процесса, после которого осужденный, но наконец оправданный с высоко поднятой головой выходит на свободу. Мы побеждаем тихо, за закрытыми дверями, когда страсти поостыли, побеждаем в комитетах и архивах, когда все факты многократно просеиваются добросовестными юристами.

Сначала Жорес, лидер социалистов, произносит аналитическую речь в палате депутатов, речь продолжается полтора дня, в ней все дело разбирается настолько подробно, что новый военный министр генерал Андре соглашается пересмотреть все свидетельства – это происходит в 1903 году. Результаты расследования Андре вынуждают Судебную палату по уголовным делам заняться делом Дрейфуса, и она приходит к выводу, что дело должно быть рассмотрено Верховным апелляционным судом. На рассмотрение уходит весь 1904 год. Потом целый год уходит на политические дрязги в связи с разделением церкви и государства – прощай, 1905-й. Но наконец Верховный апелляционный суд отменяет реннский приговор и полностью реабилитирует Дрейфуса, случается это 12 июля 1906 года.

13-го числа в палату депутатов подается ходатайство о восстановлении Дрейфуса в армии в звании майора и награждении его высшим орденом – крестом Почетного легиона. Ходатайство удовлетворяется 432 голосами против 32, а когда Мерсье в сенате пытается возражать против такого решения, его освистывают. В тот же день рассматривается еще одно ходатайство – о восстановлении меня в армии в звании, на которое я мог рассчитывать, если бы не был позорно уволен в 1898 году, решение принимается в мою пользу 449 голосами против 26. К моему удивлению, когда я снова оказываюсь на плацу Военной школы на церемонии вручения награды Дрейфусу, на мне форма бригадного генерала.

25 октября мой друг Жорж Клемансо становится премьер-министром, я в это время нахожусь в Вене. В тот вечер я во фраке, Полин в вечернем платье, мы занимаем свои места в Венском государственном оперном театре, сегодня Густав Малер за дирижерским пультом, дают «Тристана и Изольду». Я много недель ждал этого представления. Но перед тем как начинают гаснуть огни, вижу чиновника из французского посольства, он идет по проходу, доходит до моего ряда, просит других зрителей передать мне телеграмму, и она переходит из рук в белых перчатках в руки в бриллиантовых кольцах. Наконец телеграмма достигает Полин, и та передает бумагу мне.

СТАВЛЮ ВАС В ИЗВЕСТНОСТЬ, ЧТО СЕГОДНЯ Я НАЗНАЧИЛ ВАС ВОЕННЫМ МИНИСТРОМ. НЕМЕДЛЕННО ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ В ПАРИЖ. КЛЕМАНСО

Эпилог

Вторник, 29 ноября 1906 года

– Майор Дрейфус к военному министру…

Я слышу, как он называет себя моему ординарцу внизу лестницы, слышу знакомый мне голос с немецким акцентом, стук его сапог по ступеням. Потом Дрейфус медленно появляется – фуражка, эполеты, золотые пуговицы, тесьма, сабля, полоска на брюках: все как было до разжалования, но с добавлением красной ленты Почетного легиона на черном мундире артиллериста.

Он останавливается на площадке, салютует:

– Генерал Пикар.

– Майор Дрейфус. – Улыбаясь, протягиваю ему руку. – Я вас ждал. Прошу.

Министерский кабинет не изменился со времен Мерсье и Бийо, все те же голубые панели оттенка утиного яйца. Впрочем, Полин, которая действует тут как горничная, любит каждый день устанавливать цветы между большими окнами, выходящими в сад. Деревья к этому дню уже потеряли листву, в ноябрьских сумерках огни в окнах министерства светятся ярко.

– Садитесь, майор, – предлагаю я. – Устраивайтесь поудобнее. Вы бывали здесь прежде?

– Нет, министр.

Дрейфус садится на стул с позолотой, держится очень официально, спина прямая.

Я располагаюсь против него. Он располнел, выглядит хорошо, почти холено в своей дорогой, изготовленной на заказ форме. Бледно-голубые глаза за стеклами знакомого пенсне смотрят настороженно.

– Так о чем вы хотели со мной поговорить? – спрашиваю я, глядя на него долгим пронзительным взглядом.

– Я хотел поговорить о моем звании, – отвечает он. – Я получил повышение от капитана до майора, но это не учитывает годы моего незаконного содержания на Чертовом острове. Тогда как ваше повышение – вы уж извините, что я говорю об этом, – от полковника до бригадного генерала учитывает все восемь лет вашего отсутствия в армии так, как если бы вы были на действительной службе. Я считаю, что это несправедливо, даже предвзято.

– Понимаю. – Я чувствую, как моя улыбка черствеет. – И что вы хотите от меня?

– Чтобы вы исправили эту несправедливость. Повысили меня до звания, которое я бы имел, если бы продолжал службу.

– И какое это звание, по вашему мнению?

– Подполковник.

Я размышляю.

– Но это потребует юридического оформления, майор. Правительству опять придется обратиться в палату депутатов с новым ходатайством.

– Но это нужно сделать. Ради справедливости.

– Нет. Это невозможно.

– Позвольте узнать почему?

– Потому что это невозможно политически, – раздраженно говорю я. – Предыдущее ходатайство подавалось в июле, когда настроения в обществе были в вашу пользу, потому что это делалось на следующий день после вашей реабилитации. Сейчас ноябрь – настроения уже переменились. Кроме того, передо мной стоит нелегкая задача – я уверен, вы это понимаете, – я вернулся в это здание в качестве министра, и мне нужно налаживать отношения со многими офицерами, которые так долго были нашими непримиримыми врагами. Я должен каждый день подавлять в себе злость, забывать о прошлых баталиях, а не возобновлять старую вражду.

– Но ведь это справедливо.

– Извините, Дрейфус. Это просто невозможно.

Мы сидим молча. Внезапно между нами не только полоса ковра: пропасть, и я бы назвал эти несколько секунд самыми мучительными в моей жизни. Наконец тишина становится невыносимой, и я поднимаюсь со стула.

– Если это все…

– Да, это все. – Дрейфус мгновенно поднимается.

Я показываю ему на выход, хотя и чувствую, что нельзя заканчивать встречу на такой жуткой ноте.

– Очень сожалею, майор, – осторожно говорю я, – что мы до сих пор не встретились приватно.

– Да. С самого утра моего ареста, когда вы пригласили меня в свой кабинет, а потом проводили к полковнику дю Пати.

Я чувствую, как краска заливает мое лицо.

– Приношу вам извинения за мое участие в том недостойном заговоре…

– Бог с ним. Вы в полной мере искупили это, как я думаю. – Дрейфус оглядывает кабинет и одобрительно кивает. – Это необыкновенно – сделать то, что сделали вы, и в результате оказаться членом кабинета Французской республики.

– Но самое странное, если хотите знать, я бы никогда не достиг этого без вас.

– Нет, мой генерал, – отвечает Дрейфус, – вы добились этого потому, что исполняли свой долг.

Благодарности

Роман такого рода в огромной степени зависит от многих людей, и я хочу выразить свою благодарность всем тем, чьи книги открыли для меня эту тему. Первое прочтенное мною произведение, рассказывающее об истории Дрейфуса, называлось «Дело: Суд над Альфредом Дрейфусом», автор Жан-Дени Бредин, – эта книга и по сей день остается для массового читателя основной по этой теме. Очень полезной стала для меня книга «Человек на Чертовом острове: Альфред Дрейфус и дело, которое разделило Францию», и я благодарю ее автора, доктора Рут Харрис из Нового колледжа в Оксфорде, за дополнительную информацию и советы, которые она мне дала. Я черпал сведения также из следующих книг: Майкл Бернс, «Дрейфус, семейное дело 1789–1945»; Луис Бегли, «Почему дело Дрейфуса имеет значение»; Дуглас Джонсон, «Франция и дело Дрейфуса»; Пирс Пол Рид, «Дело Дрейфуса»; и монументальный труд Жозефа Рейнаха «История дела Дрейфуса», который остается непревзойденным, хотя и был опубликован в 1908 году. Полезными оказались также: «Золя: жизнь» Фредерика Брауна и двухтомная биография Пруста, написанная Джорджем Пойнтером.

Из специальных работ я в огромном долгу перед книгой «Дело Дрейфуса: хронологическая история» Джорджа Р. Уайта, которая в течение года постоянно была у меня под рукой. Еще один чрезвычайно ценный источник: «Жорж Пикар: дрейфусар, изгой, министр: правосудие достоверности» Кристиана Вигуру, первая и единственная биография Пикара, опубликованная более чем за сто лет, она содержит семейные письма и информацию из полицейских архивов. Мне повезло: моим источником стало новейшее исследование дела, содержащееся в работе «Секретное досье в деле Дрейфуса» Пьера Жерве, Полин Перец и Пьера Стютена. Связанный с этим исследованием сайт (www.affairedreyfus.com), появившийся, когда я писал роман, содержит массу информации, включая ссылки на фотографии и расшифровку всех документов секретной папки, недавно опубликованных Министерством обороны Франции. Собирая материалы к роману, я читал расшифровки процесса Золя по обвинению в клевете и заседаний военного трибунала в Ренне, различные иски и слушания 1898, 1904, 1905 и 1906 годов – все эти материалы теперь можно найти в сети. Большинство ведущих французских газет того времени оцифрованы и имеются в свободном доступе Национальной библиотеки Франции (www.gallica.bnf.fr). Кроме того, бесценным для меня стал оцифрованный архив лондонской «Таймс», которым я пользовался через Лондонскую библиотеку.

Я обильно цитировал из собственных записок Дрейфуса, опубликованных в нескольких книгах: «Пять лет моей жизни», «Дело Дрейфуса» (книга написана в соавторстве с его сыном Пьером) и «Дневники, 1899–1907». Другие полезные источники того времени: «Мой секретный дневник дела Дрейфуса» Мориса Палеолога и «Дело Дрейфуса: беззаконие и восстановление справедливости» Луи Леблуа. И наконец, «Трагедия Дрейфуса» Дж. У. Стивенса – отчет свидетеля о процессе в Ренне, – несмотря на название, книгу невозможно читать без смеха, она словно написана Джеромом К. Джеромом, и я почти дословно использовал его версию безумного выступления Бертийона.

Мысль пересказать историю Дрейфуса впервые пришла мне в голову во время завтрака в Париже с Романом Полански в начале 2012 года: я всегда буду благодарен ему за щедрость и поддержку. Я должен поблагодарить за мудрые советы и предложения моих английских редакторов Джокасту Хамильтон из лондонского издательства «Hutchinson» и Соню Мета из нью-йоркского «Knopf». Благодарю также моего литературного агента Майкла Карлайла. На протяжении многих лет Вольфганг Мюллер, переводчик моих работ на немецкий, работая с моими книгами, пока они еще писались, дал немало дельных советов и исправил много ошибок.

Большую помощь оказал мне в работе и мой французский редактор Иван Набоков.

И наконец, есть еще одно имя, которое я должен упомянуть. На протяжении двадцати пяти лет супружеской жизни – юбилей пришелся как раз на окончание этой книги – наш дом многократно подвергался нашествиям, и моя жена Джил Хорнби была вынуждена делить его то с нацистами, то с дешифровщиками, то с сотрудниками КГБ, то с управляющими частными инвестиционными фондами, то с «литературными неграми», то с самыми разными древними римлянами. На сей раз ей пришлось сожительствовать с офицерами французского Генерального штаба. Я благодарю жену за любовь, терпимость и проницательные литературные суждения на протяжении четверти века.

Все оставшиеся ошибки, связанные с фактами или стилистические, а также всевозможные манипуляции в повествовании и характеристиках, необходимые для того, чтобы превратить факт в художественное произведение, целиком и полностью остаются на моей совести.

Сноски

1

Во дворце де Бриенн, названном так по имени одного из его прежних владельцев, графа де Бриенна, располагается резиденция военного министра (ныне министра обороны) Франции. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных, примеч. перев.

2

Жак-Луи Давид (1748–1825) – французский живописец, крупный представитель французского неоклассицизма.

3

Военная школа – обширный комплекс зданий различных военных учреждений Франции, расположенный в VII округе Парижа, в юго-восточной части Марсова поля.

4

Мюлýз – город и коммуна на северо-востоке Франции в Эльзас-Лотарингии.

5

«Самбра и Маас» – военный французский марш, созданный в 1870 году Робером Планкеттом на слова Поля Сезано.

6

Кайенна – административный центр Французской Гвианы, заморского департамента Франции.

7

Чертов остров – один из трех островов архипелага Салю, в 13 километрах от побережья Французской Гвианы; в 1852–1952 годах служил тюрьмой для особо опасных преступников.

8

Война 1870 года между Францией и Германией закончилась сокрушительным поражением французской армии, потери которой превысили 140 000 человек; по условиям мирного договора Эльзас и Лотарингия стали частью Германии. – Примеч. автора.

9

Жан Поль Пьер Казимир-Перье (1847–1907) – французский банкир и государственный деятель, президент Франции времен Третьей республики; шестимесячное правление его в 1894–1895 годах – самое непродолжительное в истории страны. – Примеч. ред.

10

Па-де-де (фр.) – балетный номер, исполняемый двумя партнерами.

11

Бордеро (фр.) – сопроводительная записка.

12

Гваяковое дерево – вид деревьев, произрастающих в тропических странах; отвар его коры с начала XVI века был в Европе популярным средством при сифилисе. – Примеч. ред.

13

Франсуа-Феликс Фор (1841–1899) – французский политический деятель, президент Французской республики в 1895–1899 годах. – Примеч. ред.

14

Себастьян Эрар (1752–1831) – французский мастер по изготовлению музыкальных инструментов, немец по происхождению, основатель одноименной фирмы.

15

Шерш-Миди – военная тюрьма в Париже.

16

Оранжад – напиток, аналогичный лимонаду, но приготовленный из апельсинов или с использованием готового апельсинового сока. – Примеч. ред.

17

Пабло Казальс-и-Дефильо (1876–1973) – каталонский виолончелист, дирижер, композитор.

18

Байройт – город в Баварии; знаменит регулярными Вагнеровскими фестивалями.

19

Апелласьоны, или наименования, контролируемые по месту происхождения, законодательно были оформлены лишь в прошлом веке. Однако как понятие они существуют примерно с тех же пор, что и вино. Системы апелласьонов и отдельных виноградников (крю), сложившиеся во Франции, стали моделью и для других стран.

20

Ре – остров у западного побережья Франции близ Ла-Рошели.

21

Сезар Франк (1822–1890) – французский композитор и органист.

22

«Пти блю» (фр. petit bleu) – дословно: «маленькая голубая» – один из телеграфных тарифов пневматической почты во Франции, получил название по цвету бланка, на котором отправлялись такие телеграммы. В деле Дрейфуса «пти блю» стала одной из важнейших улик.

23

Франкировка – форма предварительной оплаты почтового сбора, материальное свидетельство оплаты услуг почтовой связи. – Примеч. ред.

24

Названы так по имени Жан-Жака Пелисье (1794–1864) – французского военачальника, маршала Франции.

25

«Фоли-Бержер» – знаменитое варьете и кабаре в Париже.

26

Шато – принятое во Франции название загородного усадебного дома высшей аристократии и дворянства, часто с парком и винодельческим хозяйством. – Примеч. ред.

27

Тьергартен – район Берлина, где расположен штаб немецкой разведки.

28

Фельдмаршал граф Альфред фон Шлиффен (1833–1913) – начальник немецкого Генерального штаба. – Примеч. автора.

29

Имеются в виду ежегодные скачки.

30

«Отель де Санс» – старинный французский городской особняк, расположенный в парижском районе Маре (IV муниципальный округ).

31

В лексиконе конца XIX века «такси» может означать как конный экипаж, так и автомобиль.

32

Мировая скорбь (нем.).

33

Имеется в виду роман Эмиля Золя «Рим» (1896) из серии «Три города».

34

Перевод М. Лозинского.

35

«Либр пароль» – французская антисемитская политическая газета; выходила в 1892–1924 годах. – Примеч. ред.

36

Департаменты – административно-территориальные округи Франции.

37

Обюссонский ковер – ковер, изготовленный на мануфактуре во французском городе Обюссон, где широко использовались восточные мотивы. – Примеч. ред.

38

Шарль дю Пати де Клам (1895–1948) – возглавлял Министерство по делам евреев в вишистской Франции. – Примеч. автора.

39

Первое исполнение этой прелюдии состоялось 22 декабря 1894 года в Париже.

40

На самом деле похороны Александра III проходили в Петербурге, его прах покоится в царской усыпальнице собора Петропавловской крепости.

41

«Зуав» – элитные части легкой пехоты французских колониальных войск, отличавшиеся интенсивной и быстрой строевой подготовкой, а также необычным разноцветным обмундированием. – Примеч. ред.

42

«Пылающий пирог» (нем., эльзасский диалект) – плоский пирог, напоминающий пиццу.

43

Сади Карно (1837–1894) – президент Франции (1887–1894); 24 июня 1894 года после произнесения приветственной речи на выставке в Лионе был смертельно ранен итальянским анархистом Санте Казерио.

44

Решенное дело (лат.). – Примеч. ред.

45

Слова, принадлежащие французскому политическому деятелю Антуану Буле де ла Мёрту (1761–1840), сказаны в связи с убийством герцога Энгиенского, расстрелянного в 1804 году по приказу Наполеона: «Это хуже, чем преступление. Это ошибка».

46

Эдуард Адольф Дрюмон (1844–1917) – французский политический деятель и публицист, автор широко известной в XIX веке антисемитской книги «Еврейская Франция» (1886).

47

Парижская национальная опера.

48

На набережной д’Орсе находилось и по сей день находится здание Министерства иностранных дел.

49

Никола Лебель (1838–1891) – французский оружейник, конструктор стрелкового оружия; разработал восьмимагазинную винтовку под патрон с бездымным порохом, которая в 1886 году была принята на вооружение французской армии. – Примеч. ред.

50

Аср – мусульманская послеполуденная молитва.

51

Имеется в виду столица страны Тунис, название которой в русской традиции звучит так же.

52

Достоевский Ф. М. Записки из подполья.

53

«Цветы зла» – название сборника стихотворений Шарля Бодлера; выход сборника сопровождался скандальными процессами, на которых поэта обвиняли в безнравственности.

54

Рибата (араб. гостиница) – пограничная застава, которая сооружалась на границах мусульманского мира с враждебными немусульманскими государствами.

55

Образ действия (лат.); данная фраза используется в юриспруденции для описания способа совершения преступления. – Примеч. ред.

56

Жан Эжен Робер Уден (1805–1871) – французский иллюзионист, названный отцом современной магии.

57

«Дань памяти Делакруа» – картина художника Фантена-Латура, на которой вокруг портрета Делакруа находятся Бодлер, Мане, Уистлер и другие деятели искусства.

58

«Разгром» – роман Золя о Франко-прусской войне 1870 года. – Примеч. автора.

59

Женевьева Алеви (1849–1926) – хозяйка одного из самых модных в 1880–1890-е годы парижских салонов была женой Бизе с 1869 года до смерти композитора в 1875 году; в 1886 году вышла замуж за адвоката Эмиля Строса, потеряв, таким образом, вдовий статус. В 1890-е годы ее уже следовало бы называть женой адвоката Строса, а не вдовой Бизе.

60

Альфред Дени Корто (1877–1962) – швейцарский пианист и дирижер.

61

Сестры Шеньо – Сюзанна (скрипка), Маргарита (виолончель) и Тереза (рояль) – известное в Европе конца XIX – начала ХХ века трио, первый их концерт состоялся в 1895 году в Париже.

62

Сават – французское боевое искусство, в котором используются элементы западного бокса и удары ногами. – Примеч. ред.

63

Годфруа Кавеньяк (1853–1905) – истый католик, назначен военным министром 28 июня 1898 года. – Примеч. автора.

64

Анри Жорж Адольф Оппер де Бловиц (1825–1903) – журналист из Богемии, натурализовавшийся во Франции, знаменит своими тонкими аналитическими статьями, работал во Франции корреспондентом лондонской «Таймс».

65

Императрица Евгения, урожденная графиня Монтихо (1826–1920), – последняя императрица Франции, супруга Наполеона III; славилась красотой, была законодательницей мод для всей Европы.

66

Габриэль Моно (1844–1912) – французский историк, основатель «Исторического обозрения», ставшего одним из наиболее авторитетных научных изданий; был женат на младшей дочери А. И. Герцена Ольге.

67

Сивиллины книги – название нескольких античных стихотворных сборников на древнегреческом языке, которые, как считалось, содержали пророчества предсказательниц-сивилл. – Примеч. ред.

Content

Роберт Харрис
Офицер и шпион

От автора

Персонажи

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть вторая

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог

Благодарности

Сноски