Валерий Евгеньевич Шамбаров

Быль и легенды Запорожской Сечи

Подлинная история малороссийского казачества

© Шамбаров В.Е., 2017

© ООО «ТД Алгоритм», 2017

О корнях казачества

Слово «казак» пришло к нам из давно забытых древнеиранских языков – на них говорили скифы и сарматы. От них нам достались и названия многих гор, морей, рек – Дон, Дунай, Днестр, Днепр («дан» в древнеиранских языках означало «река»). А корень «ас» или «аз» означал «вольные», «свободные». Сарматы сами себя называли «асами» – отсюда и название Азовского моря. Легко перводятся и слова «казаки», «черкасы» – казак означает «вольный человек», а «чер» – «голова», в буквальном переводе черкасы – это «главные свободные» или «вольные головы».

Известны и племена касаков, жившие на Кубани и в Приазовье. Их упоминали древнеримский историк Страбон, византийский император Константин Багрянородный, арабские ученые Аль-Масуди, Гудад ал-Алэм, а русские летописи называют их «касогами». Их описывали как отличных воинов, но у них не было централизованного государства, они жили отдельными племенными общинами. Аль-Масуди сообщал: «За царством алан находится народ, именуемый касак, живущий между горой Кабх (Казбек) и Румским (Черным) морем… Причина их слабости по сравнению с аланами в том, что они не позволяют поставить над собой царя, который объединил бы их». Периодически их покоряла соседняя Алания, а в VIII веке Северный Кавказ был завоеван Хазарским каганатом. Причем касаков и алан хазары успешно использовали друг против друга. Если восставали одни, подавляли их с помощью других.

В 965 г. русский великий князь Святослав Игоревич сокрушил Хазарию. На Дону на месте хазарского Саркела основал свою крепость Белая Вежа. Святослав прошелся и по Северному Кавказу. Хазарские вассалы, аланы и касаки (в летописях – ясы и касоги), разделились. Некоторые воевали на стороне бывших хозяев, другие присоединились к русичам. Большую партию ясов и касогов князь «приведе Киеву» и поселил в его окрестностях.

После гибели Святослава в Крыму и на Тамани возродился осколок Хазарского каганата. Но его в 985–986 гг. раздавил св. Владимир Креститель. Город Таматарха стал русской Тмутараканью, Самкерц – Корчевом. Владимир назначил управлять этими краями сына Мстислава, и возникло Тмутараканское удельное княжество. Касоги под предводительством князя Редеди сперва пытались воевать против русичей. Но когда войска построились к битве, Редедя предложил Мстиславу – зачем гибнуть многим людям? Давай поборемся один на один. Если выиграешь, возьмешь «жену, детей и страну мою», я выиграю – я возьму. Русский князь согласился. Поединок был трудным, но изнемогающий Мстислав, воззвав к Господу и Божьей Матери, все-таки одолел и убил соперника. Касоги признали победу честной. Условие выполнили, согласились платить дань. Мстислав тоже отнесся к побежденным дружески, выдал дочку за сына Редеди, а в благодарность Пресвятой Богородице начал строить в Тмутаракани храм.

Касоги составляли большую часть населения Тмутараканского княжества, служили здешним князьям, участвовали в их войнах, многие принимали крещение. Русские селились на Дону, вокруг Белой Вежи. Она контролировала важный торговый путь – с Волги на Дон и через Азовское море на Тамань, взимала пошлины. Но Киевская Русь стала распадаться в междоусобицах. Тмутараканское княжество было далекой окраиной, здесь находили пристанище проигравшие князья, изгои. Один из них, Олег Святославович, заручился покровительством византийского императора Алексея Комнина. Признал себя его подданным, получал деньги и военную поддержку. В 1094 г. он отправился воевать за свой родовой Чернигов, а с императором расплатился, отдал Тмутараканское княжество Византии.

С утратой Тмутаракани потерял значение и далекий форпост Руси – крепость Белая Вежа на Дону. Теперь она была отрезана от родины, окружена половецкими племенами. В 1117 г. русский гарнизон и часть жителей были выведены из крепости. Им выделили место в Поднепровье, на реке Остер, там построили город с тем же названием, Белая Вежа. Но русские жили на Дону уже много лет. Смешивались с хазарами, касогами, перенимали их обычаи, сохранили только язык и православную веру. Многие остались. Их называли «бродниками» – основной их промысел был связан с торговой дорогой по Дону. Они обслуживали броды через донские притоки, волоки, переправы, получали за это плату от купцов, продавали им рыбу, дичь, овощи. А Византия, получившая Тмутаракань, тоже слабела, контролировать отдаленные владения уже не могла. Княжество захирело, попало под власть половецких ханов.

В 1223 г. через перевалы Кавказа вторглись монгольские тумены. Ясов и касогов они разбили и покорили, наложили дань. Бродники стали союзниками пришельцев, поскольку враждовали с половцами. А русские князья вступились за половцев и подверглись страшному разгрому на Калке. Но в этот раз монгольское войско приходило только на разведку. Нагрузившись добычей, оно удалилось в свои неведомые края. Однако через 14 лет с востока хлынули полчища Батыя. Заполыхали Рязань, Москва, Владимир. Проутюжив Северную Русь, в 1238 г. монголы обратились на юг. Половцы, были разбиты вдребезги. Военачальники Батыя двинулись к Кавказу. Касогов, ясов и прочие здешние народы заставили подтвердить клятвы о подданстве, проутюжили и покорили Грузию.

В 1240 г. монгольская армия смела Киев и двинулась дальше, в Европу. Докатилась до Адриатического моря и повернула назад. Но на родину ушли не все завоеватели. Степи Причерноморья и Поволжья Батый облюбовал для собственных владений. Родилась Золотая Орда. Свою ставку хан расположил в низовьях Волги, здесь возник город Сарай. Покоренных половцев, печенегов, торков, берендеев, буртасов Батый вобрал в Орду, ставил над ними опытных начальников, спаивал жестокой монгольской дисциплиной – на Руси их обобщенно называли «татарами». Соседние народы облагали данью, назначали к ним наместников-баскаков. Русские князья были вынуждены подчиниться. А касоги восстали. Не пожелали принять новых порядков и бродники – ведь сейчас их враги, половцы, оказались в привилегированном положении, помыкали ими.

Однако мятежи подавили со страшной жестокостью. Город Тана (Азов) в низовьях Дона был разрушен. А страна «Касакия» из всех источников исчезла. Уцелевшие жители разбегались кто куда. Часть спасалась в горах, они стали предками адыгов, карачаевцев, кабардинцев. Часть укрылась в болотах Приазовья, лесах донских притоков. Они смешались с остатками бродников и передали им свое имя – казаки. Бежали и в Поднепровье. Здешние места были совершенно опустошены, города и села лежали в пепелищах. Селиться можно было где угодно. А днепровские плавни и леса были хорошим убежищем в случае нападений. Свидетельства таких переселений сохранились в языке, в географических названиях. Например, авторы античных времен и раннего Средневековья называли на черноморском побережье Кавказа и в Приазовье племя чигов. Впоследствии чигов упоминают на Верхнем Дону и Хопре, у донских казаков сохранилось прозвище «чига востропузая», а селения в болотистых низинах именовали «чигонаками». Но чиги появились и на Днепре, позже здесь возник город Чигирин. «Черкасами» на Руси называли кабардинцев. На Днепре тоже обосновалась их община, был построен город Черкассы. Словом «черкасы» даже стали обозначать всех украинских казаков (но не донских).

Впрочем, сейчас внедрена тенденция напрямую производить «казачью нацию» от касогов. Это безграмотная ошибка, а порой и преднамеренная подтасовка. Переселенцы и беженцы из «Касакии» составили лишь изначальную основу казачьих общин. Они пополнялись и русскими, и татарскими удальцами, перешли на русский язык. А объединяющим началом стала православная вера. Еще в 1261 г. св. благоверный князь Александр Невский добился от хана Берке переноса епархии из обезлюдевшего поднепровского Переяславля в Сарай, она стала называться Сарско-Подонской, окормляла православное население в ханской столице, на Дону и других землях Золотой Орды. Но тем самым установилась духовная связь казаков с Русской церковью, с ее центрами во Владимире, а впоследствии – в Москве.

В течение нескольких столетий сведения о казаках встречаются лишь эпизодические. Они жили в ханских владениях и участвовали в походах татар. Баскаки и купцы нанимали их в свои частные отряды. Но в XIV в. в Золотой Орде началась «великая замятня» – жестокие драки за власть. Она стала распадаться, и духовные связи казаков с Русью проявились. В 1380 г., когда св. Дмитрий Донской повел рати на Куликово поле, к нему пришли отряды казаков, принесли чудотворные Донскую и Гребневскую иконы Божьей Матери, сохраненные в их городках. Но два года спустя поход на Москву предпринял хан Тохтамыш. Чтобы достичь внезапности, он выслал рати по Волге и Дону, прочесавшие и уничтожившие казачьи селения.

А потом Тохтамыш неосмотрительно поссорился со своим давним покровителем, властителем Средней Азии Тимуром Тамерланом. Несколько раз его крепко били, но ордынский хан не образумился, продолжал набеги на владения Тимура. Тот решил окончательно разделаться с наглецом. В 1395 г. он разгромил Тохтамыша на Тереке. Вторгся на ордынские земли и преследовал разбитых татар до Днепра. После этого Тимур задумал разорить и вассалов хана, повернул на Москву. Стер с лица земли Курск, Липецк, Елец. Великий князь Василий Дмитриевич собирал рати, люди истово молились, в Москву принесли образ Заступницы, Владимирскую икону Пресвятой Богородицы, и случилось чудо. Как раз в это время Тамерлан неожиданно остановил армию и две недели не двигался с места.

Предание гласит, что во сне ему привиделась высокая гора. Оттуда спускались люди с золотыми жезлами, а над ними в лучезарном сиянии стояла Дева в окружении Небесного Воинства. Тимур начал выяснять у придворных мудрецов и у пленных, что это может означать. Ему пояснили, что он удостоился чрезвычайной чести: ему явилась Сама Дева Мария, Мать христианского Бога Иисуса, а в мусульманском толковании – Мариам, мать пророка Исы, и Она запрещает идти на Русь. Непобедимый властитель задумался и пришел к выводу: поход и впрямь может обернуться бедой. Он слишком далеко оторвался от родных стран. Приближалась осень, завязнешь в боях, и зальют дожди, ударят морозы – и как выбираться назад? К отступлению Тимура подтолкнули и донские казаки. Они снова выступили на стороне Москвы, принялись жечь траву в степях. Кони завоевателей и стада, служившие пропитанием армии, рисковали остаться без корма.

Тамерлан повернул на юг. Но казаков за их диверсию он покарал. Разделив войска на несколько корпусов, пустил один из них по Дону. Берега проутюжили сверху донизу. Богатый купеческий Азов пробовал откупиться. Однако во время переговоров воины Тимура, как бы прогуливаясь, приблизились к воротам и по команде ворвались в город. Выпотрошили его и сожгли, жителей перебили или угнали в рабство. Опустошили и Крым, Северный Кавказ, Сарай, Астрахань. После этих погромов в Орде рухнул всякий порядок. Торговля заглохла. Степь превратилась в Дикое Поле, где разные претенденты на ханство и просто банды татар резались друг с другом. Казаки разбредались кто куда. Их охотно принимали русские князья. Давали землю для поселения и договаривались: податей они платить не будут, а вместо этого станут охранять границы. Так появились рязанские, мещерские, северские казаки.

Новые партии переселенцев появились и на Днепре. Здесь были владения Литвы, и обосноваться здесь казалось предпочтительнее. Литовские великие князья в полной мере воспользовались распадом Орды, присоединяли земли целыми областями – Киев, Чернигов, Смоленск, Брянск. Выросла огромная держава, куда больше Московского государства. Причем в русских землях сперва сохраняли власть своих князей и бояр, старые законы и обычаи. Правда, в 1385 году великий князь Ягайло женился на польской королеве Ядвиге, Литва соединилась с Польшей, и государственной религией стал католицизм. Однако на окраинах это пока не ощущалось.

В Литву сбежал и Тохтамыш, разбитый соперниками, ханом Темир-Кутлугом и его полководцем Едигеем. Литовский властитель Витовт, двоюродный брат польского короля, принял его с распростертыми объятиями и предложил договор – хана поддержат, отвоюют для него Орду. А за это он уступит Московское княжество, поможет литовцам захватить его. Тохтамышу выбирать не приходилось, он согласился. Идеей очень заинтересовались католическая церковь, немецкие крестоносцы. Король дал Витовту польскую армию, Тевтонский орден прислал 500 отборных рыцарей. Большинство подданных о тайных планах не знало. Витовт широко извещал – он затеял войну против Орды. Намерен покончить с осиным гнездом, полтора века терзающим соседние страны. Под его знамена съезжались литовские и русские князья, пришли и днепровские казаки. Собралось 100 тыс. воинов, везли новейшее оружие – пушки.

Но 12 августа 1399 г. в битве на Ворскле татары Темир-Кутлуга и Едигея умелыми маневрами расстроили ряды огромной армии, один из корпусов обошел ее и ударил в тыл. Поляки и их союзники обратились в бегство. Закованные в железо рыцари не могли уйти от погони. Их преследовали и истребляли. А рядом с Витовтом очутился казак Алекса по прозвищу Мамай. Кликнул заворачивать в лес, ускакали в непролазную чащу. Государь был спасен, но они заблудились. Три дня казак водил Витовта по зарослям и буреломам. Литовец изнемогал от усталости, шатался от голода. Наконец, он догадался пообещать проводнику поистине щедрую награду, город Глинск и княжеский титул. Хитрый Алекса-Мамай сразу же нашел дорогу. А тем самым положил начало княжескому роду Глинских…

Впоследствии Глинские постарались приукрасить свою родословную и представили казака потомком темника Мамая. Но это не более чем выдумка. Со времени гибели ордынского Мамая, противника Дмитрия Донского, прошло всего 18 лет, и трудно предположить, чтобы его сын или внук стал простым казаком, знавшим, как свои пять пальцев, леса Полтавщины. Да и вообще, казак Мамай – один из любимейших героев украинского народного творчества. Его рисовали на дверях хат, скрынях (сундуках), печках. Изображали обычно с бандурой, чаркой, часто вместе с конем Белогривом и песиком Ложкой, сопровождая подписями из стихов и поговорок наподобие: «Козак – душа праведна, сорочки не мае, колы не пье, то вошу бье, а все не гуляе». И совершенно невероятно, чтобы у простонародья пользовались такой популярностью родичи хана Мамая. Скорее, прозвище «Мамай», прилепленное по тому или иному поводу, было распространенным среди казаков, вот и стало обозначать фольклорного «обобщенного» казака.

А в 1410 г. польско-литовское войско сошлось с тевтонскими крестоносцами у деревни Грюнвальд. В XIX – ХХ вв. эту битву стали преподносить как решающую схватку объединенного «славянства», положившую предел германскому «натиску на восток». Это неверно. Орден долгое время был союзником Польши и Литвы, и лишь позже они повздорили из-за захваченных территорий. 15 % польских войск и 90 % литовских составляли русские, в их числе были и днепровские казаки. Именно русские решили исход сражения и понесли самые жестокие потери. Король Ягайло и его воеводы командовали бестолково, развить успеха не сумели. Вскоре подписали с Орденом перемирие, и с военной точки зрения жертвы оказались напрасными. Зато с политической Польша очень выиграла. Литва понесла серьезнейший урон, и в 1413 г. поляки навязали ей договор о более тесном объединении, Городельскую унию. Причем с поляками уравняли в правах только католиков. А православных оставляли в неопределенном статусе, ниже иудеев.

Но и литовские князья не смирились. Многие из них были православными. Другие, хоть и католики, возмущались польским засильем, желали отделиться. После смерти Витовта Литву разодрали затяжные гражданские войны. Днепровские казаки сражались на стороне православной партии. Но ее лидер Свидригайло оказался никуда не годным вождем, пьяницей и самодуром. Ему добывали победы, а он бездарно губил дело. Закончилось тем, что он по пьяному делу обвинил в связях с противником митрополита Герасима и велел сжечь на костре. От него отшатнулись все подданные, и Свидригайле осталось только бежать. Впрочем, и глава католической партии Сигизмунд оказался не лучше. Взялся казнить состоятельных людей, чтобы поживиться их богатствами. В итоге прикончили и его. А поляки и католики вели игру тонко, расчетливо. Сумели уговорить литовскую знать, чтобы возвела на трон младшего брата их короля Владислава – Казимира Ягеллона. Ну а когда Владислав погиб на войне, польские паны избрали Казимира и на свой престол. Польша и Литва снова соединились.

В летописях встречаются упоминания и о других казаках, обосновавшихся во владениях русских государей. В 1443 г. в боях против ордынского царевича Мустафы отличились рязанские казаки. Во время первой войны Ивана III против Казанского ханства отряды казаков действовали под командованием воеводы Ивана Руно, в 1469 г. ворвались в посады Казани, «отполонили» множество русских невольников.

Еще одна часть казаков пристроилась в черноморских торговых городах. Умирающая Византия отдала их Генуэзской республике. Здешние купеческие общины пользовались наемными воинами и хорошо платили. В уставе Кафы (Феодосии), утвержденном в 1449 г., пункт 66 гласил: «если случится, что будет взята какая-нибудь добыча на суше казаками, или оргузиями, или кафскими людьми», запрещалось отбирать ее и взимать с нее налоги. В уставах городов Солдаи и Чембало требовалось, чтобы казаки, если возьмут добычу, выделяли четвертую часть консулу города, а остальные три четверти делились пополам между казаками и городской общиной. Венецианец Барбаро, живший в здешних местах в 1436–1452 гг., писал: «В городах Приазовья и Азове жил народ, называвшийся казаки, исповедовавший христианскую веру и говоривший на русско-татарском языке». Барбаро указывал, что они имели выборных предводителей.

Государства, возникшие после распада Золотой Орды, – Крымское, Казанское, Астраханское ханства, Большая (Сарайская) и Ногайская орды – враждовали между собой. Причем хан Большой орды Ахмат заключил против Москвы союз с Литвой. Но у Ивана III тоже была отлично налажена дипломатия, он нашел союзника в лице крымского хана Менгли-Гирея. Польский историк Ян Длугош писал, что в 1469 г. на Волынь совершило набег крымское войско, состоявшее «из беглецов, добычников и изгнанников, которых они на своем языке называют казаками».

Но на Балканах и в Малой Азии разрасталась могущественная Османская империя. Султан Мухаммед II окончательно добил Византию. Взял Константинополь, превратив его в собственную столицу, Стамбул. Захватил последние осколки былой империи в Греции, Трапезунде. Генуэзцы при этом постарались сохранить свои барыши, подстраивались к победителям, давали свои корабли для перевозки турецких войн. Но Мухаммед теперь считал себя преемником греческих императоров. А Крым раньше тоже принадлежал византийцам. Султан решил – пора прикрыть итальянскую лавочку, а барыши от здешней торговли пускай текут в его казну. Началась подготовка экспедиции под руководством визиря Ахмет-паши. Генуэзцы узнали об этом, взывали о помощи к папе римскому, к польскому королю Казимиру. Но папа был далеко. А Казимиру совсем не хотелось подставлять свое войско под турецкий удар. Он послал только казаков.

В июне 1475 г. у крымских берегов показался бесчисленный флот, у Кафы высадился корпус янычар. Ахмет-паша был умелым командующим, обложил город с моря и с суши, загрохотала артиллерия, а через 6 дней последовал штурм. Янычары взобрались на стены, разметав защитников. Остатки гарнизона и часть жителей вырвались через задние ворота, хлынули кто куда. Возможно, что уцелевшие местные казаки ушли вместе с днепровскими. А турецкие войска двинулись дальше, на Бахчисарай, разгромили крымских татар. Хотя для союзника русских Менгли-Гирея нашествие неожиданно обернулось счастьем. Его как раз перед этим сверг брат Айдар, ставленник Литвы и Большой орды. Турки нашли Менгли-Гирея в темнице, доставили в Стамбул. Он понравился султану, согласился, чтобы отныне его ханство подчинялось Османской империи. Его отвезли обратно, и турецкие отряды посадили его на крымский престол.

Но после разгрома генуэзских колоний один из городов, Азов, долгое время оставался в неопределенном положении. Здешние казаки стали считать его «своей» столицей. Жили в полной воле, не подчиняясь никому, нападали на турок, грабили торговые караваны. Только в 1502 г. султан повелел Менгли-Гирею навести порядок, а «всех лихих пашей казачьих и казаков доставить в Царьград». Хан послал войско и занял Азов. Часть казаков покинула город, некоторые остались. Они приспособились к новой власти, даже перенацелились совершать набеги на Русь. В 1516 г. Василий III просил султана, чтобы тот запретил азовским казакам «тревожить нашу украйну (т. е. окраину) и хватать людей». Но позже упоминания об азовских казаках исчезают. Очевидно, они смешались с татарским и турецким населением, приняли ислам.

А Московская Русь тоже вырастала и усиливалась. В противоборстве с Большой ордой Иван III снова умело использовал казаков. В 1480 г., когда русская рать и полчища Ахмата сошлись в Стоянии на Угре, государь организовал экспедицию в глубокий тыл неприятеля. Отряды казаков, добровольцев из Нижнего Новгорода и служилых татар под руководством князя Василия Звенигородского и служилого царевича Нордоулата погрузились на Волге в ладьи, отчалили вниз по реке и неожиданно нагрянули прямо на Сарай. Разорили его, вызвав переполох. А Ахмата потрясло известие о разгроме на его столицу, подтолкнуло к решению отступать. Хотя такое решение стоило ему жизни. Неудачников в степи не жаловали. Хан потерял свой авторитет. Недавние подданные, сибирские татары с ногайцами, напали на лагерь Ахмата и прикончили его.

Союзнику Большой орды польскому королю Казимиру и его сыну Александру дорого обошлась очередная волна гонений на православие. Против них стали бунтовать их подданные, русские князья. Переходили под власть Москвы вместе со своими удельными княжествами. Иван III поддержал единоверцев, направил рати. В битвах на речке Ведроши и под Мстиславлем они наголову разгромили литовские армии. А население встречало их как «своих», как освободителей. Города без боя открывали ворота. Граница России значительно сдвинулась на запад. У литовцев отобрали Вязьму, Дорогобуж, Брянск, Чернигов, Рыльск, Новгород-Северский.

И в это же время стал заново заселяться Дон. В низовьях реки стали строить городки казаки, изгнанные из Азова. А верховья начали осваивать отряды с Рязанщины, Калуги, Тулы. Среди них были не только потомки прежних казаков, обитавших на Дону в давние времена. Хватало и других удальцов. В опасном приграничье все умели владеть оружием. Самым отчаянным хотелось пожить вольно, испытать свою силушку и сноровку. Рязанская княгиня Аграфера, сестра Ивана III, в письмах ему жаловалась, что ее подданные «самодурью» уходят за рубеж. Их городки возникли на Верхнем Дону и по его притокам – Вороне, Хопру, Медведице. К ним присоединялись беглецы из татарского плена, жители деревень, сожженных в набегах степняков, – у них с басурманами были свои счеты. Но и татарские воины, потерявшие в междоусобицах родных и имущество, тоже порой прибивались к казакам.

Отряды казаков стали появляться и на Волге, Яике (Урале). А на Тереке они уже поселились основательно. По преданиям, первый отряд во главе с Андреем Шарой пришел сюда с Дона. Весьма вероятно, что на Терек перебрались и вятские ушкуйники, изгнанные Иваном III, – этнографы и фольклористы выявили у здешних казаков многие особенности, общие с Русским Севером. Эта версия вполне логична и с исторической точки зрения. Когда великий князь присоединил Вятку к своим владениям, покинувшие ее лихие головушки не имели возможности обосноваться где-нибудь на Волге – ее контролировали Казанское и Астраханское ханства. А добраться через Каспий на Терек было нетрудно.

Таким образом, казачество складывалось из разных составляющих – не по крови, а по духу. Казаком становился тот, кто мог стать «своим» в их среде, был способен выжить в экстремальных условиях. Их было не так уж много, но уже и не мало. На рубеже XV–XVI вв. известия о казаках полились в документах и хрониках сплошным потоком. Казачество выходило на историческую арену.

Воины Днепровского рубежа

Державы, вступившие в борьбу за главенство в Восточной Европе, – Московская Русь и Литва с Польшей, – были очень не похожи друг на друга. Москва смогла усилиться благодаря централизации власти. От Золотой Орды она переняла принципы государственной и военной дисциплины. Вся знать обязана была служить великому князю, получала от него назначения, по его приказам выступала на войну, ослушание строго наказывалось. Воеводы в городах и волостели (правители волостей) получали эти должности на 1–2 года, потом должны были представить отчет о своей деятельности. Мелкие дворяне (на Руси их называли «дети боярские») даже поместьями владели временно, в качестве платы за службу. Крепостного права еще не было, крестьяне оставались свободными, имели право переходить с места на место. Если трудились на казенной земле, платили подати государству, если в боярской вотчине или в поместьях детей боярских – сдавали подати им, обеспечивали их службу.

Государь отвечал перед Богом за всю страну и за своих подданных. Видел свой долг в том, чтобы защищать их и от внешних врагов, и от преступников. Со времен Ивана Калиты основным принципом верховной власти было поддержание Правды – справедливости. Великий князь был верховным судьей. Каждый из подданных, независимо от своего положения и состояния, мог обратиться к нему, пожаловаться на беззакония и притеснения. Налоги были весьма умеренными. Иностранцы с удивлением отмечали благосостояние русских людей, изобилие и дешевизну продуктов. А распоряжаться жизнями подданных не было позволено никому. Дела о самых тяжких преступлениях рассматривались только в Москве, смертные приговоры утверждал сам государь или Боярская дума. Но и для государства такие порядки оказывались выгодными. Народ не разорялся, мог развивать свои хозяйства, и подати наполняли казну, позволяли содержать большое войско.

В Польше и Литве власть короля была очень ограниченной. Все важнейшие вопросы решал сейм – собрание знати. Он выбирал королей, принимал законы. А в перерывах между созывами сейма роль правительства исполнял сенат из представителей высшей аристократии. Во главу угла они ставили «свободы», кичились ими. Австрийский посол Герберштейн, побывавший здесь в 1520-х гг., писал: «Они не только пользуются неумеренной свободой, но и злоупотребляют ею». Но «свободы» существовали отнюдь не для всех. Реальными правами обладала только шляхта – дворяне. А фактически заправляли богатые магнаты – паны. Именно они заседали в сенате, определяли решения сейма. Разумеется, такие решения, которые выгодны им самим. У короля хронически не было денег. Он содержал только небольшое «кварцяное войско» – на «кварту» (четвертую часть) от доходов королевских имений. На большую войну он созывал «посполитое рушенье», общее ополчение шляхты. Но для этого требовалось постановление сейма.

Паны своевольничали. Должности воевод (в Польше и Литве воеводства были большими, соответствовали губерниям) и старост фактически становились пожизненными, а то и наследственными. Отобрать их означало нажить смертельных врагов. Основу армии составляли отряды тех же панов, и дисциплина была отвратительной. На войну они собирались медленно, часто действовали по своему разумению. Когда хотели, самовольно разъезжались по домам. Зато паны и шляхта периодически воевали друг против друга. Взаимные вооруженные «наезды» были обычным делом.

А крепостное право было жесточайшим. В свое время Витовту понравились порядки в землях Тевтонского ордена, где крестьян приравняли к рабам, и он ввел аналогичные законы в Литве. Магнаты были полными хозяевами в своих владениях. В разных местностях крепостные от 3 до 6 дней в неделю работали на барщине. Налоги были самыми высокими в Европе. Крестьянин ежегодно отдавал 10 % от всего имущества, а кроме того, еще и оброк землевладельцу. Но даже жизнью крестьянина распоряжался землевладелец. Венецианский посол Липпомано сообщал: «Пан считает хлопа не человеком, а скотом, немилосердно обходится с подданными, отбирает их поля… обременяет непосильными работами, взимает огромные штрафы, подвергает тяжкому заключению, избивает, истязает, подрезывает жилы, клеймит, обходится с ними хуже, чем татары». Ему вторил папский нунций Руггиери: «Паны, казня крестьян ни за что, остаются свободны от всякой кары… можно смело сказать, что в целом свете нет невольника более несчастного, чем польский кмет».

Австрийский дипломат Герберштейн рассказывал: «Народ жалок и угнетен… Ибо если кто в сопровождении слуг входит в жилище какого-нибудь поселянина, то ему можно безнаказанно творить что угодно, грабить и забирать необходимые для житейского употребления вещи и даже жестоко побить поселянина». «Со времен Витовта вплоть до наших дней они пребывают в настолько суровом рабстве, что если кто будет случайно осужден на смерть, то он обязан по приказу господина казнить сам себя и собственноручно себя повесить. Если же он откажется исполнить это, то его жестоко высекут, бесчеловечно истерзают и тем не менее повесят. Вследствие такой строгости, если судья или назначенный для разбора дела начальник пригрозит виновному в случае его замедления или только скажет ему: „Спеши, господин гневается“, несчастный, опасаясь жесточайших ударов, оканчивает жизнь петлею».

Впрочем, и шляхту отнюдь не обогащали поборы, выжимавшиеся из крестьян. В Польше и Литве было принято жить весело, закатывать пышные пиры, балы, устраивать многолюдные охоты. Деньги быстро спускались. Польский публицист Старовольский писал: «Никто не хочет жить трудом, всяк норовит захватить чужое; легко достается оно, легко и спускается; всяк только о том думает, чтобы поразмашистее покутить; заработки убогих людей, собранные с их слезами, иногда со шкурой, истребляют они, как гарпии или как саранча: одна особа съедает в день столько, сколько множество бедняков заработают в долгое время, все идет в дырявый мешок – брюхо». Лучшим образцом, как наладить «добрые нравы» и строить отношения с подданными, Старовольский считал Россию.

Как Московской Руси, так и Литве постоянно угрожал южный сосед, Крымское ханство. Держава отнюдь не маленькая, ей принадлежали причерноморские степи, Приазовье, Кубань. Причем у этого ханства были свои особенности. С незапамятных времен Крым специализировался на работорговле. Еще в эпоху Древнего Рима купцы Боспора (Керчи) наладили масштабные операции, скупая пленных у окрестных племен и перепродавая их по всему Средиземноморью. В Хазарском каганате этот сверхвыгодный промысел прибрала к рукам иудейская община. Но и после разгрома Хазарии работорговцы никуда не делись. Они нашли пристанище в византийском Херсонесе, оптом покупали невольников, которых пригоняли печенеги и половцы после набегов на Русь. А уж Золотая Орда стала для них поистине «золотой». Та же самая община угнездилась в генуэзских и венецианских колониях. В Венеции правитель здешних городов носил красноречивый титул «консул Хазарии», а в Генуе черноморскими владениями управлял коллегиальный орган, «Оффициум оф Хазарие». Орда стала главным поставщиком рабов на международные рынки. Татары приводили массы пленных из своих походов, а итальянские корабли развозили их на Ближний Восток, в Египет, европейские страны.

Когда Крым стал вассалом Османской империи, бывшие генуэзские города стали турецкими. Однако община работорговцев уцелела. Мало того, она подобрала ханство под свое влияние. От денег работорговцев зависели придворные, эмиры, мурзы. Да и для простых воинов набеги оказывались гораздо выгоднее, чем занятия садоводством. Пригнали вереницу «ясыря», продали – и смогли купить обновки и украшения для жен, красивое оружие. Охота за невольниками стала основным промыслом ханства. Если с Менгли-Гиреем Москва заключила союз, то он посылал татар на владения Литвы. А когда хан состарился, его сыновья перестали считаться с отцом. Принялись нападать на рязанские, тульские, черниговские окраины. После смерти Менгли-Гирея его преемником стал Мехмет-Гирей. С ним сразу же постарался навести дружбу польский король Сигизмунд. Согласился платить 15 тысяч золотых в год, если крымцы будут воевать против России.

Московские государи тоже пытались вести переговоры о мире. Присылали в Крым подарки (татары называли их данью), подписывали договоры. Однако ничего не помогало. Если хан сам не выступал в поход, то отпускал «подкормиться» отряды своих мурз и царевичей. Иначе подданные его попросту свергли бы. А на претензии русских послов татарские вельможи пожимали плечами – хан тут ни при чем, это своевольные царевичи шалят. Но и полякам союз с Крымом постоянно вылазил боком. В Бахчисарай привозили телеги с королевским золотом, татарские загоны катились на Русь. Но если их отражали, они ничтоже сумняшеся поворачивали на владения короля. Деньги уже получены, так какая разница, где они наберут товар для работорговцев?

С Османской империей русские состояли в дружбе и неоднократно жаловались на крымцев в Стамбул. Султан слал повеления прекратить набеги. Но Мехмет-Гирей ответил ему с предельной откровенностью: «Если я не стану ходить на валашские, литовские и московские земли, то чем же я и мой народ будем жить?» Впрочем, турки не очень настаивали. По своим вассальным обязательствам крымский хан отдавал султану 10 % добычи и пленных, работорговцы пополняли казну пошлинами, были в прекрасных отношениях с османскими вельможами в крымских городах. Да и в Стамбуле орудовала община таких же купцов, связанная с крымскими. Она имела связи при дворе, поставляла самых соблазнительных девочек в гаремы султана и его приближенных. Крупнейший невольничий рынок располагался в Перекопе. Здесь работорговцы оптом скупали у воинов их полон. Вторым центром стала Кафа (Феодосия). Тут живой товар перепродавали, грузили на корабли и развозили по Османской империи, в другие страны.

Московские великие князья, начиная со св. Дмитрия Донского, налаживали оборону от степных хищников. По южным границам строились крепости, в них размещались сильные гарнизоны. Каждое лето сюда приходили полки конницы, дежурили до поздней осени, пока сохраняется опасность набегов. Вырабатывались системы оповещения дымами, огнями, по которым оборона приводилась в готовность. Крестьяне бросали все дела, укрывались по лесам или за стенами крепостей. Конница выступала на перехват татарских загонов. В случае крупных нападений донесения летели в Москву, государь высылал большие рати.

Первые сигналы об угрозе поступали от вольных казаков, кочевавших в степи. Они поставляли самые точные данные разведки. Поэтому воеводы пограничных крепостей поддерживали с ними самые лучшие отношения. Они свободно приходили в города торговать. Приносили свои военные трофеи, добытые ими рыбу и дичь, нередко держали в приграничных городах свои семьи. Жены вели хозяйство, растили детей, а мужья приходили к ним на зиму. А когда великий князь Василий III решил перевести на постоянную основу дипломатические отношения с Турцией, он пригласил для переговоров донских атаманов. После обсуждения с ними установили, что казаки будут встречать и охранять послов во время их путешествия по Дону. За эту службу платилось жалованье. Хотя сама служба пока еще оставалась эпизодической.

Польские короли не могли организовать такую оборону, как Москва. Для этого у них не было ни денег, ни войск, ни достаточной власти. Собирать шляхту было слишком долго и ненадежно. А могущественные паны жили сами по себе. При набегах они предпочитали укрываться в своих каменных замках, предоставляя крестьянам спасаться, как получится. Даже эмигрант Курбский, перебежавший к полякам, возмущался этим: «Вельможи знают только пить да есть сладко; пьяные они очень храбры: берут и Москву, и Константинополь, и если бы даже на небо забился турок, то и оттуда готовы его снять. А когда лягут на постели между толстыми перинами, то едва к полудню проспятся, встанут чуть живы с головной болью. Вельможи и княжата так робки и истомлены своими женами, что, прослышав варварское нахождение, забьются в претвердые города и, вооружившись, надев доспехи, сядут за стол, за кубки и болтают со своими пьяными бабами, из ворот же городских ни на шаг. А если выступят в поход, то идут издалека за врагами и, походивши дня 2 или 3, возвращаются домой, и что бедные жители успели спасти от татар в лесах, какое-нибудь имение или скот, все поедят и последнее разграбят».

В общем, плодородная Украина была очень неуютным и опасным местом. Впрочем, необходимо сделать уточнение. В ту эпоху термин «Украина» не был обозначением страны. Он употреблялся сугубо в прямом смысле – «окраина». В документах XVI–XVII вв. упоминаются Московская Украйна (это было все южное порубежье), Сибирская Украйна. А Поднепровье значилось Польской Украиной. Сами местные жители называли себя «русскими». Литва именовалась Великим княжеством Литовским и Русским, а Львовщина в составе Польши – «Русским воеводством». Но, чтобы не сбивать с толку читателя, я буду пользоваться терминами «Украина» и «украинцы» в их современном значении.

Единственной реальной защитой этих областей оказались казаки. К ним стали обращаться магнаты, чьи владения лежали близко от Дикого Поля – Острожские, Заславские, Збаражские, Вишневецкие. Здешние паны во многом отличались от аристократов из внутренней Польши. Это были суровые и отчаянные воины, с детства воспитывались в боях, на коне. По крови они были русскими, по вере – православными. Свои земли им приходилось постоянно защищать с саблей в руках, и казаки для них оказывались лучшими помощниками. Магнаты привлекали их, давали места для поселения, снабжали всем необходимым, а за это получали в свое распоряжение великолепные воинские отряды.

На Украину шел и постоянный приток беглых из других областей Польши и Литвы. Крестьяне уходили сюда от невыносимого панского гнета. А здесь было полегче и посвободнее. Хозяева приграничных районов очень нуждались в рабочих руках. Принимали беглых в любых количествах. Давали им льготы, освобождали от податей на 5, на 10 лет. Заселяли ими свои деревни, обезлюженные татарами. Под защитой казаков осваивали пустующие земли. Самые боевые и энергичные переселенцы тоже «оказачивались». Магнаты это только приветствовали. Пускай трудятся и одновременно обороняют свои хозяйства. Количество днепровских казаков умножалось.

Основными их базами являлись Черкассы, Канев, Киев, Немиров, Полтава. Тут они зимовали, а летом выходили в степь на промысел и охрану границы. Известными предводителями и организаторами казачьих отрядов стали киевские воеводы Юрий Пац и Дмитрий Путятич, черкасский наместник Богдан Глинский. О его происхождении мы уже говорили – князья Глинские вели род от казака Мамая, а Богдан носил и прозвище «Мамай». Он прославился тем, что в 1493 г. водил черкасских казаков к устью Днепра, захватил и разрушил крепость Очаков, только что построенную турками и татарами. В 1503 г. крымский хан жаловался, что киевские и черкасские казаки ограбили турецких купцов. В 1504 г. он просил Ивана III отпустить крымских послов «на зиме… коли казаки не ездят и дорога чиста», а в 1505 г. в переписке отмечалось, что «от казаков страх в поле».

Общины казаков жили по своим традициям. Православие давало им главную идею – они осознавали себя «воинами Христовыми», защитниками христиан от «басурман». А такая идея оправдывала их образ жизни, помогала переносить лишения. Высшим органом казачьей власти был общий круг – в Поднепровье для него переняли польское название «рада» («совет»). Сообща решали важнейшие вопросы, выбрали и смещали атаманов, выносили судебные приговоры. За серьезные преступления карали смертью. Такие законы вырабатывала сама жизнь – в суровых условиях, в постоянной опасности. Если не уничтожить гниль, угрожающую общине, могут погибнуть все. Требовалась спайка, полное доверие друг к другу. Каждый должен быть настоящим братом для других. Прикрыть, помочь, а если понадобится, пожертвовать собой ради товарищей. Но знать, что и они так же прикроют тебя, пожертвуют собой ради тебя.

В казачьих обычаях можно обнаружить следы разных эпох, разных народов – так же, как и само казачество формировалось из разных составляющих. Как уже отмечалось, слово «казак» сарматское. От сарматских народов пришла и атаманская булава. У них она являлась символом власти князей и военачальников, «булавы вождей» считаются у археологов характерной особенностью сарматских погребений. А польский историк Ян Сеннинский, описывая ранних днепровских казаков, живших в Черкассах и в Каневе, сообщал: «Женщины у них наравне с мужчинами участвуют в военных действиях». Эта особенность также была присуща сарматским племенам, от них и пошли легенды об амазонках.

Слово «атаман» северное, оно встречается в новгородских документах. «Ватт-ман» или «аттта-ман» называли предводителей варяжских дружин, что означало «отец-витязь», «отец-муж». А в Новгороде атаманами называли начальников рыболовецких артелей, вожаков ушкуйников. Слово «есаул» – тюркское, «хорунжий» – польское, «писарь», «сотник», «судья», «старшина» – русские. В Древней Руси отмечался и обычай брить голову, оставляя одну прядь волос, так себя отмечали знатные воины. У днепровских казаков мы встречаем аналогичные прически. Лев Диакон, описывая князя Святослава, упоминает и одну серьгу в ухе. У казаков она означала единственного сына у матери – каковым и являлся Святослав.

У последующих историков и литераторов было принято отождествлять казаков с конницей. Но это совершенно не верно. Казачья кавалерия появилась далеко не сразу. Для табунов нужны пастбища, а степь еще принадлежала татарам. В конном бою с крымскими загонами небольшие отряды казаков стерли бы с лица земли. Да и уйти по степи верхом от татарской погони шансов почти не было. Конечно, казаки, как и все люди того времени, умели ездить на лошадях. Но главным транспортным средством у них была лодка, и воевали они пешими или на лодках. Операции строились так, чтобы скрытно подплыть к неприятельскому стану, расположившемуся недалеко от воды. Или устроить засаду где-нибудь на бродах, на переправах. Внезапно напасть, вызвать переполох. Если у татар есть пленные – освободить их, набрать добычу, а потом отчалить, и на воде уже не догонят. Болотистые берега и прибрежные заросли прикроют от стрел, и казаки исчезнут где-то в протоках.

Организацией войска из днепровских казаков занялся Предсдав Лянцкоронский. Он происходил из очень знатного польского рода, его отец был одним из самых богатых панов, занимал при дворе высокий пост маршалка, приходился родственником королю. Но Предслав был вторым сыном, отцовские имения и должности унаследовал старший брат. А младший стал типичным авантюристом эпохи Возрождения. Путешествовал по разным странам Европы и Азии, побывал даже в Иерусалиме. Искал счастья на военной службе у различных властителей. В конце концов, вернулся на родину. Выгодно женился на дочери одного из пограничных магнатов, князя Константина Острожского. Общался с казаками, участвовал с ними в схватках с татарами и обратил внимание на их исключительные боевые качества. Лянцкоронский представил, какую силу из них можно составить, а поскольку был «птицей свободного полета», решил этим заняться.

Он повел переговоры с атаманами и в 1506 г. созвал казаков разных общин на первую совместную раду. Предложил создать единое войско. Обрисовал, какие дела они смогут совершить, если будут действовать согласованно, общими усилиями. Рисовал перспективы: когда войско проявит себя, оно может получить официальный статус на королевской службе, казакам будут платить жалованье. Лянцкоронский искренне верил, что подобную затею получится осуществить. Он видел, что казачье войско будет чрезвычайно полезным для защиты степной границы. Причем и для себя он обеспечит достойное положение – ведь до сих пор ему не досталось в Польше и Литве никаких солидных и хлебных назначений.

Казакам идея понравилась. Постановили объединяться, а Лянцкоронского избрали своим первым гетманом – в Польше этот титул означал главнокомандующего. Он налаживал управление войском, начал подразделять казаков на полки и сотни. Хотя дальнейшего развития его инициатива не получила. Предслав, в отличие от своего старшего брата, не имел никакого веса при дворе и в правительстве. Учреждать какое-то новое войско, да еще из «быдла», из простонародья, сейм и сенат ни за что не позволили бы, а лишних денег для него в казне не было. Поэтому войско осталось незаконным, официально его как бы не существовало. А должность казачьего гетмана первое время оставалась у Лянцкоронского единственной – и тоже неофициальной.

В 1506 г. началась очередная война Литвы и России. Развязали ее литовцы. Понадеялись, что после смерти Ивана III наша страна ослабела. Но в Москве к столкновению были готовы. Мало того, строились расчеты, что точно так же, как в прошлую войну, православные князья и магнаты будут переходить на сторону русских. И казалось, что эти надежды оправдываются. К государю Василию III обратился князь Михаил Глинский. Он, как и Лянцкоронский, был из числа отчаянных авантюристов и искателей приключений. Успел послужить курфюрсту Саксонскому, германскому императору Максимилиану, воевал в Италии против французов, принял католицизм. Возвратившись на родину, одержал ряд побед над татарами и стал любимцем короля Александра, получал от него щедрые пожалования. Но Александр умер, а у нового короля Сигизмунда были свои любимцы. Глинского стали подсиживать интригами, оттерли от важных должностей, у него требовали отобрать владения, подаренные Александром. Сигизмунд принимал сторону обидчиков, поощрял их.

Дошло до того, что Глинского вообще перестали пускать к королю. Он оскорбился. Написал Василию III, пообещав ему взбунтовать всю Украину, уехал в свой город Туров и вместе с братьями Иваном и Василием поднял мятеж. Московский государь послал ему на помощь 20-тысячный корпус конницы и служилых татар под командованием Евстафия Дашкевича. Он тоже был из рода Глинских, родственник князя Михаила. В прошлой войне Дашкевич был помощником литовского командующего Ижеславского. В 1501 г. их войско встретилось под Мстиславлем с русским корпусом князя Ростовского и потерпело сокрушительное поражение. На поле боя осталось 7 тыс. литовских трупов, многие попали в плен. Ижеславский «едва утече». А Дашкевич после такого разгрома счел за лучшее перейти к московскому государю. Его обласкали, приняли на службу.

Глинский и Дашкевич со своими отрядами захватили несколько белорусских городов. Но раздуть большое восстание не удалось. Глинский среди панов и шляхты имел слишком сомнительную репутацию, в нем видели бродягу, выскочку, вероотступника. Присоединяться к нему не желали. А казаков удержали в повиновении Лянцкоронский и другие пограничные начальники. Однако исход войны решился и без этого. Конница Василия III докатывалась рейдами до Вильно. Король и его окружение поняли, что они погорячились задирать русских. В 1508 г. Сигизмунд взмолился о мире. Он был заключен на старых границах. Братья Глинские и их сторонники выехали в Россию, государь дал им в уделы несколько городов.

Но Дашкевич уже побывал на русской службе. Непривычные порядки, нехватка «свобод» были ему не по душе. И к тому же, покидая Литву, Глинские потеряли обширные имения, Дашкевич вполне мог претендовать на них. Он задумал перекинуться обратно. Обратился к князю Острожскому, тот взял на себя посредничество перед королем, и Сигизмунд охотно согласился принять перебежчика. Ну а как же – православный, русский, был в Москве на хорошем счету, но все равно пожелал вернуться. Будет наглядным примером для других. При переговорах не забыли уточнить, что получит Дашкевич за возвращение. Ему отдали часть родовых имений Глинских и назначили старостой Канева и Черкасс. Или, как говорили в Польше, «дали староство». Фактически эти города с прилегающей областью перешли не только под его управление, но и в его владение.

Правда, староство было одно из самых беспокойных. Канев и Черкассы были главными центрами днепровских казаков. Дашкевич стал вторым человеком, кто взялся устраивать их войско. У русских он многому научился. Еще Иван III перевооружил свою армию за казенный счет – в ту эпоху подобная реформа была новшеством в военном деле. В других странах воины приобретали или добывали себе снаряжение самостоятельно. Московский государь обеспечивал своим бойцам хороших коней, заказывал лучшие сабли, огнестрельное оружие. Дашкевич занялся тем же. До сих пор казаки вооружались чем придется. У большинства были только луки со стрелами и короткие дротики для рукопашного боя. Дашкевич стал закупать для них сабли и ружья (в России ружья называли пищалями, на Украине – самопалами).

У русских он перенял и искусство фортификации. Государевы ратники хорошо умели возводить и использовать полевые укрепления, острожки. Особенно эффективными они оказывались против конницы. Укрепление простое, из земли и бревен, соорудить можно быстро. Но на лошади его не преодолеешь, а защитники стреляют, поражают всадников. Для охраны границ Дашкевич начал строить «сечи». Те же острожки – выкопать ров, извлеченной землей насыпать вал, насечь бревен и поставить из них частокол. А в сечи расположить отряд казаков. Там он находится в относительной безопасности, будет высылать дозоры вести разведку. Нагрянут татары – сможет отбиваться, задержать их. Сечи выдвигались вперед, на ничейную территорию, становились пограничными форпостами. Хотя оборона оставалась слишком жиденькой.

В 1512 г. наконец-то оценили и труды Лянцкоронского, он получил официальный пост Хмельницкого старосты. Впрочем, помогло ему немаловажное обстоятельство – назначение было слишком незавидным. Лянцкоронскому дали староство после страшного набега крымской орды, и когда он приехал в Хмельник, города не существовало, на его месте чернели груды головешек. Тем не менее король Сигизмунд и его окружение считали здешнее направление второстепенным. Куда более важным они видели отобрать у Москвы утраченные области. В 1513 г. они решили, что подготовились лучше, чем в прошлый раз, и спровоцировали новую войну. Они опять обожглись. Русская армия под руководством самого Василия III овладела Смоленском.

Но и на татарской границе продолжались налеты, стычки. Лянцкоронский полагал, что пассивной обороной ограничиваться нельзя. На удары надо отвечать ударами. Только так можно заставить крымцев одуматься и прекратить хищничества. В 1516 г. казачий гетман показал, на что способно его войско. Совершил поход на город Аккерман (Белгород) на Днестре. Казаки разметали татарские отряды, разграбили город и его окрестности. Возвращались с богатейшей добычей, обозами всякого добра, стадами скота, отарами овец, вместе с освобожденными невольниками вели немало пленных татар и турок. Следующим рейдом казаки под предводительством гетмана ворвались в Очаков и разграбили его.

В исторических трудах можно встретить известие, что Сигизмунд за эти подвиги в 1517 г. даровал казакам «вольность и землю выше и ниже порогов по обеих сторон Днепра». Но документального подтверждения таких пожалований нет. Это более поздняя легенда, появившаяся в XVII в. Даровать землю вблизи днепровских порогов и за порогами Сигизмунд не мог, поскольку она не принадлежала королю. В XVI в. здешние места относились к владениям Крымского ханства. Да и вообще в данное время король вряд ли стал бы награждать казаков за достигнутые успехи. Они абсолютно противоречили политике Польши и мешали ей. Война с Россией зашла в тупик, но дипломаты Сигизмунда готовили новый козырь – вели тайные переговоры с ханом Мехмет-Гиреем и возобновили союз с ним. Ханские послы вдруг объявили Василию III, что Крым – наследник Золотой Орды, поэтому имеет право распоряжаться русскими землями. Потребовали платить дань, а Смоленск, Брянск, Стародуб, Новгород-Северский, Путивль отдать Сигизмунду.

В 1521 г. Россию наметили сокрушить совместным ударом. Крымские эмиссары сплели заговор в Казани. Мехмет-Гирей направил туда своего брата Сахиб-Гирея с отрядами воинов. Ставленника Москвы Шаха-Али свергли и изгнали, Сахиб-Гирей сел на казанский престол. А к крымцам Сигизмунд послал корпус литовской шляхты. Евстафий Дашкевич участвовал в переговорах с Мехмет-Гиреем и соблазнил своих казаков тоже подключиться к набегу, расписал, какие богатства ожидают победителей в Москве. Крымская орда с литовцами и казаками Дашкевича и казанская вторглись одновременно с двух сторон, проломили пограничную оборону. Московский государь спешно собрал на Оке войско, поручив командование своему брату Андрею Старицкому и Дмитрию Бельскому. Но они действовали отвратительно, а при атаке татар первыми побежали.

Армия была разбита, крымский и казанский ханы соединились под Коломной и двинулись на Москву. Василий III выехал в Волоколамск, отзывал войска с литовского фронта. А в столице люди стекались в Кремль, молились о спасении, устроили крестный ход с Владимирской иконой Божьей Матери. Враги обложили город, ханы остановились в царском селе Воробьеве, любуясь с высот на лежащую перед ними Москву. Тех, кто сунулся к Кремлю, остановила русская артиллерия. Но обнаружилось, что к осаде город не готов, в нем было мало пороха, продовольствия, и бояре выслали к Мехмет-Гирею делегацию с богатыми дарами. Хан тоже не хотел осаждать сильную крепость. Понимал, что это приведет к большим потерям, а тем временем подойдет великий князь с ратью, и дело может плохо закончиться. Поэтому он удовлетворился дарами, но вдобавок потребовал, чтобы Василий III признал себя данником Крыма. Бояре без ведома государя поспешили выдать такую грамоту, скрепив ее великокняжеской печатью.

Татары с литовцами и отрядами Дашкевича удалились от Москвы, а на обратном пути решили ограбить Рязань. Ворваться в город задумали обманом: объявили, что великий князь признал поражение и заключен мир. Однако воевода Хабар Симский (кстати, тоже казачьего рода, он вел происхождение от князя касогов Редеди) перехитрил врага. Попросил показать ему грамоту, а когда получил ее в свои руки, отогнал неприятелей огнем орудий. В общем, и Рязани не досталось, и ценного документа лишились. На выручку уже спешил Василий III с полками, подошедшими с западных границ, и ханы со своими союзниками предпочли убраться. Но добычи награбили немало и пленных угнали множество. Русскими были переполнены рынки Кафы, Казани, Астрахани. Цена на рабов резко упала, их сбывали сразу десятками и сотнями. А престарелых, больных и прочих «нетоварных» пленников крымцы отдавали своим детям, чтобы потренировались убивать людей.

После этого нашествия Василий III пришел к выводу, что продолжать войну на несколько фронтов нельзя. Вступил в переговоры с Сигизмундом. Но и состояние Литвы было плачевным, она совершенно выдохлась. В 1522 г. заключили перемирие. Смоленск остался за Россией. А Дашкевичу довелось на собственной шкуре испытать, чего стоит «дружба» с Крымом, – вскоре татары захватили в плен его самого. Далеко не сразу ему удалось сбежать. Набеги продолжались – если не всей орды, то отдельных отрядов. Никакой помощи от короля Украина так и не получала. Приходилось обходиться собственными, весьма ограниченными силами.

Да и отношение правительства к казакам оставалось весьма своеобразным. В 1524 г. Сигизмунд и паны подняли вопрос о них на сейме. Причем рассматривались два варианта решения – либо принять их на государственную службу, создать из них постоянное войско для охраны границ, либо… уничтожить казаков. Но уничтожать все-таки было нельзя – кто будет прикрывать от татар? А для того, чтобы принимать на службу и преобразовывать в подконтрольное войско, денег в казне не было и не предвиделось. Вопрос остался открытым.

Зато Россия оказывалась естественной союзницей против степных хищников. Москва и Литва враждовали между собой, но казаки в обеих странах находили общий язык – противник у них был общий, крымцы. Днепровские казаки поддерживали связи с севрюками, российскими подданными. Хорошо знали их атаманов, ходили ловить рыбу на «северских реках», да и действовали нередко вместе. Черкасский и каневский староста Дашкевич тоже понял – против крымцев надо объединять усилия. Установил контакты с русскими воеводами, с ними обменивались информацией, помогали друг другу.

Крымский хан по-прежнему числился в союзе с Сигизмундом и в 1527 г. возмущенно писал ему: «Приходят к нам каневские и черкасские казаки, становятся под улусами нашими на Днепре и вред наносят нашим людям». Жаловался, что они напали на татарские тылы, когда «я шел на Московского князя… Хорошо ли это? Черкасские и каневские властители пускают казаков вместе с казаками неприятеля твоего и моего (Московского государя. – Прим. авт.) под наши улусы, и что только в нашем панстве узнают, дают знать в Москву».

А в 1528 г. Дашкевич и Лянцкоронский объединили силы, вывели своих казаков в степь, взяли и разорили Очаков. В Бахчисарае и Стамбуле начали понимать, что днепровские казаки стали серьезной силой, способны доставить немало проблем. Было решено целенаправленно раздавить казачьи центры. В 1531 г. войско царевича Саадет-Гирея обрушилось на Черкассы. Но Дашкевич с казаками засели в городском замке, стойко отбивали приступы. Татары понесли серьезные потери и вынуждены были уйти ни с чем.

Постепенно разрасталась и система острожков-сечей, прикрывая украинские города и местечи. Под их защитой пустынные и опасные области заселялись. Умножалось и казачество, пополнялось людьми, готовыми отстаивать освоенные земли. В 1533 г. Дашкевич выступил на сейме, представил свой проект обороны границ. Предусматривалось на одном из днепровских островов построить крепость, разместить гарнизон из 2 тыс. казаков и таким образом перекрыть самые удобные переправы через реку, которыми пользуются при вторжениях крымцы. Паны выслушали с интересом, одобрили. Но до практической реализации у правительства руки не дошли. Находились более важные дела, казенные деньги растекались на другие нужды.

Иван Грозный и рождение Сечи

Василий III женился вторым браком на дочери князя Василия Глинского Елене. В 1530 г. у казака Мамая-Алексы родился еще один потомок – княжич Иван, будущий Иван Грозный. Хотя в детские годы трудно было предположить его грядущую славу и свершения. Он в трехлетнем возрасте лишился отца, от имени ребенка стала править мать. Сразу зашевелились заговоры среди родственников и бояр. Желая получить поддержку, изменники сносились с внешними врагами. Сигизмунд счел обстановку подходящей, чтобы еще раз испробовать Россию на прочность. Начал войну. А казаки опять оказались заложниками политики и маневров своих начальников. Дашкевич все еще вынашивал надежды, что правительство его поддержит, пограничное казачье войско будет создано. Он взялся помогать королю. Вместе с отрядами шляхты нападал на русские окраины. Днепровские казаки сшибались в рубках с теми же севрюками, с которыми недавно ходили на татар.

А в 1535 г. московскую рать хитро отвлекли. Послали денег крымцам, и они устроили набег на Рязанщину. Русские воеводы ринулись туда, а в это время большая литовская армия под командованием гетмана Тарновского и князя Острожского вместе с отрядами Дашкевича предприняла наступление. Захватила Гомель и осадила Стародуб. Гарнизон и местные казаки упорно оборонялись, но литовцы подвели подкоп и взорвали стену, в городе начался пожар. Ворвавшись в город, остервенелые неприятели истребляли всех подряд, перебили 13 тыс. человек – и воинов, и крестьян, и женщин с детишками. В соседнем городишке Почепе крепость была слабенькой, воевода сжег ее и приказал населению уходить вглубь страны. Но и литовцы опасались подхода основных русских сил, покинули Северщину.

Елена Глинская и ее полководцы ответили наступлением на другом участке, в Белоруссии. Под Себежем армию литовского воеводы Немирова разгромили и загнали на лед озера. Под тяжестью массы людей он проломился, цвет шляхты погиб почти полностью. Сгинуло и немало казаков – ведь Немиров был украинским магнатом, он тоже привлекал их в свое войско. Но Сигизмунд опять вел войну в союзе с Крымом и Казанью, удары на Русь сыпались и с юга, и с востока. Елена после победы предпочла замириться в Литвой на тех рубежах, которые занимали обе стороны.

А в 1538 г. в Москве произошел переворот. Государыню отравили. Власть захватили бояре Шуйские. Временщики разворовывали казну, развалили армию. Строительство и ремонт крепостей прекратились. Голодные воины, не получая жалованья, расходились по домам. С Крымом и Казанью Шуйские пытались примириться, соглашались на любые уступки. Но ханы только наглели. Крымское, Казанское, Астраханское ханства и две ногайские орды объединились против Руси, набеги стали непрерывными. Современник писал: «Рязанская земля и Северская крымским мечом погублены, Низовская же земля вся, Галич и Устюг и Вятка и Пермь от казанцев запусте». Татары получили поддержку и от Османской империи. Казанский хан, как и крымский, признал себя подданным турецкого султана. Мало того, изменник Семен Бельский сбежал в Стамбул и объявил, что он – наследник рязанских князей, поэтому отдает Рязань под власть султана.

Дошло до того, что Казань требовала от Москвы платить «выход» – такую же дань, как когда-то платили Золотой Орде. А крымский Сахиб-Гирей угрожал царю, что турецкий султан «вселенную покорил», и «дай Боже нам ему твоя земля показати». В 1541 г. был предпринят большой поход, чтобы сломить Русь, а в Рязани посадить князем Семена Бельского, султанского вассала. С крымцами и ногайцами выступили «турского царя люди с пушками и с пищальми». В боях на Оке врагов удалось остановить и отбросить. Но положение России оставалось критическим. Враждебные ханства охватывали ее полукольцом. Да и другие соседи отнюдь не были друзьями. Литва, Ливонский орден, Швеция только и выжидали удобного момента, чтобы накинуться.

Но подрастал великий князь Иван Васильевич. В 1543 г. он сверг клику Шуйских. В 1547 г. первым из московских государей венчался на царство. А петлю, стянутую вокруг России, требовалось решительно разрубить. Начали войну казаки. Точнее, они ее не прекращали. Ведь и татары не прекращали своих набегов. И если правительство Шуйских должных мер не предпринимало, то казаки действовали сами по себе. В Москву сыпались на них жалобы из Крыма, от ногайцев. А государевы дипломаты в ответ разводили руками: «На поле ходят казаки многие: казанцы, азовцы, крымцы и иные ходят баловни казаки, а и наших украин казаки, с ними смешавшись, ходят». На самом деле ходили не только «баловни». Те казаки, которые базировались в русских приграничных городах, регулярно совершали вылазки в степь.

В 1546 г. воевода Путивля доносил царю: «Ныне, государь, казаков на поле много: и черкасцев, и кыян (из Киева), и твоих государевых, вышли, государь, на поле изо всех украин». Ханские послы, приезжавшие в Москву, и вельможи, принимавшие царских послов в Бахчисарае, ругали «казаков-севрюков» и «всю русь», осевшую на Дону, требовали «свести их» с этой реки. Ответы были стандартными – за действия таких ватаг Русь не отвечает, они «как вам, так и нам тати», вот и разбирайтесь сами. Но воспринимать подобные отговорки буквально, как это делают некоторые историки, ни в коем случае нельзя. Донесения воевод показывают, что в столице о действиях казаков были хорошо осведомлены, но не давали никаких приказов пресекать их. Ну а дипломатия есть дипломатия. Ведь и крымские ханы заверяли, что на Русь нападают вовсе не они, а «непослушные» царевичи и мурзы. Москва с помощью казаков стала отвечать адекватно, но тоже «неофициально» – знать не знаем и ведать не ведаем.

А Иван Васильевич начал большую войну против Казани, лично возглавил походы. Первые из них были неудачными. Сказывалось и незнание местных условий, и плохая дисциплина, разболтанность армии. Но царь набирался опыта, укреплял войска. Наращивал артиллерию, создал полки постоянной пехоты – стрельцов, реорганизовал поместную конницу. В этих походах царь познакомился и с казаками. Высоко оценил их и начал широко привлекать на службу. В 1550 г. он обратил внимание на Круглую гору возле впадения в Волгу реки Свияги. Повелел устроить здесь передовую базу для наступления на Казань. Предание об основании Свияжска рассказывает, что царю явился во сне св. Сергий Радонежский и повелел возвести на горе крепость. Иван Васильевич при этом сказал: «Стесним Казань; Бог даст нам ее в руки».

Следующей весной Свияжск был построен. В нем разместили гарнизон царских воинов и отряды казаков. Они тут же начали нападать на неприятельские владения, перехватили все дороги. Местные племена черемисы, мордвы, чувашей стали переходить под власть России. Казанцы очутились в блокаде, их хозяйства разорялись. Они взмолились о мире, согласились признать себя вассалами царя, освободить всех русских невольников – их насчитали более 60 тысяч. Правда, успех оказался непрочным. В Казань примчался царевич Ядигер с подмогой астраханцев и ногайцев. Поступили известия, что крымский хан не оставит казанцев в беде, поддержит их, и настроения резко переменились. Ядигера возвели на трон и не только расторгли мир, а зверски умертвили находившихся в Казани русских чиновников, военных, захваченных в плен казаков.

В 1552 г. царь организовал новый поход. Сперва отразили удар крымцев и турецких янычар, подступивших к Туле и пытавшихся отвлечь русских от Казани. Но не отвлекли. Отбив натиск с юга, армия повернула на восток. При этом Иван Васильевич разослал грамоту казакам, призывая их в свое войско. Прибыли казаки с Дона, Волги, Яика, Терека. Они объединились под общим командованием атамана Сусара Федорова. Осада Казани была очень трудной. Невзирая на бомбардировку, казанцы отказывались сдаваться. Но после праздника Покрова Пресвятой Богородицы, 4 октября, были взорваны мины, подведенные под валы и стены. Летопись сообщает, как пошли на штурм «многие атаманы и казаки, и стрельцы, и многие дети боярские, и охотники». В жесточайших уличных рубках Казань пала. Казаки ворвались в город первыми, и Иван Васильевич, по преданию, наградил их – пожаловал в вечное владение Тихий Дон со всеми притоками.

После многократно нарушенных клятв и морей пролитой крови царь решил совсем упразднить Казанское ханство, присоединил его к своим владениям. Но оно было связано с другими ханствами, с Османской империей. В казанских селениях появились агенты Крыма и Турции с мешками денег. Заполыхали восстания. А через Астрахань к ним пошла подмога. Становилось ясно: чтобы достичь мира в Поволжье, надо взять под контроль и второе ханство. Астраханский властитель Ямгурчей двурушничал и лгал. Объявлял себя союзником России, а на самом деле укреплял связи с Крымом, сносился со Стамбулом. Когда султан пообещал ему покровительство, Ямгурчей сбросил маску, заточил в тюрьму царского посла.

В общем, одна война потянула за собой другую. Московское правительство повело переговоры с дружественной ветвью ногайцев, и их предводитель князь Исмаил предложил посадить ханом в Астрахани своего родича Дервиша-Али. Иван Васильевич согласился. Главное, чтобы был лояльным к России. Весной 1554 г. на Астрахань отправилось войско на судах во главе с Пронским-Шемякиным. Оно было небольшим, несколько тысяч – на стругах и лодках значительные силы не разместишь. Но рать состояла из отборных воинов, а вдобавок царь опять позвал донских и волжских казаков.

Они собрались на Переволоке, посовещались и выбрали общим атаманом Федора Павлова. Стали ждать появления государевой флотилии. Но обнаружили, что навстречу ей выдвигается астраханское войско. Выслали гонцов, предупредили передовой отряд князя Вяземского. Договорились с ним, как действовать, и вместе неожиданно налетели на неприятеля возле Черного острова. С нескольких сторон полили астраханцев пулями и стрелами, принялись рубить. У них поднялась паника, побежали кто куда. Казаки и Вяземский погнались за ханом, захватили его гарем, астраханскую артиллерию. Сам Ямгурчей сумел ускакать, направляясь в Азов, а город сдался. Рать Пронского-Шемякина вошла в Астрахань без боя. На престол возвели Дервиша-Али. Он вместе с мурзами принес присягу Ивану Васильевичу, обязался платить дань и пропускать русские суда на Каспий. В Астрахани был оставлен дворянин Тургенев с отрядом казаков.

Они оказались очень кстати. Ямгурчей вскоре вернулся с крымцами и ногайцами, пробовал овладеть городом. Но казаки отразили его и отогнали прочь.

Под контроль России перешла вся Волга. Открылись дороги в Среднюю Азию, на Кавказ. В Москву прибыли посольства кабардинцев, адыгов и гребенских казаков, просили принять их «под государеву руку». Туда был отправлен дьяк Щепотьев. Он объехал кавказские княжества, провел переговоры и принял присягу местных жителей. Стоит отметить, что царские чиновники неплохо знали историю кавказских народов. Под решение о принятии Кабарды в подданство они постарались подвести юридическую базу. Указывалось, что «черкасы» (кабардинцы) в давние времена являлись «холопями» Тмутараканских князей, а когда их земля «отошла к нечестивым», «вселились в горы».

С Османской империей у России сложились весьма своеобразные отношения. Султан Сулейман I Великолепный внешне не выказывал вражды. Он обращался к Ивану Васильевичу с подчеркнутым уважением, в грамотах писал его имя золотыми буквами, называл «царем счастливым», «мудрым». Турецкие и русские купцы, дипломаты, свободно ездили через Азов и Дон. Но в это же время султан развернул необъявленную войну руками крымцев, ногайцев, казанцев. В нее втянули и нового астраханского хана. Посланцы из Стамбула и Бахчисарая повели с ним тайные переговоры, сулили золотые горы, и Дервиш-Али изменил. Весной 1556 г. к нему из Крыма пришла тысяча турецких янычар, из степей прискакала ногайская конница. Находившиеся в Астрахани казаки и ратники, понаехавшие сюда русские купцы и рыбаки, ничего не подозревали. Заговорщики напали на них вероломно и внезапно, впустили в город турок с ногайцами и устроили резню. Русских перебили всех до единого.

Царь принялся формировать судовую рать, поручил командование стрелецким головам Черемисинову и Писемскому, позвал дружественных ногайцев князя Исмаила. Но опять отличились казаки. На этот раз их возглавил атаман Ляпун Филимонов. Он понял, насколько важно не упустить время, пока астраханцы не получили новых подкреплений и не изготовились к обороне. Донские и волжские казаки, собрав все силы, не стали дожидаться воевод и напали на ханское воинство, стоявшее лагерем возле города. Астраханцы и их союзники считали, что русская рать далеко, вели себя беспечно, и вдруг на них набросились вооруженные люди, начали громить и крушить. Поднялся переполох, кричали, что пришла царская армия. Перепугались, что сейчас им будут мстить за перерезанных русских, и хлынули куда глаза глядят. Когда приплыли струги со стрельцами, они нашли город пустым. Ляпуна Филимонова за проявленную доблесть пожаловали в дети боярские. А нового хана Иван Васильевич решил не ставить. Сколько можно измен? Астрахань вслед за Казанью вошла в состав России.

Но в это же время развернулись боевые действия на широком пространстве, от Волги до Днепра. Когда в Астрахани произошли бунт и резня, крымский хан Девлет-Гирей, конечно же, догадывался – царь непременно пошлет туда войска. Он готовился помешать русским. Вывел в поле всю орду и наметил бросить ее на Тулу или Козельск. Прикидывал, что Иван Васильевич перенацелит все силы для отражения удара, и Астрахань будет спасена. Однако и царь предвидел – крымский хан, конечно же, вмешается! Чтобы сорвать его набег, Грозный решил испробовать новую тактику. Отправляя рать на Волгу, он сформировал второй отряд, стрельцов и служилых казаков под командованием дьяка Ржевского. Ему поручили совершить рейд по Днепру.

Погрузившись на лодки, воины спустились по реке. По дороге к ним пожелали присоединиться 300 днепровских казаков атаманов Млынского и Еськовича. Вместе с ними налетели на крепость Ислам-Кермен, потом на Очаков. Штурмовать их не стали, но погромили посады. Хан уже вел орду на север, об этом доложила казачья разведка. Иван Грозный выехал в Серпухов, собирал полки на Оке. Но они не понадобились. До Девлет-Гирея донеслись известия о нападении на его тылы и вогнали его в шок. Он срочно повернул обратно, защитить Крым. А второе лицо в государстве, калгу, выслал уничтожить неожиданных гостей, дал в его распоряжение многочисленную конницу. Однако сделать это оказалось не так-то просто. Казаки и стрельцы засели на острове, укрепились окопами и шесть дней отбивали атаки. В массе всадников пули и стрелы находили жертвы без промаха, крымцы несли большой урон. А потом Ржевский совершил ночную вылазку, отогнал «стада конские, да на остров к себе перевез». Переправил татарских лошадей на другой берег и «по Заднепровью по Литовской стороне вверх пошел».

Задача была блестяще выполнена. Мало того, лихая операция вызвала восторг у остальных днепровских казаков. Они уже были наслышаны о славных делах своих донских и волжских собратьев. Теперь могли самолично поговорить с воинами и убедиться, как ценит их русский царь, как жалует и награждает. Днепровское казачье войско в это время возглавлял князь Дмитрий Вишневецкий. Он был очень знатного рода, из Гедиминовичей, владел обширными имениями под Тернополем. Но по натуре был таким же бесшабашным искателем приключений, как Лянцкоронский или Глинский. Он тоже немало странствовал по свету. Успел послужить и у польского короля, и у молдавского господаря, побывал даже у турецкого султана. С 1551 г. он был назначен старостой Каневским и Черкасским. Дашкевич уже умер, а управлять самым беспокойным районом, где требовалось находить общий язык с казаками, мог далеко не каждый из панов. Да и хотел далеко не каждый. Но Вишневецкий казакам пришелся по душе, в казачьей среде ему дали прозвище «Байда» и избрали гетманом.

Ржевский с отрядом шел через его владения, Вишневецкий радушно принял их, пировал с ними, расспрашивал, как живется и служится у Ивана Грозного. А провожая гостей, отправил с ними своих посланцев к царю, просил принять его в подданство вместе с его городами. Обещал, что даже без подкреплений, собственными силами, он запрет хана в Крыму, «как в вертепе». Что и говорить, предложение было чисто казачье, со всего плеча. Но Иван Васильевич отнесся к нему более взвешенно, Канев и Черкассы брать в подданство не стал. Ведь это влекло за собой войну с Польшей и Литвой, которой царь надеялся избежать. Однако государь принял Вешневецкого на службу «со всем козацтвом», а вместо Канева и Черкасс выделил князю город Белев. Таким образом, на службе у Ивана Грозного собралось все казачество: донское, волжское, терское, яицкое – и днепровские казаки тоже перешли к нему!

А сорвиголова Вишневецкий даже не ждал ответа. Собрал своих казаков и снова нагрянул в Ислам-Кермен. Но посадами уже не ограничивался, с налета захватил крепость, разграбил и сжег. Пушки из нее вывез на остров Хортица, в то время пустынный, и в том же 1556 г. здесь была построена первая Запорожская Сечь. Как мы уже говорили, деревянные укрепления-сечи начал ставить еще Дашкевич. Но эта Сечь располагалась за днепровскими порогами. За границей литовской территории, на землях крымского хана. Она становилась базой для новых рейдов в татарские и турецкие владения. И она служила России!

Предания запорожцев рассказывают, что именно Вишневецкий устанавливал законы Сечи. А исследователи полагают, что за образец он взял устав Мальтийского рыцарского ордена. Казаки именовали себя «лыцарями», а войско подразумевалось «лыцарским братством». Главным стержнем братства и смыслом жизни казаков признавалась вооруженная защита христиан от «басурман». Измена, блуд, мужеложство, трусость в бою, воровство у товарищей карались смертью. Внутри Сечи вводилось строгое безбрачие, женщины в нее категорически не допускались. Впрочем, такие законы имели под собой и чисто рациональную основу. Народ в Сечи собирался разношерстный, и наличие женского пола запросто могло разложить «лыцарство».

Что касается других традиций, то многие из них существовали в других казачьих общинах – на Дону, Волге, Тереке, Яике: казачьи круги, выборность атаманов и старшин, железная дисциплина в походах, равенство в быту, взаимовыручка. Мы уже говорили, что такие обычаи вырабатывались исторически. Для тех условий, в которых жили казаки, они оказывались оптимальными, без этого было нельзя. Но и буйные казачьи праздники, песни, пляски тоже были необходимыми, без этого тоже было нельзя – после непомерных трудов, рискованных предприятий, отчаянных боев людям требовалась разрядка. Поэтому в Сечи «мальтийские» нововведения перемешались и срослись с древними казачьими и народными обычаями.

Для Девлет-Гирея появление в его владениях казачьей крепости стало очень неприятным сюрпризом. Он приказал уничтожить дерзких пришельцев, бросил на них массу своей конницы. Крымцы осаждали и штурмовали Хортицу 24 дня. Но положение на острове было очень выгодным. Казаки расстреливали плывущих к ним воинов. Всадники, пытающиеся переправиться с конями, стрелять не могли. А достать защитников стрелами с берега было проблематично – слишком далеко, река широкая. Орда недосчиталась многих лихих наездников и ушла не солоно хлебавши.

А в это же время на Крымское ханство посыпались другие удары. Кабардинцы, адыги и гребенские казаки вдруг атаковали на Кубани, захватили города Темрюк и Тамань. Донские казаки под началом атамана Михаила Черкашина впервые вышли в море. Высадились десантом в самом Крыму и разорили окрестности Керчи. Хан был в ужасе. Решил, что на него напали передовые отряды, а за ними придет войско самого царя. Девлет-Гирей писал султану, что русские действуют так же, как в Казани, сперва напустили казаков, а потом завоевали. Взывал – если Турция не возьмет его под защиту, то Крым погиб.

Сулейман Великолепный также встревожился. Прислал хану янычар и повелел, чтобы молдавский и волошский (румынский) господари выделили войска в распоряжение Девлет-Гирея. Так что первая Сечь просуществовала недолго. В 1557 г. берега Днепра снова почернели от массы татарской конницы, но на этот раз появились и полчища пехоты, артиллерия. После тяжелых боев казакам пришлось покинуть остров, Сечь была разрушена. Но и хан уже не отваживался идти на Русь. А его воинам нужно было «подкормиться». Да и крымские работорговцы уже три года сидели без свежего «товара». Поэтому Девлет-Гирей повел орду на Подолию и Волынь.

Король Сигизмунд II оказался вообще в дурацком положении. Он только что отослал хану ежегодный обоз с золотом, приложил и дружеское письмо, подстрекая ударить на русских. И вдруг татарские лавины хлынули по его стране. Этот неожиданный набег стал особенно опустошительным. Магнаты, как обычно, попрятались по замкам. Крымцы беспрепятственно разграбили и выжгли обширный край. Хан, мурзы, воины и крымские купцы были удовлетворены. Помосты на невольничьих рынках снова переполнились. Не российскими, а украинскими девушками, парнями, детьми. Но в денежном эквиваленте чем они отличались от российских?

Днепровские казаки на царской службе

Иван Грозный реформировал не только армию. Он строил новый, доселе не существовавший тип государства – земскую монархию. Она опиралась не на знать и не на дворянство, а на народ. Сильная власть царя сочеталась с широким самоуправлением на всех уровнях. Права воевод Иван Васильевич урезал, оставил им только функции начальников гарнизонов и судей. А все дела местного управления были переданы земским старостам. Их избирало само население из своей среды. Царь доверял незнатным талантливым людям, например Строгановым, предоставил им осваивать пустынные районы на Северном Урале. Высшим органом на Руси стал Земский собор – съезжались делегаты от разных городов и уездов, разных сословий. А для управления страной Иван Васильевич начал создавать постоянные правительственные органы, приказы. В них работали профессиональные чиновники, дьяки и подьячие – тоже не из знати. Их назначали не по происхождению, а по деловым качествам.

Все это вызывало растущее недовольство боярской касты. По соседству она видела совершенно другой пример государственного устройства, в Польше и Литве, где богатые аристократы диктовали волю королям, пользовались неограниченной властью в своих владениях, проводили жизнь в праздниках и кутежах. Складывалась оппозиция царю. Рождались заговоры. Но Иван Васильевич пока еще был Грозным только для внешних врагов. С подданными старался обращаться милосердно, по-христиански. Когда раскрывались измены, царь прощал виновных, возвращал их на ответственные посты – и они продолжали подспудную деятельность. Крамольными боярами интересовался польский король, поддерживал с ними связи. А оппозиция постаралась и царя взять под собственное влияние. В дружбу к нему втерся Алексей Адашев, протащил ко двору священника Сильвестра. Они стали ближайшими советниками Ивана Васильевича, фактически возглавили правительство. В окружение царя они ввели своих единомышленников – Курбского, Курлятева, Микулинского и др. Составилась «избранная рада», решавшая вопросы о назначениях на важные посты, пытавшаяся направлять государственную политику.

Завоевание Казани, Астрахани, победы над Крымом создали царю чрезвычайный авторитет в народе. Наконец-то страна избавилась от кошмара набегов, терзавших ее чуть ли не каждый год. Но перед Россией стояла еще одна серьезнейшая проблема. Для нее была жизненно важной торговля с западными странами. В то время в России еще не были открыты месторождения меди, селитры, свинца, их закупали за границей. А медь – это артиллерия, селитра нужна для изготовления пороха, свинец – пули. Торговля обеспечивала золото и серебро для казны, своего еще не было. Но самую удобную дорогу на запад, через Балтийское море, закупорили Ливонский орден и Швеция.

В период малолетства Ивана Васильевича и безалаберного боярского правления они обнаглели. Перечеркнули договоры о «свободной и беспомешной торговле», заключенные при Иване III, не пропускали через свою территорию наших купцов и стратегические товары. Порушили русские подворья и православные церкви, существовавшие в их городах. Задиристый шведский король в 1556 г. даже полез воевать. Но русские полки быстро ему всыпали, и он заюлил, упросил царя о мире. Однако Ливонский орден упрямился, выполнять требования Москвы не желал.

Вразумить его оружием казалось нетрудным. Былая сила крестоносцев сошла на нет. Рыцари забыли о воинском искусстве, занимались собственным хозяйством и надувались пивом, их мечи и доспехи ржавели на стенах замков. Но на стороне Ордена могли вмешаться Литва и Польша. Адашев разработал план, как избежать такой опасности – заключить с Сигизмундом II союз. Пускай поляки уступят русским Прибалтику, а за это царь вместе с королевской армией сокрушит Крымское ханство, ведь оно терроризировало набегами обе державы. Идея выглядела плодотоворной.

Хан Девлет-Гирей после казачьих нападений пребывал в страхе. В Москву приехало его посольство, просило о заключении мира. Но правительство Адашева сорвало переговоры, не стало даже рассматривать ханское обращение. Гетман Вишневецкий и дьяк Ржевский были отправлены на Днепр. Им дали 5 тыс. детей боярских, стрельцов и казаков, поставили задачу «воевать Крым» и отбивать литовских подданных, которых татары угоняют с Украины. Об этом написали Сигизмунду – что Россия по собственному почину уже взялась помогать ему. К королю поехала русская делегация. Везла предложение о союзе: совместными усилиями наступать на Крым и вообще покончить с ханством.

Татары и впрямь совершенно допекли Литву и Польшу. А после недавнего нашествия на Подолию и Волынь шляхта, купцы и прочие жители восприняли такие известия из Москвы с колоссальным воодушевлением. Царских послов носили на руках, в их честь устраивались пиры и праздники. Что касается короля, то казалось, что он просто счастлив. В Россию поехали ответные делегации. Произносили пылкие речи о «христианском братстве», о родстве народов двух стран. Сигизмунд в своих письмах к Ивану Васильевичу рассыпался в выражениях любви, соглашался на союз, обещал прислать полномочное посольство для его заключения. Но это было не более чем ложью. Впоследствии литовские вельможи проболтались русским послам, что король и его правительство были вовсе не заинтересованы в падении Крыма. Ханство считалось необходимым противовесом России.

Да, татары разоряли Литву. Но они угоняли простых мужиков и баб – а много ли стоят судьбы каких-то крестьян в большой политике? Зато татар можно было использовать против русских. Уступать царю Ливонию Сигизмунд и подавно не собирался. На переговорах паны всего лишь морочили головы. А приезд в Москву полномочного посольства для подписания договора под разными предлогами откладывался. Но в это же время сновали тайные делегации между Польшей и Бахчисараем, король возобновил союз с Девлет-Гиреем. Велись секретные переговоры с Ливонским орденом, Швецией. Подключился папа римский. Фактически Ливонский орден был самостоятельным государством, но юридически он числился в составе Германской империи. С императором Фердинандом поляки нашли общий язык, он подписал тайное соглашение о передаче Ливонии «под защиту» Сигизмунда. Против нашей страны составлялся грандиозный международный заговор.

В Москве об этом не знали. В 1558 г. царские рати двинулись на Ливонию. Прогнозы о том, что война будет легкой, как будто оправдывались. Отряды рыцарей сметали с дороги, взяли 20 городов. Иван Васильевич снова позвал в войско казаков, и они доходили до Риги, сожгли много кораблей, зимовавших в устье Двины. А для того, чтобы крымский хан не вмешался и не напакостил, начали действовать Вишневецкий и Ржевский с царскими ратниками, служилыми и днепровскими казаками. На реке Псел они построили лодки, спустились по Днепру до устья и не обнаружили «в поле ни одного татарина». Как выяснилось, вся орда сидела в Крыму. Ожидала нападения и готовилась его отражать. Ржевский остался на Днепре, а Вишневецкий получил приказ царя идти с казаками на Кавказ, в Кабарду. Помочь ей против ногайцев, собрать войско из горцев, гребенских казаков и вместе с донцами тревожить Крым со стороны Азова.

Хотя Девлет-Гирей был хитрым волком. Раньше его орда всегда ходила на Русь летом, когда был подножный корм для коней. Теперь он наметил набег зимой, решил нагрянуть неожиданно. К этому подталкивал и Сигизмунд. Прислал хану щедрую плату, сообщал, что все силы царя находятся в Прибалтике, южные рубежи оголены. Девлет-Гирей вывел в зимнюю степь 100 тыс. всадников, бросил тремя группировками на Рязань, Каширу и Тулу. Но от казаков полетели тревожные сигналы в Москву, и выяснилось, что не все русские полки ушли на запад. Навстречу татарам выступила рать Михаила Воротынского. Хан узнал об этом от пленных, а из тыла к нему примчались гонцы, в ужасе рассказывали – донские казаки напали на улусы, оставшиеся без воинов, угнали 15 тыс. лошадей. Девлет-Гирей без боя повернул назад. Но еще и ударили морозы, повалили снега. Крымцы рассчитывали взять конский корм в русских селениях, а без него лошади стали падать, всадники замерзали. Воротынский докладывал, что шел за татарами до Оскола «по трупам».

У русских дела выглядели блестяще. Опасаться ударов из Крыма после такой катастрофы не приходилось. А в Ливонии царили полный разброд и паника, многие орденские чины и города склонялись к капитуляции. Но тут-то вмешались другие державы. В Москве появились посольства императора Фердинанда, шведов, датчан, предлагая переговоры. И вместо того, чтобы решительным натиском добить Орден, Адашев с какой-то стати согласился на посредничество датчан. Они брались уговорить ливонцев принять русские условия, и для этого было заключено перемирие на полгода.

Однако царю его советники сумели внушить – перемирие в Прибалтике в данный момент выгодно самой России. Именно сейчас, пока Девлет-Гирей не оправился от бедственного похода, настал подходящий момент нанести смертельный удар по Крыму. Полки из Прибалтики перебрасывались на юг. Под руководством Алексея Адашева и Сильвестра составлялись и зачитывались воззвания о крещении в Крыму святого князя Владимира, о восстановлении креста над древним Херсонесом. Одним из тех, кого увлекла эта пропаганда, был Вишневецкий. Адашев наобещал ему, что он после победы станет князем крымским или, по крайней мере, днепровским.

В феврале 1559 г. Вишневецкого отправили на Северский Донец, он должен был готовить флотилию и атаковать «от Азова под Керчь». Игнатий Вешняков получил приказ ехать на Дон, соединиться с Вишневецким и строить там крепость, базу для походов на Крым. А на Днепр послали брата царского приближенного, Данилу Адашева, поручили строить лодки и «промышляти на крымские улусы». 11 марта Боярская дума приняла приговор собирать войско против хана. Возглавить его должен был сам царь, и Михаила Воротынского отправили на рекогносцировку в Дикое Поле «место рассматривать, где государю царю и великому князю и полкам стояти»…

Начало кампании было многобещающим. Данила Адашев с корпусом из 5 тыс. детей боярских, стрельцов и казаков на лодках появился на Днепре. Здесь к нему присоединились 3 тыс. украинских казаков. Спустились по реке, вышли в море и захватили два турецких корабля. Потом высадились на западном побережье Крыма и наделали колоссальный переполох. Перепуганные татары ринулись бежать вглубь полуострова. Хан силился собрать войско, но в полной неразберихе утратил управление своими подданными. Не мог найти удравших мурз, мурзы не могли отыскать рассыпавшихся воинов. Царские ратники и казаки две недели опустошали города и селения, набрали огромную добычу, освободили тысячи невольников и беспрепятственно отплыли назад.

В устье Днепра остановились. Среди пленных оказалось какое-то количество турок, Адашев отослал их к паше Очакова и принес извинения – объяснил, что царь воюет только с Крымом, а с Османской империей сохраняет мир. Паша и сам приехал к воеводе с подарками, заверил в «дружбе». Хотя своим визитом он, скорее всего, специально задерживал русских. Девлет-Гирей кое-как успел оправиться и с тучей конницы помчался к Днепру, чтобы перехватить флотилию возле порогов. Не тут-то было! Казаки и стрельцы заняли оборону на островах, отразили татар огнем, и хан, потеряв немало всадников, ушел прочь.

Еще одну победу одержали донские казаки атамана Черкашина, разбили крымцев на Донце, прислав в Москву «языков». Несколько легких отрядов татар перехватил и уничтожил Вишневецкий. А Вешняков построил на Верхнем Дону крепость Данков. Эти успехи праздновались по всей стране. Летопись радостно извещает, что «русская сабля в нечестивых жилищех тех по се время кровава не бывала… а ныне морем его царское величество в малых челнех якоже в кораблех ходяще… на великую орду внезапу нападаше и повоевав и, мстя кровь христианскую поганым, здорово отъидоша». Да и впрямь было чему порадоваться. То крымцы к нам «в гости» ходили, а теперь и мы к ним пожаловали!

Хотя удары с Днепра и Дона должны были только подготовить почву для главного наступления. Полки уже стояли на Оке, подвозили обозы, к армии прибыл государь. Оставалось дать команду – вперед! Приближенные убеждали Ивана Васильевича, что победа будет совсем не трудной. Если Крым запросто громят казачьи отряды, сможет ли он противостоять всей русской армии? Но здесь стоит задаться вопросом, имел ли шансы Иван Грозный после Казани и Астрахани завоевать еще и третье ханство? Нет, не имел. Казаки нападали налегке, на лодках. А большому войску, чтобы добраться до Крыма, требовалось преодолеть сотни километров степей – под палящим солнцем, при нехватке воды, продовольствия. Можно вспомнить, какими последствиями обернулись Крымские походы Голицына в конце XVII в. Ворваться в Крым так и не смогли, но потеряли десятки тысяч людей, умерших от перегрева, жажды, болезней. А во времена Голицына граница лежала гораздо южнее, идти предстояло ближе…

Получалось, что советники подталкивали царя в пропасть. Но Иван Васильевич был уже опытным военным. Прежде чем принять окончательное решение, он еще раз проверил возможные трудности и препятствия. Вызвал «для совета» казачьих атаманов и воевод, уже повоевавших в степях. А после обсуждения с ними пришел к выводу – вести армию через Дикое Поле нельзя. Как ни уламывали его Курбский и иже с ним, приказа о походе он не отдал. В войне с Крымом Иван Грозный выбрал другую тактику – ту, которая уже показала свою эффективность. Днепровским и донским казакам он послал повеление по-прежнему тревожить Крым. А казачьи налеты использовал для давления на хана. Отписал Девлет-Гирею: «Видишь, что война с Россией уже не есть чистая прибыль. Мы узнали путь в твою землю…»

Но в это же время поползли по швам столь выигрышные дипломатические комбинации, которые строил Адашев. Весной 1559 г. в Москву пожаловало посольство Литвы. Его ждали уже давно, с нетерпением. Сигизмунд II много раз обещался прислать его – заключать союз против Крыма. Но вместо союза послы с ходу потребовали… вернуть Смоленск! А король в своем послании указал, что он «запрещает» русским «воевать Ливонию», отданную императором под его покровительство. Зато передышкой в Прибалтике Литва, шведы, датчане воспользовались в полной мере. Орден стал получать от них и материальную, и военную помощь, мысли о капитуляции отбросил. А в августе 1559 г. в Вильно был подписан договор о переходе Ливонии в «клиентелу и протекцию» Сигизмунда. Причем в одном из пунктов Литва и Орден обязались честно разделить между собой будущие завоевания в России! Они намеревались уже не обороняться, а наступать! Прибалтийские рыцари настолько окрылились, что даже не дождались окончания перемирия. На месяц раньше вероломно атаковали русские гарнизоны, захватили их врасплох.

А те же самые советники, которые завели политику страны в ловушку, предлагали теперь царю выход – оставить Ливонию. Этой ценой примириться с Литвой, заключить с ней союз и бросить все силы на Крым. Сильвестр наседал на Ивана Васильевича, внушая ему, что ничего другого не остается. Доказывал, что ливонцы и литовцы все-таки «христиане». Стало быть, православному царю надо сражаться не против них, а заодно с ними. Получалось, что Россия разгромила Орден только для того, чтобы подарить его Литве! А после этого требовалось любезно раскланяться с Сигизмундом, подружиться с ним и ради «христианского» единства схватиться с татарами и турками.

Царю подобный поворот совершенно не понравился, он не соглашался. Но в октябре он уехал на богомолье и вдруг узнал, что Адашев в его отсутствие самовольно ведет переговоры с литовцами, выражает готовность уступить их требованиям. А последнюю точку в выборе дальнейшей политики, да и в существовании «избранной рады», поставили украинские казаки. На перевозе через Днепр они перехватили литовских гонцов, везших в Крым грамоту от Сигизмунда. Ее доставили Грозному. Король писал, что направляет к Девлет-Гирею «большого посла с добрым делом о дружбе и братстве» и обещает платить ежегодные «поминки», чтобы хан «с недруга нашего с Московского князя саблю свою завсе не сносил». И с таким «союзником» предлагалось мириться любой ценой! Отдать ему на блюдечке Прибалтику только ради того, чтобы вместе с ним воевать против «врагов Христа»!

После эдаких открытий царь решительно избавился от своих давних советников. Правда, об измене он еще не подозревал. Адашева и Курбского назначил в армию, Сильвестр оскорбился и ушел в монастырь. А войска Иван Васильевич нацелил снова на Ливонию и нанес ей окончательное поражение. Но в Эстонии высадились шведы, датчане. В 1561 г. открыла боевые действия Литва. При таком раскладе воодушевился и Девлет-Гирей, о мире он теперь даже слышать не хотел. Его союз с Сигизмундом из тайного стал официальным.

Война приобрела тяжелый и затяжной характер. А большинство днепровских казаков по-прежнему служило царю. Оставалось в родных местах, защищало их от татар, но и для России казачьи рейды с Днепра и Дона были лучшим средством нейтрализовать хана. Вишневецкий по приказу Ивана Васильевича еще раз ходил в Кабарду, сорганизовал горцев и казаков «промышляти над крымским царем». Но постепенно он разочаровался в русской службе. Южное направление стало не главным, а второстепенным. Здесь уже нельзя было выдвинуться, рассчитывать на громкую славу и дальнейший взлет карьеры. Перспективы стать князем крымским или днепровским, которыми вскружил ему голову Адашев, развеялись как дым. Осталась скромная роль командира небольших отрядов, выполняющих трудные, но не слишком заметные, вспомогательные задачи.

В течение нескольких лет Вишневецкий выжидал, надеялся, но убедился – положение не изменится. Война с Литвой надолго, и наступления на Крым не будет. В 1563 г. он обратился к Сигизмунду, просил принять его обратно. Король обрадовался: гетман подаст пример всей Украине, приведет казаков под его знамена. Обласкал князя, возвратил ему староство Каневское и Черкасское. Однако многие казаки не поддержали такого решения гетмана. Атаманы Савва Балыкчей Черников, Ивашка Пирог Подолянин, Ивашка Бровка и другие объявили, что отказываются ему повиноваться. Хотя и самого Вишневецкого отнюдь не удовлетворило новое положение. Фактически он вернулся к тому же, с чего начинал. Попал на второстепенную должность одного из пограничных начальников. От царя откололся, а от короля ни помощи, ни денег ждать не приходилось. Но тут князю подвернулась очередная авантюра.

В соседней Молдавии уже несколько лет кипели смуты, боярские кланы грызлись и резались между собой. Заговор против господаря Александра Лэпушняну возглавил некий Иоанн Гераклид. Он был греком, солдатом-наемником, служил в разных странах, перешел в протестантскую веру. А в Молдавии придумал себе знатное происхождение, получил помощь от германского императора, на его деньги нанял разношерстное воинство, в том числе отряд казаков. В бою с дружинами господаря одержал победу, Александр сбежал к туркам. Гераклид сел на престол. Но он принялся откровенно грабить страну, ввел огромные подати, обирал даже церкви, напустил в Молдавию протестантов. В 1563 г. народ восстал. Однако и бояре подсуетились. Под предводительством молдавского командующего, гетмана Томши, внезапно напали и перебили наемников Гераклида. Его захватили в плен, и Томша собственноручно забил его до смерти дубинкой. Стал господарем под именем Стефана VII.

Но простонародье не желало подчиняться новому узурпатору, видело в нем очередного боярского ставленника. Хотя враги у Томши были и среди бояр. Одна из группировок вынашивала планы избавиться от владычества султана и перекинуться под власть польского короля. Она сочла, что подходящим господарем может стать Вишневецкий, обратилась к нему. Князь загорелся – почему бы ему не сесть на престол Молдавии? Собрал отряд казаков и ринулся туда. Но он жестоко просчитался. Молдаване восприняли его как очередного самозванца – а самозванцы их уже допекли. Люди объявляли «лучше слушаться одного султана и любого господаря, которого он пришлет, чем терпеть такие мучения и убытки на пользу боярам». К Вишневецкому никто не присоединялся, он очутился в чужой стране среди чужого народа. Томша-Стефан окружил его своими войсками. В надежде выпутаться князь согласился вступить в переговоры. Ему гарантировали безопасность, но обманули. Схватили и выдали туркам. Вишневецкого привезли в Стамбул и предали мучительной казни. Повесили на крюке под ребро. Он был жив еще три дня. В нечеловеческих страданиях ругал своих палачей, хулил их веру, и турки добили его.

А днепровские казаки после отъезда и гибели Дмитрия Вишневецкого раскололись. Старостой Черкасским и Каневским король назначил племянника гетмана, Михаила Вишневецкого. Он увлек часть казаков воевать против русских. Вместе с аккерманскими татарами совершил набег на черниговские и стародубские волости, разорял деревни, осадил городок Радогощ и сжег посад. Но на него выступил северский воевода Иван Щербатый с ратниками, местным ополчением и казаками. Перехватил и наголову разгромил отряд Вишневецкого.

Но другая часть казаков, те самые атаманы, которые вышли из подчинения гетману и не пожелали возвращаться под власть короля, отделилась. Они вспоминали Сечь на Хортице и ушли за пределы литовской территории вниз по Днепру, обосновались за порогами. Они и стали «запорожцами» – или Низовым войском. Доложили в Москву, что они будут и дальше служить царю. Иван Грозный отнесся к ним с полным доверием. Выслал жалованье, боеприпасы, и они возобновили операции против татар. Удивляться такому выбору не приходится. От России украинские жители никакого зла не видели. Зато от крымских союзников короля им доставалось очень крепко. Например, в 1567 г. Сигизмунд готовился к наступлению, собирал большую армию, истратил на нее все средства и не смог вовремя послать дань в Крым. А Девлет-Гирей за такую провинность вполне «официально» испросил разрешения у султана и устроил набег на королевские владения. Что ж, задержка дани оказалась очень хорошим предлогом – хватать полон по украинским селам было куда проще и безопаснее, чем лезть на русские крепости и полки.

У запорожцев появился и новый предводитель. Им стал князь Богдан Ружинский. Он тоже был из очень знатного рода, из Рюриковичей – потомком русских удельных князей. Ему принадлежали богатые села на Волыни, отец имел в литовских войсках чин полковника. Но при татарском набеге (вероятно, в 1557 г.) была убита его мать, в крымском плену сгинула молодая жена, и князь ушел к казакам, посвятил свою жизнь борьбе с хищными соседями. Польский историк Папроцкий писал о нем: «Муж сердца великого. Презрел он богатства и возлюбил славу защиты границ. Оставив временные земные блага, претерпевая голод и нужду, стоит он как мужественный лев, и жаждет лишь кровавой беседы с неверными». Казаки избрали его гетманом – в их среде он получил прозвища «Богданко» и «Черный гетман».

А на татарские вторжения запорожцы отвечали адекватно. Причем в походах к ним охотно присоединялись и те казаки, которые оставались в украинских городах. Из Стамбула и Бахчисарая к Сигизмунду катились жалобы, что они «из года в год, зимой и летом» совершают нападения, угоняют скот, берут пленных. Писали, что в Черкассах, Каневе, Киеве, Брацлаве, Переяславле находится больше тысячи татарских женщин и детей, а дороги через степь стали настолько опасными, что гонцы с ханскими письмами не могут проехать в Польшу – приходится везти их окружным путем, через Турцию. Король реагировал. Посылал казакам гневные требования не трогать татар, угрожал страшными карами. Зато от Ивана Грозного они получали деньги, оружие, боеприпасы. Вот и посудите, кого из монархов казакам было логично считать «своим», кому из них служить?

Схватка с Османской империей

Невзирая на то что России пришлось сражаться с целой коалицией врагов, она справлялась. Царская дипломатия мастерски сумела перессорить между собой Литву, Швецию и Данию. С датчанами удалось заключить мир, со шведами – перемирие. А по Литве Иван Васильевич нанес суровый удар. В 1563 г. сам возглавил поход и овладел одним из крупнейших городов, Полоцком. Однако у Сигизмунда II имелся и тайный козырь – «пятая колонна» внутри России. Как выяснилось позже, князь Курбский пересылал противнику секретные сведения. Благодаря его информации литовский гетман Радзивилл сумел поймать в засаду и разгромить армию Петра Шуйского, выступившую на Минск. А когда расследование стало подбираться к Курбскому, он перебежал к королю. Выдал всю русскую агентуру в Литве, рассказал о состоянии крепостей, расположении войск.

Такие сведения позволили развернуть контрнаступление, и Курбский возглавил один из отрядов, свирепо опустошивший окрестности Великих Лук. А его сообщники остались в русской армии, под разными предлогами саботировали приказы царя. На него совершались покушения, умерла его отравленная жена Анастасия. Оппозиция вовсю орудовала в Боярской думе, оправдывала разоблаченных заговорщиков, смягчала им наказания. Но Иван Васильевич нашел средство и против этой напасти. Обратился напрямую к народу – к воинам, к москвичам, и его поддержали. В 1565 г. был введен чрезвычайный режим, опричнина. Царь стал Грозным не только для внешних врагов, но и для крамольников, отправляя их на плаху.

Хотя нарастали и трудности. Война затягивалась, росли потери. Из Скандинавии пришла чума, унесла множество жертв в народе и в армии – скученность людей способствовала распространению заразы. А у противников России был еще один увесистый камень за пазухой. Польская дипломатия с помощью папы римского и других западных держав подталкивали на нашу страну Османскую империю. Она была на вершине своего могущества. Кроме нынешней Турции, охватывала Балканский полуостров, Венгрию, Молдавию, Валахию, Северное Причерноморье, Грузию, Ближний Восток, Аравию, Северную Африку. Правда, огромная держава уже разлагалась изнутри. Стамбул утопал в роскоши, чиновники и вельможи становились продажными. Их покупали взятками богатые купцы и ростовщики, получали на откуп сбор податей, государственные подряды. Значительную часть рынков в Турции и Леванте стали контролировать флорентийские банкиры. Тут как тут оказывались иностранные дипломаты и шпионы.

Важную роль в политических интригах играл и гарем. Особенную известность в данном отношении приобрела уроженка Украины, жена Сулеймана Великолепного Роксолана. С легкой руки украинских писателей Михаила Орловского, Гната Якомовича, Осипа Назарука, Павла Загребельного, по книгам, телевизионным экранам и театральным подмосткам пошла гулять романтическая история о том, как татары похитили девушку в день свадьбы, как она попала в султанский дворец и сумела красотой, умом и добрым сердцем завоевать сердце правителя. Как пользовалась своим влиянием, отводя удары от любимой родины. Но все это – не более чем сказка.

Девица, которую умыкнули со свадьбы, в Турции считалась бы «второсортной» и шансов попасть во дворец не имела. Для султанского гарема покупали девочек 10–11 лет. Они проходили долгий курс воспитания, их учили танцам, музыке, поэзии, любовной технике. Соответственно, и Роксолана покинула Украину маленькой девочкой. Польский посол Твардовский писал, что она была дочерью священника из Рогатина. Но подлинное ее имя неизвестно. В гареме она получила новое – Хюррем. Об имени Роксолана она, очевидно, не подозревала. Так ее прозвали европейские дипломаты из-за «русского» происхождения: на западе считали, что русские являются потомками древнего народа роксаланов.

А для того, чтобы добиться расположения монарха, красоты и доброты было вовсе не достаточно. В гареме была масса редких красавиц, и карьера представляла целый ряд ступеней: «гезде» (замеченная), «икбал» (побывавшая на ложе), мать ребенка султана. На каждой ступени кипело жесточайшее соперничество. В ходу были клевета, доносы, яды, и проигравшие нередко платили жизнями. Роксолана в полной мере освоила искусство гаремной борьбы. Она сумела пройти этот путь, одолев всех противниц. Дочь священника без колебаний сменила и веру. Она смогла из наложницы стать законной женой Сулеймана. Подсидела его старшую жену, мать наследника престола. Султан выслал ее к сыну, наместнику в Малой Азии, и Роксолана заняла ее место. Это была умелая и коварная карьеристка, и что-что, а судьбы покинутой родины ее интересовали меньше всего.

Она добилась безграничного влияния на мужа и стала центром интриг вокруг трона. Через евнухов и служанок ее расположение старались заслужить сановники, дипломаты, те же ростовщики и купцы, проворачивая свои дела. А главной ее целью стало возвести на трон любимого сына Селима. Роксолана формировала партию своих сторонников, устраняла с пути конкурентов. Был оклеветан и предан смерти великий визирь Ибрагим-паша, один из лучших полководцев Сулеймана. А за его преемника Рустема-пашу Роксолана-Хюррем выдала свою дочь и вовлекла его в заговор против наследника престола Мустафы. Вместе с визирем они убедили султана, что наследник злоумышляет против него. Мустафа и его сын, внук султана, были казнены. А чтобы у Селима вообще не было конкурентов, Роксолана начала уничтожать сыновей Сулеймана от наложниц и случайных связей. Поиски велись по всей стране, и было убито около 40 детей султана. Честолюбивая дама жертвовала и собственными «нелюбимыми» детьми. Ее младший сын Джехангир был другом Мустафы, и его отравили.

Сама она умерла раньше мужа, но у султана остались лишь двое сыновей, оба от Роксоланы – Селим и Баязид. Выросшие в атмосфере злобы и борьбы за власть, они ненавидели друг друга и сцепились между собой. Партия сторонников, созданная матерью, обеспечила победу Селима, Баязид и 12 тыс. его воинов бежали в Персию. Но Сулейман Великолепный выплатил персидскому шаху 400 тыс. золотых, всех эмигрантов казнили, а Баязида с детьми выдали туркам, они были удушены – самому младшему из внуков султана было три года. Теперь наследник у него был только один: Селим.

Султан Сулейман никогда не был другом России. Не терял надежды получить Казань, Астрахань, Северный Кавказ, не отказался даже от «прав» на Рязанщину. Но от прямого столкновения он воздерживался. Понимал, что схватка будет трудной, а плоды пожмут поляки, Рим, германские Габсбурги. Он предпочел повернуть войска на запад, в 1566 г. начал войну против германского императора. Но в походе он умер, на трон взошел Селим II. Вот тут-то стало ясно, какие силы участвовали в интригах Роксоланы, какие друзья окружали ее любимого сына. Его имя не украсили прозвища Великого, Непобедимого, Завоевателя, как у других султанов. Его прозвали Селим Пьяница. Ясное дело, что споили его не правоверные мусульмане и не патриоты Турции. Его закадычным другом и первым советником стал Джао Микуэца, он же Иосиф Наси, богатый португальский еврей. Именно он поставлял вино ко двору, и султан даровал ему монополию на торговлю вином в Османской империи.

Но Иосиф возглавил и личную разведку султана, у него была какая-то отличная сеть осведомителей по всей Европе. Вероятно, он был связан с иезуитами. Селим круто изменил политику отца. Войну на западе прекратил, даже отдал германскому императору часть Венгрии (хотя венгры были против, они считали, что в турецком подданстве им живется лучше). А в Россию в 1566–1567 гг. вдруг понаехали «турские купцы». Они регулярно бывали в нашей стране, но летописи отметили особенный наплыв. Естественно, среди них были не только купцы. Эмиссары султана снова появились в Поволжье, у ногайцев, на Кавказе.

В Казани и Астрахани татарская знать пообещала им – как только придут турки, они поднимут восстание. В Дагестане шамхал Тарковский и хан Тюменский объявили себя союзниками султана. Почуяв, что расклад сил меняется, ногайцы выразили готовность действовать вместе с крымским ханом, на его сторону перекинулись черкесские князья. А в Стамбуле принялись раздувать возмущение по поводу того, что русские построили на Кавказе крепость, Терский городок. Преподносилось, будто царь влез чуть ли не в османские владения, угрожает Закавказью, хочет захватить Азов. В Крым приехал новый наместник Касим-паша, которому предстояло возглавить армию. С ним прибыли корабельные мастера, специалисты по осадам крепостей.

1569 г. начался с подлого удара Литвы. Отряд пана Полубенского, переодетый опричниками, подошел к Изборску. Крепость была сильной, но кто посмеет не пустить приближенных государя? Литовцы захватили город, учинили резню и грабеж, погромили церкви. Закрепиться в Изборске они не успели, сразу же подошли русские войска и вышибли обманщиков. В ответ царь направил свои полки потрепать литовские земли.

Но по весне турецкие корабли привезли в Азов артиллерию, 2 тыс. янычар, команды землекопов. Сухим путем пришли 15 тыс. спагов, отборной турецкой конницы. 50 тыс. крымских татар. План намечался грандиозный. Подняться по Дону, прорыть канал в Волгу, провести туда флот и захватить Астрахань и Казань. Девлет-Гирей возражал. Доказывал, что с каналом ничего не получится. Предлагал вместо этого поход на Тулу или Рязань. Но тут уж Касим ничего не мог поделать, приказ утвердил сам султан.

Ведь одно лишь появление османов на Волге должно было вызвать восстания в Астрахани и Казани.

В июне по Дону двинулось более 100 судов. Войско достигало 90 тыс. человек (вместе с рабочими). Донские казаки такой лавине сопротивляться не могли, да и не пытались. Многие из них находились на службе в Ливонии и Литве. А те, кто был дома, уходили, бросая свои городки. Однако большие турецкие корабли были не приспособлены для плавания по реке. Постоянно садились на мели, их приходилось разгружать, стаскивать. Армада ползла до Переволоки полтора месяца и добралась лишь в августе. Касим-паша разбил лагерь и распорядился приступить к работам.

Царь в полной мере осознавал нешуточную угрозу. Еще в начале года, узнав от своей агентуры и дипломатов о цели неприятельского похода, он отправил в Астрахань воеводу Долмата Карпова с подкреплениями. А когда дошли вести о турецком вторжении, повелел собирать армию в Нижнем Новгороде, командующим назначил своего двоюродного брата, Владимира Старицкого. Приказал ему не дожидаться, пока стянутся все силы. Посадить на струги и лодки тех, кто есть под рукой, и экстренно бросить на выручку Астрахани «плавную рать» под началом князя Петра Серебряного. Хотя Владимир Старицкий долго ехал до Нижнего Новгорода, принялся устраивать торжества и пиры. Полки, прибывшие к нему, так и простояли в бездействии. Да и князь Серебряный вдруг проявил робость. Доплыл до Царицына острова и узнал, что на Переволоке стоят крупные силы. На Волге у турок никаких судов еще не было. Но князь даже не попытался проскочить мимо них. Отступил вверх по реке и остановился.

Иван Грозный еще не знал, что одновременно с турецким нашествием готовился удар изнутри. В заговоре участвовали его приближенные, Басмановы и Вяземский, другие высокопоставленные лица, новгородские бояре, и на престол намечали возвести именно Владимира Старицкого. План был согласован с королем Сигизмундом, с ним заключили письменный договор. Предполагалось убийство царя. У Старицкого под рукой была армия, он должен был идти на Москву и занять ее. А поляки поддержат, за помощь им были обещаны Псков и Новгород. Как раз из-за этого государев двоюродный брат медлил, из Нижнего не выступал, пировал с воеводами и щедро поил ратников, завоевывая популярность.

Царь пытался использовать и дипломатические меры, его послы поехали к паше Кафы, выразили недоумение, что турки двинулись на Россию без всякого повода, объявления войны. Паша бросил послов в тюрьму. Но царь разослал призывы и к казакам. Вот они-то откликнулись сразу. Запорожцы напали на окрестности Очакова, угнали 15 тыс. овец, 3 тыс. волов, табуны коней. А вскоре с Днепра выступил на помощь Астрахани корпус из 5 тыс. человек – соединились черкасские казаки, запорожцы Ружинского, «охочекомонные полки» (то есть из конных добровольцев).

В «Истории Русов, или Малой России» содержится известие, подхваченное многими исследователями, что возглавил поход каневский и черкасский староста Михаил Вишневецкий, причем по приказу короля – дескать, Сигизмунд его послал «на помощь царю под Астрахань, к которой шли турки и татары. Выступив из Черкасс, на дороге присоединил он к себе полки охочекомонные и часть запорожцев». Но это или ошибка, или преднамеренное искажение. Вообще, «История Русов» – весьма ненадежный источник. Она составлялась неизвестным автором во второй половине XVIII в., вобрала в себя массу неточностей, устных преданий. Помогать царю и спасать Астрахань в 1569 г. Сигизмунд никак не мог. Между ними шла война, а рыцарским благородством король не отличался. В это же время он поддерживал связи с заговорщиками в России, да и к Касиму-паше под Астрахань приезжали польские послы. Уговаривали его ни в коем случае не снимать осаду. Обещали, что Сигизмунд поможет туркам, предпримет наступление и отвлечет царские войска. А в следующем году Литва и турки из Астрахани смогут ударить на русских с двух сторон.

Таким образом, можно однозначно утверждать: если упоминание Михаила Вишневецкого не ошибочно, если его не перепутали с каким-то другим казачьим предводителем, то он действовал по собственной инициативе. Впрочем, можно высказать и другую версию. Что приказ короля действительно существовал, и Сигизмунд послал Вишневецкого к Астрахани. Но не в помощь царю, а в помощь Касиму-паше! Обозначить союз, подсобить советами, а заодно стать королевскими глазами и ушами в турецком лагере. Ведь черкасский и каневский староста уже ходил на Русь с аккерманскими татарами. Но Вишневецкий оказался заложником казаков, их настроений – особенно после встречи с запорожцами. Кому хочется быть изрубленным? Вот и вынужден был стать «спасителем» Астрахани. А реальное руководство, скорее всего, осуществлял Богдан Ружинский. Ну а позже, чтобы сохранить лицо, была рождена более красивая легенда.

Тем временем Касим-паша уже успел убедиться, что прорыть канал до Волги и впрямь нереально. Велел перетаскивать суда волоком, с помощью катков, но они были слишком тяжелыми, ничего не получалось. Однако обозначился иной вариант. К паше прибыла делегация астраханских татар и заверила, что корабли ему не понадобятся. Пускай турки побыстрее наступают, а астраханцы обеспечат их судами, будут снабжать войско, откроют ворота города. Касим согласился. Отправил флот с артиллерией и припасами обратно в Азов, а армия двинулась налегке, взяла лишь 12 орудий. 16 сентября турки и татары подошли к Астрахани, и «астороханские люди со многие суда к ним приехали». Начали строить осадный лагерь.

Но воевода Карпов действовал энергично и решительно. Он изготовил крепость к обороне, взял под контроль городские кварталы, патрулировал их, чтобы не допустить мятежа. Ворота перед турками не открылись. А в тылах появились малороссийские казаки, объединились с донскими. Начали партизанскую войну, пресекли сообщение между армией Касима и Азовом. Удар они нанесли не по вражескому войску, а по изменившим астраханцам, захватили и разметали «многие суда». Несколько атаманов с казаками явились к князю Серебряному, сообщили, что путь по Волге расчищен, и провели его флотилию с ратниками в город.

Для турок казачий удар по астраханцам обернулся бедствием – они остались без снабжения. Перед ними была крепость с сильным гарнизоном. Штурмовать ее с 12 легкими пушками нечего было и думать. А вести осаду значило зимовать в голой степи, в кольце казачьих отрядов. Припасов уже не хватало, голодные воины начали бунтовать. 26 сентября Касим поджег лагерь, повел армию назад. Вот тут-то к нему прибыли гонцы султана с польскими послами. Селим писал, чтобы паша непременно держался под Астраханью до весны, что придет новая армия и вслед за Астраханью предполагается вторжение в саму Россию, об этом уже договорились с Сигизмундом. Поляки убеждали пашу в том же самом.

Но выполнить их пожелания Касим уже не мог. Распространялся слух, что вслед за Серебряным идут многочисленные царские полки. А казаки клевали со всех сторон. Турки и татары кричали, что русская армия уже пришла, что их окружают. Армия, теряя дисциплину, покатилась прочь от Астрахани. Но и прямой путь по Манычу перекрыли казаки. Османы не знали их численности, передавали друг другу, что это царские рати. Пробиваться не рискнули, свернули южнее – пошли через прикаспийские степи, без еды, по безводным местам. Падали кони, умирали люди. А в предгорьях Кавказа на них посыпались нападения кабардинцев и терских казаков. Лишь через месяц жалкие остатки воинства добрались до Азова. Однако казаки и в Азов подпустили «красного петуха». От пожара взорвались пороховые запасы, разрушив крепость. Погибла пристань, сгорели военные корабли. Турецкий поход, намеченный на следующий год, был отменен.

Иван Грозный похвалил казаков, наградил щедрым жалованьем. Оценив такое отношение со стороны царя, часть казаков, пришедших с Украины, решила остаться на Дону. В 1570 г. они основали Черкасский городок – будущую столицу войска Донского. Судя по названию, остались черкасские казаки. Это может служить косвенным подтверждением их конфликта со своим начальником. Они не стали возвращаться с Вишневецким на родину, где староста мог отомстить.

Между тем планы заговорщиков тоже сорвались. Они предприняли покушение 9 сентября – как раз в тот момент, когда турки приближались к Астрахани. Но Господь уберег царя. От яда скончалась «в муках, в терзаниях» его вторая жена, кабардинская княжна Мария Темрюковна. Расследование выявило подкупленного царского повара. Он выдал заказчика – Владимира Старицкого. Потянулись нити к другим изменникам в Москве, Новгороде. Разветвленный заговор удалось выкорчевать, около 1,5 тысячи изменников было казнено, других отправили по тюрьмам и ссылкам. Хотя выловили не всех, некоторые сумели скрыться. Вдобавок ко всем бедам еще раз прокатилась чума. От нее вымерла значительная часть русской армии, осаждавшей Ревель (Таллин).

Иван Грозный надеялся, что турки и крымцы после провала под Астраханью образумятся. Его послы ездили в Бахчисарай, Стамбул. Но Селим Пьяница и Девлет-Гирей отвергли мирные предложения. В 1570 г. крымские царевичи круто погромили Кабарду, отомстили ей за помощь русским. Совершили налеты на рязанские, каширские, новосильские окрестности. Появился и Девлет-Гирей. Его отряды были замечены у Тулы, прорывались к Дедилову. Государь собрал на Оке армию во главе с Бельским и Мстиславским. Но татары в серьезные бои не вступали. «Прощупывали» рубежи, хватали полон, а получив отпор, сразу обращались вспять.

А по весне 1571 г. Девлет-Гирей поднял всю орду, присоединились ногайцы. Сперва хан намечал ограниченные задачи, хотел захватить и разграбить Козельск. Но к нему явились уцелевшие изменники во главе с Башуем Сумароковым и Кудеяром Тишковым. Звали идти прямо на Москву. Сообщили, что в России «два года была меженина великая и мор», что войска «в Немцех», а у государя «людей мало». Предложили показать броды на Оке… Иван Грозный получил от казаков донесения о набеге. На Оку вышла армия Ивана Бельского. Ждала возле самых удобных переправ у Серпухова, выслала разведку, но татары не появлялись. Хотя орда повернула в западном направлении. Переправилась через Оку в верховьях реки, обошла русское войско и ринулась к столице.

Бельский узнал и тоже погнал полки к Москве. Мчались без отдыха, чуть-чуть опередили врагов. Влетели в город, отбросили атаку крымцев. Но татары подожгли Москву. Стояла сушь, жара, дерево заполыхало. Случился один из самых страшных пожаров столицы. Люди сгорали, набивались в каменные церкви и задыхались от дыма, лезли в Москву-реку и давили друг друга, тонули. Задохнулся сам Бельский, спрятавшийся в погребе, погибла большая часть его армии. Но и многие татары, кинувшиеся грабить, стали жертвами пожара. Крымцы опасались, что подойдет царь со свежими полками. А Девлет-Гирей в общем-то не рассчитывал на такой успех. Его орда шла грабить налегке, поэтому он предпочел нахватать побольше «ясыря» и повел воинство назад. Перед Сигизмундом он хвастался, что угнал 60 тыс. пленных и 60 тыс. русских погибло в пожаре.

На набег сразу же ответили казаки. Запорожцы «впали за Перекоп», разорили крымские улусы. А волжские казаки отплатили ногайцам, захватили и сожгли их столицу Сарайчик. Но эти удары не шли ни в какое в сравнение с ущербом России. Девлет-Гирей прислал к царю оскорбительный подарок – нож. Дескать, можешь зарезаться. Насмехался, что прислал бы коней, но они «утомились», вывозя добычу. Что ж, положение нашей страны было действительно критическим. Сгорела Москва, огромные потери понесли и войска, и мирное население. Причем после чумы, после долгих лет войны с Ливонией, Литвой, Швецией. Требовалась хотя бы передышка. Царь опять направил посольства в Крым и Стамбул, просил о мире. Шел на очень большие уступки. Соглашался уйти с Кавказа, приказал срыть Терский городок, раздражавший турок. Соглашался платить «поминки» хану и даже отдать Астрахань.

Но теперь врагам России этого показалось мало. В Турции русских дипломатов встретили грубо и заносчиво. Селим II объявил свои условия: «Отдай Казань, отдай Астрахань, а сам стань подручным нашего высокого порога» – требовал, чтобы царь признал себя вассалом Османской империи, таким же, как властители Молдавии или Валахии. В Крыму были настроены еще более решительно. Зачем брать часть, если можно взять все? Прошлый поход показал, как легко громить Русь. Значит, оставалось ее добить. В Бахчисарае уже распределяли наместничества – кому из мурз дать Москву, кому Владимир, Суздаль. Евреи-работорговцы вызывались финансировать поход, а за это получали от хана ярлыки на беспошлинную торговлю в русских городах, по Волге, Оке.

Девлет-Гирей повелел воинам «не расседлывать коней». А вслед за ним и турки намеревались двинуть свои полчища, закрепить владычество над Россией. Стало известно, что Селим просит у Сигизмунда «одолжить» Киев – хочет сделать его промежуточной базой для операций на севере. Молдавский господарь получил приказ султана строить мосты на Дунае и запасать продовольствие для войск. В общем, было ясно, что предстоит жаркая схватка. И речь шла уже не о территориях, не о взятых или потерянных городах. Речь шла о самом существовании России… Но сил у царя было слишком мало!

Множество воинов умерло от чумы. Под Ревелем и в Москве погибли две армии. А ведь дети боярские с малых лет обучались сидеть на коне, владеть оружием. Заменить таких профессионалов было некем. У других пострадали хозяйства, крестьяне умерли от эпидемии или были угнаны татарами. Помещики не могли привести положенное количество ратников. Раньше царское войско умножали черкесы, ногайцы, черемисы, башкиры. Сейчас одни из них перешли к врагам, другие стали ненадежны.

По призыву царя стекались жидкие отряды. Но их еще и надо было разделять. Разгромом Руси непременно воспользовались бы Литва, шведы, взбунтовались бы казанские и астраханские татары. Приходилось усиливать войска в Поволжье, гарнизоны на западных рубежах. Основную армию, на Оке, Иван Грозный поручил самым талантливым полководцам, Михаилу Воротынскому и Дмитрию Хворостинину. Отдал им лучшие части, которые у него имелись: опричников, московских стрельцов, личную царскую гвардию из иностранных солдат. Но этого было мало. Сохранились данные, сколько воинов собралось на Оке. Разрядный приказ сообщал: «И всего во всех полках со всеми воеводами всяких людей 20.043, опричь Мишки с казаки».

Опричь Мишки с казаки – потому что спасать Россию пришел казачий Дон с атаманом Михаилом Черкашиным. Хотя население на Дону было еще небольшим, по разным оценкам отряд составлял 3–5 тыс. человек. А в числе 20 тысяч «опричь Мишки» было еще 2 тыс. казаков. Тысячу волжских казаков наняли за свой счет Строгановы, и пришла тысяча «казаков польских наемных с пищальми». Это были запорожцы. По планам, казакам предстояло действовать на лодках, прикрывать переправы Оки, а если хан будет отступать, нападать из засад, отбивая полон. Но надежды на это были слабыми. Слишком неравными выглядели силы.

Государственную казну эвакуировали в Новгород. В мае, проведя смотр войск, туда выехал и сам царь. Нет, он никогда не был трусом, его не раз видели в боях, в эпицентре пожаров. Но требовалось даже в самом крайнем случае сохранить управление государством – а значит, и само государство. Собственной смерти Иван Васильевич не боялся, относился к ней по-православному. В Новгороде он составил новое завещание. Очень необычное завещание. Здесь и подробная исповедь царя перед Господом, и политическое завещание сыновьям Ивану и Федору – беречь Веру, Отечество, его целостность, крепить самодержавие. Иван Грозный предусматривал даже варианты, что его сыновьям не придется царствовать, что они станут изгнанниками. Писал, что они должны всегда стоять заодно, не позволять стравливать себя. Он на самом деле готовился погибнуть. Но погибнуть он мог только на последнем рубеже обороны, исчерпав все возможности борьбы. Пока царь был жив – и Россия жила.

А на юге скапливались тучи. Села на коней вся крымская орда, ногайцы. К Девлет-Гирею пришли отряды кавказских горцев, ополчения Азова, Очакова, Кафы, Темрюка, Тамани. Султан прислал янычар, артиллерию. Великий визирь Мехмед Соколлу отправил к Девлет-Гирею многочисленных вассалов собственного двора. Исследователи признают, что поход был совершенно не похожим на прежние набеги татар. Раньше они приходили как грабители, не обременяя себя лишним имуществом. Теперь шли завоеватели, с огромными обозами. Численность армии достигала 100–120 тыс., а со слугами и обозными – до 200 тыс.

Летом эти полчища двинулись на Русь. При их приближении крестьяне прятались по лесам, гарнизоны крепостей затворяли ворота. Но неприятели не отвлекались на пограничные города. Их целью была Москва. 27 июля они вышли к Оке у Серпухова. На противоположном берегу заняла позиции рать Воротынского, выставила батареи. Вдоль реки были вбиты ограждения из кольев, препятствие для конницы. Крымские разъезды были отброшены. Однако Девлет-Гирей собрал сведения о местности. Тоже выставил пушки, завязал перестрелку, показывая, будто готовятся форсировать Оку. А главные силы скрытно перебазировались в другое место, ночью стали переправляться через Сенькин брод. Сторожевой полк Ивана Шуйского, стоявший на этом направлении, был опрокинут.

Воевода Хворостинин узнал, что враг уже на левом берегу, и пытался задержать его, спешно направил полк правой руки на рубеж реки Нары. Но он даже не успел выйти на позицию, его с ходу отбросили. Неприятельское войско обошло русскую и по Серпуховской дороге устремилось к Москве. Защитников там вообще не было… Казалось, прошлогодняя история повторяется. Но во главе русских войск стояли другие военачальники. Они не стали наперегонки с противником мчаться к столице, а затеяли другую игру. По дороге между лесов и болот лавина татар и турок растянулась многокилометровой змеей. А наши ратники вцепились ей в хвост, оттягивая на себя.

Хворостинин, собрав всю конницу, бросился в погоню. Ударил на арьергард, которым командовали крымские царевичи, погромил обозы. Хан уже дошел до реки Пахры возле Подольска. Узнав о нападении на тылы, он остановился и выделил сыновьям еще 12 тыс. всадников, чтобы устранили досадную помеху. Но русская пехота, артиллерия, казаки подтягивались следом за конницей и встали возле церкви Воскресения Христова в селе Молоди. Место было удобное, на холме, прикрытом речкой Рожайкой. Здесь поставили гуляй-город, передвижное укрепление из щитов на телегах. А наша кавалерия под натиском крымцев покатилась назад. Удирая по дороге, подвела разогнавшихся татар прямо под батареи и ружья гуляй-города. Врага покосили огнем.

И хан сделал именно то, ради чего предпринимались все усилия. Не дойдя до Москвы 40 верст, повернул обратно. Решил уничтожить русскую рать, а потом уж ему достанется и столица, и беззащитная страна. 30 июля разгорелось сражение. Противник обрушился всей массой. Шесть приказов московских стрельцов, 3 тыс. человек, прикрывавших подножие холма у Рожайки, полегли до единого. Татары сбили с позиций и конницу, оборонявшую фланги, заставили отступить в гуляй-город. Но само укрепление устояло, отражая все атаки. Были убиты ногайский хан, трое мурз. А лучший крымский полководец Дивей-мурза решил лично разобраться в обстановке, неосторожно приблизился к гуляй-городу. «Резвые дети боярские» во главе с Темиром Алалыкиным выскочили из укрепления, порубили свиту и захватили Дивея в плен.

Враг понес такой урон, что двое суток приводил себя в порядок. Но и русская армия оказалась заперта в укреплении почти без еды и фуража, отрезана от воды. Люди и кони слабели, мучились. Воины пытались копать колодцы «всяк о своей голове», но ничего не получалось. Хотя полчища неприятелей не могли долго стоять на одном месте. Они разорили все вокруг, сожрали все продовольствие, какое смогли найти в окрестных деревнях.

2 августа возобновился яростный штурм. Лезущие татары и турки устилали холм трупами, а хан бросал новые силы, волна за волной. Подступив к невысоким стенам гуляй-города, враги рубили их саблями, расшатывали, силясь перелезть или повалить, «и тут много татар побили и руки поотсекли бесчисленно много». Уже под вечер, воспользовавшись тем, что противник сосредоточился на одной стороне холма и увлекся атаками, был предпринят смелый маневр. В укреплении остались Хворостинин с казаками, пушкарями и иноземной гвардией, а конницу Воротынский сумел скрытно вывести по оврагу, двинулся в обход.

При очередном штурме неприятеля подпустили вплотную без выстрелов. А потом из всех ружей и пушек последовал страшный залп – по густой массе атакующих, в упор. Сразу же за шквалом пуль и ядер, в клубах дыма, защитники с криком бросились в контратаку. А в тыл хану ударила конница Воротынского. И орда… побежала. Бросая орудия, обозы, имущество. Ее гнали и рубили. Погибли сын и внук хана, «много мурз и татар живых поимали». Несмотря ни на какую усталость, незваных гостей «провожали» до самой Оки – здесь 3 августа прижали к берегу и уничтожили 5 тыс. крымцев. Многие утонули при переправе. Вышли из крепостей гарнизоны южных городов, прятавшиеся крестьяне, преследуя и истребляя бегущих.

По всей Руси радостно затрезвонили колокола, зазвучали песнопения благодарственных молебнов. Победа! Да еще какая победа! Бесчисленные полчища рассеялись. Передавали, что до Крыма добралось лишь 20 тыс. татар. А турецкие янычары и артиллеристы сгинули до единого. Если татары и ногайцы имели какую-то возможность ускакать, то у пеших воинов, забравшихся так далеко в чужие края, шансов не оставалось. Россия была спасена. А Османская империя получила настолько суровый урок, что сотню лет не предпринимала поползновений на север.

«Бескоролевье» и фальшивка Стефана Батория

В XVI в. Европу расколола Реформация. Но и католицизм постепенно оправился от понесенных ударов. Во второй половине столетия он развил весьма активную политику. Западные банкиры прекрасно осознали, насколько выгодным предприятием является Ватикан. С папским двором переплелись крупнейшие банковские дома Европы: Фуггеры, Медичи, Сакетти, Барберини и др. На Тридентском соборе латинское духовенство приняло программу Контрреформации – наступления на протестантов. Была реорганизована инквизиция. По Европе смрадно закоптили костры, истребляя инакомыслие. С 1540 г. начал действовать орден иезуитов – первая в мире профессиональная международная спецслужба, раскинувшая сети на разные континенты.

В католических странах члены ордена становились советниками и духовниками королей, подправляли их политику в нужное русло. В протестантских государствах выступали шпионами, организовывали мятежи. Неугодные фигуры устранялись руками убийц. В Африку и Азию поехали отряды миссионеров, вовлекать здешние народы в подданство папе. Испанцы огнем и мечом продолжали крестить Америку. На православных обращалось особое внимание. Для римского клира они представлялись не в пример ниже протестантов, их приравнивали к язычникам.

На Востоке плацдармом воинствующего католицизма оставались Польша и Литва. А Россию требовалось сломить военными ударами, чтобы она согласилась подчинить свою Церковь папе. Правда, подобные задумки наталкивались на серьезные препятствия. Во всех войнах русские одерживали верх. Одна из причин состояла в том, что Польша и Литва были объединены только «личной унией» – король у них был общий, а государства разными. У каждого свои законы, свое правительство, своя казна. Они были союзниками, но фактически воевала одна Литва. Поляки плохо поддерживали ее, раскошеливаться не желали, войско пополняли только отдельные паны и отряды шляхты. Но Рим и иезуиты спланировали операцию по объединению Литвы и Польши. Причем слить их требовалось таким образом, чтобы католическая Польша поглотила Литву, где значительная часть населения оставалась православной.

В Польше пост короля был выборным, великого князя Литвы – наследственным, и единство обеспечивалось тем, что польские паны выбирали на свой престол литовских властителей из династии Ягеллонов. Чтобы подчинить литовцев польским законам, нужно было прервать династию. Сигизмунд II был верным проводником католической политики, но и сам он стал пешкой в грязных играх. Две его жены, Екатерина Австрийская и Барбара Радзивилл, были отравлены. Королю подсунули принцессу Елизавету Австрийскую, закрутился роман, и Сигизмунд узнал, что она беременна. Женился на ней, но известие оказалось ложью, Елизавета была бесплодной. Обратился к папе. С точки зрения церкви брак был совершенно противозаконным – Елизавета приходилась родной сестрой его первой жены. Но папа странным образом отказался дать развод.

С Елизаветой Сигизмунд все-таки расстался. Но рядом с королем невесть откуда вынырнул проходимец Юрий Мнишек. Этот тип сосредоточил усилия на том, чтобы король не задумывался о новой женитьбе. Непрестанно тащил ему на забаву самых красивых девиц, не стеснялся даже похищать монахинь. Когда Сигизмунд стал изнашиваться и слабеть, Мнишек подогревал его страсть к прекрасному полу, привозил знахарей и колдуний. А католические прелаты и инквизиция почему-то упорно не замечали вопиющих безобразий во дворце. Себя Мнишек тоже не забывал, получал щедрые награды, стал одним из богатейших панов. Нездоровый образ жизни подрывал силы короля. Он болел, принимал все меньшее участие в государственных делах. Вельможи вертели им, как хотели.

В те же самые годы, когда малороссийские казаки рубились с турками и татарами, у них на родине происходили важные перемены. В 1566 г. Сигизмунд утвердил Статут – свод законов Литвы, сближавших эти законы с польскими. В частности, право владеть землей признавалось только за шляхтой. Простолюдины, как крепостные, так и свободные, могли иметь лишь движимое имущество, а землю должны были арендовать у землевладельца. Но при этом попадали под его полную административную и юридическую власть – любой шляхтич обладал правом суда и расправы в своих имениях.

А польские магнаты и католическое духовенство подталкивали короля к объединению двух государств. Литовские паны выступали решительно против. Однако на руку полякам играла война с Россией. Литва надорвалась, была совершенно разорена, царские войска занимали восточные районы. Развернулась пропаганда, что без слияния с Польшей она погибнет, будет захвачена русскими. В январе 1569 г. в Люблине был созван совместный сейм. Было уже ясно, что король остался бездетным, и предлагался проект создания единой республики, Речи Посполитой. Литовские паны во главе с князем Радзивиллом возмущались, не желали даже слушать об этом. В знак протеста вообще уехали с сейма. Но поляки и католические епископы взялись решать без них. Причем нашли горячую поддержку среди мелкой украинской шляхты. Ее-то притесняли свои, литовские магнаты, не считались с ней. А в Польше шляхта и паны формально считались равными, одним сословием.

В марте король подписал «Люблинскую унию», указ об объединении. Мало того, Украина – Киевщина, Брацлавщина, Подолия, Волынь – отбирались у Литвы под непосредственное управление Польши. Литовские паны опомнились, вернулись на сейм. Кричали, что они не принимали участия в таком решении. Но перед ними разводили руками – сами виноваты, не пожелали заседать с нами. Так что не обессудьте. Война для поляков снова оказалась очень кстати. Восстать против короля литовским князьям получалось совсем не сподручно. Да и шляхту от них откололи. Сейм заседал долго, до августа. Литовцы сперва пробовали упрямиться, бодаться. Но под конец только торговались о принципах объединения, административных границах.

Вот так произошло разделение русских земель, оказавшихся в составе Литвы, на две части, Украину – отошедшую к полякам, и Белоруссию, оставленную литовцам. Родилась Речь Посполитая с общим сеймом, сенатом, общими финансами. Только армии остались разными. Но польский коронный гетман (главнокомандующий) в иерархии стоял выше литовского. А на Украине были установлены польские воеводства – Киевское, Брацлавское, Волынское. Правда, гарантировалось сохранение веры, языка, обычаев. Да и воевод назначили из местных магнатов, они оказались удовлетворены. В 1570 г. Москву посетило посольство, уже совместное, от Речи Посполитой. «По секрету» сообщило, что король тяжело болен, и после него на трон можно будет избрать Ивана Грозного. Но для этого царю предлагали заключить мир – отдать Полоцк, Смоленск, уйти из Прибалтики. Такие поползновения государь отмел, однако назревало столкновение с Турцией, и он согласился заключить перемирие на 3 года.

Новая администрация на Украине занялась и устройством казачества. Это было поручено польскому коронному гетману Ежи Язловецкому, он начал набирать казаков на государственную службу. 5 июня 1572 г. король подписал грамоту о создании реестрового войска. Оно должно было выполнять полицейские функции, наблюдать за порядком, нести пограничную службу и выставлять «залогу» (заставу) возле переправ через Днепр. Именно его начали официально называть в документах «войском Запорожским». Но его численность определялась всего в… 300 человек. А начальником над ними поставили польского шляхтича Яна Бадовского. Титул гетмана он не носил. Да и смешно было бы командиру отряда присваивать один из высших титулов в государстве. Бадовского именовали «старшим войска Запорожского».

Казаки, записанные в реестр, получали определенные права, в том числе на владение землей – хотя в законе оно закреплено не было. Но тем самым подразумевалось, что все остальные казаки вообще не имеют никаких прав. Власть не признавала за ними даже права называться казаками. Они оставались просто «хлопами» – мужиками. Подчиняться таким порядкам днепровские казаки отнюдь не спешили. Теперь уже не только вольница, базировавшаяся в Сечи на ничейных территориях, но и все прочие казаки, черкасские, каневские, немировские, киевские, начали называть себя «Низовым войском». Это понятие стало расплывчатым, распространилось на любые казачьи общины и отряды, кроме рестровых.

А прижать их, вынудить к повиновению власть была не в состоянии. Учреждение реестра стало одним из последних актов Сигизмунда II, вскоре он умер. Между прочим, перед кончиной он советовал своим вельможам пригласить на трон Ивана Грозного. Уж король-то хорошо знал, насколько правдива клевета о «кровожадном» царе, которую распространяли по его указаниям. Ну а ближайший доверенный, Мнишек, как только благодетель испустил дух, обокрал его. Да так обокрал, что короля не в чем было прилично похоронить! Сестра Сигизмунда Анна открыто говорила об этом перед сеймом. Но разговорами все и ограничилось. При польских порядках привлечь магната к суду было проблематично, даже в таком вопиющем случае.

В Речи Посполитой началось «бескоролевье». Все усилия государственных структур, интересы магнатов и шляхты закрутились вокруг выборов нового короля. Кандидатур оказалось несколько: германский император Максимилиан II или его сын Эрнест; шведский король Юхан или его сын Сигизмунд. Католическая партия проталкивала шведские кандидатуры – объединить усилия против России. Но и у русского царя нашлось много сторонников. За него выступали сразу две партии. Одну составила мелкая шляхта. Дело в том, что польские «свободы» вылезали боком не только простолюдинам. Уже и шляхтичи, формально «равные» с магнатами, оказывались перед ними совершенно бесправными. Их унижали, могли отобрать приглянувшиеся имения, разорить по судам, а то и погромить наездом. Мелкие дворяне знали, как царь обуздал своих бояр, и считали его кандидатуру наилучшей.

Вторую партию составили литовские магнаты. Но им хотелось возвести на престол не Грозного, а его младшего сына Федора. Слабого, болезненного. Чтобы от его лица заправляли они сами. Выставляли царю условия, что Федор должен будет перейти в католицизм, за его избрание надо заплатить Полоцком и Смоленском. Иван Грозный такой вариант отверг, да и буйная анархия шляхты его не прельщала. Он указывал – власть должна быть не выборной, а только наследственной. Он связался с другим кандидатом, германским Максимилианом, и предложил ему союз. Пускай император берет себе корону Польши, а ему отдаст Литву. Можно даже и без Литвы. Максимилиан или его сын станет королем, с Россией будет заключен мир. К Речи Посполитой отойдут Курляндия (Южная Латвия) и Полоцк, а русским отдают остальную Прибалтику и Киев. После этого обе державы выступят против татар и турок.

Но демократия в Польше расплескалась вовсю. Схлестывались ораторы и агитаторы. В этой каше крутились агенты Рима, императора Швеции, Франции, Испании, Турции. Щедро сыпали деньги, еще щедрее – обещания. Сторонников покупали и перекупали. Выиграла старая французская королева Екатерина Медичи. Во Франции сидел на троне ее сын Карл IX, а она очень хотела пристроить другого, своего любимца Генриха. За его избрание полякам выплатили миллион ливров, обещали военную помощь против России, альянс с Турцией – Франция давно состояла с ней в союзе. А вдобавок Екатерина от имени сына предоставила избирателям максимальный ассортимент «вольностей». Не только отказ от наследственной власти, но и практически неограниченное расширение прав магнатов и шляхты.

Панам это очень понравилось. В апреле 1573 г. они избрали Генриха Валуа королем. Прибыв в Краков, он выполнил обещания, даровал Речи Посполитой «Генриховы артикулы» с правом «liberum veto»: отныне даже одному депутату на сейме достаточно было крикнуть «не позволям!» – и решение не проходило. Все это привело к беспределу «шляхетских свобод», а короли стали марионетками в руках панов, способных легко заблокировать любой их шаг. К Ивану Грозному Генрих обратился о мире, но начал готовиться к войне, просил помощи у брата, французского короля, у турок.

Но и русский царь в полной мере использовал передышку. Победа при Молодях коренным образом изменила обстановку на юге. Девлет-Гирей обратился с просьбами о мире. Даже денег не просил, что было для крымских ханов совсем уж необычно. Цинично писал: «С одной стороны у нас Литва, с другой черкесы, будем воевать их по соседству и голодными не будем». Правда, все-таки клянчил вернуть Казань или хотя бы Астрахань – напоминал, что царь сам обещал ее. Иван Грозный отвечал тоже откровенно – дескать, тебя этими предложениями «тешили, но ничем не утешили», а сейчас подобные требования «безрассудны».

Конечно, он понимал, что любые договоры и примирения с Крымом могут быть только временными – пока побитые хищники зализывают раны. Поэтому он затеял грандиозное дело, строить засечные черты. Граница сдвигалась на 150–200 км на юг.

Еще до сожжения Москвы, выдвигаясь в Дикое Поле, возводились крепости Орел, Болхов, Епифань. Теперь эти города соединялись единой системой укреплений. В лесах рубились сплошные завалы, на открытых местах копались рвы и насыпались валы до 15 м. А поверху ставились частоколы. В промежутках между крепостями засеки прикрывались острожками, постами, укрепленными слободами. Большая засечная черта протянулась на сотни километров от притока Оки р. Суры до притока Днепра Десны. От города Алатырь на Темников – Шацк – Ряжск – Данков – Новосиль – Орел – Новгород-Северский.

Службу на засечных чертах несли казаки. Они становились и населением новых мест, и строителями, и защитниками. В казаки верстали пограничных крестьян, привычных жить с оружием в руках. Привлекались тульские, брянские, рязанские, мещерские казаки. Приглашали и донских, волжских, яицких. Сюда переселялись и украинские казаки, в Орле возникла Черкасская слобода. Возможно, это были те же самые «польские казаки с пищалями», которые сражались при Молодях. Большая засечная черта перекрыла путь для крымских набегов. Отныне крестьяне избавлялись от постоянного страха перед степняками, стало возможным осваивать огромные пространства плодороднейших черноземных земель, до сих пор лежавших нетронутыми.

Известия о великой победе царских войск над турками расходились и по Османской империи. Посланник Хуана Австрийского доносил из Стамбула – балканские христиане ждут, что придут русские и прогонят турок. Венецианский посол в Турции докладывал: «Султан опасается русских… потому, что в народе Болгарии, Сербии, Боснии и Греции весьма преданы московскому великому князю». В Москву потянулись эмигранты и изгнанники из балканских стран, связывали с царем надежды на освобождение. Подобные настроения вызвали очередную смуту в Молдавии. В России жил сын одного их молдавских господарей Иоан Водэ. Он состоял на службе у царя, был женат на дочери князя Симеона Ростовского, но его семья погибла в эпидемии чумы. Иоан поехал в Стамбул в составе русского посольства и там перешел на службу к султану. Вполне возможно, что он оставался агентом царя.

Селиму Пьянице поступили сведения, что господарь Богдан Лэпушняну активно сносится с Речью Посполитой, окружил себя польскими советниками, выдал замуж сестер за польских магнатов. Султан низложил его, послал Иоана Водэ с турецкими отрядами. Причем Богдан Лэпушняну никакой помощи от Речи Посполитой не получил и тоже приехал в Россию, попросился под покровительство к Ивану Грозному. А заговоры и интриги в Молдавии не прекращались, двор господаря здесь уже традиционно был настоящим осиным гнездом. Но Иоан Водэ взялся энергично наводить порядок, и ясно, с кого он брал пример. В народе он заслужил прозвища Храброго, Грозного, а у знати – Лютого. Заговоры раскрывал, у изменников конфисковывал имущество и казнил. В предвыборной кампании в Польше дипломаты господаря активно поддерживали кандидатуру Ивана Грозного.

Иоан Водэ взял курс на освобождение своей страны. Когда турки в два раза увеличили дань с Молдавии, отказался платить и начал готовиться к войне. Призвал в войско чернь, крестьян. Обратился за помощью к соседям, но в Польше трон достался Генриху Валуа, другу турок. Зато откликнулись казаки. Черкасский староста Михаил Вишневецкий теперь был занят на сеймах, ездил для переговоров за границу. Его замещал обозный (начальник артиллерии) Иван Свирговский. Он собрал по днепровским городам 1200 человек и повел в Молдавию, казаки выбрали его гетманом. Подали помощь и запорожцы, прислали флотилию «чаек», 600 казаков под началом кошевого атамана Покотило. Иоан Водэ ставил казаков инструкторами, они обучали молдаван владению оружием.

Султан такого своевольства, конечно, не потерпел. Новым господарем Молдавии назначил Петра Хромого, весной 1574 года послал армию, 30 тыс. турецких воинов и 70 тыс. вспомогательных войск своих вассалов, господаря Валахии и князя Трансильвании. Но возле Фокшан передовой отряд, 900 казаков и молдаван, неожиданно напал на врагов. Возникло замешательство, покатился разброд. А в это время подоспел господарь с основными силами, неприятелей наголову разгромили. Развивая наступление, молдаване с казаками заняли Бухарест, вышли к Дунаю. Запорожцам было поручено взять города на Днестре и Дунае – Измаил, Килию, Акерман. Но они овладели только посадами, турки укрылись в крепостях, захватить их казаки не смогли.

А султан собрал новую армию. Призвал крымскую орду. Кроме того, турки навели связи с молдавскими боярами и перекупили их. Один из них, Иеремия, охранявший переправы на Дунае, за 30 тыс. сребреников пропустил вражеское войско и послал господарю ложное донесение, что наступают небольшие силы противника. Иоан Водэ решил встретить турок, повел на них 35 тыс. казаков и своих воинов. Встретил противника у Кагульского озера, решил все-таки сражаться. Но во время битвы бояре вдруг изменили, перекинулись к туркам. Войско господаря было разбито. В это же время с востока появилась татарская конница. Выплеснулась в тыл молдаванам. Их окружили возле Рокшан. Молдаване и казаки три дня жестоко отбивались в кольце. Наконец, Ион Водэ вступил в переговоры и согласился сдаться, если ему и его воинам сохранят жизнь. Но его обманули. Схватили и обезглавили, тело привязали к четырем верблюдам и разорвали на части. Перебили и других пленных. Свирговский был казнен вместе с господарем. Полковник Ганжа, действовавший отдельно от гетмана, собрал остатки казаков, сумевших выбраться из мясорубки, и сумел с боями прорваться на родину. А Молдавия была так опустошена татарами, что народ об этом помнил сотни лет спустя.

Однако и в Польше ситуация не успокоилась. Генрих Валуа был королем всего несколько месяцев. Во Франции умер его брат Карл IX. Екатерина Медичи срочно известила любимого сына. Генрих устроил шикарный банкет. Напоил столичную знать и придворных до положения риз, переоделся, нацепил на глаз повязку, сел на коня и в сопровождении пяти приближенных удрал от своих подданных. А заодно украл драгоценности польской короны. За королем организовали погоню, едва не схватили. Но в бешеной скачке он все же сумел оторваться от панов и пересечь границу. В итоге стал французским королем Генрихом III, а в Речи Посполитой вновь началось «бескоролевье». Опять забурлили предвыборные страсти, сыпалось золото, лилось вино. Паны и шляхта стали входить во вкус «демократии» – получать подачки и пировать за счет кандидатов оказалось приятно.

На этот раз фигурировали два основных претендента. Император Максимилиан – его сторону держал и Иван Грозный. Вторым всплыл вассал Османской империи, князь Трансильвании Стефан Баторий. Его поддерживали турки. Султан прямо пригрозил панам: если королем станет Максимилиан или русский кандидат, он объявит Польше войну. Но на Батория сделал ставку и папа римский, кампанию в его пользу вели епископ краковский и коронный гетман Замойский. Этот мелкий князек был одним из лучших полководцев в Европе. Он получал щедрое финансирование от католической партии. Да и сам подыгрывал, принимал любые обязательства, заманчивые для избирателей. Подтвердил «Генриховы артикулы», обещал даже жениться на 50-летней сестре Сигизмунда II Анне, то есть остаться без наследников. А в качестве политической программы обещал союз с турками и победоносную войну с Россией.

Но и русские не теряли времени, укрепляли свои позиции на юге. Ведь строящиеся засечные черты, ко всему прочему, позволяли более эффективно взаимодействовать с донскими и днепровскими казаками. Через новые крепости им шло снабжение. Совместными силами осуществлялась разведка. Так, мещерским казакам предписывалось делать разъезды «вниз по Дону до Волжской переволоки». На Дон царь посылал даже высших сановников. Один из ближайших его приближенных, Василий Грязной, попал в плен к татарам, когда с казаками совершал разведку на р. Молочную – совсем рядом с Крымом (государь выкупил его за 2 тыс. рублей).

Девлет-Гирей еще и дополнительно усугубил вражду с казачьим Доном. До сих пор в Азове соблюдался негласный «нейтралитет», казаков пускали в город торговать, местные купцы имели на этом немалые выгоды. Но хан жаждал отомстить Михаилу Черкашину за помощь царю под Москвой. Когда в Азов приехал сын атамана, Данила, ханские люди схватили его и увезли в Крым. Казаки возмутились, решили помочь атаману. Выступили как один, напали на Азов. Ворвались в посады, разграбили, взяли в заложники 20 «лучших людей», в том числе Сеина, шурина турецкого султана, и предложили отпустить их всех в обмен на Данилу. Но Девлет-Гирей предал атаманского сына мучительной смерти. В ответ были убиты заложники. Взятие Азова взбудоражило всю Османскую империю. Султан остался очень недоволен действиями крымского хана, писал ему: «А ведь, де, Азов казаками и жил, а казаки, де, Азовом жили, о чем, де, у них по ся места все было смирно. Нынче, деи, ты меж казаков и Азова великую кровь учинил».

А днепровские казаки поднялись расквитаться за Свирговского и своих товарищей, убитых в Молдавии. Большие отряды, достигавшие нескольких тысяч человек, неоднократно прокатывались по окрестностям Аккермана, Очакова, Ислам-Кермена. Зимой 1574/75 г. Девлет-Гирей вынужден был держать всю свою орду на Днепре – ждал казачьего набега на Крым. В марте стало известно, что казаки нацелились ударить не на Крым, а на Очаков. На них послали мурзу Дербыша с войском, но казаки разбили его и прогнали. С аналогичным результатом окончились бои с татарскими мурзами в мае-июне. Казаки все чаще выходили в море. В походах с русскими воеводами они научились, какие лодки лучше строить, как высаживать десанты. Теперь успешно действовали самостоятельно. Флотилиями в несколько десятков «чаек» налетали на прибрежные селения, грабили. Турки высылали против них военные корабли с пушками. Но казаки быстро поняли, как бороться с ними. Атаковали, проскакивая в «мертвое» пространство, где орудия их не доставали, и лезли на палубы, на абордаж.

Низовые казаки по-прежнему поддерживали связи с Москвой. Весной 1575 г. Девлет-Гирей узнал от своей агентуры и пленных, что Иван Грозный «грамоты днепровским казакам писал не по однажды, ходите, деи, вы под улусы крымские», присылал им в помощь «московских казаков», служилых и донских. Но на Русь после полученной взбучки хан идти не рисковал. А «ясырь» был нужен. Выручку от прошлогодних молдаван воины уже потратили. Что ж, казачьи нападения стали отличным поводом нарушить союз с Речью Посполитой. Летом 1575 г. Девлет-Гирей повел орду на Украину.

Казаки узнали о приближении большого войска по переполоху птиц и зверей в степи, сообщили киевскому воеводе Константину Острожскому. Он успел собрать ополчение. А стаи казачьих лодок вышли к переправам через Днепр. Налетели на крымские авангарды, сорвали форсирование реки. Но хан схитрил. Отвел войско и затаился, выждал. Своевольная шляхта из отрядов Острожкого быстро стала разъезжаться по домам. Девлет-Гирей в сентябре ринулся к другим местам переправы, орда хлынула за Днепр и проутюжила земли до Тернополя, нахватала огромный полон. Но хан тут же получил ответный удар. Гетман Ружинский с казаками «впал за Перекоп… учинив великие опустошения».

В последующих украинских источниках можно встретить известия, что Ружинский после этого совершил первый морской поход в Малую Азию. Захватил и разрушил Трапезунд (Трабзон), Синоп, нагрянул даже в Стамбул, пошерстив предместья. Но это лишь легенда. Запорожцы очень чтили Ружинского, сохраняли о нем самую светлую память, и в устных преданиях ему приписали дела, которые будут совершать другие предводители, лет через 30–40. В 1570-х гг. казачьи флотилии так далеко еще не забирались. Довольствовались северными берегами моря. До нас дошли турецкие жалобы в Польшу с перечислениями нападений, подробными списками ущерба. Разгром таких крупных городов, как Трапезунд и Синоп, набег на Стамбул, вызвали бы колоссальный дипломатический скандал, если не войну. Но в переписке они не упоминаются. Да и не было для них времени в промежутке между известными нам осенними и весенними операциями Ружинского. Поздней осенью и зимой на Черном море бушуют сильные штормы. Плавания на легких чайках невозможны, и казаки зимних морских походов никогда не совершали.

А в Польше предвыборная борьба чуть не переросла в вооруженную. Магнаты, как польские, так и литовские, объединились на стороне Максимилиана – император был стар, скоро должен был умереть. Значит, предстояли новые выборы, новая торговля короной, выгодные назначения и пожалования в обмен на избрание. Но мелкая шляхта возбудилась обещаниями Батория. Альянс с турками и татарами обезопасит их имения – после осеннего набега Девлет-Гирея этот аргумент был очень весомым. А война рука об руку с султаном и ханом сулила победу над Россией – несметную добычу, награды, завоеванные земли. В декабре 1575 г. на избирательном сейме паны добились, что большинством голосов был избран Максимилиан. Но шляхта взбунтовалась. Завопила, что не хочет быть «под немцами», и выкрикнула Батория.

Как доносил русский дипломат Бастанов, шляхтичи «тех панов хотели побить», «учили из луков и самопалов стрелять». Магнаты бежали, сторонники Батория заняли Краков, захватили королевские регалии. Таким образом, две части избирателей выбрали двух королей. Выиграть должен был тот, кто окажется сильнее и оперативнее, приедет в Польшу и возглавит свою партию. Но старенький и нерешительный император задержался в своих владениях. Принимал поздравления, переписывался со сторонниками. Только выслал отряды на карпатские перевалы, чтобы не пускать Батория в Польшу. А соперник с небольшой дружиной сорвался с места, горными тропами обошел заставы, прискакал в Краков и был коронован королем.

Для России это означало войну. Не только с Речью Посполитой, но и с Крымом, а может быть, и с Османской империей. Москва готовилась к такому развитию событий. Как стало известно Девлет-Гирею, зимой 1575/76 г. к гетману Ружинскому «и всем днепровским казакам» приезжал посланец царя. Иван Грозный обещал прислать боеприпасы, приказывал ударить на Козлов (Евпаторию), и казаки обязались «государю крепко служити». По данному поводу хан собрал совещание своих вельмож. Предположил, что казаки сперва будут брать Аккерман и Очаков, а татары останутся в безопасности «за спиной» турок. Но мурзы возразили: «Если придет много людей на лодках, города их не остановят… Когда и на кораблях к ним приходят турецкие стрелки, они их побивают и города берут».

Однако перемены в Польше воодушевили хана. Он даже презрел тревожные донесения, весной 1576 г. вывел в поле 50 тыс. всадников. Впервые после разгрома у Молодей решился вести их на Русь. Но в Москву понеслись от разведки сигналы опасности. Чтобы прикрыть границы и строительство засечных черт, Иван Васильевич развернул на Оке полки, сам выехал к армии. Впрочем, до боев дело не дошло. Хан узнал, что его ожидают крупные силы, а кроме того, получил подтверждения, что в низовьях Днепра и на Дону собираются казаки, намереваясь ударить по его тылам. От Молочных Вод татары повернули назад.

Казакам тоже стало известно, что орда возвратилась в Крым. Они изменили планы. Трехтысячное войско Ружинского вместе с пришедшими к нему донскими казаками осадило главную турецкую крепость на Днепре, Ислам-Кермен. Подвели мину, взорвали башню и взяли город. Но Ружинский, готовясь к штурму, неосторожно стоял «на плохом месте» и при взрыве погиб. А Девлет-Гирей прислал подмогу, татары ударили на казаков, грабивших Ислам-Кермен, многих перебили, другие отступили.

Во многих исторических работах приводится рассказ, как Ружинский накануне своего последнего похода обратился к Баторию. Описал ему подвиги и достижения казаков, и король высоко оценил их, 20 августа 1576 г. издал универсал, даровавший запорожцам войсковые права, «вольности», города, обширные земли, прилегающие к Сечи и отбитые казаками у татар. Современная украинская историческая наука и государственная пропаганда приняла этот сюжет на официальном уровне. Преподносит его как один из актов рождения украинской государственности! Хотя «казачий универсал» Батория от 20 августа 1576 г. – не более чем фальшивка. Ее сфабриковала запорожская верхушка уже в XVIII в., пытаясь оспорить у царской администрации свои права на прилегающие области. Это однозначно доказали не только немецкий историк Г.Ф. Миллер, но и столь компетентный исследователь Сечи, как Д.И. Яворницкий.

Баторий никак не мог наградить казаков за их подвиги, да еще и землями, принадлежавшими крымскому хану. Скорее, покарал бы. Потому что союз с ханом и Турцией был основой его политики, оглашался в его предвыборных программах. Даже термина «запорожцы», употребляемого в универсале, в ходу еще не было. Запорожское войско существовало только одно – реестровое, тот самый отряд из 300 человек, который был создан в 1572 г. Но Баторий, едва взойдя на престол, одним из первых своих актов расформировал его! В угоду хану и султану.

А прочих казаков в 1576 г. называли «низовцы», «низовые казаки». Да и Сечь в это время находилась не в Запорожье. Она была еще маленькой и «кочевала», несколько раз меняла местоположение. Сам Баторий писал туркам, что «низовцы живут около московских границ за Днепром». Это согласуется с преданиями запорожцев, что Сечь в стародавние времена располагалась в Седневке, недалеко от Чернигова. А как раз около 1576 г. казаки создали еще одну базу, на притоке Днепра – реке Самаре, построили ее на острове в «дубовой товще». Позже, когда главная база переместилась в Запорожье, крепость на Самаре была переоборудована в казачий Пустынно-Николаевский монастырь, прославившийся чудотворной Самарской иконой Пресвятой Богородицы. Но низовцы жили и в других местах. Напомню, это имя относили ко всем нереестровым казакам. Татары сообщали, что к предприятиям низовцов присоединяются люди из Брацлава, Канева, Немирова, Черкасс.

Обращение Ружинского к Баторию не согласуется и по времени. Гетман погиб или раньше, чем новый король сел на трон (коронация 1 мая 1576 г.), или сразу после этого. Да и вряд ли стал бы обращаться. Приказ о последнем походе он получил от Ивана Грозного. Донесение о разрушении Ислам-Кермена и гибели Ружинского казаки тоже послали не в Польшу, а в Москву. Причем поражение и потеря своего командующего не деморализовали казаков и не снизили их активности. Наоборот, они жаждали посчитаться с «басурманами». Посыпались непрерывные нападения. За лето 1576 г. отряды днепровских и донских казаков по 3–4 раза налетали на окрестности Очакова, Аккермана, Бендер, угоняли скот, врывались в городские посады. В документах замелькало имя нового гетмана низовцов – Шаха. Кстати, он тоже жил не в Запорожье, а в Немирове.

Ну а Баторий как раз в это время взялся налаживать отношения со Стамбулом и Бахчисараем. Но от султана и хана на него хлынул целый поток жалоб. Требовали оплатить убытки, наказать виновных. Паны оправдывались, что набеги совершают «своевольные люди», «беглецы из разных стран», и за их действия король не отвечает. Уверяли, что предводителей походов, которых назвали турки, «князей Мысько и Васыля», в Польше не знают и не ведают. А Баторий свое отношение к казакам выразил в письме к крымскому хану в 1577 г.: «Мы их не любим и не собираемся их беречь, даже наоборот, собираемся ликвидировать, но в то же время не можем держать там (на Украине) постоянное войско, чтобы им противодействовать».

Куда направить сабли?

Баторий не сразу сумел приступить к реализации тех планов, ради которых его возвели на престол. Ему пришлось разбираться с мятежными панами, его не признали Пруссия и вольный город Гденьск – законным королем они провозглашали Максимилиана. В Турции в это время скончался Селим Пьяница. Султаном стал его сын Мурад III. При вступлении на престол он сразу велел удушить пятерых своих братьев, младшего из которых буквально оторвали от материнской груди. Но в политике Мурад был куда более осторожным, чем отец. Для еврея Иосифа Наси, которого иностранные дипломаты почтительно именовали «дон Иосиф», дорога ко двору закрылась навсегда. Великий визирь Мехмет Соколлу, соавтор проектов наступления на Россию, сумел удержаться на своем посту, но его влияние значительно снизилось. В Персии начались междоусобицы, и Мурад III рассудил, что там можно поживиться гораздо легче. Колонны его янычар, артиллерии, конницы запылили по дорогам на восток.

А в Крыму умер старый враг России Девлет-Гирей. Престол занял его сын Мехмет-Гирей. Но жен у крымских ханов было много – а соответственно, и царевичей в избытке. Турецкого обычая избавляться от родственников здесь не было. Братья Мехмета от разных матерей считали себя ничуть не хуже его. Начались возня, интриги. Новому хану, чтобы его не свергли, срочно требовалось заслужить поддержку орды. Сделать это можно было только одним способом – захватить побольше «ясыря». На Русь идти было опасно: как бы, наоборот, не растерять авторитет. Мехмет-Гирей устремился на Украину. Выжег и разорил всю Волынь, угнал 35 тыс. невольников, полмиллиона голов скота. Речь Посполитая оставалась союзницей Крыма, но хан в очень вежливых тонах отписал Баторию, что он вовсе не нарушал мира. Просто крымцы «искали» собственных врагов, князя Острожского и низового гетмана Шаха. Правда, искать-то их было незачем. Все знали, что Острожский находится или в Киеве, или в своей резиденции, Остроге. А Яков Шах базировался в Немирове. Но к этим городам, где можно было получить отпор, татары даже не приближались.

Тем не менее Баторию пришлось притвориться, будто он поверил, отослать хану крупные суммы во избежание дальнейших набегов. Но Мехмет-Гирей обратился и в Москву. Причем царю он преподносил свой поход как разрыв союза с Польшей. Выражал готовность стать лучшим другом России, а ради дружбы просил «всего ничего»: отдать Астрахань, заплатить 4 тыс. рублей и свести казаков с Дона и Днепра. Ему послали «в подарок» тысячу рублей, разумеется, без Астрахани. А насчет казаков ответили стандартной отпиской: днепровские – подданные польского короля, а донские – «беглецы российские и литовские», ни от кого не зависят, и их велено казнить, если они появятся в государевых владениях. Хотя многие казаки находились не только во владениях царя, а в его войске. Как раз в это время Иван Грозный возглавлял поход в Прибалтику, взял ряд городов. А по окончании кампании дал пир всей армии, поднимал победные чаши с простыми воинами, в том числе и с казаками.

Ну а днепровские казаки-низовцы добавили головной боли Баторию. После недавней резни, которую турки и татары устроили в Молдавии, население ненавидело их ставленника, господаря Петра Хромого. Многие молдаване уходили к казакам. В Сечи жил побратим гетмана Шаха, Иван Подкова – свое прозвище он получил за могучую силу, ломал пальцами лошадиные подковы. Происхождение его неизвестно. Но он объявил себя братом казненного господаря Иоана Водэ, стал собирать отряд. Об этом услышали в Молдавии, к нему поехали делегации, звали выгнать Петра Хромого. Яков Шах поддержал его, привел 600 казаков. Вместе с отрядом Подковы неизвестной численности они отправились в Молдавию. Как только они появились, полыхнуло восстание. Петр Хромой сбежал. Казаки и повстанцы в ноябре 1577 г. заняли столицу, Яссы, Подкову провозгласили господарем.

Хромой получил помощь от турок и вернулся. Но и Шах с Подковой созвали уцелевших ополченцев Иоана Водэ, сорганизовали армию. Петра разбили и прогнали. Мурад III был в бешенстве. Срывать поход своих главных сил на Персию он не хотел. Но приказал пашам дунайских и черноморских городов направить воинов на подавление мятежа. А Баторий очутился в чрезвычайно неприятной ситуации. Казачий переворот в Молдавии грозил войной с Турцией, очередными крымскими набегами. Чтобы выпутаться, он вмешался на стороне турок. Отписал брату, князю Трансильвании Христофору, чтобы выступил и помог Петру возвратить престол. Когда враги двинулись с разных сторон, Подкова понял, что удержаться у него не получится. Лишних жертв он не желал, распустил молдавское ополчение. А сам с Шахом и казаками вернулся на Украину.

По дороге они заехали в Брацлав, и здешний воевода стал уговаривать отправиться к королю, оправдаться перед ним. Доказывал, что Баторий, конечно же, поймет благородные намерения казаков, простит самовольство и возьмет их под покровительство. Шах не поверил, продолжил путь домой. А Подкова поддался. Решил, что короля можно убедить помочь Молдавии. Свернул в Краков. Однако король даже не пожелал встречаться с ним. Когда узнал, что Подкова едет к нему, велел арестовать. Во Львове казака схватили, и Баторий в угоду туркам приговорил его к смерти. На рыночной площади перед казнью казачий предводитель сказал: «Меня привели на смерть, хотя в своей жизни я не совершил ничего такого, за что заслужил бы подобный конец. Я знаю одно: я всегда боролся мужественно и как честный рыцарь против врагов христианства…». Обезглавленное тело Подковы казаки выкрали и похоронили в Каневе в одном из монастырей. А Шах продолжил нападения на турецкие и крымские владения.

Однако положение Батория постепенно выправлялось и укреплялось. Ему деятельно помогали папа римский и орден иезуитов. Координировать операции против России начал один из иерархов ордена, Антонио Поссевино, лично поехал в Швецию. До сих пор она соперничала с Речью Посполитой, две державы действовали разрозненно. К тому же Швеция была протестантской страной. Но Поссевино сумел обратить короля Юхана в католицизм и помог заключить союз с поляками.

Германский император Максимилиан умер, и польская оппозиция лишилась своего кандидата. А преемником императора стал его сын Рудольф II, воспитанник иезуитов. Он повернул политику от конфронтации с Баторием к дружбе, начал помогать ему. Король взялся наращивать свою артиллерию, в больших количествах отливались орудия. Много пушек передал ему курфюрст Бранденбурга. А итальянские инженеры предоставили Баторию новейшее секретное оружие – мортиры. Они могли стрелять зажигательными бомбами, поджигать деревянные русские крепости. Поток золота из Ватикана и от западных банкиров позволил королю формировать новую армию. Он в огромных количествах вербовал немецких и венгерских наемников. Впервые провел мобилизацию среди польских крестьян. Над ними ставили иноземных инструкторов и делали из них солдат.

Вот теперь-то Баторий обратил внимание на казаков. До сих пор они были для него досадной помехой, уничтожить их накануне большой войны было нереально и опасно – начнется восстание. Но король придумал использовать казаков в собственных нуждах. Для этого их в первую очередь следовало расколоть. В сентябре 1578 г. Баторий издал универсал «Соглашение с низовцами». С кем из низовцов он вел переговоры, история вообще умалчивает. Но ведь само название подразумевало, что «соглашение» вырабатывалось совместно, и какие-то неведомые делегаты низовцов приняли его от лица всех казаков! А в универсале объявлялось, что король восстанавливает упраздненное им реестровое войско Запорожское, оно будет находиться на государственной службе, получать жалованье. У него будет свой гетман, король жалует ему «клейноды», официальные регалии – булаву, знамя, бунчук и войсковую печать. Пожаловал и полосу земли вдоль Днепра, от Чигирина до городка Трахтемирова, он стал центром войска.

Но численность реестрового войска определялась всего в 600 человек. Оно приносило присягу на верность королю, подчинялось старосте Черкасскому и Каневскому, а непосредственным начальником, гетманом, был назначен один из адъютантов Батория, поляк Ян Оришевский. Другие командные посты тоже достались полякам. Да и громкий титул гетмана предназначен был только потешить самолюбие казаков. В иерархии Речи Посполитой Оришевский сохранял чин поручника.

При этом снова подразумевалось, что остальные казаки «ненастоящие», теряют право называться казаками, предпринимать какие-либо операции. Но они, разумеется, не выразили никакого желания признавать подобные «соглашения». Настоящими-то низовцами они считали себя и действительно были ими. Однако теперь Оришевский стал королевским посредником в сношениях с ними, старался контролировать их через реестровых. А для воздействия на вольную казачью массу Баторий использовал другого своего помощника, Самуила Зборовского. Это был знатный польский магнат, по натуре буйный и невыдержанный. Он участвовал в возведении на престол короля Генриха Валуа. Но на пиру после его коронации по пьяному делу убил высокородного аристократа Андрея Валовского. Суд приговорил Зборовского к изгнанию, и он уехал к казакам, участвовал в их предприятиях.

Потом отправился в Трансильванию, к Баторию, стал его приближенным. А сейчас его снова запустили в казачью среду. Гетман Шах после казни Подковы не верил королю и подчиняться полякам не желал. Еще один лидер казаков, Лукьян Чернинский, также не клюнул на сладкие посулы. В 1578 г. он совершил налет на Перекоп. Но Зборовский развернул свою агитацию. Звал казаков послужить королю. Уверял, что их включат в реестр, дадут жалованье. Правительство подкрепило его деньгами. Он подкупал атаманов, щедро выставлял казакам вино и в результате сумел увлечь около 4 тыс. человек в войско Батория. Это оказалось очень выгодным, казакам платили в 10 раз меньше, чем немецким наемникам.

В 1579 г. начался массированный «крестовый поход» на Россию. В Эстонии наступали шведы. А Баторий двинул огромную армию на Полоцк. Оборонять город вышли не только царские ратники, но и белорусы, даже женщины. Отчаянно отбивали приступы. На помощь им Иван Грозный направил рать Бориса Шеина, но она запоздала, не смогла пробиться к крепости. Огнем мортир поляки подожгли стены Полоцка. Остатки защитников продолжали драться даже в обреченном городе. Тогда с ними вступили в переговоры и предложили свободно пропустить на родину. Они согласились. Но когда вышли из полусгоревшего Полоцка, их коварно захватили в плен. А потом Баторий быстрым маневром окружил рать Шеина. Она погибла почти полностью. Лишь отряд донских казаков атамана Михаила Черкашина сумел прорваться и отступить.

Но союз Батория с Крымом сперва дал осечку. Теперь хан Мехмет-Гирей каждую весну получал из Стамбула приказы водить орду в Закавказье, на войну с персами. Хотя эти походы оказались очень нелегкими. Иранцы стойко защищали свои города, крымцы несли серьезные потери. Климат Азербайджана был непривычным для степняков, тяжелым, вода плохая, воины болели и умирали. Да и добыча оказывалась плохой. Гнать пленных через горы и степи получалось далеко. Они умирали по дороге. Или добредали истощенными, за них нельзя было получить хорошую цену. Среди татар росло недовольство. На этом играли польские дипломаты, и их союзницей стала община работорговцев. Подкупали царевичей и мурз, подталкивали, что выгоднее повернуть на север. Некоторые из них начали выказывать неповиновение хану, бунтовать.

Мехмет-Гирей понял, что может не усидеть на престоле. На 1580 г. он снова получил предписание выступать в Закавказье. Но послал туда только двоих царевичей, они потерпели поражение и отступили. А основные массы татар вместе с ногайцами весной обрушились на русские окраины. Южная граница России уже три года была спокойной, и в Москве знали, что султан повелел крымцам идти в Персию. Набег стал неожиданным. Невзирая на это, степняков отбили от Белева и Алатыря. Но там, где засечные черты еще не были достроены или охрана расслабилась, татарам повезло куда больше. Они прорвались на Рязанщину, пожгли множество сел. Послы хана в Швеции хвастались, что угнали 40 тыс. пленных. Мехмет-Гирей разослал гонцов в казанский край. Пообещал, что повторит поход на Москву, там тоже начались мятежи. Царю пришлось разрывать свои силы – посылать рать на южные рубежи, усиливать гарнизоны в Поволжье.

А Баторий сделал все возможное, чтобы еще больше рассеять внимание русских. На севере шведы взяли Карелу. Отвлекающий удар король нанес на Смоленск, там появился корпус литовской шляхты с артиллерией. Вступили в дело и реестровые казаки Оришевского. Вместе с отрядами татар они ворвались в Северскую землю. Сумели захватить врасплох Стародуб, разграбили и сожгли его. А сам король повел свою армию глухими дорогами через белорусские леса. Вышел к крепостям Велиж и Усвят. Овладел ими и ринулся на Великие Луки.

Бомбы мортир подожгли и этот город, рванули пороховые погреба. Озверелые наемники ворвались в крепость, рубили всех подряд. Гарнизон и жители пали все до единого, королю досталась груда руин, заваленная трупами. Но он развил свой успех. Поймал в ловушку и уничтожил корпус князя Хилкова, высланный на подмогу к Великим Лукам. Перещелкал, как орешки, мелкие крепости – Холм, Озерище, Усвят, Невель. Казаки, воевавшие в армии Батория, возвращались из походов с большой добычей, жалованье им платили исправно, и соблазнялись другие. Зборовский вербовал пополнения для следующих кампаний. Его агитация становилась все более успешной, в 1581 г. на январской раде в Сечи его избрали гетманом. Хотя поддавались не все. Другая часть казаков примкнула к Шаху и Чернинскому, продолжала допекать крымцев и турок.

А полякам победы вскружили головы. Иван Грозный много раз посылал к Баторию своих дипломатов, соглашался мириться, шел на уступки. Куда там! Послов встречали по-хамски, разговаривать не желали. Чем большие уступки делал царь, тем сильнее задирали свои требования король и паны. Письма Батория к Ивану Васильевичу становились все более наглыми. Он называл царя «данником перекопских ханов», издевался, что он родился «от дочери изменника Глинского», насмехался: «Где же ты, Бог земли русской?» Король был уверен, что Россия уже сломлена. На сейме в начале 1581 г. он объявил: «Судьба предает вам, кажется, все государство Московское!.. Дотоле нет для нас мира!» Сейм воспринял это с огромным воодушевлением. Дружно поддержал короля, постановил продлить сбор налогов на войну, причем сразу на два, а по некоторым местностям на три года.

Наряду с фронтовыми операциями опять намечались удары в спину. Возле царя сплелся новый заговор, его возглавил один из ближайших доверенных Грозного Богдан Бельский. Два его брата перебежали к противнику, один к полякам, другой к шведам, установили связи. А «миротворцем» вызвался быть папа римский. К царю поехала миссия посредников – иезуиты во главе с Антонио Поссевино. На самом деле никаким миротворчеством не пахло. По дороге Поссевино обстоятельно беседовал с Баторием и благословил следующий поход. Но в Ватикане строили планы, что после разгрома Иван Грозный согласится принять унию, отдать под власть папы православную церковь. Поссевино ехал принимать духовную капитуляцию.

Баторий собрал еще большую армию, чем в прошлых кампаниях, она насчитывала 100 тыс. воинов. Показал ее турецкому послу, и тот восхищенно говорил: если король и султан объединятся, они «победят вселенную». Снова помогли шведы. Захватили Нарву. Она уже 23 года жила под властью царя, в городе было 7 тыс. русских жителей – их перерезали поголовно, не щадя ни женщин, ни младенцев. А лавина войск Батория захлестнула Опочку, Остров и выплеснулась на Псков. Но на этот раз Иван Грозный и его полководцы точно определили, где будет нанесен главный удар. В Псков ввели дополнительные силы под командованием Ивана Шуйского. В Новгороде разместили резервную армию. Король перекинул на стреле псковичам предложение сдаться. Обещал за это «свободы», всяческие привилегии, в противном случае обещал, что не пощадит никого. Ему ответили: «Мы не жиды; не продаем ни Христа, ни царя, ни Отечества».

Закипели сражения. Днепровских казаков очередной раз стравили с их братьями, с которыми они еще недавно вместе крушили басурман, хлебали кулеш из одного котла. Поляки бросали их на приступы, на самые опасные участки. Беречь их было незачем, они были гораздо дешевле, чем немцы или венгры. Но и в гарнизоне Пскова дрались тысяча служилых и 500 донских казаков под предводительством героя Молодей, Михаила Черкашина. Казаки считали его «характерником», верили, что он может предвидеть будущее, заговаривать пули и ядра. Такие слухи о нем пошли и среди псковичей. Летописец отмечал: «А заговоры были от него ядром многим». Записал и его предсказание: «А угадал себе сам, что ему быти убиту, а Псков будет цел. И то он сказал воеводам». Предсказание исполнилось, в одном из боев знаменитый атаман сложил свою голову. А город стоял. Штурмы захлебывались. В артиллерийских перестрелках русские выигрывали. Ходили в яростные контратаки, опрокидывая и разгоняя врагов.

На Псковских твердынях Баторий обломал себе зубы. Его армия понесла страшные потери. Наемники выходили из повиновения, стали дезертировать. Отряды царской конницы обложили неприятеля со всех сторон, в лагере начался голод. Это отрезвило панов. Теперь они считали – надо заключать мир, иначе можно растерять все плоды достигнутых побед. Сейм отказал королю в дальнейших субсидиях. 17 января 1582 г. было заключено перемирие на 10 лет. Грозному пришлось уступить Прибалтику, но и поляки оставляли захваченные русские города. Восстанавливалась та же граница, какая была до войны.

Что же касается низовых казаков, участвовавших в походах, то с ними аккуратно расплатились за службу, но… включать их в реестр никто и не думал. Подзаработали, и идите по домам, превращайтесь в «хлопов». Казаки чувствовали себя обманутыми. Потянулись к Шаху, его снова избрали гетманом. Он с королевскими указаниями не считался. Действовал так, как подсказывали его убеждения. А к Баторию продолжали поступать жалобы из Стамбула и Бахчисарая. Украинский историк С.А. Лепявко просуммировал цифры, и оказалось, что только по данным, попавшим в эти жалобы, казаки в 1570–1580 х гг. совершили более 40 нападений на турок и татар, угнали 100 тыс. быков и овец, 17 тыс. коней, взяли 360 тыс. злотых деньгами.

Правительство через реестрового гетмана Оришевского пыталось приструнить Шаха, грозило ему. Но подчиняться полякам он отказывался. Дошло до столкновений. Однако Шаха при неизвестных обстоятельствах сумели схватить и заточили в темницу, где он вскоре окончил свою жизнь – каким образом, тоже неизвестно. А казаков Баторий попытался через Зборовского перенацелить еще куда-нибудь. Отправить их подальше, пускай погибают хоть все. Зборовский повел переговоры с Мехмет-Гиреем о «союзе», чтобы казаки вместе с татарами ходили воевать в Персию. Но когда изложил такие проекты низовцам, они возмутились и забушевали. Только сейчас у них стали открываться глаза, и заговорили, что Зборовский – королевский шпион.

Впрочем, и в Крыму персидские походы встали поперек горла. Мехмет-Гирей уже получал выговоры султана за то, что посылает в Закавказье не все свои силы. В 1581 г. двое царевичей еще раз ходили туда. Но в Ширване иранское войско разгромило их, один из царевичей попал в плен. Летом 1582 г. последовал очередной указ Мурада III вести орду на персов. Хан созвал совет всех крымских мурз и беев, и они единодушно отказались. Мехмет-Гирей не выполнил волю владыки. Но теперь можно было ожидать крупных неприятностей. Хану требовались верность и поддержка тех же мурз и воинов. Укрепить ее можно было богатой добычей.

А Иван Грозный, замирившись с поляками, перебрасывал войска на юг. Соваться на Русь стало опасно. Что ж, Мехмет-Гирей не стал особо раздумывать, устроил набег на Украину. Казаки в долгу не остались. Отряд атамана Вышки из 500 человек погромил предместья Очакова, другие казаки напали на Аккерман, прошлись по кочевьям в Таврии, угнав 9 тыс. овец. В верховьях реки Самары выследили и разбили крымское посольство, возвращавшееся из Москвы с деньгами и подарками.

Однако и Баторий со Зборовским нашли новый вариант, куда бы услать казаков, да и татар отвлечь. В Молдавии смуты если и утихали, то ненадолго. Изгнав Подкову, господарь Петр Хромой усидел на престоле меньше года. Под него давно уже копал яму один из претендентов на престол Янку Сасул. Сидел в Стамбуле, подмазывал взятками вельмож. После восстаний сумел доказать, что Петр – никуда не годный правитель, султан сместил его и назначил Янку. Но он по матери был саксонец, по вероисповеданию лютеранин. Вполне вероятно, что он был агентом германских Габсбургов. Во всяком случае, на троне он принялся укреплять связи с Германской империей. Запустил в страну протестантов, окружил себя немцами, а православие начал притеснять. Но оказался и очень жадным. Взвинтил налоги, причем вкладывал деньги за границей, покупал имения в Трансильвании и германских владениях.

Все это привело к крестьянскому восстанию. Его подавили, но масса людей убежала за Днестр, во владения Речи Посполитой. Бояре-конкуренты собрали компрометирующие факты, представили султану, и в 1582 г. он низложил Сасула, вернул на престол Петра Хромого. Янку сбежал, прихватив государственную казну. Хотел пробраться в Трансильванию, но его поймали казаки и передали польским властям. Турки потребовали его выдачи. О, Баторий придумал куда более выигрышное решение! Янку обратили в католицизм (чтобы иезуитам поставить «галочку» в отчетности), а потом отрубили голову. Сообщили в Стамбул, что это акт дружбы – сами покарали преступника. Но молдавские богатства король не вернул.

После чего у него зародилась другая продуктивная мысль – почему бы не воспользоваться молдавскими неурядицами, не прихватить под контроль саму Молдавию? Не напрямую, чтобы не ссориться с Турцией, а чужими руками. Подходящей кандидатурой был Зборовский. Ему понравилась идея стать господарем, в 1563 г. он связался с Мехмет-Гиреем и предложил новый союз. Татары вместе с казаками идут в Молдавию и сажают его на трон. Хан согласился – он наберет полон, а в начавшемся противостоянии со Стамбулом союз ему пригодится. Зборовский кликнул казаков. Они помнили походы в Молдавию, помнили своих погибших предводителей, а противник был тот же самый, Петр Хромой. Собралось 2 тыс. человек. Мехмет-Гирей прислал татар, и двинулись завоевывать Молдавию.

Воодушевились и другие казаки. Сочли, что Речь Посполитая начинает борьбу за освобождение христиан от турок. Один из отрядов низовцов налетел на крепость Бендеры, захватил ее и разрушил. Знамена и пушки привезли к королю, объявили, что передают крепость ему. Тут уж султан разгневался. Стал угрожать Польше войной. Но Баторий успокоил его. Всю делегацию, приехавшую с трофеями, 31 казака, обезглавили на глазах турецкого посла, а пушки возвратили.

А Зборовский в Молдавии завяз. Народ на его стороне не поднялся, ведь он пришел с татарами, грабившими все вокруг. Потом и крымцы ускакали домой. В это время Мурад III объявил хана изменником, отозвал часть войск с персидского фронта. В Кафу приехал Осман-паша с приказом арестовать Мехмет-Гирея. Хан не подчинился, собирал войска, вот и отозвал воинов из Молдавии. Одолеть Петра Хромого Зборовский не смог, солдаты господаря оттеснили его в безлюдые места. Среди казаков начался голод, и двинулись кое-как выбираться назад. Зборовский был взбешен. Считал, что Баторий со своими приближенными подставил его. Разъезжая по Украине, сыпал угрозы, что разделается с коронным гетманом Замойским и самим королем. Но Замойский распорядился схватить его. Привезли в Краков, и Баторий подписал смертный приговор своему бывшему подручному, в 1584 г. он закончил жизнь на плахе.

Карьера и жизнь его союзника тоже оборвались. Мехмет-Гирей вздумал бороться, собрал 40-тысячное войско и осадил Кафу. Но султан объявил его низложенным, назначил ханом его брата Ислам-Гирея, прислал в Крым с полками янычар. Другие родственники Мехмет-Гирея и мурзы тут же перекинулись на сторону победителя. С отрядом верных воинов он попытался бежать в степи. Братья догнали его возле Перекопа и убили.

Сечь формирует свой облик

Политика России строилась таким образом, что интересы государства и интересы казаков могли иногда входить в противоречия, приводить к тем или иным конфликтам, но в основном они совпадали. Многие казаки поступали на службу в пограничных крепостях, приживались там, «оказачивали» часть крестьян, переселявшихся на границу из внутренних областей России. Вольные казаки на Дону вели разведку, выполняли те или иные поручения правительства, за это им присылали жалованье, они могли торговать в России без уплаты пошлин, а на их самоуправление, обычаи и земли царь не претендовал. Терские казаки восстановили Терский городок, составили его гарнизон. По приказу Ивана Грозного его воеводы выдвинулись на Южный Урал, построили крепость Уфу. Охраняли ее тоже казаки, они положили начало Оренбургскому казачьему войску. Отряд волжских и донских казаков наняли Строгановы для защиты своих владений от нападений сибирского хана Кучума. Они отразили очередной набег, но пришли к выводу, что лучше не ждать следующих наскоков, а ударить самим. Состоялся поход Ермака Тимофеевича – примерно такой же, как рейды низовцов или донцов на турок или Крым. Но после разгрома Кучума его ханство развалилось, и Ермак поклонился Ивану Васильевичу еще одним царством, Сибирским.

В 1584 г. жизнь государя оборвалась. Богдану Бельскому он полностью доверял, невзирая на измену его братьев. Этот приближенный возглавлял внешнеполитическое ведомство, отвечал за здоровье царя. Был оклеветан и казнен личный врач Грозного Елисей Бомелий. На его место Бельский ввел доселе неизвестного приезжего фламандца Иоганна Эйлофа. В 1581–1582 гг., во время визита в Россию Антонио Поссевино, переговоры с ним вел Бельский, и зафиксированы, по крайней мере, две встречи иезуитов с врачом Эйлофом. Именно Бельский и Эйлоф лечили внезапно заболевшего наследника престола Ивана Ивановича, документы об этом сохранились. Царевич умер, наследником стал второй сын, немощный Федор. Попытки навязать церковную унию Иван Васильевич, конечно же, отверг. Но Поссевино, вернувшись в Италию, в августе 1582 г. уверенно заявил правительству Венеции, что царю осталось жить недолго.

Голландец Исаак Масса, живший в Москве несколько позже, но имевший какие-то очень хорошие источники информации при дворе, записал о гибели Грозного: «Один из вельмож, Богдан Бельский, бывший у него в милости, подал ему прописанное доктором Иоганном Эйлофом питье, бросив в него яд». О враче известно, что он после кончины государя встречался в Москве с польским послом Сапегой, передал ему ценные сведения. А потом выехал за границу и появился в окружении виленского кардинала Радзивилла, представил ему исчерпывающий доклад о положении в России. О прибытии в Польшу царского лекаря папский нунций Болоньетти счел нужным сразу же послать донесение в Ватикан. Историк Т.А. Опарина отмечает: «Таким образом, Иоганн Эйлоф продолжил сотрудничество с иезуитами и информировал орден о политических разногласиях в российских верхах».

Царем стал Федор Иоаннович, слабый и болезненный, не способный управлять самостоятельно. Но вокруг трона сразу же закипела борьба, и реальную власть перехватил Борис Годунов – Федор был женат на его сестре. Всесильному Бельскому ничего не обломилось. Его ненавидели другие бояре, видели в нем «выскочку», Годунов без труда вошел с ними в союз, Бельского лишили всех постов и отправили в ссылку. Соответственно, и заказчики цареубийства не смогли воспользоваться результатами своей операции. Политика России на первых порах осталась прежней. Сохранялись и взаимовыгодные отношения с казаками.

В Речи Посполитой было иначе. В 1583 г. Баторий все-таки увеличил реестр. Но только до 800 человек. Конечно, остановить татарский набег ни 600, ни 800 казаков были не в состоянии, для такой задачи прибавка была несущественной. Реестр увеличивался для полицейских функций, помогать прижать к ногтю остальное казачество. Окончание войны с Россией позволило королю выделить на Украину и отряды собственных войск. В основные центры казачества, Черкассы, Канев, Белую Церковь, Брацлав, Винницу, Бар, Баторий назначил специальных чиновников, «польных стражников». Им предписывалось взять под контроль положение на границах, пресекать действия казаков, разоружать всех, кто не вписан в реестр. Аналогичные распоряжения получили королевские воеводы и старосты в украинских городах.

Вот тогда-то вольные казаки потянулись на Сечь. Раньше она была только передовой базой. Отряды казаков из разных городов собирались здесь для совместных предприятий, проводили свои рады, выбирали предводителей, вырабатывали планы. Возвращаясь после походов, делили добычу, оставляли в Сечи общее имущество – трофейные пушки, боеприпасы, отделяли часть денег и ценных вещей в войсковую «скарбницу» – общую казну. Прятали ее в особых тайниках. Охранять Сечь оставались бездомные и бесприютные, кому некуда приткнуться. А прочие казаки расходились по своим городам. На Дону примерно такую же роль играли Верхний и Нижний Раздорские городки (из-за споров на кругах они и получили свое название).

Но печальные примеры Шаха и казненного Зборовского показывали, что базироваться в украинских городах становится опасно. Даже небольшими силами коронных войск и реестровых власти имели возможность манипулировать, зачищать по очереди казачьи общины, разбросанные в разных местах. Кто-то подчинялся, прятал оружие (его в любом случае предпочитали сохранять, татары-то близко), переходил на положение городских мещан или крестьян. Другие стали перебираться в Запорожье – чтобы держаться вместе и за пределами польской территории. Как раз в начале 1580-х гг. сформировался тот облик Сечи, который был воспет в легендах, литературных произведениях, предстает перед нами в кинофильмах.

В описываемое время Сечь располагалась на острове Томаковка возле нынешнего города Марганец. Собственно «сечью» являлась сама крепость. А казачье войско именовало себя «Запорожским Кошем» (у татар кошами назывались кочевья, родовые хозяйства, кочевавшие по степям и зимовавшие с семьями и стадами). Казачий Кош мог находиться и в другом месте, где войско стояло лагерем.

Внутри укрепления были построены казармы – курени. Но это слово приобрело два значения. Казаки, жившие в одной казарме, вместе ходили в походы, составляли одно подразделение войска, которое также называлось куренем. В Сечи выбирали общего начальника, кошевого атамана, при нем действовала администрация из нескольких старшин: судья, писарь, есаул. Кошевой атаман заведовал всем хозяйством, общей казной, решал споры. Иногда он сам возглавлял казаков в тех или иных операциях. Иногда для этого выбирали походных атаманов. Или гетмана – тут уж подразумевался какой-то особый случай, масштабный поход с привлечением всех запорожских сил, других добровольцев.

Но и каждый курень являлся самостоятельной общиной, им руководил куренной атаман, у него была своя казна для внутренних расходов, свои старшины. Сколько куреней было в Сечи изначально, остается неизвестным. Впоследствии их количество поддерживалось традиционно – 38. А о том, как образовался Запорожский Кош, нам свидетельствуют названия многих куреней: Каневский, Полтавский, Уманьский, Корсуньский, Переяславский, Крыловский, Батуринский (от одноименных городов), Донской, Ведмедковский (от села Медведевка под Чигирином), Вышне-Стеблиевский и Нижне-Стеблиевский (от местечка Стеблев под Корсунем), Ирклееский, Конеловский, Канболотский, Роговский, Тимошевский (от местечек Ирклиев, Конелой, Каниболото, сел Рогово и Тимошовка под Черкассами), Кущевский (от села Кущевка на р. Орель), Минский или Менский (от городка Мена на Черниговщине), Леушковский (от села Леухи в районе Винницы). Как сложилась такая структура, представляется очевидным. Казачьи отряды, как и на Дону, изначально жили отдельными городками и общинами. А потом они объединились в Сечи.

Запорожцы принимали в свою среду всех желающих – выходцев из России, белорусов, молдаван, валахов, литовцев, поляков, татар, турок. Но иноверцы обязаны были для этого перейти в православие. Быть казаком значило обязательно принадлежать к какому-нибудь куреню. Формальная процедура приема была легкой. Человек приходил к кошевому атаману, и тот задавал всего несколько вопросов. Верует ли новичок в Господа Иисуса Христа, в Святую Троицу? Готов ли биться за веру и христианский народ? Если он подтверждал, кошевой требовал: «А ну перекрестись!» После чего говорил: «Ну ладно, иди до куреня, какой сам знаешь».

Те, кто пришел из Канева, Полтавы, Переяславля и др., конечно, отправлялись к землякам – в Каневский, Полтавский, Переяславский или иной курень, где жили «свои». Остальные пристраивались случайным образом. Но вот в курень-то попасть было не так просто. Казакам вовсе не требовались сомнительные товарищи, которые в трудной ситуации скиснут, струсят, подведут. К новичку присматривались, проверяли, испытывали разными заданиями. Если не понравился – выгоняли восвояси. А если приживался, он признавался братом, получал свой «позывной» – казачье прозвище. Его учили, делились опытом и хитростями. Никаких благ и привилегий звание запорожкого казака не сулило, зато лишений и опасностей – хоть отбавляй. Из походов нередко возвращалась половина участников, а то и меньше. Если человек понимал, что он не тянет и такая жизнь не для него, никто не его держал. Те, кто оказался недостаточно вынослив, растерялся и сплоховал в столкновениях с врагами, погибали. Их места занимали новые желающие, и вот так «естественным отбором» выковывались настоящие казаки, воины высочайшего класса.

В Сечи со времен Вишневецкого поддерживалось строгое безбрачие, женщины сюда не допускались под страхом смерти. Были и женатые казаки. Но их семьи жили отдельно, на хуторах. Мужья возвращались к ним на зиму, а весной приходили в войско. Сечевики к таким относились свысока, презрительно называли «сиднями», «гнездюшниками», «зимовчаками». А постоянное ядро, проживавшее в Сечи, насчитывало около 3 тыс. казаков, они гордились именем «сирома» («сиромаха» – волк). Поэтому применительно к запорожцам говорить о какой-то генетической преемственности не приходится. Они пополнялись извне самым разношерстным народом, а преемственность поддерживалась сугубо на уровне традиций. Да и само слово «казак» приобрело на Украине три значения. Официально оно относилось к реестровому войску Запорожскому. Другой категорией было Низовое войско, преобразовавшееся в Запорожский Кош. Но и крестьяне всеми правдами и неправдами стремились обозначить себя «казаками», чтобы не быть бесправными «хлопами». Появился даже обычай «казаковать». Молодой парень уходил на Сечь на 2–3 года, чтобы подзаработать в походах запорожцев. Если уцелел, возвращался с кое-какими деньгами, женился, обзаводился хозяйством. Но объявлял себя казаком, на которого польские законы о крестьянах не распространяются.

Ежегодно 1 января в Сечи проводилась рада, на нее съезжались и женатые. Выбирали кошевого атамана и старшин. Вырабатывали планы для совместных предприятий. По жребию распределяли между куренями окрестные участки для рыбных, звериных ловов. Охота была хорошим подспорьем, били диких гусей и уток, в зарослях устраивали облавы на кабанов. А рыбалка была основным запорожским промыслом. Рыбы в Днепре было множество. В протоках и соседних речках ее вылавливали в огромных количествах, заготавливали. Ели ее сами, приезжали обозы торговцев-чумаков, покупали и развозили на украинские ярмарки. Взамен чумаки привозили товары, нужные запорожцам.

В Сечи была построена церковь, и на богослужениях казаки тоже ввели свою особенность. Приходили в храм с саблями, во время чтения Евангелий наполовину вынимали их из ножен, показывая готовность служить вере оружием. Здесь была устроена и первая на Украине общественная школа. В Запорожье вслед за чумаками потянулись и более солидные купцы, евреи, открывали в Сечи лавки – скупать у казаков добычу и пленных было очень выгодно. Точно так же, как продавать им вино, горилку (водку), пиво. После удачного набега запорожцы денег не считали, горстями швыряли золото и серебро, чтобы покутить от души. Да и казачьи предводители приспособились крепко угощать казаков, чтобы приобрести их расположение, отблагодарить после рады за избрание. В таких случаях в Сечи царил массовый разгул, бывало немало пострадавших и умерших. Но выпить немереное количество спиртного считалось доблестью. Когда запорожцы хоронили своих товарищей, они даже в гроб клали им штоф водки (впоследствии по этому признаку археологи определяли могилы).

Королю они теперь совершенно не повиновались. Гетман Демьян Скалозуб возглавил поход на турок, правда, неудачный. Он попал в плен и умер в Стамбуле. Популярный кошевой атаман Богдан Макошинский вспоминал, что при Дмитрии Вишневецком и Богдане Ружинском низовцы служили московскому царю. Заявлял, что государь запорожцев в Москве, а не в Кракове. В 1585 г. гетманом был избран Михаил Ружинский, сын Богдана. Он совершил поход на Перекоп, вернулся с богатыми трофеями. Хан Ислам-Гирей обратился к Баторию с гневным письмом и угрожал набегом. Король отправил в Сечь шляхтича Глембовского со строгим приказом – тоже угрожал и требовал немедленно вернуть татарам награбленное. Но запорожцы возмутились таким обращением и утопили посланца. Хотя сразу после этого спасли страну. Ислам-Гирей с конницей выступил на Украину, начал переправляться через Днепр у острова Таван. Но налетели стаи казачьих лодок, вступили с татарами в бой на воде. Перебили 3 тыс. крымцев, захватили их лодки, на которых перевозили на другой берег седла и припасы, и набег был сорван. А Ружинский перешел в контрнаступление. Очистил от татар междуречье Калимиуса и Берды, оставил там казачьи посты и засеки, эта территория перешла под контроль запорожцев.

Королю трудно было сладить с Сечью еще и по той причине, что казаки по-прежнему пользовались покровительством приграничных магнатов. Князья Острожские, Вишневецкие, Конецпольские и другие не спешили выполнять распоряжения Батория. Смотрели сквозь пальцы на то, что казаки проживают в их владениях, что их крестьяне ходят «казаковать» в Запорожье. Понимали, что без казаков их собственные земли будут опустошены татарами. А помогать запорожцам было выгодно и с чисто хозяйской точки зрения. Ну куда, спрашивается, казакам было девать 10 тыс. овец, угнанных от Аккермана? А магнату скупленные подешевке стада и отары оказывались очень кстати. Взамен поставляли порох, оружие.

Но и для Батория казачья проблема оттеснялась на второй план более важными вопросами. Ссориться с панами ему было совсем не время. Политику короля направляли те же самые силы, которые привели его на престол, и как раз в это время, в 1585 г., была предпринята очередная диверсия против России. Баторий развернул подготовку к новой войне, римский папа выделил ему деньги, 30 тыс. золотых скуди в месяц. В Москву приехали польские послы, откровенно задирались, ни о каких возможностях решить накопившиеся вопросы мирно не желали слышать. Потом, побряцав оружием, вдруг смягчились. Объявили – так и быть, войны можно избежать, но только при одном условии… Объединения двух держав! Предложили: если первым умрет Баторий, пускай общим государем Речи Посполитой и России станет Федор Иоаннович. Если же первым умрет Федор, Россия перейдет под власть Батория.

Последствия представить не столь уж трудно. Если бы при подобном раскладе Федору Иоанновичу даже позволили пережить короля, в Россию хлынули бы католики, иезуиты, польские «свободы» и соблазны. Ее быстро разложили бы и поглотили – примерно так же, как Литву. Автором плана был Антонио Поссевино. Он в данный период снова прикатил в Польшу, безвылазно находился в Кракове, при дворе. Но проект провалился. В Москве сидели умные государственные деятели, они тоже оценили, к чему может привести столь «выигрышное» предложение. Послы получили однозначный отказ.

А Речь Посполитая только брала «на пушку». Поляки и литовцы еще не забыли прошлой войны, ударов царских армий, разорения своих земель, тяжелых потерь под Псковом. Воевать они не рискнули. Да и в тылах у них было неладно. Сторонник России, казачий атаман Лукьян Чернинский, в 1586 г. предпринял попытку поднять на Украине восстание против поляков. Оно было неудачным, мятеж сразу подавили. Но для короля и панов это был очень тревожный симптом.

Впрочем, и сам Стефан Баторий оставался далеко не главной фигурой в глобальных политических играх. Еще в 1572 г., после смерти Сигизмунда II, Ватикан и орден иезуитов вынашивали план возвести на трон Речи Посполитой шведского короля Юхана или его сына. Объединить не только Польшу и Литву, но еще и Швецию. Возникла бы огромная сверхдержава, что позволяло, с одной стороны, внедрять католицизм в протестантской Скандинавии, с другой – одолеть русских. В тот раз не получилось. Паны и шляхта соперничали со щведами за Прибалтику, выбирать их претендентов не желали. Ставка была перенесена на Батория. Но он выполнил свою миссию, больше был не нужен. А проект объединения со Швецией по-прежнему сулил грандиозные перспективы. В декабре 1586 г. польский король скоропостижно умер. От яда.

Снова почти год продолжалось «бескоролевье», бурлила предвыборная кампания. Но католическая партия оказалась к ней отлично подготовленной и добилась победы сына шведского короля Юхана – Сигизмунда III Ваза. Хоть и выходец из протестантской страны, он был ярым католиком. Ближайшим его советником стал папский нунций, духовником короля – иезуит Петр Скарга. Но опять сложилась ситуация, когда две части избирателей проголосовали за разных претендентов. Конкурентом Сигизмунда оказался австрийский эрцгерцог Максимилиан. Король выступил против него, разбил недисциплинированные отряды панов, стоявших за эрцгерцога, и даже взял в плен его самого. Но соперников быстренько помирили. Тут как тут очутился Поссевино. Максимилиан отказался от прав на польский престол. А Сигизмунд III стал не только его другом, но и родственником. Поссевино сосватал ему сестру эрцгерцога Анну – и сам стал духовником королевы. Иезуиты обсели Сигизмунда со всех сторон, принялись направлять его политику.

Эти дрязги чуть не обернулись для Речи Посполитой большой бедой. Ведь под боком у нее лежал Крым. Хан Ислам-Гирей в 1587 г. попытался напасть на русские окраины. Всыпали ему очень крепко, он потерял 30 тыс. воинов. Такой позор надо было загладить, возместить убытки, взбодрить татар большой добычей. А тут как раз в Речи Посполитой сменился король, был занят разборками со своим соперником. В конце 1588 г. Ислам-Гирей вывел всю орду к низовьям Днепра. Султан обещал прислать ему и турецкие отряды. Однако в ожидании он умер. Крымские царевичи тут же принялись делить между собой – кому быть ханом, кому дать второй по значению пост калги, кому другие важные должности.

Хотя султан поступил по-своему. Турки уже выработали порядок, что наследник Крыма, намеченный ими, жил в Стамбуле, под присмотром, его заранее воспитывали и обрабатывали, чтобы был верным. Так и сейчас при дворе Мурада III находился брат прежнего хана – Газы-Гирей. Султан вручил ему фирман на престол, посадил на корабли с янычарами и отправил в Крым. Некоторые царевичи подчинились, спешили заслужить расположение Газы-Гирея. Другие взбунтовались. Их пришлось подавлять, они разбежались к ногайцам, черкесам. С пойманными противниками новый хан обошелся сурово, умерщвлял их вместе со всеми сыновьями, чтобы мстить было некому.

Но смутами в Крыму воспользовались казаки. Запорожский кошевой Захар Кулага в апреле 1589 г. вывел в море отряд «чаек». Их обнаружила турецкая флотилия, однако казаки вступили в бой, захватили абордажем две галеры. Освобожденные гребцы умножили казаков, их набралось около тысячи. Направились к Евпатории, там по весне собиралась большая ярмарка. Подплыли ночью, внезапно бросились на берег. В городе поднялась паника, татары и турки разбегались. Казаки гнали их, собирали сказочную добычу, освобождали рабов. Но увлеклись грабежом, рассыпались по городу мелкими группами. А комендант Евпатории сорганизовал воинов, они атаковали, истребляя эти группы. Кулагу настигли на берегу, вокруг него было только несколько десятков запорожцев, пытавшихся утащить добычу к лодкам. Они понимали, что пощады не будет, рубились до последнего и пали все до единого. Лишь немногим казакам удалось отчалить и спастись.

А Газы-Гирей, подавив оппозицию, спешил упрочить свое положение. Предприятие, готовившееся и не осуществленное покойным братом, подходило для этого как нельзя лучше. Он ворвался со всей ордой на Украину. Шляхта, как обычно, не откликнулась на призыв к оружию. Лавина татар докатилась до Львова, встала лагерем возле Тернополя и разослала в разные стороны загоны, опустошая страну. Достойно проявили себя только запорожцы. Они выступили из сечи и перехватили крымцев на Днестре, когда те уже возвращались назад. Напали на один из загонов, разгромили его.

Газы-Гирей услышал шум боя, помчался на выручку с остальными силами. Казаков окружили. Но они устроили укрепленный табор, огородившись возами, и стали отбиваться. Хан бросал на них новые и новые отряды. Как писали потом запорожцы, «враг на нас потопом пошел, чего мы перед тем в битвах никогда не видели». Несколько атак они отразили, а затем неожиданно выскочили из табора и рванули прямо на ханскую ставку. Могучим натиском проломили охрану, сам Газы-Гирей был ранен, погибли его двоюродный брат, несколько мурз. Татары повернули и поскакали прочь. В битве они потеряли 9 тыс. воинов, был освобожден огромный полон.

Но после такой победы вместо признания и наград развернулись гонения. Они не были реакцией на последние события. Это была часть общей политики Сигизмунда III. Надо было удовлетворить пожелания польских панов и шляхты, обеспечивших ему корону. Он принялся закручивать гайки на Украине, приводить ее порядки в соответствии с Польшей. В 1588 г. сейм принял постановление, что все крестьяне, прожившие 10 лет на земле хозяина, становились крепостными. Для них вводилась обязательная барщина – сперва она составляла 1 день в неделю.

В 1589 г. последовало другое постановление сейма. Жителям Украины запрещалось отлучаться «на низ». Таких беглецов предписывалось казнить. Смертная кара предусматривалась и для тех, кто будет возвращаться из «диких полей» с добычей или принимать их добычу. Для контроля назначались особые «дозорцы», обязанные проверять приграничные города и местечки. Продавать оружие и боеприпасы простолюдинам отныне строго запрещалось.

Следующее постановление, в 1590 г., касалось реестрового войска Запорожского. Указывалось, что гетман и старшины должны избираться только из польской шляхты и утверждаться королем. Предписывалось проверить реестр, исключить «лишних» и обратить в крестьян. А Сигизмунд издал универсал: «Государственные сословия обратили наше внимание на то обстоятельство, что ни государство, ни частные лица не извлекают никаких доходов из обширных, лежащих впусте наших владений на украинском пограничье за Белой Церковью. Дабы тамошние земли не оставались пустыми и приносили какую-нибудь пользу, мы… будем раздавать эти пустыни по нашему усмотрению в вечное владение лицам шляхетского происхождения за заслуги перед нами и Речью Посполитой».

Но эти земли давно уже не были пустыми! Их освоили казаки, отстояли своими саблями, их заселили сами же казаки и крестьяне – те, кто присоединялся к казакам, помогал защищать границы, осваивая бесхозные места Приднепровья. Теперь сюда поехали поляки, получившие от короля «привилеи», им доставались распаханные колосящиеся поля, села и хутора с выращенными садами. А жители вдруг узнавали, что отныне они принадлежат тому или иному пану, обязаны трудиться на него. Тем, кто причислял себя к казакам, объявляли, чтобы больше не смели так называться и не задирали носов, иначе могут испробовать панскую плеть или петлю на шее.

Однако и реестровым казакам доставалось не сладко. Их статус оставался совершенно неопределенным, повисшим в воздухе. Их права не были нигде закреплены. Они были воинами второго сорта. Шляхта презирала их. Начальники ими помыкали, заставляли выполнять разные работы для себя. Землю им дали, но в любой момент могли отнять, если их участки приглянулись более сильным персонам. А теперь по универсалу Сигизмунда III на Украине начались переделы собственности, под них попадали и реестровые.

Но и мелкая шляхта оказалась в незавидном положении! По сравнению с магнатами, она ничего не значила. Ее притесняли, могли обобрать – а правду найти было невозможно. Как защититься от могущественного пана, у которого отряды слуг, который сам правит суд, бывает при дворе? Одной из жертв несправедливости стал Криштоф Косинский. Он был мелким шляхтичем, служил у киевского воеводы князя Константина Острожского. Участвовал в войнах, в походах против татар. Был на хорошем счету, за заслуги ему присвоили чин реестрового казачьего полковника. Хотя сколько было полков в войске из 800 человек и какова была численность таких полков, трудно сказать. Но ему дали поместье в пустошах Рокитном и Ольшанке. Однако сын Острожского Януш, староста Белой Церкви, получил от короля «привилей» на эти земли, послал своих слуг и захватил имение Косинского.

Шляхтич был возмущен. Поднял своих реестровых казаков. Но к нему присоединилось и множество нереестровых – тех, кто считал себя казаками, а их теперь признавали «хлопами» и закрепощали. В декабре 1591 г. они ворвались в Белую Церковь, резиденцию Януша Острожского, он сбежал. Мятеж начался из-за личной обиды, но стал детонатором общего взрыва. Поддержали запорожцы, избрали Косинского гетманом. Восстали крестьяне. Были захвачены Киев, Переяславль и ряд других городов. Численность войска Косинского оценивали в 20 тыс. человек, хотя ядро было гораздо меньше, около 5 тыс. Бунты разливались стихийно. Толпы крестьян и отряды казаков действовали сами по себе, крушили усадьбы помещиков, изгоняли и убивали поляков. Сам Косинский размышлял, что делать дальше, и обратился к русскому царю. Просил принять его на службу вместе со всеми казаками, реестровыми и сечевиками.

Его письмо вызвало при дворе Федора Иоанновича большой интерес. Как раз перед этим Газы-Гирей предпринял большой поход на Россию. Созвал все орды, свою и ногайские, до 150 тыс. всадников. Не отвлекаясь на второстепенные города, прорвался прямо к Москве. Но под стенами столицы его ждала выстроенная армия, атаку крымцев смели залпами артиллерии. А от пленного хан услышал ложное известие, что приближается большое войско из Новгорода. Испугавшись, что его возьмут в клещи, хан велел отступать. Русские бросились в преследование. Гнали и громили противника не только до границ, но и дальше, в степи. Раненый Газы-Гирей привел в Крым только треть своих воинов. Но и в 1592 г. крымские отряды нападали на российские окраины. В связи с этой войной глава правительства Борис Годунов лично ответил Косинскому. Соглашался взять украинских казаков на службу, обещал прислать жалованье за операции против татар.

А вот Польша не спешила помочь князю Острожскому. Он в Речи Посполитой считался предводителем православной партии. Прислали только комиссию расследовать причины конфликта. Она вступила в переговоры с восставшими и указала, что казаки находятся «вне закона». Причем все казаки. Поскольку реестровые изменили королю, они тоже потеряли свой статус. Такие заявления лишь подлили масла в огонь.

Восстание распространялось все шире, охватило всю Украину, и сейм санкционировал созыв «посполитого рушенья» – общего ополчения шляхты. Хотя Острожский справился и без поляков. Он объединился с личными отрядами Вишневецких и других украинских магнатов, в январе 1593 г. разбил и окружил Косинского возле села Пятки под Чудновом. Вступили в переговоры, и Острожский удовлетворился довольно легкими условиями. Казаки должны были принести присягу королю от имени войска Запорожского. То есть реестрового войска. Оно заново подтверждало свое повиновение. Сам Косинский трижды, встав на колено, поклонился Острожскому до земли – это был рыцарский ритуал признания себя вассалом. За это князь позволил повстанцам свободно уйти.

Но Косинский, вернувшись в Сечь, нарушил вынужденную клятву. Снова обратился к царю, просил принять казаков в подданство. Федор Иоаннович ответил согласием, но и войны с Польшей не желал. 20 марта 1593 г. он написал «черкаским запорожским гетману Хриштопу Косинскому и всем атаманам и черкасам», предлагая перейти в свои владения и поселиться на Северском Донце. Но государево послание уже не застало гетмана в живых. Он с 2 тысячами запорожцев осадил Черкассы, где и погиб. Одна версия – в бою. Другая, более распространенная, что его пригласили на переговоры, и слуги Острожского убили его.

Но казаки без него продолжали осаду. Наконец, староста Черкасс князь Вишневецкий достиг перемирия с ними. Согласился подписать новый договор. Обещал признать права казаков, вернуть казакам-шляхтичам захваченные у них владения, а родственникам Косинского и другим пострадавшим от произвола предстояло судиться с обидчиками. Казаки послали в Киев делегацию, чтобы официально подать жалобу в суд. Однако киевский воевода Острожский не стал их даже слушать. Схватил послов и подверг пыткам. Запорожцы снова взялись за оружие, осадили Киев.

Но поляки нашли очень эффективное средство отвлечь их и вообще «замирить» Украину. Тайно позвали крымского хана. После провала похода на Москву он оказался очень рад поправить дела, да еще и посчитаться с казаками. Газы-Гирей со всей ордой ринулся на Днепр. Татары нахлынули на Сечь. Защитников там было мало. Ее захватили и выжгли. Запорожцы, узнав о разрушении Сечи, сняли осаду и ушли от Киева. Ну а крымцы не ограничились разорением казачьей «столицы». Двинулись дальше, прокатились до самых Карпат. Останавливать их было некому. Украину настолько опустошили, что даже 8 лет спустя в Луцком повете насчитывалось 269 сожженных и невосстановленных селений.

Но при этом погасло и восстание, кто погиб в боях со шляхтой, кого порубили и увели татары. А казаки вместо погибшей Сечи на Томаковке построили ее в другом месте – на острове Базавлук, при впадении в Днепр реки Чертомлык. Впрочем, и реестровое войско паны сочли слишком ненадежным, восстанавливать не стали. Поэтому реестровые казаки тоже подались за пороги. Обосновались отдельно от Сечи, в своем пограничном укреплении на Хортице. Возглавил их полковник Федор Половус.

Клеймо унии

Ватикан уже очень давно выражал стремление подчинить православную церковь. Разрабатывались идеи «всемирной монархии» – короли, князья, герцоги должны слушаться римского папу. Следовательно, папа – «царь над царями». Когда византийская империя совсем ослабела, император Михаил Палеолог в надежде на покровительство папы и его помощь пожертвовал чистотой веры, в 1274 г. заключил Лионскую унию. Однако ни к чему хорошему это не привело. Он поссорился с православными балканскими народами, был вынужден подавлять восстания в собственной стране, громил неподчинившиеся монастыри на Афоне. Даже его сын Андроник остался православным и, взойдя на престол, расторг унию.

Но Византия продолжала загнивать и разваливаться. Ее земли захватывали турки, и константинопольские императоры несколько раз возвращались к идее унии, вели переговоры в Риме. Наконец, в 1438–1439 гг. прошел Ферраро-Флорентийский собор, принял постановление о соединении церквей под эгидой Ватикана. Хотя Рим в эпоху Возрождения превратился в настоящий гнойник, на папском престоле оказывались взяточники, убийцы, развратники, гомосексуалисты. Православные об этом знали и признавать над собой подобных «святых отцов» отнюдь не желали. В самой Греции большинство священников и прихожан отвергло унию. Ее не признали Александрийский, Антиохийский, Иерусалимский патриархи. Провели Иерусалимский собор, предавший унию анафеме. Униатского митрополита Исидора, прибывшего в Москву, великий князь Василий II арестовал. Правда, не знал, что ему делать с заключенным митрополитом, и позволил сбежать за границу. Но Русская церковь отделилась от Константинопольской патриархии, стала автокефальной.

А Византия за такую цену не получила от Запада никакой реальной помощи. Зато утратила некую невидимую защиту. Да, невидимую, но события показывают это вполне определенно. До сих пор самые тяжелые ситуации все-таки решались, грозящая беда по каким-то причинам вдруг рассеивалась, ее проносило мимо. Константинополь был окружен владениями турок, но султаны не трогали его, позволяли существовать. После принятия унии наступил перелом. Положение Византии стало резко ухудшаться, и в 1453 г. Константинополь пал. Очутившись под властью султана, греческое духовенство тоже осудило унию.

Но в Риме о ней помнили. Здесь появился второй «патриарх Константинопольский» – им стал все тот же Исидор, сбежавший из Москвы. Унию начали внедрять в Литве. Посылали в Киев митрополитов, рукоположенных папой. Но дело шло плохо, православные к вероотступничеству не склонялись. Атаку на них инициировал папа Александр VI Борджиа – знаменитый отравитель и извращенец, сожитель собственной дочери. Во что он верил сам, история умалчивает. Но православие ненавидел люто и подтолкнул литовского короля Александра на жесткие меры. Униатский митрополит Иосиф разъезжал по стране с католическим епископом, толпой бернардинских монахов и отрядами солдат. Отбирали у православных храмы, смещали священников, заменяя униатами. Нагрянув в город или село, заставляли людей перекрещиваться в католицизм. У тех, кто противился, отнимали детей, женщин и перекрещивали насильно. Папа бурно приветствовал подобные действия. Издал особую буллу, поздравлял литовцев: «Еретики, наконец, озаряются истинным светом».

Однако за единоверцев вступился русский государь Иван III. Отписал Александру, что в Литве «строят латинские божницы в русских городах, отнимают жен у мужей, а детей у родителей и силою крестят в закон латинский… Могу ли видеть равнодушно утесняемое Православие?» Случилась та самая война, когда православные города и князья стали переходить под власть России, и Литва утратила треть своей территории. Гонения пришлось свернуть. Киевская митрополия возвратилась под юрисдикцию Константинопольского патриарха. Он жил под властью султана, но при Иване Грозном православная церковь на Балканах стала получать помощь от русского царя, ориентироваться на Москву.

Во второй половине XVII в. в рамках начатой Контрреформации Ватикан снова поднял проекты унии. В 1577 г. в Риме открылась коллегия св. Афанасия, которая должна была готовить проповедников для православных стран. Большими тиражами была переиздана книга деяний и решений Флорентийского собора. Мы уже говорили о том, что унию предполагалось навязать России, когда Стефан Баторий разгромит ее, это было главной задачей миссии Поссевино, поехавшей к царю в разгар вражеского наступления. Но не удались ни наступление, ни миссия. Иезуитам пришлось уезжать ни с чем.

В 1582 г., вернувшись из поездки в Польшу и Россию, Поссевино представил папе Григорию XIII обстоятельный доклад. Озабоченно доносил, что на Львовщине, в Подолии, на Волыни, в Литве «многие жители упорно держатся греческой веры, хотя имеют господ католиков», и во время войны молятся за московского государя, желают ему победы. Отсюда следовал вывод – для торжества католицизма и новых атак на Россию необходимо в первую очередь оторвать от нее Украину и Белоруссию, оторвать от православия. Первые акции в данном направлении стали предприниматься сразу же. За финансирование, получаемое из Рима, Баторий расплачивался. В Полоцке, отбитом у русских, отобрал собственность православной епархии и передал иезуитам. Им предстояло «перевоспитывать» население, 16 лет прекрасно прожившее в подданстве царя. В 1584 г. накануне Рождества Христова католики устроили как бы «стихийный» захват храмов и монастырей во Львове. Врывались с оружием, выгоняли священников и монахов.

По договоренности Батория с орденом иезуитов по разным городам Речи Посполитой они начали создавать целую сеть своих коллегий (колледжей). Учебные заведения иезуитов являлись очень важным орудием политики ордена. Они считались лучшими в Европе, давали превосходное по тем временам образование, причем были бесплатными. Туда принимали независимо от вероисповедания – не только католиков, но и православных, протестантов. Католицизм им никто не навязывал, не проповедовал. Но система воспитания строилась таким образом, чтобы учащиеся сами задумывались о вере. А им ненавязчиво, исподволь, подсказывались доводы, помогающие им прийти к католицизму, – опять же, чтобы они сохраняли убеждение, будто приходят к подобным выводам самостоятельно. Коллегии помогали иезуитам и выискивать подходящие кандидатуры, вербовать своих агентов.

До сих пор в Речи Посполитой была только одна такая коллегия, в Вильно. Баторий даровал ей грамоту на преобразование в иезуитскую академию и университет. За несколько лет было открыто 8 новых коллегий – в Люблине, Полоцке, Риге, Калише, Несвиже, Львове, Дерпте и на родине Батория в Трансильвании, в Коложваре. Были выданы документы на открытие еще двух коллегий, в Гродно и Бресте, но у иезуитов просто не хватило кадров для такого количества учебных заведений. Их создание пришлось отложить.

При Сигизмунде III иезуиты развернулись вовсю. Королевские реформы на Украине – закрепощение крестьян, раздача земель полякам, попытки ликвидации казачества – вроде бы не касались веры. Но они отвлекали общее внимание, а подспудно, тайно, велась подготовка к введению унии. Иезуиты через свою агентуру начали кампанию «исправления нравов» среди православного духовенства. Выискивали компромат на священнослужителей. Находили «слабые звенья». И выяснилось, что накопать можно много. Константинопольская патриархия жила своей жизнью, Украиной мало интересовалась. Священники здесь были разного происхождения, с различным прошлым. Особенная удача выпала, когда стали раскапывать биографию Киевского митрополита Оницифора Девочки, он оказался двоеженцем. Луцкого епископа Кирилла Тарлецкого привлекли к суду за насилие над девушкой.

В 1588 г. Константинопольский патриарх Иеремия отправился за «милостыней» в Москву – ему очень нужны были деньги на строительство кафедрального собора в Стамбуле. Царь Федор Иоаннович и Борис Годунов очень плодотворно использовали его визит. Русская церковь оставалась автокефальной, но управлял ею митрополит – так же, как повелось со времен св. Владимира Крестителя. Русские дипломаты вели с патриархом долгие и непростые переговоры, обхаживали его так и эдак. Выражали готовность и дальше оказывать ему финансовую поддержку. Уговорили. Иеремия согласился рукоположить в патриархи Ростовского архиепископа Иону. Образовалась еще одна патриархия – Московская и всея Руси.

Для врагов нашей страны это было очень неприятным сюрпризом. Отныне Россия становилась уже признанным, полноправным центром мирового православия. В церковной иерархии патриарх стоял на одном уровне с папой римским (изначально папа был таким же патриархом, как Александрийский, Иерусалимский, Антиохийский, Константинопольский). Со временем новая патриархия могла перетянуть под свое влияние и православные структуры в Речи Посполитой. Но на обратном пути, в 1589 г., Иеремия проезжал через Киев, и агенты иезуитов его визит тоже использовали. Постарались представить патриарху подборку скандальных фактов, и он низложил митрополита Оницыфора Девочку, поставил вместо него безвольного Михаила Рагозу. А другой иерарх, попавший под «исправление нравов», епископ Кирилл Тарлецкий, дал согласие сотрудничать с католиками. Поэтому судебное дело замяли, перед Иеремией его кандидатуру представили в самых радужных красках, и патриарх назначил его экзархом (наместником) Киевского митрополита.

Эти перестановки прошли незамеченными, никто не придал им особого значения. Сняли одного митрополита за неблаговидные пятнышки в прошлом, поставили другого – ну и что? Казалось, что надвигаются куда более важные события. В воздухе запахло войной. После избрания Сигизмунда III королем Речи Посполитой возник альянс со Швецией, а в перспективе две державы должны были соединиться. Отец Сигизмунда Юхан воодушевился ударить на русских. Он заключил тайный союз с крымским ханом Газы-Гиреем, татарские посольства через Польшу ездили в Швецию. Юхан принялся задираться, посыпались нападения на русские земли. А в 1590 г. шведские войска вторглись в Карелию, на севере захватили Печенгу, вышли к Белому морю, осаждали Соловецкий монастырь.

Но и Федор Иоаннович двинул свои рати на запад. В нескольких сражениях шведов разбили. Отобрали у них несколько городов, которые они сумели захватить в конце войны против Ивана Грозного, – Ям, Копорье, Ивангород. Русские войска овладели Нарвой и готовы были дальше наступать в Эстонии. Однако вступил в дело Газы-Гирей. Как раз тогда, в 1591 г., он рванул всеми силами на Москву. Мы уже рассказывали, как его повернули вспять от стен столицы, а в преследовании совершенно растрепали. Хотя хан продолжал отрабатывать полученные деньги, посылать отряды на русские границы. А в 1592 г. Юхан умер. Сигизмунд III стал королем и Речи Посполитой, и Швеции. Проект создания сверхдержавы воплощался в реальность.

Правда, поляки не могли в это время вмешаться в войну – всю Украину охватило восстание Косинского. Но и в Москве осознали, насколько переменилась ситуация. Правительство Годунова отказалось от наступления на Прибалтику. Предложило шведам мириться. У них поражения очень убавили пыл, завязались переговоры. В итоге русские вернули им Нарву, но удержали собственные города и районы, отбитые у противника.

Ну а Речь Посполитую уже тянули в другую войну. Римский папа и германский император готовились ударить на Османскую империю, чтобы отобрать у нее балканские страны. Наводили контакты со знатью Трансильвании, Валахии, Молдавии, засылали эмиссаров к болгарам и сербам. В коалицию вступили Испания, ряд итальянских государств: Венецианская республика, Мантуя, Феррара, Савойское герцогство. А католические советники вовлекли в альянс и Сигизмунда. Велись переговоры, распределялись сферы влияния – например, Габсбурги заберут себе Трансильванию и Валахию, а полякам отдадут Молдавию. Официально Польша не примкнула к союзу – паны и шляхта опасались войны с Турцией, и сейм не поддержал бы такого шага. Но фактически король взялся помогать папе и германскому императору.

Подтолкнули события очередные неурядицы в Молдавии. В 1592 г. господаря Арона Тирана подсидел при султанском дворе его конкурент, Александр Злой. Обвинил в том, что он сносится с врагами Османской империи. Мурад III низложил Арона и поставил на его место Александра. Но в Запорожской Сечи в это время появился некий Петр. Представлялся незаконнорожденным сыном одного из прежних молдавских господарей, зазывал казаков поддержать его. Помочь единоверцам всегда считалось в Сечи достойным делом, в Молдавию ходили уже неоднократно. Петр набрал довольно большой отряд, нагрянул в Яссы и выгнал Александра Злого – как свидетельствует прозвище, народ его не любил и защищать не стал. А новый господарь получил прозвище Петр Казак.

На самом же деле он был не казаком, а польским агентом, переписывался с коронным гетманом Польши Яном Замойским. Авантюра позволила отвлечь часть казаков от восстания Косинского. А на молдавском престоле Петр Казак сразу начал наводить мосты о союзе против турок с князем Трансильвании, Австрией, Польшей, отправил обращение к Филиппу Испанскому. Султан спохватился, снова назначил господарем Арона Тирана, выделил ему турецкие части. Петр снова звал на выручку казаков, но его разбили. Он укрылся в лесах, пробовал партизанить, однако в конце 1592 г. его поймали, отвезли в Стамбул и удушили.

Хотя и обвинения, которые возводили на Арона Тирана, оказались правдивыми. Как только он вернул себе престол, сразу возобновил связи с Австрией. Заключил договор, передавая Молдавию в подданство Габсбургов. Началась война. При этом австрийский эрцгерцог и германский император Рудольф обратились к Сигизмунду III, просили его прислать 8–9 тыс. казаков. По Европе о них уже пошла слава как о великолепных бойцах. Польский король очень охотно согласился. Вариант был великолепный – в союзе он участвует, но сам в войну не вступает. И казаков пускай австрийцы забирают, чем дальше, тем лучше. Но когда австрийский посол Эрих Лясота приехал в Сечь с королевским приказом и польскими уполномоченными, кошевой Богдан Микошинкий выслушал его и развел руками. Объяснил, что запорожцы служат не Сигизмунду, а русскому царю. Если будет приказ из Москвы – пожалуйста.

Лясоте пришлось ехать в Россию, вести переговоры. К Федору Иоанновичу обращался и римский папа Климент VIII, прислал своего посланца Комулео, приглашал вступить в союз против Турции. За это Москву даже соглашались признать «Третьим Римом», обещали ей отдать Константинополь, подсказывали, что присоединение «единоплеменных и единоверных» славянских народов Балкан – не только право, но и «прямое назначение» России. Впрочем, оговаривали еще одну деталь. Русскую церковь надо подчинить папе. А уж он обеспечит для нашей страны небывалые победы, вознаградит царя византийской императорской короной. Федор Иоаннович был таким же ревностным поборником православия, как его отец. Соблазны отверг.

Но против участия запорожцев царь не возражал. С одной стороны, помочь «единоплеменным и единоверным». С другой, отвлечь крымских татар, досаждавших России. Лясота вернулся в Сечь с московским послом, и договоренность была достигнута. К «неофициальной» войне против Турции подключились и магнаты Речи Посполитой. Один из отрядов возглавил Северин Наливайко. Он был из семьи ремесленника. Польский пан, владелец городка Гусятина, ни за что убил его отца. Мать с детьми перебралась во владения князя Острожского, Северин стал служить в его «надворном войске» – то есть в личных отрядах, получил чин сотника, участвовал в отражении татарских набегов, в подавлении восстания Косинского.

Направляясь в Молдавию, он послал делегацию в Сечь, предложил действовать вместе. Запорожцы отнеслись к нему с недоверием – он же служил Острожскому, недавно дрались друг против друга. Но на Хортице располагалась еще одна база, недавних реестровых. Держались отдельно, но сечевики теперь считали их «своими», друзьями. Их предводитель Федор Половус знал Наливайко как честного и достойного воина, взял на себя посредничество и уговорил запорожцев, что против басурман надо выступать сообща. Они согласились участвовать в походе, во главе своего войска избрали Григория Лободу. Воевали доблестно. Прогнали татар, вторгшихся в Подолье, разорили Аккерман, Килию, Бендеры.

Но пока казаки совершали подвиги, у них на родине шли другие процессы. После подавления восстания Косинского король возобновил раздачу украинских земель полякам. Причем в ходе мятежа и последующего набега Газы-Гирея погибли многие местные шляхтичи – русские по крови, православные. Их имения тоже передавались польским дворянам. Король пожаловал им и земли, выделенные упраздненному реестровому войску. Поляков наезжало на Украину все больше. В отношениях с крестьянами они вводили такие же порядки, какие были приняты в Польше. Нищие шляхтичи, урвав «привилей» на здешние села, спешили поправить свое материальное положение, вовсю обирая крестьян. Насильничали, безобразничали. Даже королевский приближенный, иезуит Скарга, возмущался: «Нет государства, где бы подданные и земледельцы были так угнетены, как у нас, под беспредельной властью шляхты. Разгневанный владелец или королевский староста не только отнимает у бедного хлопа все, что у него есть, но и самого убьет, когда захочет и как захочет, и за то ни от кого дурного слова не потерпит».

Но при участии того же Скарги и Поссевино продолжался скрытный подкоп под православие. По польским законам, короли имели право назначать епископов. В 1594 г. Сигизмунд III неожиданно поставил епископом Волынским и Берестейским (Брестским) бывшего сенатора Поцея. Это был пройдоха, успевший побывать в нескольких протестантских сектах. Потом разорился, влез в долги. Еще будучи мирянином, он присоединился к главному поборнику унии, епископу Кириллу Тарлецкому. С ним и еще тремя обработанными епископами подписал тайное соглашение об унии. Ну а потом принял православный монашеский постриг с именем Ипатия, и король мнговенно, минуя все ступени церковной иерархии, сделал его епископом. Тарлецкий и Поцей насели на митрополита Рагозу, опутали и окрутили его. От лица Рагозы и пяти епископов была составлена соборная грамота о принятии унии. Тарлецкий и Поцей повезли ее в Рим.

Паству поставили перед фактом. В тех епархиях, где верховодили вероотступники, начались и притеснения православных. Изгоняли священников и монахов, не желающих подчиниться, захватывали храмы и монастыри, церковные земли. Особенно разошлись униаты в Луцке и на Волыни, в епархиях тех же Тарлецкого и Поцея. Там и королевский староста Семашко был воинствующим католиком. Он ввел особый налог на посещение церквей православными. Но этого показалось мало. В Страстную субботу и Светлое Воскресенье Семашко с солдатами ворвался в православный храм. В притворе устроил танцы, приказывал слугам стрелять в иконы.

Вернувшись из молдавского похода, Наливайко узнал о происходящих событиях. В июне 1594 г. в Сечи он призвал казаков к восстанию против поляков и католиков. В октябре шляхта в Брацлаве съехалась на ежегодное собрание, «рочки». Наливайко налетел на город и перебил собравшихся. К нему подошли запорожцы под командованием Лободы, присоединились реестровые. Взяли город Бар. Здесь созвали раду, разослали воззвания к народу – подниматься за волю и веру. К Наливайко стали стекаться отряды крестьян. Войско достигло 12 тыс. человек. По весне оно разделилось. Одна часть действовала в Поднепровье, овладела Каневом, Киевом. Другая двинулась на Волынь, захватила Луцк. Униатов и католиков истребляли. Родовой Губковский замок старосты Семашко казаки Лободы взяли штурмом и разрушили. Отряды под командованием Матвея Шаулы вступили в Белоруссию. Осадили Могилев и сумели ворваться в город. Здесь тоже был один из центров униатов, и Могилев погромили. Восстание стало разливаться среди белорусских крестьян.

Наливайко обращался к королю, предлагал ему примирение. Выдвигал требования – отдать казакам земли между Бугом и Днестром ниже Брацлава, чтобы они жили сами по себе, но они станут союзниками и вассалами Речи Посполитой, будут помогать ей против внешних врагов. В общем, чтобы жили и служили так же, как казачий Дон служил России. Но в переговоры с повстанцами правительство вступать не стало. В начале 1596 г. сейм принял постановление о посполитом рушеньи. Из Польши начала наступление армия коронного гетмана Жолкевского, из Белоруссии – вторая армия, литовского гетмана Буйвида. По пути рубили и вешали бунтующих крестьян, а казаков теснили с нескольких сторон. Части Наливайко, Лободы и Шаулы отступали и соединились возле Белой Церкви. Здесь дали бой, разбили передовые отряды противника.

Но подходили основные силы Польши и Литвы, в сражении у Острого Камня около Триполья повстанцев разгромили. Они переправились на левый берег Днепра, уходили к границам, к Дикому Полю. Однако казаков сопровождал огромный обоз с семьями, беженцами, быстро двигаться они не могли. Их догнали под Лубнами и перекрыли дальнейший путь. В урочище Солонцы они огородились возами с трех сторон, с четвертой было болото. Две недели сидели в осаде, отражали атаки. Но закончилась еда, животы подвело. В лагере начались раздоры. А Жолкевский умело подогрел разлад. Он предложил переговоры Лободе – предводителем запорожцев и реестровых был он. Часть войска, которой непосредственно командовал Наливайко, состояла в основном из черни, присоединившейся к восстанию, и Жолкевский этого лидера вообще проигнорировал. Лобода согласился на переговоры, но Наливайко оскорбился, а чернь забушевала. Лободу обвинили в измене и убили.

Хотя убить-то убили, а блокада продолжалась. Стало совсем худо, и разношерстная масса повстанцев вышла из повиновения. Сама вступила в переговоры с Жолкевским. Он потребовал выдать вожаков. Толпа делегатов долго торговалась. Потом в надежде спасти собственные жизни решила откупиться семерыми предводителями. Наливайко, Шаулу и пятерых их товарищей подчиненные связали и привели к Жолкевскому. Причем объявили, что это крайняя уступка, больше они никого выдавать не будут, готовы обороняться до последней капли крови. Жолкевский сказал только одно слово: «Обороняйтесь» – и подал условный сигнал. Солдаты его уже ждали, кинулись на делегатов. Они бросились бежать, поляки за ними вломились в табор. Оставшиеся без руководства повстанцы даже не отбивались, метались в ужасе, а их резали всех подряд. Перебили более 8 тысяч человек – вместе с женами, детьми. Только отряд из 1500 запорожцев сохранил порядок. Под командованием Криштофа Кремпского они в общей кровавой неразберихе нанесли дружный удар, прорвали кольцо врагов и ушли в степи, пробрались в Сечь. Семеро плененных предводителей во главе с Наливайко были отправлены в Польшу, после долгих истязаний их четвертовали. Среди казаков возникла легенда, что Наливайко и его товарищи были изжарены в медном быке.

Разгром восстания и истребление его участников позволили Сигизмунду и его советникам завершить операцию с введением унии. Король сделал вид, что хочет разобраться в ситуации – одна часть духовенства объявляет, что православная церковь в Речи Посполитой уже подчинилась Ватикану, другие уверяют, что они лгут. Вот и пусть съедутся, решат свои споры, тогда будет видно, кто из них прав. В 1596 г. Сигизмунд созвал в Бресте церковный собор. Место выбрали в епархии Поцея, тут были его личные владения, а рядом – Польша, в городе и его окрестностях было много католиков. Организацией собора руководил Скарга, делегатов всячески подтасовывали. Так что условия получились заведомо неравные.

Митрополит Рагоза до последнего момента скрывал свою причастность к унии. И лишь теперь, открыв собор, объявил свою позицию. Православных представителей, пытавшихся выступить, не слушали. Глушили криками, выгоняли с заседаний. Тогда они вообще ушли. Без них единогласно постановили одобрить унию. Но и православная делегация не сразу разъехалась. Она собралась отдельно – князь Константин Острожский, два епископа, митрополичий экзарх Никодим, настоятели монастырей, ряд священников. Тоже приняли постановление – предать униатов анафеме, лишить Рагозу сана митрополита и просить короля не чинить насилия в делах веры. Получилось, что в Бресте одновременно заседали два собора и приняли два противоположных решения. Но арбитром выступал Сигизмунд! Какой из двух вариантов он утвердил, догадаться не трудно. А уж дальше униаты опирались на постановления «собора», начали гонения на православие. Отбирали храмы, смещали неугодных священников по обвинению в «схизме» – расколе.

Забурлили новые мятежи – в Добровнице, Остре, Брацлаве, Корсуни. Но они носили местный характер. После двух массовых восстаний и кровавых усмирений страна выдохлась. Бунты не получали широкой поддержки, и их подавляли. А сейм принял постановление «О своеволии Украины». Предписывались «беспощадные кары» за любые «эксцессы». Шляхте Киевского, Брацлавского и Волынского воеводств был поручен надзор за казаками, приказывалось арестовывать всех подозрительных, разгонять любые группы, хотя бы и по 5–6 человек, прекратить всякие сношения Украины и Запорожья. С казаками Сигизмунд решил покончить навсегда. Реестра уже несколько лет не существовало, и реанимировать его не предполагалось. На Сечь намечали послать войска и разорить ее. Но до этого у правительства руки не дошли. А потом казаки снова оказались нужны…

От Молдавии до Прибалтики

Короля Сигизмунда III в Речи Посполитой очень не любили. Для панов и шляхты он был «чужим». Пришлым гостем. Магнаты считали, что они королю ничем не обязаны, а вот Сигизмунд обязан им за свое избрание. Заносились перед ним, всячески стараясь подчеркивать свое превосходство. Среди превыборных обещаний, которые он надавал, – абы пощедрее и побольше – было и обещание передать Речи Посполитой северную часть Эстонии, принадлежавшую шведам. Но даже после того, как Сигизмунд стал королем Швеции, он никак не мог этого сделать. Неужели шведы позволили бы ему забрать такую богатую область? А паны тоже косились на нее, тыкали короля носом, что он обманул, не выполнил обязетельства. Сигизмунд даже предпочел перенести столицу из Кракова в Варшаву. Краков был городом старой польской аристократии, и королю не хотелось, чтобы обнаглевшие магнаты постоянно торчали при дворе. В Варшаве он создал себе другое окружение – из чиновников, иностранцев.

Пытаясь найти опору, Сигизмунд сближался с немцами, шел на поводу политики Габсбургов, а полякам это тоже не нравилось, как и перенос столицы. Король силился снискать любовь мелких шляхтичей, раздавая им земли на Украине. Но толку было мало. Шляхта все равно попадала в зависимость от панов. Советники Сигизмунда, иезуиты, были умными людьми. Они хорошо видели, что анархия знати губит державу. Настраивали короля, что необходимо укрепить центральную власть. Но куда там! Любые потуги наладить дисциплину и порядок воспринимались аристократами как наступление на свои «свободы», причем шляхта в данном отношении оказывалась всецело на стороне панов. Она тоже цеплялась за формальные «свободы», как за свое величайшее достояние. А могущественные аристократы (их называли «корольками») легко манипулировали ею, угощали, поили, покупали. Скарга писал, что делегаты на сейм, избиравшиеся от шляхты на местных сеймиках, действовали «будто бы по приказанию всей братии, в самом же деле корольки наши делают и творят от имени братии то, о чем братия никогда не думала; братия бессмысленным криком на все соглашается, сама не замечая собственного вреда».

Между тем дворянское своеволие стало серьезным препятствием даже для планов Ватикана. Вероисповедание в Речи Посполитой также отнесли к шляхетским «свободам». Если благородный человек хочет исповедовать ту или иную религию – имеет полное право. Шляхтичи, теша собственное самолюбие, становились лютеранами, кальвинистами, арианами. Но сохранялась и сильная партия православных во главе с князем Константином Острожским. Отстаивала интересы своей веры на сеймах, перед сенатом. Тут уж король ничего не мог поделать – имеют право. Подтачивать православную знать получалось только постепенно. Для этого у иезуитов имелась их система образования. Самих магнатов не задевали, но их дети поступали в лучшие иезуитские колледжи. В них, как уже отмечалось, католицизм никому не навязывали. Но рядом с учениками оказывались друзья, наставники, ненавязчиво подталкивали их к мысли, что православная вера «мужичья», вообще не к лицу благородному человеку.

Простонародью любить Сигизмунда тоже было не за что. По сравнению с его правлением, даже времена Стефана Батория казались вольготными и благодатными. Ну а как же, Украину еще не закрепощали, полякам не раздавали – не успели. Казаков не запрещали и не давили. Мало того, отряду реестровых дали государственные регалии-клейноды, наделили его землей. Тогда-то и стали рождаться легенды про «доброго» Батория, как он ценил и любил казаков. Уже в XIX в. Н.В. Гоголь писал свои произведения, собирая народные предания, и у него в повести «Страшная месть» фигурирует мудрый и справедливый «король Степан», дававший казакам ответственные задания и щедро награждавший их за подвиги в войне с турками (которой реальный Баторий никогда не вел).

Но в вопросах веры Сигизмунду и иезуитам не удалось сладить даже с простонародьем. Уния споткнулась о православные братства. Они издревле существовали при храмах в разных городах. Прихожане содержали свои церкви и священников, выбирали для этого старост, органы самоуправления, устанавливали правила взносов, собирали общие «братчины» на престольные праздники. Некоторые храмы принадлежали ремесленным и купеческим городским общинам, служили их центрами, в них заседало правление, хранилась общинная казна. А в условиях, когда на православие периодически возобновлялись гонения, братства вырабатывали готовность сопротивляться, созывать прихожан на защиту своей церкви.

Самое острое противостояние с католиками было в западных районах – во Львове, Вильно. Здесь городские власти вообще принимали постановления, запрещавшие православным торговать, вступать в ремесленные цехи, даже строить дома в городской черте. Но Львовское и Виленское братства стали самыми боевыми, сплоченными. В них состояли богатые купцы, шляхтичи. Они подбирали и содержали умелых юристов, которые постоянно жили в столице, при необходимости подавали судебные иски, добивались отмены незаконных решений. Очередная атака на православие началась как раз во Львове, мы уже говорили, как в 1584 г. католики громили и захватывали храмы.

Львовское Успенское братство мобилизовало все свои силы, готовилось к противодействию. Нашло хороших преподавателей и организовало собственную школу в противовес иезуитским. Было решено также создать свою типографию для выпуска православной литературы. За помощью в финансировании братство обратилось в Москву, и российское правительство охотно откликнулось, Борис Годунов прислал значительные пожертвования. У братства была налажена и сеть информаторов-единоверцев в разных городах, в церковных кругах, в Варшаве. О проектах унии узнали заранее и позаботились о защите. Делегаты из Львова сумели получить аудиенцию у Константинопольского патриарха и получить от него право ставропигии: отныне братство в духовном отношении стало подчиняться напрямую патриарху, минуя Киевского митрополита.

Таким образом, к принятию унии оно оказалось уже готово. Киевская митрополия подчинилась решениям Брестского собора, но львовская община в митрополию не входила и исполнять ее предписания не намеревалась. Увидев такое «окно», в братство стали обращаться священники, жившие в других местах, далеко от Львова. Невзирая на это, их принимали в Львовское братство вместе с их приходами, и право ставропигии распространялось на них. А остальные православные братства в городах Украины и Белоруссии начали брать пример со Львовского. Приглашали в свои храмы только таких священников, кто не признал унии, создавали собственные школы: они возникли в Полоцке, Вильно, Могилеве, Киеве, Контантин Острожский содержал православную школу и типографию у себя в Остроге. Вместо обращения страны в католицизм Сигизмунд получил центры оппозиции, связанные с Москвой и Стамбулом. В 1598 г. вышла инструкция папского нунция Маласпина по распространению унии, она предусматривала два основных направления – сглаживание противоречий между магнатами и шляхтой и борьбу с братствами.

Но Сигизмунда невзлюбили и в Швеции. Страна была лютеранской, и здешние дворяне в свое время неплохо поживились, приватизировав земли и имущество католической церкви. А Сигизмунд был католиком, и шведы видели, как рьяно он проводит в жизнь пожелания Ватикана. Озаботились, что он и у себя на родине реставрирует католицизм. Не остались тайной и его предвыборные обещания передать панам Северную Эстонию. В Стокгольме они восторгов, разумеется, не вызвали. Оппозицию возглавил дядя короля, герцог Карл. Его провозгласили регентом. Сперва вроде бы только замещать короля на время его отсутствия. Сторону Сигизмунда держал риксрод – государственный совет. Он состоял из высших сановников, и король их просто подкупил щедрыми пожалованиями.

Но в риксдаге, парламенте, заседали дворяне, купеческая верхушка, и настроения там были иными. В 1597 г. Карл созвал риксдаг, и регенту были предоставлены неограниченные полномочия. Он принялся конфисковывать имения, которые король пораздавал своим сторонникам. Вельможи сбежали в Польшу, к Сигизмунду, и он решил восстановить порядок вооруженной силой. Но Речь Посполитая в войну не вступала, раскошеливаться и собирать армию паны отнюдь не спешили. Ведь Сигизмунд оставался королем в обеих державах, усмирять мятежи в своих владениях было его «личным» делом. Он собрал кое-какие деньги с помощью Рима и Габсбургов, навербовал наемников, и в 1598 г. высадился в Швеции с отрядами. Однако дядя Карл разгромил его. Впрочем, он действовал осторожно. Представлял, что пленение короля может вызвать в Швеции гражданскую войну, да еще и конфликт с Речью Посполитой. Поэтому он позволил Сигизмунду уехать обратно, но заставил выдать беглых сановников из риксрода, гарантировав их безопасность. А после этого начал править уже без оглядки на племянника. Сверхдержава, спроектированная иезуитами, фактически распалась.

В Запорожской Сечи в это время тоже разыгралась демократия. Возникло несколько партий. Одну возглавил Гнат Василевич. Он внушал казакам, что не надо задирать поляков, навлекая на себя репрессии. Да и от походов на турок и татар стоит воздержаться, чтобы не было очередных дипломатических скандалов. После подавления двух восстаний и принятия суровых законов о казаках лучше отсидеться, не напоминать о себе, и как-нибудь все сгладится. Тихон Байбуза во время восстания Наливайко воевал на стороне поляков. Он убеждал запорожцев, что с королем и правительством можно договориться, найти компромисс, который был бы приемлемым и для властей, и для казаков. Предводитель третьей партии, бывший атаман реестровых казаков и соратник Наливайко Федор Полоус был непримиримым врагом Польши, призывал поднимать народ на борьбу. Эти лидеры боролись на казачьих радах за пост кошевого атамана – соответственно, за политику Сечи.

В 1598 г. одержал верх Полоус. Объявил поход на Украину. Но пограничные магнаты и королевские старосты тоже поддерживали связи с Сечью, о назревающем мятеже знали и сумели привлечь часть казаков на свою сторону. Полоуса попытался остановить отряд есаула Семена Скалозуба. Дошло до вооруженного столкновения, казаков Скалозуба разметали и прогнали. Но и Полоус не смог разжечь большое восстание. Украина была обескровлена и запугана. Широкой поддержки он не получил, и мятеж был подавлен. О судьбе самого Полоуса известий нет. Видимо, он погиб, так как в конце того же года запорожцев возглавил Байбуза и повел их в другую сторону, совершил набег на Перекоп.

А между тем по соседству продолжалась другая война. Германский император Рудольф II, папа римский и их союзники силились отобрать у Османской империи ее владения на Балканах и Дунае. Война эта была довольно «странной», запуталась в клубках измен и интриг. Сперва турок откровенно «попросили» убраться с Дуная. Все три правителя здешних государств, Трансильвании, Валахии и Молдавии, отвергли владычество султана и перекинулись в подданство Рудольфа. Но они тут же поцапались между собой. Самым сильным из троих был племянник бывшего польского короля, князь Трансильвании Жигмонт Батори. Император обласкал его, дал дополнительные владения, Батори женился на внучке Рудольфа. После чего Жигмонт вызвал к себе господарей Валахии Михая Храброго и Молдавии Арона Тирана, чтобы они признали над собой его власть. И Батори, таким образом, станет господствовать над тремя княжествами.

Михай Храбрый поступил благоразумно. Сам не поехал, но отправил посольство, и оно подписало требуемые обязательства. Арон ехать отказался. Но среди молдавской знати всегда имелись деятели, желающие занять престол господаря. Батори привлек одного из них, Стефана Развана, дал ему свое войско, тот выступил на Молдавию и одним махом раскатал отряды Арона. Правителя схватили и в темнице отравили. Стефан занял его место и заключил нужный договор, передал страну в подданство Трансильвании. Однако это возмутило поляков. Они считали Молдавию своей сферой влияния. Нашли еще одного молдавского боярина, Иеремию Могилу, он появился на родине с польскими частями. Разбил Стефана, поймал его и посадил на кол. Признал себя вассалом Сигизмунда III, согласился платить ему дань в 40 тыс. злотых, в молдавских городах разместились польские гарнизоны.

Но и турки решили навести порядок в этой каше. Отправили стотысячную армию. Первой у них на пути была Валахия. Михай Храбрый вывел в поле своих румын, его силы оказались неизмеримо скромнее. Он дал бой, остановив передовые отряды противника, – чем и приобрел громкую славу, звучное прозвище. Хотя более правильным было бы прозвище «хитрого». После авангардных столкновений он просто отступил и пропустил турецкие полчища, пускай идут дальше, на Трансильванию. А сам вступил в переговоры с османами. Всю вину свалил на посольство, ездившее по его приказу к Батори. Дескать, он никаких договоров не заключал, послы превысили свои полномочия и уже наказаны. А он готов оставаться верным подданным султана, платить ему дань, как и прежде. Поверили ему в Стамбуле или нет, но ситуация на Балканах была трудной, Михаем решили не пренебрегать. Подтвердили его полномочия господаря.

А Жигмонт Батори, когда на него хлынули турки, запаниковал. Взмолился перед Рудольфом II, соглашался совсем отдать ему Трансильванию, а взамен попросил какие-нибудь другие владения, поспокойнее. Сошлись на том, что император обещал ему Опольское княжество в Силезии и ежегодную пенсию в 50 тыс. талеров, и Батори подался на запад. Но в результате всех перехитрил Михай Храбрый. С Рудольфом II он тоже связался, заверил его, что прежних договоренностей не нарушает, признает себя подданным императора. А тут как раз начались смуты в Турции. После смерти Мурада III сел на трон его сын Мехмед III. Он, как водится, позаботился умертвить 19 своих братьев. Но к военным и государственным вопросам был совершенно равнодушен. Увлекался искусством, погряз в гаремных излишествах, забросив все дела. В Стамбуле бунтовали янычары. В Малой Азии, наводненной шайками разбойников, объявились самозванцы – сперва Кара-Языджи, потом Дели Хасан. Разгорелись восстания.

Силы турок оказались отвлечены, чем и воспользовался Михай. Султана он уже открыто не признавал. Демонстрируя верность Габсбургам, сумел прибрать к рукам и Трансильванию. Решил прихватить и Молдавию. А там за короткое время произошли значительные перемены. Местные аристократы тянулись к Польше. Вольготная жизнь панов им очень нравилась. Но простой народ застонал от чужеземцев. Шляхтичи и польские солдаты вели себя в Молдавии отвратительно. Насильничали, грабили, унижали людей. Когда появился Михай с валашским войском, молдаване взбунтовались. Иеремия Могила и бояре сбежали к польским границам. А паны упускать Молдавию не намеревались. Сюда двинулись уже не отдельные отряды, а армия под командованием коронного гетмана Яна Замойского. Для него король был не указ. Когда понадобились воины, привлек и опальных казаков. Молдавию оккупировали и посадили Могилу на прежнее место.

За Трансильванию тоже кипела жестокая борьба. Дело в том, что Жигмонта Батори император… надул. Он не получил ничего. Князь оскорбился. Публично, со скандалом, объявил о расторжении брака с внучкой Рудольфа. Обратился к запорожцам. Вполне вероятно, что и сам он приезжал на Сечь. Набрал войско из казаков, позвал желающих польских шляхтичей. А венгров уже допекли понаехавшие к ним немцы и румыны. Они поддержали прежнего князя. Но и Михай Храбрый не унялся. Вооружал своих валахов, а император прислал ему корпус немецких солдат генерала Баста. Жигмонт Батори трижды врывался в Трансильванию, бил и прогонял противников. А потом Михай и Баста собирались с силами и прогоняли его.

Но даже хитрому Михаю не зватило хитрости, чтобы тягаться с западноевропейцами. Император Рудольф оценил ситуацию на Дунае по-своему. Послал генералу Баста тайные инструкции. После очередной победы и изгнания Батори тот умертвил Михая, стал управлять и Валахией и Трансильванией в качестве наместника императора. А немецкие солдаты заняли ключевые города, два княжества присоединились к владениям Рудольфа. Жигмонт Батори после этого осознал – продолжать игру слишком опасно. Приехал к императору, принеся повинную, его согласились взять ко двору, и он навсегда поселился в Праге.

Между прочим, эта история также способствовала рождению мифов о дружбе запорожцев со Стефаном Баторием. Дружба была, но не со Стефаном, а с его племянником – после каждого разгрома он снова просил помощи у казаков, получал от них пополнения. Существовала даже легенда, как Жигмонт Батори отослал на Сечь своего сына, чтобы он стал настоящим казаком и смог когда-нибудь отвоевать законный престол. А в одной из версий сказаний о разбойнике Кудеяре, орудовавшем на Волге, а потом удалившемся замаливать грехи в Соловецкий монастырь, упоминается, что он и есть сын Жигмонта, воспитанный и обученный запорожцами. Но шло время, события стирались в памяти, и в казачьих преданиях малоизвестный князь Трансильвании подменился своим дядей, польским королем.

Однако война на Дунае вызвала и существенный поворот во всей казачьей жизни. Турки-то были ослаблены и заняты собственными усобицами, но крымский хан по приказам из Стамбула регулярно посылал свою конницу в Молдавию и Валахию. Татары ходили туда очень охотно. Это не далекое раскаленное Закавказье, и оттуда можно пригнать на продажу множество молдаван, молдаванок, их детишек. А после того, как Польша вмешалась и приняла султанские владения под свое покровительство, появился отличный повод направить коней и в ее сторону, крымские всадники снова прокатывались по Украине.

Но удержать за собой Молдавию желали польские магнаты. Эти операции возглавляли сам канцлер и коронный гетман Ян Замойский, а его слово в Речи Посполитой весило побольше, чем слово короля. Вспоминали, что самое эффективное средство предотвращать и срывать татарские набеги – контрудары по Крыму. А для этого были ох как полезны казаки! Они и дороги изучили в глубины ханских владений, и разведку без них провести было трудновато, и тактика нападений была у них четко отработана. Замойский начал переговоры с запорожцами. От Сечи их вел Самойло Кошка. Он был очень заметной личностью. Запорожские предания рассказывают, что он казаковал еще во времена Богдана Ружинского, избирался атаманом, возглавлял походы. Но попал в плен. Был приговорен грести веслом на каторге (а каторгами называли гребные галеры – это уже позже слово стало обозначать места заключения и принудительного труда).

Говорили, что Кошка был гребцом у турок 25 лет. Если это не преувеличение или хотя бы не слишком сильное преувеличение, то прозвище может свидетельствовать о его чрезвычайной живучести. Труд был тяжелейший, ворочать огромным веслом в такт ударов барабана. Когда гребцы уставали, а скорость требовалось держать или увеличить, надсмотрщик подгонял их ударами плети-кошки. Рубцы на спине, оставленные ею, тоже могли стать причиной прозвища. Невольников приковывали цепью к скамье, а расковывали только мертвых, чтобы выкинуть за борт. Обычно долго не выдерживали. Год-два. Кошка стал на каторге настоящим старожилом, а потом сумел сбежать. В Сечи такой подвиг высоко оценили, добавили к прежним заслугам, вскоре его избрали кошевым атаманом.

С турками и татарами он имел собственные счеты. А с Замойским выработали условия. Гонения на казаков прекращаются, «баниция» снимается – больше они не будут вне закона. Восстанавливался реестр, даже больше, чем раньше, тысяча казаков. Замойский дал понять, что дальнейшие поблажки можно заслужить со временем, постепенно. Казаки будут участвовать в войнах под королевскими знаменами. Понадобится больше, чем тысяча, – вот и реестр увеличится. Кошка согласился. Канцлер нажал на короля, и Сигизмунд подписал соответствующий указ.

В 1600 г. состоялся совместный поход на Крым, польского корпуса и казаков – ими командовал сам Кошка. Напали на Перекоп, захватили город. Разорили один из двух крупнейших невольничьих рынков. Пустили огнем и дымом по ветру дома и базы работорговцев, склады «живого товара», освободили томившихся здесь пленных – украинцев, молдаван, валахов. Идти дальше в глубины Крыма было бесперспективно и опасно, казаки это знали. Попадешь в сухие безводные степи, а тебе могут перекрыть обратную дорогу. Но и без того добычу набрали богатейшую, повернули назад.

А удар по приморским городам возлагался на казачью флотилию. Она отчалила одновременно с сухопутным войском, ее возглавил Семен Скалозуб. Тот самый, который пытался помешать восстанию Полоуса и принял сторону поляков. Но его рейд стал неудачным. Что именно случилось, информации до нас не дошло. Скорее всего, флотилия столкнулась с турецкими военными кораблями. Письменное известие лишь одно: «гетман Скалозуб от турков на море убиен». Но за одними экспедициями последовали другие. Кошка водил казаков к Измаилу, Очакову, Аккерману. В общем, возобновили свои обычные операции, но на этот раз серьезно помогли Замойскому, отвлекая турок и татар от Молдавии.

Но канцлер действовал на юге, а король в это же время начал еще одну войну, на севере. После того как он потерпел поражение в Швеции, его дядя Карл взялся укреплять свое положение. В 1599 г. он созвал риксдаг, и было принято постановление низложить Сигизмунда со шведского трона. Правда, Карл все еще осторожничал, прикрывался законами. Поэтому корона передавалась наследнику Сигизмунда, его четырехлетнему сыну Владиславу – но только при условии, что он в течение полугода приедет в Швецию и перейдет в лютеранство. Естественно, польский король выполнять этих требований не стал. А Карл еще и нарушил договор, заключенный с ним, устроил суд над выданными ему вельможами из риксрода. Четверо публично признали себя изменниками и были помилованы. Но еще четверых публично казнили – для отстрастки сторонникам польского короля.

Сигизмунд кипел от негодования, рвался расквитаться с дядей и вернуть себе шведскую корону. Но он-то прекрасно знал, что во внутренние шведские разборки паны вмешиваться не захотят. Однако он нашел выход. Вспомнил свои предвыборные обязательства. После Ливонских войн с Иваном Грозным Прибалтика оказалась разделенной. Шведы урвали себе герцогство Эстляндское – северную часть Эстонии с Ревелем (Таллином), Нарвой и еще несколькими городами. Остальная часть Эстонии и больше половины Латвии (их называли Лифляндией) отошла к Польше. А южная часть Латвии, герцогство Курляндское, стало отдельным государством, но тоже было вассалом польского короля. На сейме в 1600 г. Сигизмунд объявил – он как король двух держав выполняет взятые обязательства и передает герцогство Эстляндское в состав Речи Посполитой. Но шведы не желают исполнять его волю, противятся.

Вот тут-то шляхта бурно поддержала. Ведь если выгнать шведских дворян, эстонские земли и деревни достанутся польским. Паны получат выгодные места каштелянов (комендантов), старост, подстарост. А сама по себе война сулила добычу, прибалтийские города торговали, были богатыми. Считали, что победа станет легкой. Речь Посполитая была куда больше, чем Швеция, по населению превосходила ее в 10 раз. Постановили воевать. Главнокомандующих, коронных гетманов, в Речи Посполитой было двое, великий (польский) и литовский. У них было два заместителя, польных гетмана («польный» в значении «полевой», «на поле». – Прим. ред.). Главного из этих военачальников, Замойского, даже не стали отзывать с южного направления. Сочли, что в Прибалтике справятся и без него.

Войско возглавил литовский коронный гетман Радзивилл. Он решил не терять времени, не ждать, пока к нему съедутся шляхтичи и паны с «оршаками» своих гайдуков (вооруженных слуг). При польских «свободах» ждать этого можно было очень долго. А важно было воспользоваться моментом, когда неприятель не готов. Едва у Радзивилла собрались достаточные силы – в основном из ближайших, литовских дворян, он перешел в наступление. Первоначальный расчет оказался верным. Шведские отряды в Эстонии были малочисленными, их легко раскидывали. Заняли значительную территорию, дошли почти до Ревеля.

Но польские и литовские вояки кое-чего не учли. В Швеции была сильная центральная власть, дисциплина. Карл быстро мобилизовал армию. У него имелся и большой флот, в отличие от Польши. В эстонских портах корабли высаживали свежие полки, а в Речи Посполитой шляхта еще чесалась – ехать на войну или повременить, погулять на осенних балах. Шведы были отличными солдатами. Рыхлому и своевольному ополчению Радзивилла наподдали так, что вышибли со своей территории, ворвались в польские владения, захватили всю северную часть Латвии, подступили к Риге.

В Речи Посполитой поднялся переполох. Вместо того чтобы присоединить чужие владения, теряли свои! При дворе, в сенате, на сейме били тревогу. Собирали налоги на войско. Серьезные удары со стороны Турции пока не грозили, в Османской империи продолжались смуты. Ко всему прочему этим воспользовался персидский шах Аббас. Он закупил у России огнестрельное оружие, реорганизовал армию и объявил себя заступником армян и грузин. Кавказские христиане поднимали мятежи, переходили в подданство шаха. В общем, было ясно, что туркам придется воевать с Персией. Поэтому было решено оставить в Молдавии ограниченные контингенты, а армию Замойского перебросить в Прибалтику.

В 1601 г. она выступила на север. К войне она была подготовлена гораздо лучше, чем войско Радзивилла. У Замойского были части немецких наемников, шляхтичи у него собрались самые отчаянные и боевые, искавшие счастья и заработков в схватках с татарами и турками. Самойло Кошка привел 4 тыс. запорожцев. А помощником у Замойского стал очень талантливый военачальник, литовский польный гетман Ходкевич. Со шведами встретились на Двине, возле города Кокнесе, и армия Речи Посполитой одержала убедительную победу. Даже папа римский прислал поздравления, чествовал успехи католического оружия над еретиками. Хотя и победитей никак нельзя было причислить к католикам. Замойский был ярым кальвиностом, Радзивилл и немецкие наемники – лютеранами, казаки – православными.

Да и плоды достигнутых успехов они сразу же растеряли. Не наладили преследование, чтобы окончательно добить противника. А у шведов тоже были умные начальники. Они больше не стали давать полевых сражений превосходящим силам неприятеля. Быстро отступили на север, в свои портовые города. Но во всех крепостях оставили гарнизоны. А каменных замков в Прибалтике было много. Полякам пришлось осаждать и брать эти твердыни одну за другой, они завязли. Такая война была не для панов, они разъезжались по домам. Уехал и Замойский, он стал тяжело болеть, передал командование Ходкевичу.

Казакам досталось в полной мере – под шквальным огнем подбираться к воротам, подрывать их петардами. Или карабкаться по лестницам на стены и башни, откуда стреляют, льют кипяток, горячую смолу. При взятии Феллина (Вильянди) в феврале 1602 г. погиб и их предводитель Самойло Кошка. Казаки выбрали вместо него своим гетманом Гаврилу Крутневича. Вдобавок ко всему стала сказываться и извечная беда Речи Посполитой, ее демократия. На начало кампании, на волне порыва, деньги набрали. Но их израсходовали. Польская казна, как всегда, пустовала. А собрать дополнительные средства можно было только по решению сейма.

Армия не получала жалованья, бедствовала. Чтобы удержать хотя бы боеспособное ядро, Ходкевич выделил лучшие части, платил им из собственного кармана, просил пожертвования у своих личных друзей. Остальные солдаты кормились только грабежами. Но в разоренной Прибалтике с выжженными деревнями найти продовольствие было все труднее. Воины стали уходить. Командующий их не удерживал: если взбунтуются – хуже будет. Забузили и казаки. Низложили Гаврилу Крутневича и выбрали гетманом Ивана Куцковича, который в 1603 г. повел их домой.

Хотя у наемников и даже у польской шляхты уже была отработана методика, как возместить задолженности государства. Они выбирали вполне мирные районы в собственных тылах и начинали сами собирать жалованье, которое им не заплатили. Правительство им должно – они и возьмут свое. Трясли у населения вооруженными отрядами. Наемники при этом вообще зверствовали. Они были солдатами без родины, служили чужим властителям, так что для них было вообще без разницы, «своя» страна или неприятельская. Сурово грабили, вымогали у хозяев пытками деньги и ценности, оттягивались со всеми женщинами, а то и мальчиками, которые подвернутся.

Что ж, запорожцы переняли опыт компенсации жалованья. На обратном пути они остановились в Могилеве, наметили себе две волости, обложили их выплатами в свою пользу и принялись собирать деньгами и хлебом. Но у наемников переняли и другой опыт. Уцелевшие в боях казаки были обозлены потерями, лишениями. Операция, которую в Речи Посполитой считали почти законной, вылилась в дикие грабежи и безобразия. Куцкович пробовал остановить запорожцев, его не слушались. Он объявил, что больше не хочет командовать таким сбродом, складывает с себя гетманство. Но и это не помогло. Отряд выбрал вместо него Ивана Косого и продолжал бесчинства.

Приехал королевский уполномоченный разбираться и обсудить с казаками их претензии, но жители выплеснули потоки слез и жалоб, принесли ему изнасилованную и избитую девочку лет шести. Когда казаков все-таки спровадили, каждый угнал с собой по 8–12 лошадей, нагруженных барахлом, трех-четырех девушек и троих-четверых детей на продажу. Ведь и в самой Сечи орудовали евреи, охотно скупавшие пленных и перепродававшие с солидным барышом. Народ провожал запорожцев самыми увесистыми проклятиями. Ну а вскоре для любителей пограбить открылось куда более широкое поле деятельности.

В месиве русской Смуты

Россия выглядела куда более благополучно, чем Речь Посполитая, – богатая, процветающая, способная выставить многочисленные и прекрасно вооруженные армии. Но здесь незаметно накапливались свои проблемы. Вокруг царского трона кипела подспудная борьба за власть. Одолел в ней Борис Годунов, раздавив оппозицию, постепенно избавляясь от самых знатных бояр, способных конкурировать с ним. В 1591 г. в Угличе был при загадочных обстоятельствах убит младший сын Ивана Грозного царевич Дмитрий. Тайна этого преступления не раскрыта до сих пор. Оно было выгодно Годунову, и косвенные обстоятельства указывали на него. Но вполне могло быть и так, что неведомые организаторы убийства специально наводили подозрения на Годунова: если уже в то время замышлялась операция с самозванцем.

А Борис по своим взглядам был «западником» и взялся за реформы по европейским образцам. В частности, закрепостил крестьян. До него люди на Руси свободно переходили от одного землевладельца к другому на Юрьев день. Борис переходы отменил. Мало того, в 1597 г. был принят закон, что любой человек, прослуживший по найму полгода, становился вместе с семьей пожизненным и потомственным холопом хозяина. Это ударило по городской бедноте, подмастерьям, мелким ремесленникам. Породило массу злоупотреблений – богатые и власть имущие обманом и силой захватывали людей в холопство.

В 1598 г. умер Федор Иоаннович, и прямых наследников у него не оказалось. Земский собор избрал на царство Годунова. Желая завоевать популярность в народе, он на год освободил страну от податей. Но потом стал наверстывать упущенное, взвинтил налоги – по сравнению со временами Ивана Грозного, они выросли в 20 раз. Не доверяя знати, Борис назначал на все важные должности своих родственников и клевретов. Но они спешили обогатиться и безоглядно хищничали. Простонародье застонало от такого гнета – ну что ж, Годунов открыл для него отдушину, кабаки. В прежние времена свободная продажа спиртного на Руси запрещалась. А кабаки оказались очень выгодными. Они позволяли дополнительно выкачивать прибыли, а заодно выявлять недовольных, проболтавшихся в пьяном виде, их тащили в тюрьмы и на пытки. Опасаясь потенциальных очагов возмущения и пытаясь перекрыть лазейки для беглых, Борис решил прижать казачество. Некоторых атаманов перетянул к себе на службу, а остальным запретил какие-либо самостоятельные действия. За ослушание начал посылать на Дон карательные экспедиции.

Добавилась засуха, несколько голодных лет. Множество людей вымирало, разбредалось по стране в поисках хлеба. Бояре и дворяне распускали холопов, не в силах их прокормить. А когда голод миновал, принялись разыскивать их. Возвращаться в крепостное состояние, разумеется, не хотелось. Возле самой Москвы появились и свирепствовали банды разбойников. Их отлавливали, казнили. Но на юге раскинулось военное приграничье – крепости, засечные черты. Здесь жили трудно, с оружием в руках, в постоянных стычках с татарами. Людей всегда не хватало, и воеводы смотрели сквозь пальцы, откуда и кто появился. Сюда стекались и голодающие, и опальные казаки, и беглые, и разбойники. Южные города превратились в настоящую пороховую бочку. Не хватало только «спички»…

Когда Годунов взошел на трон, Ватикан не преминул прощупать его – с Грозным не получилось, с Федором Иоанновичем не получилось, так может, новый царь будет более податливым? В Москве побывали папские послы Коста и Миранда. Повторяли старые предложения – принять унию, а за это папа коронует Бориса императором, признает его право на Константинополь. В Турции-то развал! Если русские ударят вместе с Габсбургами, вполне можно осилить. Вот и пусть берут себе Стамбул. Но в православии Годунов был твердым. Он же сам добился учреждения Московской патриархии. Римские послы получили от ворот поворот. Иезуиты в своих донесениях сетовали: «И при таком изобилии духовной рыбы (то есть человеческих душ в России) нельзя протянуть рук, чтобы взять ее…»; «О, если бы наши отцы с самого начала пришли в эту страну не под своим, а под чужим именем! Многое тогда было бы в лучшем положении». Да, именно так – не под своим, а под чужим…

Под чужим именем появился Лжедмитрий. Кем он был, доподлинно не известно.

Немоевский, Олеарий и Костомаров приводят весьма убедительные доводы, что он все-таки не был расстригой Гришкой Отрепьевым. Москвичи заметили, что крестное знамение он клал не совсем так, как было принято на Руси. Вроде правильно, но в каких-то мелочах движения отличались. А это впитывалось с молоком матери, отвыкнуть за три года бывший монах не мог. Не совсем так он прикладывался и к иконам. Не ходил регулярно в баню (а русские, в отличие от западноевропейцев и поляков, были очень чистоплотными, мылись не реже двух раз в неделю). Не отдыхал после обеда (русские вставали рано, с восходом солнца, поэтому ложились днем на часок вздремнуть). Да и речи, произносимые Самозванцем, выдают следы польского воспитания. Отсюда Костомаров приходил к выводу, что он был русским, но родился и вырос в Речи Посполитой.

А его знакомства показывают, что он был фигурой отнюдь не случайной. Ряд лиц в его окружении так или иначе был связан с иезуитами. В 1606 г., уже после гибели Лжедмитрия, папа Павел V сетовал, что «надежда приведения великого княжества Московского к святому престолу исчезла». Да и на польском сейме в 1611 г. прозвучали выводы: «Источник этого дела, из которого потекли последующие ручьи, по правде, заключается в тайных умышлениях, старательно скрываемых, и не следует делать известным того, что может на будущее время предостеречь неприятеля». То есть ясновельможные паны кое-что знали.

Идея, в общем-то, лежала на поверхности. В Молдавии уже сколько раз сажали на престол самозванцев, в том числе польских агентов. Турция была мощнейшей державой, а стоило появиться самозванцам, зашаталась. «Первооткрывателем» и главным покровителем Лжедмитрия выступил Юрий Мнишек. Тот самый, который уже участвовал в тайных операциях иезуитов по объединению Польши и Литвы. Принял авантюриста у себя в имении, представил к королевскому двору, выступил ярым поборником похода на Россию. А в успехе был настолько уверен, что сосватал «царевичу» собственную дочь.

В Варшаве иезуиты сразу же взяли Лжедмитрия под опеку. Он принял католицизм, пересылался с Ватиканом, подписал обязательства привести Русскую церковь к унии, а полякам отдать приграничные области со Смоленском. К Сигизмунду III римский папа по-прежнему очень благоволил. У короля умерла его жена Анна, и, чтобы сохранить полезный альянс с Габсбургами, папа даже разрешил ему кровосмесительный брак – Сигизмунд женился на родной сестре своей прежней супруги. Конечно, и король к пожеланиям Рима относился очень чутко. Намеревался принять сторону Лжедмитрия, ринуться в авантюру. Но препятствием стал коронный гетман Ян Замойский. Его, как кальвиниста, интересы католической церкви не волновали, а с государственной точки он выступил резко против. В Прибалтике шла война, на юге необъявленная война – и еще с русскими столкнуться! Другие паны согласились с Замойским. Поэтому Самозванца поддержали сугубо на неофициальном уровне. Выделили некоторую сумму денег. Дозволили частным образом формировать отряды. Осенью 1604 г. он выступил на Русь.

Сопровождала его группа иезуитов, маскировавшихся под русских священников. То есть они прекрасно выучили русский язык, православное богослужение, отрастили длинные бороды. Одно лишь это говорит, что операция готовилась задолго. А когда Самозванец вторгся на русскую землю, в Венеции вышла книга «Повествование о замечательном, почти чудесном завоевании отцовской империи юношей Дмитрием». Она слово в слово пересказывала легенду о «спасении царевича», которую озвучивал сам Лжедмитрий. Это сочинение было мгновенно переведено с итальянского языка на немецкий, французский, испанский, польский, латынь, распространялось рекордными для того времени тиражами. Автором книги был уже известный нам Антонио Поссевино, иезуитский иерарх, давно курировавший операции против России. На Западе была развернута вообще беспрецедентная информационная кампания. Даже великий испанский драматург Лопе де Вега получил заказ на пьесу «Великий князь Московский» – на ту же тему, о чудесном спасении Дмитрия и его успехах в возвращении «законного» престола.

Существуют известия, что Лжедмитрий еще до поездки к королю в Варшаву побывал в Запорожской Сечи, завел там знакомства. Главным военачальником у него стал Мнишек, принявший звание «маршала», хотя войско состояло всего из 3 тыс. шляхтичей. А на Днепре присоединились 2 тыс. запорожцев. Для них-то помочь «царевичу» выглядело справедливым делом. Они сохраняли память, как днепровские казаки служили Ивану Грозному, а тут – его сын, наследник. Хотя возглавил их польский аристократ Александр Зборовский. Сын того самого Самуила Зборовского, которого в свое время использовал Баторий, чтобы оторвать казаков от России и перенацелить против нее.

Что ж, операция была многоцелевой, и побочный результат тоже получался неплохим: опять отправить запорожцев подальше, да еще и стравить с русскими. Очень точным оказался и основной психологический расчет. Народ был сбит с толку, видел в Лжедмитрии сына Грозного, продолжателя его политики. Весь юг России взорвался. На сторону самозванца стали переходить города – Моравск, Чернигов, Путивль, Кромы, Рыльск, Севск, Белгород, Курск. Правда, в первом же сражении под Новгородом-Северским царская рать крепко растрепала сборное воинство «Дмитрия». Большинство поляков вместе с Мнишеком смекнуло, что дело, пожалуй, гиблое. Под предлогом невыплаты жалованья уехали прочь, еще и ограбили своего «царя». Ему осталось только бежать, но к нему на подмогу пришли донские казаки и, как сообщают нам историки, 12 тыс. конных запорожцев.

Однако на этот факт стоит обратить особое внимание, поскольку цифра совершенно нереальна. Максимальное количество воинов, которых могла выставить Сечь, даже собрав женатых «гнездюшников», достигало около 6 тыс. Из них конными выступали в походы не более 1,5–2 тыс. В данном случае к Лжедмитрию явились «охочекомонные». Из обычных поселян, на Украине многие держали оружие против татар. Они услышали об успехах самозванца, о возможности получить от него щедрые награды, набрать добычу. Но кто их созвал и отправил? Судя по количеству, наверняка их сагитировала польская администрация. А говорили они на малороссийском наречии, вот их и называли запорожцами. Да и сами себя они причисляли к «запорожцам». Если отправились на войну, значит, они уже не «хлопы», а казаки.

Впрочем, и с другими казаками в исторических работах возникла путаница. В период Смуты они упоминаются повсюду. Но далеко не все из них были донскими, терскими, волжскими. К Лжедмитрию присоединялись и служилые казаки из гарнизонов порубежных крепостей. А обычные крестьяне или ремесленники, бравшиеся за оружие, тоже именовали себя казаками. Хотя воинские качества у них оставались весьма сомнительными. В январе 1605 г. в очередном сражении под Добрыничами те самые «конные запорожцы», целой армией прибывшие к Лжедмитрию, при первом же натиске царских войск кинулись наутек, воеводам осталось только гнать и рубить их. На поле боя насчитали 11 тыс. трупов. После такого побоища самозванца покинули последние поляки, еще остававшиеся при нем. Ушли и уцелевшие запорожцы, мнимые и настоящие.

Но в апреле того же года внезапно умер Борис Годунов. Ему еще удавалось твердой рукой удерживать ситуацию под контролем. А после него царем стал его юный и неопытный сын Федор. Бояре давно уже присматривались, как бы избавиться от Годуновых. Их правлением были недовольны и служилые дворяне. Войска стали переходить на сторону Лжедмитрия. Он победоносно двинулся к Москве. Вот теперь-то к нему снова хлынуло множество поляков. А в столице возглавил заговор и поднял мятеж Богдан Бельский – еще один «старый знакомый», связанный с иезуитами. Когда-то он контактировал с Антонио Поссевино, организовал убийство Ивана Грозного. На этот раз убили царя Федора и его мать, Лжедмитрия возвели на трон.

Правда, торжество Самозванца оказалось коротким. Он слишком откровенно проявил себя в Москве. Стал перестраивать государство на польский манер, ввел польские моды, ударился в разгул, пиры, охоты. Окружил себя поляками и проходимцами, за полгода растранжирил из казны 7,5 млн руб. (при доходной части годового бюджета 1,5 млн). Приказал описать богатства и владений монастырей, не скрывая, что хочет конфисковать их. Устраивал оргии в царской бане, позже в Москве насчитали свыше тридцати баб, оказавшихся после этих развлечений непраздными. В угоду римскому папе и Польше Лжедмитрий затевал войну с турками и шведами. Будущему тестю Мнишеку широким жестом подарил Новгород и Псков, добавил 200 тыс. золотых наличными и оплатил его долги на 60 тыс.

А бояре вовсе не для того свергали Годуновых, чтобы посадить себе на шею безродного вора. Подходящий момент выдался в мае 1606 г. На свадьбу Самозванца и Марины Мнишек понаехало множество поляков. Вели они себя нагло, как в покоренной стране. Один из них, пан Стадницкий, вспоминал: «Московитам сильно надоело распутство поляков, которые стали обращаться с ними, как со своими подданными, нападали на них, ссорились с ними, оскорбляли, били, напившись допьяна, насиловали замужних женщин и девушек». Когда Василий Шуйский поднял народ, москвичи откликнулись очень охотно. Часть чужеземцев перебили, других взяли под стражу. Пришел конец и Лжедмитрию. Тело сожгли, зарядили в пушку и пальнули на запад – лети, откуда пришел.

Царем стал Василий Шуйский, обстановка в России вроде бы успокоилась. Запорожцы тоже вернулись к своим обычным занятиям, и в 1606 г. о них заговорили по разным странам. Кошевой атаман Григорий Изапович замыслил набег гораздо дальше, чем совершали обычно. Флотилия казачьих чаек вышла в море. Получив известия об этом, гарнизоны Очакова, Аккермана, Измаила приводились в готовность. Окрестное население спешило укрыться в городах. Но запорожцы миновали устье Дуная и продолжали грести на юг. Они появились возле Варны, большого города в Болгарии, главного турецкого порта на восточном берегу Черного моря. Здесь их еще не видели и не ждали. В гавани стояло несколько военных кораблей, но казаки дерзко влетели в порт и захватили их абордажем. Кинулись на торговые суда, нагруженные разными товарами. Ворвались в богатый город, грабили его. Добычу увезли колоссальную.

Султан Ахмед I был в шоке. Полетели приказы крымскому хану отомстить за нападение. Хотя сама Турция отреагировать должным образом не могла. Она вела войну с персидским шахом Аббасом, тяжелую и затяжную. Ахмед I даже вынужден был замириться с Габсбургами и их союзниками. При этом обе стороны постарались «сохранить лицо». Турки удержали за собой несколько пограничных крепостей, взятых ими в Венгрии и Хорватии, а взамен отказывались от ежегодной дани, которую им платил германский император, и признали его императорский титул (от чего раньше отказывались). В результате те и другие получили возможность объявить себя победителями.

Но в Трансильвании, Валахии и Молдавии продолжала вариться грязная и кровавая кутерьма. За их престолы боролись ставленники Османской империи, немцев и Речи Посполитой. Молдавию поляки удерживали под своим влиянием, там сменяли друг друга господари из боярского рода Могила. Габсбурги удерживали Трансильванию. Но пошли свары за Валахию. Турки сумели возвести на трон Раду Михню, его периодически свергали Симеон Могила с поляками, австрийский ставленник Раду Щербан с помощью трансильванских войск. Но эти князья то и дело дрались и между собой. Раду Щербан отбивался от Симеона Могилы, пытавшегося подмять под себя и Молдавию, и Валахию. Спихивали друг друга с престолов и две креатуры Габсбургов, Раду Щербан и Габриель Батори, силясь одновременно подчинить Валахию и Трансильванию. В этой войне участвовали и казаки, и турки, и крымский хан – а от него доставалось в первую очередь Украине.

Кошевой Григорий Изапович после похода на Варну сам издал универсал о предстоящем вторжении татар, разослал его по разным городам, предупреждая народ. А на крымские набеги запорожцы ответили обычным образом, нападениями на Очаков и Перекоп. Королю Сигизмунду в это время оказалось не до казаков, не до Молдавии и не до России. В самой Польше начался «рокош» – мятеж панов и шляхты. Неудачи в Прибалтике и советники-иезуиты подтолкнули короля к попытке провести реформы. Предлагалось сделать сенат не высшим правящим органом, а только совещательным, ограничить права сейма, отменить «либерум вето», возможность любого депутата блокировать решение. Принимать их большинством голосов. А пост короля превратить из выборного в наследственный. Но магнаты вздыбились. Один из них, краковский комендант Зебжидовский, в разговоре с Сигизмундом откровенно обхамил его. За это был приговорен к смерти. Обострять конфликт король не хотел, помиловал его, заменив казнь инфамией – изгнанием.

Но оскорбленный Зебжидовский и не думал выполнять приговор. К нему примкнул ряд других магнатов, составили «конфедерацию». Объявили, что низложат короля и выберут другого, если он не выполнит их требований. Главным был запрет «чужеземцам» входить в окружение монарха и участвовать в управлении государством. Касалось это, конечно же, иезуитов. Какое-то время кипела «война чернильниц». Двор Сигизмунда и конфедераты поливали друг друга ядовитыми памфлетами, перетягивали к себе сторонников. В 1607 г. единственный раз сошлись на поле боя. Королю удалось привлечь часть мелкой шляхты, да и наемники у него были более дисциплинированные, схватку выиграли, заставили противников отступить. После этого стороны сели за стол переговоров и выработали компромисс. Оппозиция сняла свое требование насчет «чужеземцев». Но в остальном король полностью пошел на уступки. Простил всех участников «рокоша» и от реформ отказался.

Однако в Польше мятеж улегся относительно благополучно и малой кровью, а в России он только разгорался в полную силу. Диверсия с Лжедмитрием все-таки выполнила свою роль, задурила народ, толкнула в Смуту – а подпитывать ее оказалось не столь уж сложно. Ведь Лжедмитрий успел проявить себя только в столице. А по стране люди помнили его щедрые обещания при вступлении на престол. Ждали от него отмены крепостного права, снижения податей, защиты от злоупотреблений. А теперь вдруг получили известия от Боярской думы, что «царь Дмитрий» – вор. Заговорили, что бояре убили «доброго царя». Забурлили военные и казаки: Самозванец после своей победы не пожалел денег, награждая их.

А в Польше появился Иван Болотников. Он был военным холопом князя Телятевского (служил в его персональной дружине). Сбежал в степь к казакам, попал в плен к татарам. Был продан в рабство и греб на турецкой галере. В ходе войны ее захватил немецкий корабль. Болотникова и других невольников освободили, доставили в Венецию, он жил там на немецком подворье. Услышал, что в России появился «царь Дмитрий», добрый и справедливый, – в Венеции об этом хорошо знали, ведь там даже вышла книжка Поссевино. Болотников заинтересовался (или нашлись сочувствующие, заинтересовали). Он отправился на родину. По пути он, судя по всему, познакомился с украинскими казаками, нанявшимися к Габсбургам. Возможно, успел повоевать вместе с ними. Во всяком случае, Болотников заслужил у них авторитет, узнал последние новости из России и целеуказание, где он может получить самую полную информацию. Он повернул в Самбор, в замок Мнишеков.

Жена Лжедмитрия Марина и ее отец оставались в России под арестом. Дома была лишь его супруга, пани Мнишекова. Но в Самборе обосновался сбежавший из Москвы подручный самозванца Михаил Молчанов, он даже сумел украсть печать «царя Дмитрия». Болотникову он представился как «царь», во второй раз сумевший чудесным образом спастись от смерти. Назначил атамана своим воеводой, выдал грамоту с печатью и поручил бороться против изменников-бояр. Болотников набрал отряд из украинских казаков и прочей вольницы, приехал в Путивль, уже восставший против Шуйского. Появление человека, лично видевшего «спасшегося царя», подлило масла в огонь. К Болотникову хлынули холопы, крестьяне, бродяги. Он развернул борьбу с «изменой» в верхах по своему разумению.

Распространял воззвание: «Вы все, боярские холопи, побивайте своих бояр, берите себе их жен и все достояние их, поместья и вотчины! Вы будете людьми знатными, и вы, которых называли шпынями и безыменными, убивайте гостей и торговых людей, делите меж собой их животы! Вы были последние – теперь получите боярства, окольничества, воеводства! Целуйте все крест законному государю Дмитрию Ивановичу!» Но погромы и резня возмутили мятежных дворян и стрельцов. Они перешли на сторону Шуйского. Пестрая орда Болотникова была разбита, его воинство разбегалось. Он засел в Калуге, потом в Туле. Слал в Польшу отчаянные письма, звал «царя» наконец-то приехать. Доказывал – как только он появится в России, его сразу поддержит весь народ. Но Молчанов отнюдь не спешил совать голову в петлю. Тула сдалась, Болотникова и многих его соратников казнили.

Хотя в это время уже появился второй Лжедмитрий. Польская шляхта и казаки, побывавшие в нашей стране с первым самозванцем, хвастались добычей, распускали слухи о русских богатствах, о легкости побед над «московитами». Идея носилась в воздухе – эх, если бы найти нового «Дмитрия»! Первыми додумались паны Меховецкий и Зеретинский, обратили внимание на случайного бродяжку – вроде чем-то похож на прошлого «царя». Это был нищий еврей Богданко из Шклова. Работал учителем в школе при храме, но священник прогнал его за блудливость. Паны взяли Богданку за шиворот и объявили – тебе и быть «царем». Он пробовал удрать. Поймали и посадили в тюрьму. Пригрозили обвинить в шпионаже и повесить. Пришлось согласиться.

Его послали с сопровождающими в Стародуб, где он и «открыл» себя. Там находился донской атаман Иван Заруцкий, отлично знавший первого самозванца. Но предпочел принародно «узнать» второго, за это стал его приближенным, был сразу пожалован в «бояре». Их войском была лишь толпа местных повстанцев. Но стали приходить польские паны с отрядами солдат и шляхты. Некоторые из поляков тоже были близки к первому Лжежмитрию, но их ничуть не волновало, что «царь» стал другим. Рядом с ним, откуда ни возьмись, очутилась та же группа иезуитов, которая сопровождала его предшественника.

Возглавил армию популярный среди шляхты князь Роман Ружинский. Он был внучатым племянником знаменитого казачьего гетмана Богдана Ружинского. Однако князь Роман на него совсем не походил. Рожденный в православии, он перешел в католицизм. Промотал состояние, влез в долги и занимался, по сути, разбоем. Даже его жена с отрядом гайдуков совершала грабительские наезды на соседей. Сейчас князь заложил свои имения и навербовал 4 тыс. гусар. Тут как тут появился и Зборовский, соблазнил и привел с собой большую партию запорожцев. Кстати, он тоже был связан с иезуитами – впоследствии его сын вступил в этот орден.

Еще одним казачьим командиром стал Лисовский. Он был из мелкой литовской шляхты, искал счастья на службе в Валахии у Михая Храброго, потом перешел в войска Замойского, воевал в Прибалтике. А поскольку жалованья войскам хронически не платили, он в 1604 г. сделал то же самое, что запорожцы. Возглавил «солдатскую конфедерацию» недовольных и повел собирать жалованье в самой Речи Посполитой. Это вылилось в совершенный беспредел, отряд натворил пакостей еще и покруче, чем казаки в Могилеве, и Лисовского приговорили к «баниции» – объявили вне закона. Но ядро «лисовчиков», сформировавшееся вокруг него, стало постоянной бандой, присоединилось к «рокошу» на стороне Зебжидовского и снова жило грабежами. А потом Лисовский отправился искать удачи в Россию. Набирал к себе таких же, как он сам, нищих шляхтичей, разбойников, казаков. Привел к самозванцу 600 человек, получив чин полковника.

Со вторым «Дмитрием» никто не считался. Поляки презрительно называли его «цариком», заставили подписать «тайный договор» – им заранее уступали все сокровища из московского Кремля. Отдельный договор с ним заключили и иезуиты: о внедрении на Руси унии. А у Василия Шуйского дела обстояли все хуже. Не успевали подавить одни мятежи, начинались другие. Аристократам Василий не доверял, поручал командование своим братьям Дмитрию и Ивану. Но оба были совершенно бездарными полководцами, проигрывали бои даже повстанцам Болотникова. А у Лжедмитрия и Ружинского ядро составляли профессионалы – польская конница, наемная пехота, казаки. Весной 1608 г. под Болховом они легко перехитрили и разгромили армию Дмитрию Шуйского, значительно превосходившую их по численности.

После этого царские ратники стали дезертировать, переходить к противнику. Самозванец двинулся на Москву. Лисовский совершил большой рейд, обходя столицу с юга. К нему присоединялись рассеянные там и тут отряды болотниковцев, казаков. Отряд разрастался, как снежный ком, и повсюду отметился страшной жестокостью, громил все на своем пути, не щадя мирного населения. В Москву врагов все-таки не пустили, атаки отражали. Но они разбили лагерь по соседству, в Тушине. К самозванцу перебегали многие дворяне, даже знатные лица, ненавидевшие Шуйского. Он всех жаловал, давал поместья, высокие чины, вокруг него возникла своя «Боярская дума». Высылались экспедиции приводить в повиновение российские города, и они один за другим присягали Лжедмитрию. Некоторые искренне, поверив во второе «спасение царя». Другие только для того, чтобы избежать польских набегов.

А Шуйский продолжал совершать ошибки. Боялся, что вмешается Сигизмунд III, официально объявит войну. Поэтому просил помощи у польских врагов, шведов. Но и с Сигизмундом вел переговоры, просил отозвать свое «рыцарство». Согласился отпустить поляков, арестованных при свержении первого Лжелмитрия, в том числе Мнишека с дочерью. С них взяли клятву не поддерживать второго Вора. Но Мнишек сразу нарушил ее, тайно отписал королю, что проходимец – «истинный» Дмитрий. Снесся и с тушинским лагерем. Зборовский с запорожцами и поляками перехватил конвой, везший Мнишеков к границе. Правда, князь Мосальский, служивший «царику», и один из шляхтичей пытались предупредить Марину, что Дмитрий «не прежний», но она сама выдала доброжелателей. Мосальский вовремя удрал к Шуйскому, шляхтича посадили на кол.

А Юрий Мнишек три дня торговался с Ружинским, претендовал на роль «маршала». Командование ему не уступили. Сошлись на том, что «царик» выдал папаше грамоту, обещал 1 млн злотых и 14 городов. Мнишек при этом пытался оговорить, что Марина воздержится от супружеской жизни до взятия Москвы, однако дочь рассудила иначе. Поддержали ее иезуиты, уверяя, что «для блага церкви» все дозволено. Тайно обвенчали Марину с Лжедмитрием, и она разыграла комедию встречи с «мужем». Ее отец понял, что больше ему здесь ничего не светит, убрался домой. Тушинское воинство перекрыло дороги вокруг Москвы. А корпус Сапеги с отрядами Лисовского и Зборовского осадил Троице-Сергиев монастырь, надеясь овладеть собранными там богатствами.

Но даже покорность самозванцу не спасала людей от грабежей. Отряды тушинцев ездили собирать «жалованье войску», это выливалось в откровенные бесчинства. Например, в добровольно покорившемся Ярославле «грабили купеческие лавки, били народ и без денег покупали все, что хотели». Города, недавно присягавшие Лжедмитрию, стали отпадать от него. Тогда на них посылали карателей. Особенно зверствовал Лисовский – разорил и сжег Ярославль, Кинешму, Кострому, Галич. После погромов и массовой резни уводили обозы, набитые добычей. Особенно лакомыми местами для грабежа считались монастыри, храмы. Там обдирали серебряные и позолоченные оклады икон, книг, разбирали священные сосуды. Но панским слугам, украинским казакам и всевозможному сброду, примкнувшему к тушинцам, тоже хотелось пограбить и потешиться. Они составляли собственные банды и гуляли по местностям, где сохраняли верность самозванцу! Ведь здесь они не рисковали нарваться на сопротивление. Атаман отряда «черкас» Наливайко (к предводителю восстания Северину Наливайко он не имел никакого отношения) во Владимирском уезде грабил усадьбы, перерезал 93 помещичьих семьи. Сам Лжедмитрий жаловался Сапеге, что он «побил до смерти своими руками дворян и детей боярских и всяких людей, мужиков и жонок».

Под знаменами короля Сигизмунда

Попытка Шуйского получить помощь от Швеции не привела ни к чему хорошему. Дядя Сигизмунда III уже успел принять королевский титул, стал Карлом IX. Бедственным положением России он воспользовался в полной мере. Шведы навязали царю договор – уступить им город Карелу с уездом, выплатить огромную сумму денег, взять на содержание присланные контингенты. Но своих лучших полков не дали. Вместо этого насобирали по Европе бродячих наемников, грузили на корабли и отправляли в Россию. Такая помощь почти ничего не стоила Швеции, кроме перевозки. Иностранцы проявили себя отвратительно. В боях норовили укрыться за русскими, зато охотились за добычей. А в царской казне было пусто. Когда наемникам задержали жалованье, они вообще вышли из повиновения и ушли.

Между тем уже и Сигизмунд окрылился воевать. Россия лежала в развалинах. Казалось, что прибрать ее к рукам будет легко. При этом и уния восторжествует по всей Восточной Европе. На местных сеймиках шляхта горячо поддержала призыв к походу. В 1609 г. королевская армия вторглась в нашу страну. Причем поводом войны Сигизмунд выставил давнюю измену. Еще в XI в. польский король Болеслав посадил на Киевский престол князя Изяслава Ярославовича. Правда, Болеслава с Изяславом русские быстро выгнали, но такую «мелочь» опустили. Сажал на престол – и все. Значит, русские властители стали вассалами польских королей. А поскольку род вассалов пресекся, то Сигизмунд имеет право распорядиться «выморочным имуществом». Словом, подводилась юридическая база для полного завоевания России. При варшавском дворе был очень популярным лозунг, что Россия должна стать «польским Новым Светом». То есть как для испанцев – Америка. Соответственно, русским отводилась судьба индейцев. Их предстояло обращать в католицизм и заставлять работать на колонизаторов.

Королевская армия осадила Смоленск. А на Украине при содействии польской администрации развернул агитацию гетман реестрового войска Запорожского Олевченко. Вербовал на войну казаков и «охочекомонных». Желающих оказалось много. Ведь из России возвращались счастливчики, привозили множество ценных вещей, пригоняли скот, пленных. Был и фиговый листок морального самооправдания – русские свергли и убили своего «законного царя», значит, война против них справедливая. Олевченко привел к королю под Смоленск 10 тыс., а по некоторым источникам даже 30 тыс. «запорожцев». Хотя уж здесь-то название «запорожцев» было вообще условным. Да и королевское войско эта орда отнюдь не усилила. Встала отдельным табором и в осаде практически не участвовала, сосредоточила все усилия на «сборе пропитания» – разошлась грабить. А из Тушинского лагеря к Смоленску явились казаки Наливайко и Ширяя. Из-за своих зверств и разорения вполне лояльных районов Лжедмитрий осерчал на них, вот они и ушли на службу к Сигизмунду.

Но проекты легкого покорения России сразу стали давать сбои. Смоленск отчаянно оборонялся, взять его не удавалось. А племянник царя Василия, Михаил Скопин-Шуйский сформировал по северным городам свою, русскую армию. Разгромил Сапегу и Лисовского у стен Калязина монастыря, одержал победу у Александровской слободы, заставил отступить от Троице-Сергиева монастыря.

Сигизмунд отправил послов в Тушино. Уговаривал собравшихся там поляков бросить самозванца и идти под знамена своего законного короля. Лжедмитрий испугался, что им пожертвуют, и сбежал в Калугу. За ним двинулась часть казаков – они давно были недовольны панами, державшими их на положении воинов «второго сорта». Ружинский и Заруцкий объявили это изменой, напали на уходивших и перебили около 2 тысяч. Но в переговорах с делегатами Сигизмунда тушинская шляхта упрямо и алчно качала собственные права. Высчитала, что самозванец должен «рыцарству» аж 7 млн рублей. Требовала, чтобы король выплатил им эти «долги».

Однако к Москве победоносно приближался Скопин-Шуйский, и сами переговоры потеряли всякий смысл. Тушинцы подожгли свой лагерь и хлынули кто куда. Многие дворяне и часть знати потекли к царю, каяться и мириться с ним. Другая часть дворян, донских казаков и присоединившегося к ним простонародья отправилась к Лжедмитрию в Калугу. Поляки напоследок переругались и передрались. Ружинский при этом получил тяжелую травму и умер. А шляхта разъехалась кто по домам, кто к королю. К нему отправились и Лисовский, Зборовский с запорожцами, Заруцкий с большим отрядом донских казаков.

Скопин-Шуйский, разогнавший орды, скопившиеся под Москвой, намеревался выступить на запад. Спасти Смоленск и выкинуть Сигизмунда из России. В его распоряжении была 40-тысячная армия, которую создавал он сам: отлично обученная, закаленная в боях. Но молодого полководца чествовали, приглашали на пиры, и он был отравлен. В злодеянии упорно подозревали царского брата Дмитрия Шуйского. Государь был бездетным, и Дмитрий откровенно косился на престол. Популярный Скопин стал для него главным соперником. А когда он умер, Дмитрий Шуйский опять вышел на главные роли, командовать армией поручили ему.

Сигизмунд знал, что против него готовится поход. Отправил навстречу русским коронного гетмана Жолкевского. Но у поляков с их отвратительной дисциплиной сил под Смоленском было не так уж много. Жолкевскому выделили всего 6 тыс. шляхты и солдат. А для пополнения присоединили казаков Заруцкого и Зборовского, другие отряды вчерашних тушинцев. Но коронный гетман был умелым военным, а царский брат – никуда не годным. Он опять наломал дров. Разделил великолепную армию на части. Остановившись на ночлег у деревни Клушино, беспечно пировал, дозоров не выставил, лагеря не укрепил. Поляки и казаки скрытно прошли ночью лесными тропами через болото, внезапно обрушились на рассвете. В разгар боя Дмитрий Шуйский запаниковал, приказал отходить и сам побежал первым. Потерял в лесу коня, утопил в болоте сапоги. Появился в Можайске босиком на крестьянской кляче, на все распросы отвечал, что все пропало.

Гибель Скопина и позорный разгром вызвали по стране волну возмущения против Шуйских. Москвичи и военные, собравшиеся в городе, взбунтовались и низложили царя Василия. Но к столице подошли два войска. С юга – Лжедмитрий II, с запада – Жолкевский. После победы под Клушином к нему перешли иностранные наемники, служившие в царской армии, да и некоторые русские части. Временному правительству, «Семибоярщине», приходилось выбирать. О Лжедмитрии в Москве хорошо знали, что он обманщик и проходимец, ведь здесь люди видели и живого, и мертвого первого самозванца. Выбрали переговоры с Жолкевским. Бояре пробовали найти компромиссный вариант, как бы и страну сохранить, и с поляками замириться. Предложили пригласить на престол сына Сигизмунда, Владислава. Но с условиями – чтобы он принял православие, не менял законов, не раздавал русских земель, не вводил унию, не назначал поляков на государственные посты.

Жолкевский однозначно представлял, что король таких условий ни за что не примет. Сигизмунд уже прислал ему инструкции – обращаться с русскими как с побежденными и требовать, чтобы Россия подчинилась ему по праву завоевания. Но Жолкевский понимал и другое – на это не согласятся русские. Как бы не переметнулись к Лжедмитрию! Он обманул бояр и собравшийся Земский собор. Уверял, что решение возвести на трон Владислава – самое мудрое, король и поляки будут только рады. Составили и подписали договор, делегаты Земского собора от «всей земли» принесли присягу Владиславу. Но Жолкевский специально подобрал, чтобы в состав посольства к Сигизмунду была включена патриотическая часть руководства во главе с митрополитом Филаретом Романовым и боярином Василием Голицыным. Приехав в лагерь короля под Смоленском, они очутились в руках неприятеля. А оставшуюся часть Семибоярщины, соглашателей, Жолкевский уговорил впустить поляков в неприступную Москву – оборонять ее от Лжедмитрия.

Хотя с ним сражаться не пришлось. Когда бояре договорились с чужеземцами, самозванец предпочел отступить. С ним ушел и Заруцкий с донскими казаками: на королевской службе и в Москве никто не признавал атамана «боярином». Казалось, что с Россией кончено. Соглашение о призвании на царство Владислава Сигизмунд, разумеется, отверг. Принялся сам распоряжаться в России, как хозяин. Послов, приехавших к нему, объявили пленниками. В Москве комендант Гонсевский взял под стражу патриарха Гермогена и других видных деятелей, которых считал своими противниками. Некоторые города подчинялись, открывали панам ворота. Но быстро взвыли. Польские оккупанты обирали людей и безобразничали. Опять повсюду разъезжали отряды грабителей «собирать жалованье». Вот тут-то показали себя реестровые и «охочекомонные» казаки Олевченко. Вместе со шляхтой Сапеги опустошили Северщину, множество людей перебили и увели в плен. Даже Сигизмунд возмутился и указывал – ведь это теперь наши города, зачем же их разорять и жечь?

На растерзанную Россию полезли и другие хищники. Пограничной обороны больше не существовало. Загоны татар беспрепятственно разгуливали по южным областям. А шведский Карл IX нашел повод придраться: если русские призвали Владислава, значит, стали врагами Швеции. Война в Прибалтике еще продолжалась. Перенацелившись на Россию, поляки держали там совсем мало сил. Но в Лифляндии действовал лучший полководец Речи Посполитой Ходкевич. Он нашел у шведов уязвимое место, у них была отличная пехота, но слабая конница. Ходкевич стал использовать гусар – отборную тяжелую польскую кавалерию, закованную в латы. В бою бросал их на шведскую конницу, громил ее и прогонял. После этого неприятельскую пехоту окружали и рубили, убежать от кавалерии она не могла. Вот и тянулась война, Карл IX формировал и присылал новые части, а Ходкевич их бил. Но, увидев, что творится в России, шведы смекнули – разобраться с Прибалтикой можно позже. А сейчас важно было не упустить более легкую добычу. Быстренько заключили с поляками перемирие, и шведские полки двинулись захватывать русские города: Ладогу, Орешек, Ям, Копорье, Новгород.

Однако нашу страну хоронили еще рано. Уже не было государственной власти, армии, уцелевшая часть боярского правительства изменила. Но сохранилась Вера. Она и сплачивала людей. Патриарх Гермоген даже из заключения рассылал воззвания постоять за Веру, подниматься на борьбу. Сохранились и земские структуры управления, созданные Иваном Грозным. Пересылали между собой информацию, созывали мирские сходы. Смоленск не сдавался, связав и измотав королевские войска. А фигура Лжедмитрия, мешавшая объединить патриотические силы, вовремя исчезла. Он поссорился с касимовскими татарами и был убит.

В Рязани начал собирать земское ополчение Ляпунов, в Зарайске – Пожарский, с ними соединились предводители войска самозванца – Трубецкой и Заруцкий. В марте 1611 г. против поляков взбунтовались и москвичи. Но комендант Гонсевский приказал поджечь город, бросил солдат вслед за стеной огня истреблять мечущихся людей. В пламени пожара и резне погибло около 150 тыс. человек, многие разбежавшиеся замерзали в снегах. Уцелела только центральная часть столицы, Кремль и Китай-город, где и засели поляки. Впрочем, они пребывали в уверенности, что у русских шансов нет. Твердыня была неприступной. В руки интервентов попала многочисленная московская артиллерия, лучшая в мире. Все попытки атаковать отражались.

А в июне 1611 г. пал Смоленск. Его взятие праздновалось всем католическим миром как полная победа над Россией. В Риме устроили грандиозные торжества с фейерверками. Папа объявил отпущение грехов не только участникам войны, но и всем, кто в назначенный день посетит иезуитскую церковь в Кампидолио. Там вел богослужение сам генерал иезуитов Аквила, он провозгласил: «Даруй, Боже, яснейшему королю польскому для блага христианской церкви уничтожить коварных врагов московитян». Ну а Сигизмунд устроил в Вильно триумфальное шествие наподобие римских императоров. В процессии везли пленного царя Василия Шуйского с братьями, воеводу Смоленска Шеина, коварно захваченных послов, Голицына и митрополита Филарета Романова, под восторженные вопли тащили трофейные пушки, повозки с награбленным имуществом. В Варшаве и Кракове тоже играла музыка, катились непрестанные балы. Во дворцах и на площадях шли театрализованные представления. Хотя на помостках «еретическую» Москву почему-то поражали языческие «юпитеры» и «марсы» с полуголыми «минервами» и «венерами».

Был созван сейм, и Сигизмунд провозгласил задачу окончательно «покорить грубый московский народ, который иначе может быть опасен Речи Посполитой, если усилится». Делегаты воодушевленно поддержали его. Подняли было вопрос, продолжать ли переговоры с русскими послами. Подканцлер Криский возбужденно возопил: «С кем вести переговоры? От кого эти послы? Какие тут переговоры, когда и столица, и государство Московское у нас в руках! Должны они принять такое правление, какое даст им победитель. Рабский дух только страхом может обуздываться».

Действительно, война считалась уже выигранной. Россия была слишком ослаблена. В Земском ополчении Ляпунова, Трубецкого и Заруцкого насчитывалось всего 6 тыс. казаков и ратников. А для помощи Москве отправили лучшего полководца Ходкевича. Правда, снять осаду он не сумел. Пробовал свой излюбленный способ, атаки бронированных гусар. Ополченцы их не выдерживали. Но на пепелищах Москвы казаки укрывались в погребах сгоревших домов, за остовами печей, поражали врагов выстрелами. Однако Ходкевич открыл дорогу к гарнизону, сменил его свежими частями и начал совершать рейды по России, собирая и доставляя в Москву продовольствие. Ну а кроме ружей и сабель, в арсенале поляков имелись другие средства. Казакам из Земского ополчения подбросили клевету на Ляпунова, он был убит. Войско стало распадаться. А заточенного патриарха Гермогена враги уморили голодом.

Но в Нижнем Новгороде по его долетевшим призывам Пожарский и Минин подняли Второе Земское ополчение. Пошли по Волге, созывая ратников. Летом 1612 г. Ходкевич снова повернул к Москве с подкреплениями и собранными обозами продовольствия. Ядро его армии было небольшим, 4 тыс. гусар и наемников (не считая вооруженных слуг). Но Зборовский привел к нему 4 тыс. шляхты и запорожцев, присоединились Ширяй и Наливайко с 4 тыс. казаков. К этому времени и Пожарский прибыл к Москве. Кстати, в разыгравшемся противостоянии некоторые выходцы из Речи Посполитой выбрали веру. В составе Земского ополчения воевала рота православной литовской шляхты под командованием Хмелевского, был и отряд запорожцев.

Общие силы поляков превосходили. Под знаменами Ходкевича было 12–14 тыс., и гарнизон Москвы насчитывал 3 тыс. Во Втором Земском ополчении пришло 8 тыс., и от Первого под началом Трубецкого осталось около 2,5 тыс. казаков. Но в первый день разыгравшегося сражения Ходкевич не смог пробить дорогу к осажденным с западной стороны, через рати Пожарского. На второй день скрытно перенес удар на южную сторону, через Замоскворечье. Ночью венгерские наемники и казаки Зборовского просочились через неплотную оборону, захватили острожек у церкви св. Климента. Утром туда бросили дополнительные силы и двинули обозы, гарнизон Кремля предпринял вылазку, соединившись с наступающими. Но казаки Трубецкого навалились на пробитый коридор с двух сторон, снова овладели острожком. Прорвавшиеся наемники и запорожцы были перерублены. Подкрепление в Кремль прошло, но его отрезали от Ходкевича и захватили обозы.

А после перегруппировки последовала общая контратака на стан неприятелей. Их сшибли с позиций, растрепали, и Ходкевич отступил. У него осталось всего 500 кавалеристов, горстка пехоты и 4 тыс. украинских казаков. Вскоре Ширяй и Наливайко отделились, увели их прочь. Ну а для осажденных победа земских ополчений стала приговором. У них начался голод. Пожарский несколько раз предлагал свободно выпустить их на родину. Но они упрямо держались, отвечали грубо и оскорбительно. На самом деле их стойкость объяснялась не доблестью, а элементарной алчностью. В кремлевских кладовых им достались сказочные сокровища, они разграбили и частные дома, храмы. В надежде сохранить эти богатства до прихода подмоги дошли до людоедства. Забили и съели русских пленных, маркитанток, слуг, стали жрать друг друга. Полковник Будила писал: «Пехота сама себя съела и ела других, ловя людей… Сильный зарезывал и съедал слабого».

Но русским надоело ждать. 22 октября наши воины подняли, как знамя, Казанскую икону Божьей Матери и пошли на штурм, ворвались в Китай-город. Поляки оказались стиснутыми в Кремле. Им осталось только капитулировать. В освобожденной Москве созвали Земский собор, «всей землей» выбрали нового царя, Михаила Романова. Но одновременно приняли и другое решение. Если кто-нибудь не подчинится решениям Собора, намеревается дальше мутить воду, он тем самым отсекает себя от «всей земли». Подавлять таких постановили тоже вместе. Коснулось это в первую очередь атамана Ивана Заруцкого. Он попытался закрутить новый виток Смуты. Выдвинул в цари «воренка», сына Марины Мнишек, рожденного неизвестно от кого – как указывает летописец, «Маринка воровала со многими».

Призывал донских, терских казаков, вздумал втянуть в Смуту еще и персидского шаха Аббаса, пообещав отдать ему Астрахань. Но Терек отписал ему: «Не быть нам с вами в воровском совете, не отстать нам от московских чудотворцев». Дон тоже его не принял, казаки заявляли: «Много разорения причинено нашим воровством, а теперь Бог дал нам государя милостивого, так нам бы уже более не воровать, а преклониться к государю». Против Заруцкого и Марины восстали астраханцы, они бежали на Яик, и яицкие казаки выдали их правительству. Атамана и «воренка» казнили, Марина вскоре умерла в тюрьме. Поляки утверждали, будто русские ее умертвили. Хотя это сомнительно. Царские послы приводили в ответ весьма убедительный аргумент: «Нам и надобно было, чтоб она была жива для обличения неправд ваших». Она слишком много знала об истинной подоплеке Лжедмитриев. Если ей посодействовали отправиться в мир иной, то уж конечно не русские.

Война продолжалась, причем на два фронта, против поляков и шведов. Сформировали две рати, отбивать Смоленск и Новгород. Но Русь слишком ослабела, войска были малочисленные, выполнить задачу они не сумели. А Ширяй и Наливайко увели свою орду на север, где места были еще не разграбленными. Захватили и разорили Вологду. По здешним краям бродило и много русских разбойников, отребье из разных войск, не желавшее угомониться. Распавшиеся на шайки «черкасы» смешались с ними. Продвигались все дальше на север, добрались до Устюга, Ваги, Поморья, Сумского острога. В заонежских погостах и Олонце они получили крепкий отпор и повернули обратно. Опустошили Пошехонье, сожгли город Любим, разорили Ярославский, Романовский уезды. Но мелкие шайки принялись истреблять сами жители, и они снова сбивались вместе.

Одну крупную банду «черкас» возглавил Захар Заруцкий, другие присоединились к атаману Баловню, собравшему 4 тыс. всякого сброда. Обе группировки отмечались страшными зверствами. Людей пытали, вымучивая ценности, ради забавы подвергали истязаниям, «каких по ся место во всех землях не было мук». Как сообщает летопись, «людей кололи на дрова, в рот насыпали пороху и зажигали, женщинам прорезывали груди, продевали веревки и вешали, иным насыпали снизу пороху и поджигали». Видать, «черкасы» на польской службе набрались опыта у наемников – в Европе у наемных солдат бытовали именно такие развлечения. Против «воров» пришлось собирать войско во главе с боярином Лыковым. В январе 1615 г. он разбил и уничтожил под Балахной шайку Заруцкого. А Баловень со своими головорезами явился вдруг к Москве, выразил желание поступить на службу и отправиться под Смоленск, если им заплатят жалованье. Атамана с подручными заманили в столицу, арестовали и повесили. А Лыков ударил по банде. Она побежала прочь, но догнали под Малоярославцем и вынудили сдаться. Казнить рядовых «воров» не стали, заставили принести повинную и разослали кого куда.

На и Запорожская Сечь в это время не пустовала. Часть казаков на Русь не пошла, стекались новые удальцы. Здесь выдвинулся талантливый предводитель Петр Конашевич по прозвищу Сагайдачный. Он родился в Галиции в семье шляхтича, окончил школу Острожского православного братства. Потом из-за каких-то домашних неурядиц подался на Сечь. По своим взглядам Сагайдачный был твердым защитником православной веры, сторонником казачьих «вольностей». Но он был убежден, что с польским государством можно и нужно сотрудничать, права православного населения и казаков вполне можно обеспечить в рамках Речи Посполитой. Заслужить доблестью и кровью – неужели король и правительство не оценят? В составе польской армии он воевал в Молдавии, Прибалтике, участвовал в походах на Крым и Варну. Казаки оценили его как хорошего командира, в 1609 г. избрали гетманом.

16 чаек под началом Сагайдачного, взяв на борт 800–900 запорожцев, вошли в устье Дуная. Одним стремительным рейдом погромили посады Аккермана, Измаила, Килии. Но это было только начало. Раньше морские походы были эпизодическими. Чаще в набеги отправлялись все-таки посуху, на Перекоп, в ближайшие турецкие города. Сагайдачный осознал преимущества именно морской тактики. Теперь каждую весну в Сечи строили лодки. Нападения на города и селения посыпались по всему черноморскому побережью. Запорожцы привозили богатую добычу, расходились рассказы об их победах, подвигах. Это привлекало других желающих. А Смута взбаламутила не только Россию, но и Украину. Здешних поселян зазывали то к Лжедмитриям, то повоевать на стороне короля. Они входили во вкус казачьей жизни, уже сами себя считали казаками. К прежним занятиям возвращаться не спешили. А в Сечи открывалось новое поле приложения сил.

Казачьи эскадры становились все больше. В море выходили десятки, а то и больше сотни лодок. Но и авторитет Сагайдачного рос. Он вводил в походах строжайшую дисциплину. Под страхом смерти установил запрет на спиртное. Был принят закон: нарушителя, каким-нибудь обманом взявшего на лодку горилку, выкидывать за борт. Без этого в разношерстной вольнице, стекавшейся на Сечь, было нельзя. Нарушит один, соблазнятся его товарищи, в минуту опасности подведут других, и погибнут многие из-за нескольких пьяных дураков. Точно так же в походах требовалось безусловное повиновение гетману, готовность выручить своих, строжайшие наказания для паникеров и трусов. Вернулись на Сечь – вот тут, пожалуйста, гуляй сколько угодно. А в походе все должны быть одним железным кулаком. Не уверен в себе – лучше сразу иди вон.

Турки стали высылать в море патрульные корабли с артиллерией. Но казаки охотились и на них. Лодки имели низкую посадку, на горизонте сливались с водой. Неприятельский корабль запорожцы замечали раньше, чем турки обнаружат их. Следовали за ним, но заходили со стороны солнца и держались на расстоянии, оставаясь невидимыми. А ночью догоняли, неслышно подгребали вплотную, снимали вахтенных и резали команду. От освобожденных гребцов, от пленных моряков узнавали о разных городах и портах, дорогах к ним. Но планы намечаемых операций Сагайдачный до последнего держал в секрете, посвящал лишь ближайших доверенных. Эти планы становились все более грамотными и четкими – выбирались основные цели, запасные: если дойти к основной цели помешает погода или иные обстоятельства.

На проектах Речи Посполитой закрепить за собой Молдавию война в России сказалась крайне пагубно. Ставленники панов, господари из рода Могила, сами дрались за власть. Родственники травили и свергали друг друга. А в 1611 г., когда основные польские силы ушли на восток, брали Смоленск, оккупировали Москву, турки послали войско на Дунай, утвердили на престоле Валахии своего претендента Раду Михню. А на молдаванский трон послали Стефана Томшу, ему помогла татарская орда. Здешний господарь Константин Могила вышел на бой. Но польские интервенты слишком допекли народ. Сражаться за Константина вышли только маленькие отряды и его польские «друзья». Их разгромили. Константина татары взяли в плен и утопили в Днестре. А молдаване после этого с огромным воодушевлением принялись по всей стране вылавливать и истреблять поляков.

Через несколько лет паны собрали кое-какие контингенты, двинулись в Молдавию, прогнали Стефана Томшу. Поставили господарем Александра Могилу. Но он продержался лишь полгода. Его свергли подданные, вместе с матерью и братом отправили в Стамбул, где семью заставили перейти в ислам. Но попытки Польши и Габсбургов восстановить свое влияние над Молдавией и Валахией не прекращались, и казачьи походы становились частью этой необъявленной войны.

В 1614 г. стаи лодок Сагайдачного появились совсем далеко от устья Днепра, возле одного из главных турецких портов на южном берегу моря, Синопа. Пользуясь неожиданностью, влетели в бухту. Мгновенно выбросились десантами, захватили и сожгли город, стоявшие в гавани суда. Султан был в ярости. Следующим летом по его приказу по Черному морю курсировали турецкие эскадры. Но казаки, столкнувшись с одной из них, даже не стали уклоняться от боя. Множество лодок атаковало ее и уничтожило, пожгло и потопило 6 галер и 29 мелких судов.

А в 1616 г. Сагайдачный с огромной флотилией нагрянул в Кафу, главный турецкий город в Крыму и главный работорговый порт. Он был окружен мощными стенами, тут располагалось 14-тысячное войско: ведь паша Кафа должен был держать под контролем Крымское ханство. Но со стороны моря укрепления были гораздо слабее, отсюда серьезных нападений не предвидели. Казачьи лодки ворвались в порт, сразу подожгли военные корабли. Не позволяя туркам опомниться, вломились в город. Вызвали панику, неразбериху, гарнизон разбегался. А запорожцы награбили массу добычи, освободили невольников, подожгли Кафу и благополучно отчалили.

На нападения сразу отреагировал крымский хан, бросил орду на Украину. Не только наказать, но и самим вволю набрать трофеев и пленных, воспользоваться моментом, когда запорожцы отлучились. Но Сагайдачный, вернувшись в Сечь и узнав о набеге, не стал распускать собранное им войско, вывел в поле. Подкараулил на р. Самаре возвращавшихся татар, отягощенных обозами и вереницами «ясыря». Ударил на них, тысячи крымцев были истреблены, угоняемые в Крым люди рыдали от счастья и славили казаков, вновь обретя свободу.

Следом за Синопом дошла очередь и до второго большого порта в Малой Азии, Трапезунда. Через него осуществлялись перевозки и снабжение османских войск на персидском фронте, здесь располагался арсенал. Он тоже стал добычей запорожцев. По мере побед росла их оснащенность оружием. На чайках стали устанавливать по 2–4, а то и по 6 фальконетов – маленьких пушек, добытых на турецких кораблях и в городах. Каждый казак брал в поход 2–3 ружья. В боях с неприятельским флотом и при высадке десанта на охраняемый берег выработалась тактика: запорожцы ведут огонь с одного борта, а их товарищи, сидящие по другому борту, перезаряжают оружие. Сметают все живое ливнем свинца, а потом бросаются в сабли. Эскадра Сагайдачного появлялась возле самого Стамбула – как писали, «окуривала его мушкетным дымом».

А между тем война в России продолжалась. Сигизмунд и Ходкевич предприняли еще несколько вторжений. Губительным вихрем проносился по нашей стране Лисовский со своим летучим корпусом. Но, кроме новых разорений и пожаров, серьезный результат был только один – русских заставили отступить от Смоленска. Добиться чего-то большего, хотя бы вернуть успехи 1611–1612 гг., поляки не могли. Речь Посполитая выдохлась. Шляхта «навоевалась». Она потеряла слишком многих своих товарищей и лезть в пекло больше не спешила. Армии собирались жиденькие. А воспоминания о том, как польский гарнизон сидел в Москве и русские звали на престол Владислава, были совсем свежими и притягательными. Не хотелось верить, что все это рассеялось.

На 1618 г. в Варшаве наметили решающий удар. Поднапрячься, собрать силы побольше, переломить ситуацию. Строились расчеты, что Михаил Романов еще не утвердился у власти, Россия слаба, а часть бояр не откажется переметнуться к королю. Но в это время царскому правительству удалось ликвидировать один фронт. Шведский король Густав II Адольф понес значительные потери, попытавшись взять Псков, и вступил в переговоры. Он предпочел отказаться и от Новгородского края, где шла партизанская война, крестьяне убивали его воинов. Удовлетворился тем, что удержал за собой Карелию и Ингрию – земли, прилегающие к Неве и Финскому заливу. Лишил Россию выхода к Балтике. Король считал это крайне важным для шведской политики и торговли. Но в результате был подписан мир, у русских высвободились кое-какие войска.

А коронный гетман Жолкевский в поисках воинских резервов обратил внимание на популярного Сагайдачного. Гетман подошел к вопросу солидно. Не только как казачий предводитель, но и как политик. Подтвердил, что помочь запорожцы могут. Причем более серьезно, чем банды Олевченко. Но для этого нужна и более серьезная основа, чем со сбродом, который манили только добычей. Казаки должны знать, за что они воюют. Нужно, чтобы их интересы совпали с государственными, а пока этого нет. Указал на гонения на православие, отсутствие у запорожцев официального статуса. Что ж, Жолкевский еще в Москве показал себя мастером дипломатии. На обещания не поскупился. Согласился, что поляки признают права и неприкосновенность Православной церкви, предоставят Запорожскому войску автономию, увеличат реестр до 12 тыс. Король и сейм достигнутое соглашение утвердили лишь частично. Прислали гетману клейноды, знамя – но обсуждение основных пунктов отложили на потом, после войны.

Поход на Москву в 1618 г. возглавил королевич Владислав. Реальным командующим при нем был Ходкевич. Но в армию удалось собрать лишь 15 тыс. «рыцарства». Русские корпуса Лыкова, Черкасского и Пожарского зажали их под Можайском, обложили с нескольких сторон. Могли и совсем раздавить. Однако королевича спас Сагайдачный. Со своим авторитетом и польскими обещаниями он поднял 20 тыс. казаков! Ринулся на Москву с юга. По пути разоряли города Путивль, Рыльск, Курск – это были маленькие пограничные крепости, уже неоднократно погромленные. В Ливнах гарнизон в 940 человек оказал жестокое сопротивление, но его взяли штурмом, вместе с защитниками перебили «много православных хрестьян и с женами и с детьми», разграбили даже храмы и сожгли город.

В следующем городе Ельце было 7 тыс. русских воинов, и приступ они отбили. Но Сагайдачный схитрил. Изобразил, что отступает. Воеводы клюнули, вывели ратников в погоню, а в это время отряд казаков, прятавшийся в засаде, ворвался в крепость. Священники прислали к гетману делегацию, молили пощадить город, а они выдадут царского посланника, приехавшего с денежной казной. Сагайдачный согласился и громить Елец не стал. В Лебедяни местные служилые казаки перекинулись к запорожцам, жители разбежались, город разграбили и сожгли.

Узнав, что «черкасы» направляются к Данкову, здешний воевода получил приказ заранее эвакуировать гарнизон и население в Михайлов. Погромив пустой город, Сагайдачный прошерстил еще Скопин, Ряжск. А царское правительство принялось передергивать войска, собранные под Можайском, на новое направление. Но тем самым выпустило из ловушки армию Владислава. Ну а против запорожцев, останавливать их на Оке, был переброшен Пожарский. Но лучшего полководца свалила болезнь от старых ран, его увезли. Командовать остался воевода Волконский, куда менее опытный. Сагайдачный обвел его вокруг пальца. Начал переправу возле устья реки Осетр, Волконский тут же блокировал плацдарм. А гетман заранее послал часть сил в обход, форсировал Оку выше по течению. Узнав, что неприятель в тылу, Волконский отступил и заперся в Коломне, открыв дорогу на Москву.

К столице Владислав и гетман подошли одновременно. Правительство мобилизовало жителей, готовило оборону. Ходкевич предложил внезапный ночной штурм. В ночь на 1 октября поляки и казаки подкрались к воротам внешних укреплений, Земляного города, взорвали их и двумя колоннами ринулись вглубь Москвы. Но караулы подняли тревогу, сбежались ратники, москвичи, остановили их огнем. А когда рассвело, навалились на них с разных сторон. Из тех, кто проник в город, спаслись немногие. Урон понесли большой, штурмовать больше не отважились. А стоять возле такой мощной крепости было бессмысленно. Наступали холода, к Москве могли подойти подкрепления.

Владислав и Сагайдачный решили где-нибудь перезимовать, а по весне дождаться подкреплений. Но в одном месте прокормить объединенную армию было невозможно, двинулись в разные стороны. Гетман хотел остановиться в Калуге. Попробовал взять город, но на помощь гарнизону и жителям подоспели 2,5 тыс. донских казаков, запорожцев отразили. Среди них пошли разброд и раскол. Полковник Ждан Коншин со своим полком объявил, что уходит на службу к московскому царю. Сагайдачный отступил от Калуги, повел свое воинство дальше и захватил крепость Белую. Но русские преследовали его, стягивали свои отряды и обложили. Гетман с частью соратников вырвался, других пленили. Больше испытывать судьбу Сагайдачный не стал, направился на родину.

А королевич с Ходкевичем попробовали захватить Троице-Сергиев монастырь. Нахрапом, авось получится. К нему выплеснулась польская рать и потребовала открыть ворота. Но монастырь ответил залпом орудий. Осаждать его даже не стали. Знали, что ничего не выйдет. Отправились дальше и остановились в старом лагере Ходкевича в селе Рогачево. Положение поляков стало совсем незавидным, они застряли в глубинах чужой страны накануне зимы. В такой ситуации наконец-то согласились на переговоры. В декабре 1618 г. было подписано Деулинское перемирие на 14,5 лет. К Польше отходили Смоленщина, Черниговщина, Северщина. Но Россия за 14 лет Смуты и войн была совершенно измучена. Потеряла, по разным оценкам, от четверти до трети населения, города и села лежали в пепелищах. Возвратить свои захваченные области она была не в состоянии. Мир ей нужен был как воздух. Она его получила. Устояла, уцелела в чудовищной катастрофе. Бог помиловал.

Хотин и Кураковский договор

Война в России прекратилась, но в это же время началась другая. В Чехии против императора взбунтовались протестанты. Их поддержали протестанты в Венгрии, Австрии, присоединилась Трансильвания. Этой войне суждено было стать Тридцатилетней, охватить почти всю Европу. Хотя пока она только разгоралась. Но изменилась обстановка и в Турции. Султан Ахмед I, взошедший на престол в 1603 г. в возрасте 13 лет, нарушил давний свирепый обычай, не стал убивать братьев. Вместо этого придумал держать их в особой благоустроенной тюрьме, ее назвали «клеткой». Там были прекрасные условия, но к узникам никого не допускали, кроме наложниц, заведомо бесплодных. В 1617 г. Ахмед умер, его дети были еще малолетними.

Старшим по возрасту в «клетке» был брат Ахмеда Мустафа. Его и возвели на престол. Но выяснилось, что за долгие годы изоляции он повредился умом. На заседаниях дивана (государственного совета) вдруг начинал сбивать с вельмож чалмы, дергать их за бороды. Хотя сановникам очень хорошо подходил как раз такой властитель. От его лица стали править мать Мустафы Халиме-султан и великий визирь Далмат Халил-паша. Невиданно развилась коррупция, дела пошли наперекосяк. В войне с Персией сыпались неудачи. Нарастало недовольство, бурлили янычары.

Среди вельмож сформировалась оппозиция временщикам и, когда запахло крупным бунтом, добилась смены султана. Мустафу по-тихому отправили обратно в «клетку» – он, кстати, обрадовался, обязанность участвовать в совещаниях и церемониях утомляла и раздражала его. На трон посадили сына Ахмеда I – Османа II. Молодого, умного, решительного. Затянувшуюся войну с Персией он прекратил, Закавказье поделил с шахом пополам. Стал приводить в порядок армию, финансы.

Для Речи Посполитой это было уже опасно. Но и от Молдавии отступаться не хотелось. Здесь запустили очередную «троянскую лошадку», князя Гаспара Грациани. Он в Стамбуле изображал себя вернейшим подданным султана, подкупал взятками вельмож и был назначен господарем Молдавии. А тайно сносился с Варшавой, выжидая момента перекинуться под власть Сигизмунда. В Тридцатилетней войне польский король, конечно же, принял сторону Габсбургов. Посылал им подмогу. Заодно это способствовало решению некоторых собственных проблем. Одну из них создал летучий корпус, сформированный полковником Лисовским. Он показал высочайшие боевые качества, но отличался и дикой жестокостью. Сам Лисовский уже умер, его преемник Чаплинский во время похода Владислава погиб под стенами Троице-Сергиева монастыря.

А корпус «лисовчиков», возвратившийся в Польшу, был размещен в коронных владениях. Но он и здесь начал безобразничать, грабить. Тогда его быстренько отправили в помощь Габсбургам. Аналогичным образом вербовали казаков, превращая их в обычных наемников. Но обещания, которые надавали Сагайдачному, польское правительство спустило на тормозах. Гонения на веру возобновились с новой силой. Полоцкий униатский епископ Иоасаф Кунцевич позакрывал православные храмы в Восточной Белоруссии. А у короля не было денег, за долги он расплачивался с магнатами бенефициями – православными епископиями, монастырями, даже отдавал их в приданое за дочерьми. Паны-католики становились владельцами этих бенефиций, закрывали храмы, передавали униатам.

Что же касается отношений с казаками, то правительство обсудило и приняло ряд пунктов. Коронный гетман Жолкевский в октябре 1619 г. созвал запорожских делегатов на реке Роставица и предъявил новый проект соглашения. Реестр увеличивался, но только до 3 тыс. От короля назначался «старший», надзирающий за казаками, и кандидатуру запорожского гетмана определял король. Из реестра требовалось исключить всех, кто пришел к запорожцам за последние 5 лет, им надлежало вернуться к прежним хозяевам. Тем, кого включили в реестр, разрешалось проживание только на коронных землях, а во владениях панов и шляхтичей запрещалось. Если казак не выехал, оставался в частных владениях, он превращался в крепостного. Ну а после того, как Турция высвободила руки в Закавказье, возрастала угроза войны. Поэтому походы на море категорически возбранялись. Мало того, требовалось наказать участников последних морских экспедиций. Об автономии войска Запорожского и обеспечении прав Православной церкви речь не шла вообще.

Услышав такие требования, казаки забушевали. Шумели, что надо браться за сабли. Только Сагайдачный со своим колоссальным авторитетом сумел пригасить разошедшиеся страсти и настоял: принять соглашение все-таки нужно. От наказания участников набегов он уклонился, но признал – их надо прекратить. Явившись в Сечь, сжег лодки. Восстановил пост реестровых казаков на Хортице. Но большинство запорожцев возмущалось, отказывалось подчиняться соглашению и выбрало себе другого гетмана, Якова Бородавку. Сагайдачный остался гетманом только у реестровых. Хотя избрания Бородавки он не признал, продолжал выступать от имени всех запорожцев, ведь государственные «клейноды» гетманской власти находились у него.

Однако для защиты православия он начал принимать собственные меры. Объявил, что войско Запорожское в полном составе вступает в Киевское богоявленское православное братство. А значит, будет оберегать его от поползновений униатов. В походах гетман накопил немалые богатства, начал строить в Киеве Братский монастырь, открыл школу, постаравшись нанять самых квалифицированных преподавателей. Но одновременно, в начале 1620 г., Сагайдачный вдруг отправил посольство в Москву! Обратился к царю Михаилу Федоровичу с просьбой принять войско Запорожское на службу – «как было при отцах наших», во времена Ивана Грозного. Русское правительство возглавлял отец царя, патриарх Филарет Романов, вернувшийся из польского плена. Он и бояре отнеслись к такому предложению осторожно. Сагайдачному не доверяли, память о погромах русских городов была слишком свежей. Да и идти на явный разрыв с поляками, возобновлять войну с ними разоренная Россия не могла.

Желание гетмана похвалили, послали «легкое жалованье» – 300 руб., но положительного ответа не дали. Уклончиво сослались, что Москва находится в мире с турками и татарами, поэтому служба запорожцев пока не требуется. Впрочем, не исключено, что своим обращением к царю Сагайдачный решил всего лишь припугнуть поляков. Подтолкнуть к дальнейшим уступкам и показать – в случае притеснений православных они могут найти себе защитников. Кроме того, на послов была возложена и другая миссия. В Москве в это время гостил патриарх Иерусалимский Феофан. Невзирая на собственное тяжелое положение, царское правительство помогало единоверцам, выделяло кое-какие средства. А послы гетмана, приехав к Михаилу Федоровичу, показали себя друзьями России. От имени Сагайдачного они провели переговоры с Феофаном, приглашая его посетить Украину.

Обратно поехали вместе. Казаки торжественно встретили патриарха на границе, сопровождали большим эскортом, охраняли, обслуживали. Сагайдачный обеспечил ему пышный прием в Киеве, его возили по храмам, монастырям. А при этом гетман договорился с патриархом восстановить структуры Православной церкви в Речи Посполитой. Феофан рукоположил в сан Киевского митрополита Иова Борецкого и пятерых епископов. Правда, и с казаков кое-что потребовал. Наложил на них запрет – никогда больше не ходить войной на Россию. Сделал это Сагайдачный без всякого согласования с польскими властями, а в результате уже осуществленные планы иезуитов и короля оказались порушенными. Наряду с униатскими митрополитом и епископами снова появились православные, и паства тянулась, разумеется, к ним.

Но в самом казачестве продолжался раскол. Гетман Бородавка и нереестровая масса запорожцев на запреты плюнули. Вместо сожженных лодок понастроили новые. Сделать это было легко. Их изготавливали из выдолбленных стволов дерева, борта наращивали досками и смолили. Для маневренности они имели два руля, спереди и сзади, а для повышения непотопляемости и защиты от пуль по бортам их обвязывали охапками тростника. Длина чайки достигала 15–20 м, она брала на борт 40–70 казаков. При попутном ветре поднимали мачту с прямым парусом. А чаще шли на веслах. Гребли энергично и за 35–40 часов могли добраться до берегов Малой Азии. В 1620 г. в море выплеснулись аж 150 лодок. Отрядами опустошали побережье, во второй раз ограбили и сожгли Варну. А Бородавка заявлял, что пора взяться и за поляков, выкинуть их с Украины. Вот-вот могла разразиться буря народного восстания.

Но в это время подала голос Турция. Замирившись с персами, султан Осман II поглядывал на запад. Для начала требовалось навести порядок в своих дунайских владениях, где продолжались каша и интриги. А тут подвернулся и повод. В ходе Тридцатилетней войны Габсбурги направили польский корпус «лисовчиков» подавить протестантов в Трансильвании. В Словакии, под Гуменне, они разбили трансильванского князя Габора Бетлена. Прокатились по его владениям так же, как в России, дикой резней и опустошением. Причем протестантов от католиков не отделяли, какая разница? Современники писали, что они «не щадили даже детей и собак». А Габор Бетлен обратился о помощи к туркам.

Султан откликнулся, в 1620 г. послал армию, довольно небольшую, 10 тыс. воинов. Но приказал выставить войска валахам, молдаванам, татарам. Он уже подозревал, что молдавский господарь Грациани – изменник. Поэтому армия должна была идти через Молдавию. Заодно проверить лояльность, а если что – можно и заменить господаря. Однако и Грациани задергался. Боялся, что его разоблачили. Но, с другой стороны, представился случай реализовать замыслы, открыто перейти к Польше. Он известил Сигизмунда и коронного гетмана Жолкевского, чтобы подсобили. В Речи Посполитой тоже собрали войско под командованием самого Жолкевского. Правда, польское разгильдяйство и хроническая нехватка денег сказались в полной мере. У Жолкевского собралось всего 8400 человек – несколько панов с «оршаками» слуг и шляхты, отряды наемников и казаков.

Впрочем, коронный гетман полагал, что больше и не надо. Ведь к нему присоединится Грациани с молдавской армией, 30 тыс. воинов. Атакуют турок, для них появление поляков и измена молдаван будут неожиданными, и победа обеспечена. Но когда добрались до расположения господаря, произошла другая неожиданность. Едва молдаване узнали о приходе поляков, они дружно… перешли к туркам. Грациани, спасаясь от своих подданных, появился перед Жолкевским с горсткой из 600 человек личной охраны. А против них оказались турки, 25 тыс. татар, валахи, молдаване. Паны и шляхта, прикинув соотношение, сели на коней и ринулись прочь. У Жолкевского осталось лишь 4300 воинов. Он начал отступать, пробиваться назад. Его обтекли с разных сторон. Он останавливался, огораживался возами обоза, отбивал атаки. Но возле деревни Цецора неприятели ворвались в его стан. В сече погибли и Жолкевский, и большинство его воинов. Грациани поймали сами молдаване и прикончили.

Победа окрылила Османа II. А вторжение поляков в Молдавию давало отличный предлог ударить на них самих. Он объявил войну, стал формировать для похода огромную армию и возглавил ее лично. В Речи Посполитой поднялся переполох. А Сигизмунд усугубил положение. Объявил, что православные священники – турецкие шпионы, приказал их арестовывать. Взорвались возмущением запорожцы, негодовали на соглашателя Сагайдачного, кричали: зачем защищать такую власть? Не лучше ли подняться против нее? Но более умные польские вельможи и советники короля понимали – ссориться с казаками совсем не время. Осман выступил на Балканы с 70-тысячным войском, к нему на соединение крымский хан повел 20 тыс. конницы. Вместе с валахами и молдаванами набиралось под 150 тыс. А польскую армию формировали королевич Владислав и Ходкевич, едва наскребли 30 тыс.

Правительство обратилось к казакам, в Белой Церкви созвали совместную раду, реестровых и нереестровых. Приехали уполномоченные, запорожцы вырабатывали условия, на которых они согласны помочь. Численность реестра – 12 тыс., убрать польских начальников, контролировавших казаков. Они сами должны избирать руководство, а гетман должен получить власть над всей Малороссией. Требовалось обеспечить и свободу вероисповедания, официально признать недавно поставленных православных митрополита и епископов, не покушаться на них. Верховодил на раде Сагайдачный. Определил делегацию во главе с самим собой, она поехала в Варшаву, утверждать эти пункты у короля.

Но паны-то понимали – обеспечить массовый выход казаков на войну может только Бородавка, большинство запорожцев подчиняется его приказам. А дорог был каждый день, турки приближались. Правительство обратилось напрямую к Бородавке, повело с ним переговоры. Он согласился, что сводить счеты сейчас не время. Прорвутся османские полчища на Украину – всем худо будет. Бросил клич, собираться всем казакам, и сечевикам, и просто добровольцам. Поднялась вся Малороссия! В короткое время в его войско стеклось аж 40 тыс. бойцов. Оно двинулось вдоль Днестра наперерез Осману. Правда, по пути казаки громили панские и шляхетские имения, но на это власть закрыла глаза. Зато успели даже раньше, чем подошло королевское войско.

Несколько казачьих отрядов турки и татары разгромили, но основные силы перекрыли Осману дорогу возле крепости Хотин, окопались шанцами, полевыми укреплениями. Султан начал штурмы, развернул артиллерию. Но казаки дрались как львы, отбрасывали противника. Подступы к шанцам устилали тела врагов. Запорожцы действовали примерно так же, как на море. Одни ведут огонь, другие заряжают. Плотные колонны врагов косили непрерывным огнем, потом бросались в контратаки, прорывались до турецкого лагеря, утаскивали пушки.

А Сагайдачный вел переговоры с Сигизмундом. В такой момент король вынужден был принять условия. Хотя он постарался облечь свое согласие в самые неопределенные выражения, позволяющие трактовать их как угодно. Но гетман счел, что этого достаточно. Под Хотин он прискакал, когда сражение гремело уже неделю. Явился в казачий лагерь, потрясая достигнутым соглашением. Извещал казаков, какие права для них обеспечил он, Сагайдачный. Представлял как доказательство правоты собственной политики. Запорожцы чествовали и славили его. А он воспользовался. Обвинил Бородавку в самозванстве, военных ошибках, лишних потерях, низложил и арестовал, отправил за Днестр, в Могилев-Подольский. Там запорожский гетман, остановивший турецкие полчища, был по приказу Сагайдачного казнен.

Битва продолжалась. Испробовав прочность казачьей обороны, Осман перенес удары на польские позиции. Но казаки помогали, выручали панов. Ситуация долго висела «на волоске». Умер Ходкевич – видимо, от инфаркта. Сагайдачный был ранен татарской стрелой. Но Осман II, невзирая на свою воинственность, оказался посредственным полководцем. Надеялся только на численный перевес. Изо дня в день повторял лобовые штурмы. Его войска несли страшные потери. А в разгар сражения к султану поступили шокирующие известия из тыла. Казаки под Хотином оказались не все! Их флотилии, хотя и небольшие, замаячили на море. 16 лодок появились возле колонн Помпея на Босфоре. Разорили городок Карамусал совсем рядом со Стамбулом. Из турецкой столицы выслали 3 галеры и 40 малых судов уничтожить дерзкий отряд. Но в море они обнаружили, что этот отряд соединился с другими, и не посмели сразиться.

Новые подробности морской кампании султан узнал уже позже. Крупная османская эскадра под командованием капудан-паши (адмирала) все-таки нашла запорожцев и атаковала их. Но они отчаянно дрались. Паша потерял около 20 судов и сумел захватить 16 или 17 лодок с перераненными казаками. Их привезли в Стамбул и подвергли показательным казням – застращать тех, кто захочет повторять набеги, и ободрить население, что нападения не остаются безнаказанными. Некоторых казаков топтали слонами, других зарыли заживо, третьих привязывали к галерам и гребли в разные стороны, разрывая на части.

Но, повторюсь, это было несколько позже. А под Хотином за 28 дней сражения урон турок достиг 36 тыс. Потери татар, молдаван, валахов никто вообще не считал. Янычары стали выходить из повиновения, отказывались идти в бой. Осман II счел за лучшее вступить в переговоры, и был заключен мир. Каждая из сторон объявила себя победителями. Поляки – потому что остановили нашествие. Султан – потому что отстоял свое право на Молдавию. Речь Посполитая обязалась отступиться от нее и больше на нее не претендовать. Взяла и другое обязательство, пресекать запорожские вылазки на соседей.

Ну а казакам, обеспечившим победу и спасшим Речь Посполитую, пришлось с ходу испить горькое разочарование. Реестр вроде бы расширялся до 12 тыс., но тех, кто сражался и остался в живых, было в три раза больше! Польское командование потребовало, что «лишние» должны разоружиться, разойтись по местам проживания и трудиться на своих хозяев. Запорожцы, еще не остывшие от сражений, услышали о такой «благодарности» и забушевали. Война с турками переросла в столкновения и драки между казаками и поляками.

Сагайдачный с большим трудом сумел утихомирить конфликт, но это было последним делом в его жизни. Его ранение было нетяжелым, в руку. Но начались осложнения. Говорили, что татарская стрела была отравленной. А может, в рану попала инфекция. Или он мешал каким-то силам, и отравленной была не стрела, а что-то другое. Ему становилось все хуже. Успели довести до Киева, он принял постриг в построенном им Братском монастыре и преставился. Перед смертью каялся в убийстве Бородавки, вписал его в поминальный список вместе со своими родственниками.

Но и для султана Османа II война стала первой и последней. Янычары возмущались тяжелым и неудачным походом. А султан пришел к выводу о ненадежности янычарского войска, стал разрабатывать проекты заменить его другими частями. Воспользовались прежние временщики, заправлявшие страной при умственно-больном Мустафе, – его мать Халиме-султан и великий визирь. Информацию о замыслах султана подбросили янычарам. Османа свергли и удушили, его ухо и нос принесли в подарок Халиме-султан. Из «клетки» опять достали Мустафу и посадили на трон. Об убийстве племянника ему даже не сказали. Он бродил по дворцу и искал – где же Осман? Когда вернется и снимет с него нудную обузу власти?

Ну а в Речи Посполитой после войны сразу же стали затираться обещания, которые надавали казакам. Старый князь Константин Острожский поднимал на сейме вопрос о религиозных и гражданских правах малороссийского населения. Заступался и королевич Владислав. Казаки дважды спасали его, а он был честным молодым человеком, еще жил идеалами благородства и не был испорчен властью. Но депутаты проваливали их инициативы. Да и Ватикан разве позволил бы Сигизмунду свернуть атаки на православие? Папа Урбан VIII в 1622 г. направил инструкции нунцию Ланцелотти, где открытым текстом требовалось натравливать поляков против России и Православной церкви. А папский нунций Торрес составил записку «Об униатах и не униатах в Польше», предлагая программу дальнейшего распространения унии, в частности – через подкуп низшего православного духовенства.

Вся цензура в Речи Посполитой была передана иезуитам. В качестве еретической они сжигали на кострах не только православную литературу, но и старинные польские хроники: историю королевства фактически конструировали заново, по их собственным разработкам. Наскоки на православных не прекращались. Причем притеснять их считали «хорошим тоном» не только католики, но и протестанты. Лютеранин Фирлей, во владения которого попала знаменитая Почаевская гора с монастырем, сперва запретил паломникам ходить туда. Потом отобрал у обители земли, приказывал бить монахов. Наконец, налетел с вооруженным отрядом, разорил монастырь, захватил его богатства, увез утварь и чудотворную Почаевскую икону Пресвятой Богородицы. Выставил ее на пирушке, а жена Фирлея плясала в церковных облачениях. Но ей вдруг стало худо, ею «овладел злой дух и страшно мучил». Фирлей счел за лучшее вернуть икону в монастырь.

Миновал лишь год со времени войны с турками и принятия соглашений с Сагайдачным, а уже в 1622 г. Перемышльский епископ Исайя Копинский обратился к царю Михаилу Федоровичу, просил дозволения перебраться в Россию ему самому и монахам его епархии. А летом 1624 г. в Москву прибыло посольство от Киевского митрополита, его возглавлял Луцкий епископ Исакий Борисевич. Переговоры от русского правительства вели боярин Черкасский и дьяк Грамотин. Тема переговоров обозначена в протоколах: «О принятии Малороссии и запорожских казаков в покровительство». Но ведь это означало войну с Польшей, а возобновлять ее Россия была еще не готова. В окружении царя и патриарха Филарета выражали сомнение и в том, что среди украинцев вызрело единодушное желание перейти под власть Москвы. Послам из Киева ответили: «Ныне царскому величеству того дела всчати нельзя», поскольку «та мысль и в самих вас еще не утвердилась, и о том укрепления меж вас еще нет».

Но если поляки нарушали обещания, то и запорожцы игнорировали наложенные на них запреты. Каждую весну на Сечь стекались казаки и новые добровольцы. После турецкой войны их было еще больше, чем прежде. Это стало престижным. Казаки говорили: «Велыкий Луг – батько, а Сич – маты, там треба житы, там треба и вмираты» («Великая Степь – отец, а Сечь – мать, там надо жить, там надо и умирать»). Множество лодок покрывало море. Причем и донские казаки стали строить такие же лодки, как на Днепре, сносились с Сечью, договаривались о совместных действиях.

В 1622 г. казаки захватили несколько кораблей в море, напали на город Кодриа, увели более тысячи пленных. Вскоре после этого донцы и запорожцы разорили окрестности Трапезунда. Отряд донских и запорожских казаков атамана Шило погулял вблизи Стамбула, хотя на обратном пути его настигла турецкая эскадра, погибло около 400 казаков. В 1624 г. 80 лодок налетели на Кафу, перевернули вверх дном порт, торговые кварталы, побили многих татар. Другая флотилия выплеснула десант на город Неокорис рядом со Стамбулом, его грабили 10 часов и ушли без потерь. В 1625 г. с Днепра и Дона вышло аж 300 лодок. Соединившись, огромная флотилия снова разорила Трапезунд и еще 250 селений на побережье. Но когда отчалили, их встретил большой турецкий флот, 50 галер. Казаки вступили в сражение, однако море штормило, дул сильный ветер, это давало преимущество большим кораблям. Турки одолели, разметав флотилию, она понесла серьезный урон.

Османские власти устроили по берегам системы сигнального оповещения, высылали эскадры в устья Дона и Днепра. Но ничего не помогало. Стремительные казачьи флотилии опережали сигналы тревоги. А турецких моряков обманывали, прорывались домой другими реками – часто пользовались путем через Миус, откуда волоком попадали в притоки Дона и Днепра. Добычу привозили огромную. Но и погибали во множестве. Потерять за одну кампанию четвертую или третью часть казаков было обычным делом. Для легких лодок были очень опасными черноморские штормы. Волны переворачивали их, выбрасывали на берег, разбивали о скалы, смывали казаков, утаскивая в пучину. Немало жертв было и в боях. А тех, кто попадался в плен, был захвачен на берегу после крушения лодок, турки казнили. Собираясь в поход, атаманы зазывали: «Кто хочет за христианскую веру быть посаженным на кол, кто хочет быть четвертованным, колесованным, кто готов принять всякие муки за святой крест, кто не боится смерти, приставай к нам».

Но и у себя в Малороссии казаки начинали осознавать себя защитниками веры. Маневр Сагайдачного, записавшего все Запорожское войско в Киевское братство, оказался эффективным. Когда киевский войт (градоначальник) Ходика взялся притеснять здешние храмы и монастыри, объявил православного митрополита незаконным самозванцем, духовенство пожаловалось казакам. Они тут же явились в Киев, схватили войта и утопили. Его преемник и другие польские начальники стали вести себя осторожнее. Открыто нападать на православные святыни уже остерегались.

Но сомнения московского правительства, что Малороссия готова сбросить власть поляков и воссоединиться с Россией, имели под собой весомые основания. Большинство населения еще не осознавало такой потребности. Не понимало, что это единственный выход для сохранения веры и самого народа. У казаков конфликт нарастал более остро. Но рядовых запорожцев пока волновали в большей степени конкретные материальные вопросы: возможность ходить на море, расширение реестра, «вольности» казаков, их независимость от панской власти. А часть старшины полагала, что бунтовать против правительства опасно, да и незачем. Все проблемы или хотя бы часть их вполне можно решить вполне легитимно, в рамках государственного устройства Речи Посполитой.

Этой позиции придерживался гетман Михаил Дорошенко. Он был соратником Сагайдачного, в походе на Москву возглавлял ударный отряд. Как раз он обеспечил взятие большинства русских городов. Поляков он уважал, стремился с ними сотрудничать и удерживал запорожцев от враждебных действий. Дорошенко пытался выполнить и требование королевской администрации о запрете казачьих набегов. Даже отправил послов к крымскому хану, заключать с ним мир. Подписали договор, что казаки не будут ходить на татар, а крымцы не будут ходить на Украину, – впрочем, такое условие сразу же стали нарушать и та, и другая сторона.

А на произвол панов и администрации у казаков копилось все больше обид – их и их родных сплошь и рядом причисляли к «хлопам», облагали крепостными повинностями и податями. Бурлили и реестровые. Их количество значительно увеличилось. Но когда они пытались доказывать, что стали реестровыми, имеют право владеть своими возделанными хозяйствами, их тыкали носом, что земля уже принадлежит тому или иному владельцу. Хочешь быть казаком – иди вон. Хочешь сохранить хозяйство – будешь крепостным. Шляхта не считала реестровых воинским сословием, обращалась, как с бесправной чернью. И отовсюду к казакам стекались жалобы на безобразия униатов. На то, что силой отбирают храмы, избивают православных священников, бросают в тюрьмы, или они исчезают, увезенные неизвестно куда. Народ стонал, что в некоторых местах стало вообще невозможно обвенчать молодых супругов, отпеть покойных, дети остаются некрещеными.

В 1625 г. настроения накалились. Казаки низложили Дорошенко и выбрали гетманом Каленика Андриевича. Он полагал, что молчать больше нельзя, но настоял, что сперва надо испробовать мирный путь. Казаки составили на раде делегацию и отправили на сейм. Она повезла развернутый перечень беззаконий и претензий, список жалоб православного населения. Просила законодательно обеспечить свои права и защиту православной веры. Но даже само обращение безродного «быдла» к сейму паны сочли вопиющей дерзостью. Казаки получили грубый и оскорбительный отказ.

Когда ответ дошел до Сечи, она взорвалась. Андриевича за предложение обратиться к сейму разбушевавшиеся казаки низвергли. Гетманом поставили Марка Жмайло и постановили браться за оружие. Сам Жмайло считал, что надо переходить под власть России. В Москве запорожская делегация принесла повинную за все, что натворили малороссийские казаки во время Смуты, просила взять их под покровительство. Извинения за прошлое у них приняли. Михаил Федороич «отпустил вины и велел впредь того не поминать». Но взять запорожцев в подданство он пока был не в состоянии. Ограничился тем, что разрешил желающим переходить в свои владения.

Но и на Украине, пока послы ездили туда-сюда, обстановка успела измениться. Жмайло не был общепризнанным популярным лидером, да и должных качеств вождя не проявил. Масса казаков действовала стихийно. Разные группировки захватили Киев, Канев и еще ряд городов, но и застряли в них. Варились сами по себе, крестьян не поднимали, воззваний не рассылали. Единого руководства фактически не было. Жмайло оставался в Сечи, ждал возвращения своих послов. Обсуждали с казаками и старшинами, что делать дальше.

А поляки на этот раз действовали оперативно и разгореться восстанию не позволили. Созвали войско – и собралось оно по меркам Речи Посполитой очень быстро. Впрочем, тут уж были заинтересованы могущественные магнаты восточных областей, мятеж грозил разорить их владения. Возглавил армию польный гетман Станислав Конецпольский, к нему присоединился Потоцкий, объединивший вокруг себя отряды панов и шляхты. Общая численность составила 30 тыс. воинов с артиллерией. Казачьи части оставались возле Днепра, и поляки двигались через Украину беспрепятственно. Крестьяне при виде войска, разумеется, присмирели.

Когда оно подошло к Каневу, узнали, что в городе находится большое количество запорожцев, и они митингуют на бесконечных радах. Решают, покориться им или сражаться. К Конецпольскому казаки выслали парламентеров, просили не нападать на них, пока они не свяжутся со своими товарищами, и тогда можно будет начать переговоры. Но потом 3 тыс. казаков вдруг покинули Канев, стали уходить к Черкассам. Конецпольский выслал конные хоругви атаковать их. Колонна запорожцев сразу же изготовилась к бою и отразила неприятелей. Поляки наращивали усилия, бросали на подкрепление новые части. Но казаки на марше сохраняли четкий порядок, все наскоки отбивали. Однако остановить противника не пытались, и Конецпольский продвигался следом за ними.

Возле Черкасс отступавшие запорожцы соединились с другими контингентами. Но они опять обратились к Конецпольскому, просили «не воевать» – они, мол, хотят дождаться гетмана. Польский командующий некоторое время воздерживался от атак. Но грозно развернул свою армию, вывел на позиции орудия. Вид блестящих панцирных гусар, стройных перемещений пехоты, реющих знамен, многозначительной суеты вокруг пушек действовал на психику. По мере возникшей паузы боевой пыл запорожцев скисал. Наконец, подошел Жмайло с казачьей артиллерией. Конецпольский предъявил ультиматум – восставшие будут помилованы, если примут новые условия соглашения с казаками. В наказание за бунт – сокращение реестра, урезание самостоятельности войска. Ознакомившись с этими пунктами, запорожцы ответили отказом.

Тогда Конецпольский отдал приказ нанести удар. Разыгралось сражение. Казаки проиграли. Их оттеснили в урочище Медвежья Лоза возле Кураковского озера. Они не были окончательно разгромлены, еще имели силы сопротивляться. Но настроения были уже надломлены, запорожцы прислали делегатов к полякам, молили замириться. Конецпольский продиктовал им условия капитуляции – участники мятежа прощались, но реестр сокращался до 6 тыс. Гетман и другие начальники отныне должны были назначаться королем. Казакам запрещалось ходить в море, «проживать в панских имениях», сноситься с иностранными государствами. Они уже на все соглашались, спорили только о некоторых частностях. Поляки настаивали выдавать преступников, оказавшихся в Сечи. Запорожцы сумели выторговать, чтобы все-таки соблюдать традицию, не выдавать. Хотя при этом заверили, что готовы карать преступников своим, казачьим судом. По требованию Конецпольского казаки сместили Жмайло, выбрали гетманом дружественного к полякам Михаила Дорошенко. Он и подписал Кураковский договор.

Дальнейшая судьба Жмайло неизвестна. Может быть, он был тайно схвачен и убит. А может, скрылся на Дон или в Россию. Ну а Кураковский договор стал переломным событием, оборвавшим максимальный размах казачьих «вольностей» в составе Речи Посполитой, «героический период» начала XVII в.

Смоленская война

Отец царя Филарет Романов 8 лет провел в польском плену. Все это время королевские приставы и иезуиты усиленно обрабатывали его, склоняли принять унию. В награду сулили освобождение, пост русского патриарха при «царе» Владиславе – избрания Михаила Федоровича Речь Посполитая не признала, оставляла царский титул за своим королевичем. В случае отказа недвусмысленно намекали: с Филаретом может случиться то же самое, что с Василием Шуйским или Василием Голицыным, скоропостижно умиравшими «от тоски». Но Филарет был хитрым и мудрым политиком. Он не говорил «да», но и не говорил «нет». Оставлял католикам надежду «обратить» себя. Ссылался на недостаточное образование, не позволяющее ему оценить все тонкости духовной политики Ватикана и той же унии. К нему приставили преподавателей, он освоил латынь, греческий, изучал западное богословие. А в ходе занятий и бесед по его «обращению», собирая и сопоставляя крупицы информации, сумел вызнать тайные планы в отношении России и православия. Он понял, насколько страшным врагом для нашей страны является Польша.

При размене пленных Филарет вернулся на родину, стал патриархом и соправителем при сыне – принял титул «великого государя». Для восстановления хозяйства из полной разрухи он опирался на «всю землю». Земские соборы созывались регулярно, через несколько лет. Это дало прекрасные результаты. Россия быстро оправлялась от последствий Смуты. Во внешней политике Филарет начал сближаться с противницей Польши, Турцией. В Тридцатилетнюю войну не вступал, но держал сторону антигабсбургской коалиции. Возрождал и свою армию. А отношения с донскими казаками установились совсем не такие, как у поляков с запорожцами. На Дон ежегодно отправлялось жалованье – 7 тыс. четвертей муки, 500 ведер вина, 260 пудов пороха, 150 пудов свинца, 17 142 руб. деньгами и 1169 руб. 60 коп. «на будары» (баржи, которыми все это перевозилось). Казаки признавали власть царя, каждый год присылали в Москву посольство, «зимовую станицу», она привозила «отписки» о донских делах. Но Дон сохранял полную автономию, и подданными России казаки не числились – их принимали в Иноземном приказе (ведавшем служилыми иностранцами).

Это оправдывало себя. Едва Турция подписала мир с Польшей, как крымская конница перенацелилась за добычей на север. Москва вроде бы поддерживала с султаном и ханом прекрасные отношения, но в 1622 г. лавина татарских отрядов проломила русские кордоны и рассыпалась загонами, опустошив Епифанский, Даниловский, Одоевский, Белевский, Дедиловский уезды. На крепости не лезли, но полона угнали множество. Вот тогда-то к походам запорожцев стали присоединяться донские казаки. Из Стамбула посыпались жалобы. Султан даже предлагал взять казаков на свое содержание и переселить в Анатолию, позволив им «промышлять» против врагов Турции. Но в Москве разводили руками – на Дону люди «своевольные», государя не слушаются. А жалованье на Дон посылали по-прежнему. В общем, на «неофициальные» нападения татар снова стали отвечать «неофициально».

В Стамбуле правление матери и вельмож при больном султане Мустафе продолжалось недолго. Янычарским переворотом и убийством Османа II возмутились многие провинции. В Багдаде народ перебил всех находившихся там янычар. Этим загорелся воспользоваться персидский шах Аббас. Двинул войска, захватил Ирак и еще ряд восточных областей. А власть столичных временщиков вызвала непорядки и злоупотребления. Это усугубило смуты, волнения нарастали в самом Стамбуле. Придворная верхушка силилась как-то выкрутиться, жертвовала великими визирями – объявляла их виновниками всех бед и неурядиц, их смещали и казнили. Но никаких перемен к лучшему не происходило, и требовались новые козлы отпущения. За год сменилось 8 великих визирей!

Их отставки и казни народ уже не успокаивали, стали бузить войска, и османская знать все-таки свела Мустафу с престола, возвратила в «клетку». Султаном стал брат Османа II – Мурад IV. Такой же решительный и энергичный. Он взялся наводить порядок во внутренних делах. Шаху Аббасу объявил войну, отправил армию возвращать свои провинции, хотя сражения опять стали очень тяжелыми и затяжными. Мурад всерьез занялся и казачьими набегами. Стал наращивать флот на Черном море, выдвигать на командные должности способных моряков. Казаки стали получать чувствительные удары. Мы уже упоминали, как в 1625 г. турецкая эскадра разгромила их возле Трапезунда. В следующем году османский флот снова перехватил один из отрядов, уничтожил 20 запорожских чаек. Морские походы становились все более опасными.

А в это же время на Украине очень ощутимо менялась сама атмосфера. В старые времена здешние магнаты выступали покровителями казаков, и это получалось оправданным со всех точек зрения. Воинственная вольница защищала их владения, помогали осваивать пустующие приграничные земли. Местные паны сами участвовали в казачьих походах или организовывали их, и в их имениях умножался трофейный скот, лошади, овцы. Они были и поборниками православной веры, «вольностей», вечно находились в оппозиции правительству, мешали утверждению польской администрации – и их «маетности» заселялись беглыми крепостными, устремлявшимися сюда. Благодаря этому украинские магнаты стали самыми богатыми панами в Речи Посполитой, их владения были самыми обширными, самыми процветающими и доходными.

Но прежние лихие рубаки сходили со сцены, а с их сыновьями хорошо поработали иезуиты. Старый князь Константин Острожский, киевский воевода и главный защитник православия, умер, а его сын и наследник Янош был уже католиком. То же самое происходило с Вишневецкими, Заславскими, Ружинскими. Они не только окатоличивались, но и ополячивались, вживались в состав польской аристократии. Отделялись от родного народа. Презирали его еще сильнее, чем настоящие поляки. Превращались в более ярых врагов православия, чем потомственные католики. Образ жизни «новых» панов тоже менялся. Их суровым предкам для развлечения достаточно было потешиться на охотах, жирно поесть и крепко выпить, поплясать с гостями в своих замках. Потомки предпочитали обретаться в Варшаве. Сверкать при дворе, на заседаниях сената, сейма. Проводить время в круговерти пышных праздников и балов. Паны строили в столице роскошные дома, украшали их статуями и картинами, покупали импортные диковинки, нанимали французских и итальянских поваров, готовивших изысканные блюда.

Гусей, кур и свиней, которых принесут в оброк крестьяне, хозяевам становилось мало. Требовались деньги, и чем больше, тем лучше. Но сами паны никогда хозяйством не занимались, не торговали. Такие занятия они считали недостойными для себя. Хотя выход нашли, стали сдавать свои имения в аренду евреям. Их еще в XIV в. облагодетельствовал литовский государь Витовт. Во время своей борьбы за власть он влез в огромные долги к ростовщикам. Расплачиваться было слишком напряженно, да и не хотелось, и Витовт удовлетворил заимодавцев иначе. Ввел особые законы, иудеи объявлялись под покровительством государства, обижать и оскорблять их запрещалось под страхом серьезных наказаний вплоть до смертной казни.

Поэтому евреев в Речи Посполитой было много. В городах у них имелись особые кварталы, строились синагоги, и их положение оказалось более привилегированным, чем у православных. Ведь их-то закон защищал, а православных – нет. А для панов они получались превосходными партнерами. Они были оборотистыми, деловыми, а для народа чужими, поблажки и сговор исключались. Возник взаимовыгодный симбиоз. Арендаторы благодаря покровительству пана выкачивали из населения прибыли – естественно, не забывая собственный карман. А пан получал наличные и пускал их на ветер.

Ну а борьба с татарами наносила землевладельцам крупные убытки. При набегах сгорят деревни, угонят скот и крепостных. Паны теперь добивались, чтобы на границе поддерживался мир. Пускай лучше король откупается от Крыма ежегодной данью. Он платил из казны, а личные богатства магнатов сберегались. Соответственно, и казаки оказывались помехой. Они были средоточием вольнолюбивых настроений, прибежищем для беглых крестьян, своими экспедициями давали повод для татарских нападений. Казаков принялись усиленно прижимать. В хозяйских имениях пресекли обычай отлучаться на Сечь «казаковать». Отлучился – значит беглый. Взялись и за тех, кто раньше подобным образом заработал себе звание казака. В реестре не состоишь – стало быть, «хлоп».

А сокращение численности реестра дало возможность проводить политику «разделяй и властвуй». Массой в 12 тыс. казаков манипулировать было трудно, она смешивалась с нереестровыми. Контингент в 6 тыс. был гораздо более управляемым. Его поделили на полки, сотни. Ставили командиров из шляхты. Самих реестровых старались оторвать от простонародья и сечевой вольницы. Ты казак – а они мужики. Ты выше их. Те, кто не в реестре, не настоящие казаки, такое же «быдло», в отличие от тебя. Корпус из 6 тыс. – это были уже не 300, не 800 казаков. Это была серьезная сила для усмирения крестьянских волнений, для кордонов и сторожевых баз на Днепре, чтобы взять под контроль дороги на Сечь, перекрывать путь в море. Походы все равно продолжались. Запорожцы, конечно же, знали расположение постов, ухитрялись проскакивать мимо них. Многие реестровые сочувствовали им, «не замечали». Но масштабы операций снизились, флотилии стали гораздо меньше. Впрочем, это компенсировалось выходами лодок с Дона.

Тем временем стало ухудшаться международное положение Речи Посполитой. Угроза обозначилась со стороны Швеции. Ее король Густав II Адольф был по натуре в большей степени военным, чем политиком. Управление государством он доверил канцлеру Акселю Оксеншерне, а сам занялся кардинальной реформой армии. В полках установил одинаковый штатный состав, поделил их на роты, а два полка составляли бригаду. Это давало возможность легко перестраивать части и маневрировать ими. Король ввел единое снаряжение, вооружил солдат мушкетами нового образца – они были гораздо легче старых, заряжались бумажным патроном. Темп стрельбы увеличился вдвое. Треть солдат вооружалась длинными пиками: выставив их, прикрывала мушкетеров от атак конницы. Каждому полку придавали 2 легкие пушки. Создавалась облегченная кавалерия с карабинами – драгуны, и тяжелая, в доспехах – драбанты. В бою вместо плотных каре Густав Адольф начал строить войска в линии, обеспечивая максимальный огонь.

Испробовать новую армию король решил в Прибалтике, отобрать ее у поляков. А перед этим он отправил послов в Москву, предлагая союз. Даже сделал многозначительный ход, послом назначил Любима Рубцова, уроженца Польши. Он был русским, угодил в тюрьму за попытки защищать православие и бежал в Швецию, где был принят на службу. Царь и патриарх Филарет взвесили предложение. Русские земли отобрали в Смуту и поляки, и шведы. Но борьба на два фронта была заведомо проигрышной. Густав Адольф захватил лишь районы у Финского залива, а Сигизмунд – обширные и многолюдные области. Филарет знал и о том, что поляки по-прежнему вынашивают замыслы завоеваний, духовной экспансии. Альянс со Швецией выглядел выгодным и многобещающим. От участия в войне Россия пока уклонилась, но выразила готовность налаживать дружбу и поддержать короля, согласилась продавать ему без пошлин продовольствие, сырье для производства боеприпасов.

В 1626 г. Густав Адольф вторгся в польскую Лифляндию. Теперь война пошла совсем иначе, чем прошлая. Выигрышная тактика Ходкевича не срабатывала. По выучке и вооружению драбанты ничуть не уступали тяжелой гусарской коннице, а по дисциплине значительно превосходили. Шведская пехота ощетинивалась от польской кавалерии пиками и косила ее беглым огнем мушкетов, легких пушек. Наступление Густава Адольфа сдерживали лишь многочисленные в здешних краях каменные замки. Но это был вопрос времени, их осаждали и брали по очереди. А все полевые сражения выигрывали шведы.

Речь Посполитая снова начала зазывать в армию «вольных» казаков вместе с реестровыми. Но вскоре стало ясно, что война в Прибалтике – гиблая. С жалованьем, как обычно, было туго. А добычи не было совсем. Где ее взять, если поляки не брали города, а теряли их один за другим?

Но и султан Мурад IV загорелся воспользоваться вторжением шведов во владения Сигизмунда. Тоже ударить на поляков, расквитаться за Хотин, округлить свои владения. Рассчитывал, что после этого под его власть вернется Венгрия – она в ходе Тридцатилетней войны продолжала отбиваться от Габсбургов и слала призывы о помощи к туркам. Ну а для того, чтобы разгромить Польшу, очень полезным представлялся союз с Россией. В 1627 г. посол султана, грек Фома Кантакузин, привез в Москву грамоту, где Мурад выражал желание считать Михаила Федоровича «братом», а Филарета – «отцом», предлагал не упустить выгодный момент и вместе навалиться на Речь Посполитую. Это было блестящей комбинацией! С одного фланга – шведы, с другого – турки, а в центре – русские! Филарет ответил: «Мне с королем Сигизмундом за его неправды, как и сыну нашему, в мире и дружбе никакими мерами быть нельзя».

Заключили договор. Кантакузин, как православный, «за великого государя Мурада крест целовал, что ему с царем Михаилом Федоровичем в дружбе быть… помогать царскому величеству, а на недругов его и польского короля стоять за одно». При этом султан брал обязательство запретить «крымскому царю и ногаям и азовским людям на московские земли войной ходить», но и от России требовал призвать к порядку донских казаков. Вот теперь к ним пошли строгие приказы из Москвы – прекратить набеги. Но не тут-то было! В 1628 г. в Стамбул поехало ответное посольство и на Дону узнало, что атаман Каторжный с эскадрой уже находится в море. Дескать, «нынешнего государева указа не знали». Правда, Каторжного турки побили у Трапезунда. Но другой отряд вместе с запорожцами разорил несколько селений в 200 км от Стамбула.

Послы уговаривали казаков, чтобы они свернули военные операции. Донцы вроде бы соглашались: «Помиримся, турецких городов и сел брать не станем». Но оговаривались – это будет возможно лишь в случае, если от крымцев и азовцев «задору не будет, если на государевы украины… перестанут ходить, государевы города разорять, отцов наших и матерей, братьев и сестер, жен и детей в полон брать и продавать не станут». Если же набеги не прекратятся, «то волен Бог да государь, а мы терпеть не станем…». Такие условия оказались невыполнимыми. Мурад не мог унять татар. Охота за невольниками уже давно стала их главным промыслом. А казаки считали своим долгом расквитаться. Едва послы доехали до Турции, как узнали – «мир» снова нарушен, донцы и запорожцы напали на Крым, разграбили и сожгли города Карасу и Минкуп.

Филарет осерчал. Арестовал 60 казаков, приехавших в Москву. А на Дон послал воеводу Карамышева с отрядом в 700 ратников. В общем-то, направили его не только для того, чтобы навести порядок. Он должен был формировать казачьи отряды на приближающуюся войну с Польшей, повез для этого деньги. Но выбор был крайне неудачным. В 1612 г. Карамышев был воеводой в Волоколамске, а гарнизон у него состоял в основном из донских казаков. Он струсил, хотел сдать город полякам. Но донцы отстранили его от командования и отбили врагов. Сейчас к ним заявился «старый знакомый», да еще принялся угрожать, что будет их «вешать и казнить», что соединится с татарами и вместе с ними разорит Дон. Казаки возмутились, изрубили его саблями и утопили. Тут уж Филарет совсем разгневался. Атамана Васильева и 70 донцов, приехавших оправдываться, почему убили воеводу, взяли под стражу и разослали по разным городам.

На Дону разбушевались, созвали круг. Обсуждали – если из Москвы на них пришлют рать, объединиться с запорожцами и отбиваться, «Дон нам без крови не покидать». Или «пойдем к черкассам в Запороги, они нас не выдадут». Рать на них Филарет посылать не стал, но присылать им жалованье перестал. Хотя у турок они захватывали гораздо больше.

А война Турции против Польши, которую ждали в Москве, так и не началась. Потому что в самой Османской империи нарастал внутренний раздрай. В Стамбуле продолжали грызню между собой разные группировки знати, провоцировали бунты. Война с Персией тянулась год за годом, а конца ей так и не было видно. Поднял мятеж паша Эрзерума, передался под покровительство шаха. Вдобавок ко всему вышел из повиновения крымский хан Мехмед III Гирей. Мурад IV слал ему приказы послать орду в Закавказье против иранцев. Но татары не хотели идти в эти изнурительные походы, уносившие множество жизней. Мехмед-Гирей ответил султану, что крымцы туда ходить не будут. Тем самым заслужил горячие симпатии собственных подданных. А на Россию Мурад запретил нападения. Но Мехмед-Гирей не запрещал – чем опять же снискал любовь мурз и воинов.

Опираясь на такую поддержку своего народа, хан стал вести себя вообще независимо. Повелитель грозил стереть его с лица земли, однако крымский властитель счел, что сможет найти себе других покровителей, повел переговоры о союзе с Польшей. Паны очень обрадовались. К ним плыла просто сказочная удача! У них будет «свое» ханство! Которое не будет совершать на них набегов, которому не надо ежегодно отсылать большие суммы. Зато можно будет его использовать – и против русских, и против шведов, и Молдавию отхватить.

Но султан счел такие переговоры уже открытой изменой. В Стамбуле, как обычно, держали нескольких родичей крымских Гиреев, и Мурад в 1628 г. решил заменить Мехмеда одним из них, Джанибеком. Направил против мятежника и предводителя Буджацкой орды, могущественного мурзу Кантемира. Он поднял своих всадников, ворвался в Крым. Поддержка подданных, на которую рассчитывал Мехмед-Гирей, оказалась совсем не надежной. Некоторые его мурзы переметнулись к Кантемиру. Другие предпочли куда-нибудь укрыться и выждать, чья возьмет. А хан с верными воинами укрылся в крепости Керк-Ер, неприятели осадили его. Крымский властитель воззвал о помощи к полякам.

Польский король и его вельможи рассудили, что Мехмед-Гирея надо спасать. Очень уж полезным выглядел союзник. А поскольку он нуждается в помощи, можно будет вообще втянуть его в свою зависимость, Крым станет вассалом Речи Посполитой. Но… навлечь на себя гнев султана было совершенно нежелательно. Поляков в это время вовсю били шведы, захватили Ригу, а если еще и турки подключатся? Нашли выход – поддержать хана таким образом, чтобы Польша была к этому вроде бы непричастной. Послать казаков. Польское начальство дало указания гетману Михаилу Дорошенко, он быстро снарядил часть реестровых, позвал запорожцев. У него набралось около 6 тыс. казаков, и он повел войско в Крым.

Подоспели вовремя. Орда Кантемира не ожидала, что в ханскую усобицу вмешаются казаки. Они появились внезапно, ударили дружно. Из крепости вывел своих татар Мехмед-Гирей. На речке Альме противника разгромили. Кантемир с растрепанным воинством бросился наутек, укрылся у турок в Кафе. Казаки и Мехмед-Гирей преследовали его, к хану присоединялись новые отряды его подданных. Подступили к городу, расставили пушки, открыли бомбардировку. Но вскоре в гавань Кафы пришла османская эскадра. Привезла янычар и нового хана Джанибек-Гирея. И вот тут-то настроения татар резко переменились. Прибыл законный хан, с фирманом султана. Крымские вельможи поспешили засвидетельствовать ему свою верность и сохранить собственное положение. Перекинулись на его сторону.

Казаки очутились во враждебной стране, их стали окружать. Вырывались с боями. В рубках пали и гетман Михаил Дорошенко, и многие его подчиненные. Голову Дорошенко отрубили и выставили на копье у ворот Кафы. А Мехмед-Гирей бежал сперва в Азов. Но понял, что оттуда выдадут, и с горстью верных татар направил коней к союзникам – в Запорожье. Поляки сохранили «чистые руки», официально ему убежище не предоставляли. Он укрылся в «вольной» и «ничейной» Сечи. Однако тайно паны помогли свергнутому хану, он собрал войско из казаков и в 1629 г. попытался возвратить престол. Надеялся, когда он появится в своем ханстве, татары с радостью его встретят и перейдут к нему. Однако действительность оказалась иной. Он дважды вторгался в крымские владения, но татарская знать уже выслуживалась перед Джанибеком. Мехмед-Гирея встречали превосходящие силы. Потерпев первое поражение, он отступил. После второго пал духом и решил сдаваться. Но тут уж вскипели казаки. Хан втянул их в пропащее дело, завел в чужие края, стольких товарищей потеряли – а теперь он поедет просить пощады и подставит их на погибель? Мехмед-Гирея они убили.

Эта необъявленная война дала хороший повод для очередных обменов ударами. В том же 1629 г. запорожцы вместе с донскими казаками нагрянули к Стамбулу. Часть казачьей эскадры орудовала у входа в Босфор, а 12 лодок дерзко прорвались прямо в пролив. Их прижали 14 турецких галер, высланных навстречу. Тогда казаки пристали к берегу, закрылись в греческом монастыре и стали отстреливаться. Их товарищи услышали шум боя, и в Босфор влетела флотилия из 50 лодок. Казаки захватили абордажем и сожгли 2 галеры, высадили десант и выручили осажденных. После этого убрались, увозя большую добычу.

А осенью хан Джанибек и буджацкий мурза Кантемир организовали большой набег на Украину. 20 тыс. татар, сметая и выжигая все на своем пути, докатились до Галиции. Принялись разорять все вокруг. Жиденькие польские войска ничего предпринять не могли. Но туда быстро выдвинулись реестровые казаки и запорожцы. Их было гораздо меньше, чем врагов, но они воспользовались тем, что татары разошлись для грабежей, принялись по очереди бить вражеские загоны. 7 октября на речке Гнилая Липа обложили с разных сторон и атаковали главную часть неприятельского войска – 7 тыс. всадников. Ее разгромили подчистую, лишь немногие сумели спастись, остальных перебили, в числе погибших были сын Кантемира, несколько важных мурз. Было освобождено 10 тыс. пленных. Всего же из набега вернулось лишь 5 тыс. татар.

Но после этой победы вместо наград и благодарностей развернулись очередные притеснения казаков. Паны забеспокоились, что их, пожалуй, многовато, и они до сих пор представляют собой внушительную и самостоятельную силу, что вместе с реестровыми постоянно оказываются вольные сечевики. Количественный состав реестра действительно не выдерживался. В него старались записаться правдами и неправдами. Многие примыкали к реестровым вообще без записи, без жалованья, только бы числиться «настоящими» казаками, владеть землей. А казачья старшина во главе с новым гетманом реестровых Грицьком Черным и сама этим пользовалась. Она отделилась от рядовых, чувствовала себя «панами». Специально набирала пришлых, превращая их в собственных батраков. Да и прочих подчиненных не стеснялась использовать в собственных хозяйствах в качестве рабочей силы.

Теперь правительство затеяло «перебор» реестровых. Проверки, чистки. Удаляли не только «лишних» (а их было много), но и тех, кого сочли нелояльными к польской власти, смутьянами. Грицько Черный и его подручные рьяно принялись помогать королевским чиновникам – при этом старались сохранить тех подчиненных, кто был им полезен, а вычищали слишком строптивых или по другим причинам вызывавших их недовольство, в том числе заслуженных, боевых казаков. Это вызвало вспышки возмущения. Но и среди угнетенных крестьян нарастало брожение, все чаще прорывалось открытыми волнениями.

Польские власти видели, что напряженность нарастает, и было решено ввести на Украину коронные войска. Расквартировать их здесь на постоянной основе. Народ присмиреет, остережется бунтовать. А заодно дополнительные контингенты прикроют панские имения от новых набегов крымцев. Но результат был плачевным. Ведь коронные войска состояли главным образом из наемников. Вели они себя соответствующим образом. Разместившись гарнизонами по городам и местечкам, солдаты отнимали у людей скот, ценные вещи, продовольствие. Хватали на забаву баб и девушек. Унижали селян и измывались над ними.

Реестровые казаки стояли в тех же или соседних городах. Они уже были возбуждены «перебором», а когда стали узнавать о бесчинствах солдат, закипели. Созвали самовольную раду. Грицько Черный силился усмирить разбушевавшиеся страсти, требовал безоговорочного подчинения распоряжениям властей. Но его низложили. Избрали гетманом корсуньского полковника Тараса Федоровича по прозвищу Трясило. Он был крещеным татарином и боевым казаком. Некоторые историки приводят упоминания, что в Смуту он с отрядом запорожцев перешел на сторону русских. Потом подался на службу Габсбургам, участвовал в Тридцатилетней войне. А к России сохранил симпатии, был единомышленником Жмайло. Но коронный гетман Конецпольский и король избрания Трясило не утвердили. На казаков цыкнули, что они нарушают Кураковское соглашение, и гетманом должен оставаться Черный.

Таким образом, у реестровых оказалось два гетмана. Черный стал рассылать универсалы, призывая казаков к себе и требуя от них не слушаться «самозванца» Трясило. Но тот со своими сторонниками отправился в Сечь, и запорожцы приняли его сторону. Весной 1630 г. вместе выступили на Черного. Казаки распускали слухи, будто идут к «законному» гетману по его приказу. Но разогнали его отряды, захватили Черного в плен, по приговору казачьего суда он был казнен. От донских казаков запорожцы уже слышали, что Россия собирается воевать. Тарас Трясило отправил гонцов к Севскому воеводе Стрешневу, переслал обращение к царю с просьбой о помощи и о принятии Запорожского войска в подданство. Узнав о восстании казаков, стали подниматься и крестьяне. Били хозяев, арендаторов.

Польские войска на Украине оказались очень кстати. Коронный гетман Конецпольский с их помощью принялся усмирять и карать очаги мятежей на Правобережье Днепра, созывал шляхту. К нему присоединились и сбежавшие сторонники Черного. Но Тарас Федорович на Правобережье не пошел, распылять силы не стал. Держал их вместе на левом берегу Днепра, прикрыв переправы через реку. Конецпольский все-таки нашел место, где охрана оказалась слабее, форсировал Днепр. Казаки, сдерживая противника арьергардными боями, стали отходить. Поляки рванулись следом, осадили Переяслав.

Но их поймали в ловушку. Сюда подошел Тарас Федорович с реестровыми, сечевиками и крестьянскими повстанцами, у него было 30 тыс. воинов. Неприятельскую армию зажали между городом и своим лагерем. Развернули батареи, открыли огонь, простреливая расположение Конецпольского. А 20 мая казаки ночью подкрались к польскому охранению и на рассвете с двух сторон ворвались во вражеский стан. Только шляхтичей перебили более 300, множество польских воинов утонуло, бросаясь в реку Трубеж, другие разбегались. Конецпольского с остатками армии окружили, вот-вот могли добить. Но он вступил в переговоры. Согласился вывести коронные войска с Украины, прекратить «перебор», обещал увеличить реестр, удовлетворить другие претензии. И казаки… согласились.

Тарас Федорович отчаянно протестовал. Призывал не заключать мир, доказывал, что поляки лгут, – надо уничтожить врага и раздувать восстание дальше. Нет, его не слушались. Казачья масса бузила в радостном возбуждении. Ей достался весь польский обоз. Его уже грабили, праздновали успех трофейным вином. Кричали, что они победили. Что Кураковский договор отменен, сейчас подпишут другой! Гетман участвовать в этом не пожелал. Да и опасно было. Свои же казаки могли в угаре «победы» убить или выдать. Тарас Федорович уехал в Сечь, пытался снова поднимать народ на борьбу. Но восстание уже угасло. Казаки без него выбрали гетманом Тимофея Орендаренко, заключили договор с Конецпольским и выпустили его из рук. Поляки вроде бы стали выполнять соглашение, коронные войска вывели (тем более что их под Переяславом совершенно растрепали). Но все остальное осталось пустыми обещаниями.

Между тем Россия действительно готовилась воевать. Обстановка на Украине, союз со шведами и турками, создавали для этого самые благоприятные предпосылки. Патриарх Филарет увеличивал производство орудий, пороха, развернул военную реформу. За образец бралась шведская армия. С 1630 г. в нашей стране началось формирование первых полков «иноземного строя» – солдатских, драгунских, рейтарских (тяжелая конница). В Швеции закупались лучшие в то время мушкеты, нанимались иностранные офицеры и солдаты-инструкторы (их навербовали более 5 тыс.).

А в Европе продолжалась Тридцатилетняя война. В нее втянулись германские и итальянские государства, Испания, Голландия, Англия, Австрия, Чехия, Венгрия. Протестанты сперва проигрывали. Однако вмешалась Франция. Она была католической страной, но глава ее правительства, кардинал Ришелье, был мастером дипломатии. Он поставил целью подорвать позиции Габсбургов, чтобы Франция вышла в лидеры европейской и мировой политики. Ришелье вовлек в войну Данию. Немцы разбили ее, но тогда кардинал обратил внимание на Швецию. Франция взяла на себя посредничество в ее переговорах с Польшей и все обстряпала. Был заключен чрезвычайно выгодный для шведов мир, к ним отошли почти вся Прибалтика и даже несколько портов в Пруссии. А Густав Адольф за такую услугу обязался отправиться воевать в Германию, французы платили ему миллион ливров в год.

Но шведский король вынашивал и собственные планы. Прислал посольство к царю, подтверждая союз. Даже назвал свою армию в Германии «передовым полком», сражающимся за интересы Москвы. Заключили секретное соглашение: когда русские ударят с востока, шведы вторгнутся в Польшу с запада. А 20 апреля 1632 г. умер Сигизмунд III. В Речи Посполитой настало «бескоролевье», интриги и борьба партий. При этом казаки попытались напомнить о себе. Прислали на сейм делегацию и указали, что они тоже часть государства, поэтому просят участвовать в выборах короля и принять закон в защиту православия. Они желали избрания королевича Владислава. С его именем связывали поблажки, которые давались Сагайдачному. Помнили и о том, что Владислав пытался заступаться за казаков.

Но сейм надсмеялся над ними. Ответил: «Казаки хотя и составляют часть польского государства, но такую, как волосы или ногти на теле человека. Когда волосы и ногти слишком отрастают, их стригут». Вместо законодательного обеспечения православия сейм принял «Статьи успокоения греческой религии», грозящие карами за непокорство. Это вызвало возмущенные протесты и мятежи. Верного слугу поляков, реестрового гетмана Ивана Кулагу, казаки казнили. Запорожцы во главе со своим кошевым Андреем Гавриловичем совершили поход на Волынь, громили имения шляхты.

В Путивле появились посланцы казаков, передали царским воеводам письмо с просьбой принять Украину «под государеву руку». Момент выглядел самым благоприятным. В июне Россия объявила Речи Посполитой войну.

Хотя сразу стали проявляться накладки и ошибки. Союз с Турцией, которым так дорожил Филарет, показал свою полную ненадежность. Русские войска начали сосредоточиваться на западных рубежах, на юге оставили малочисленные заслоны. А паны отправили делегатов в Крым, завалили хана Джанибек-Гирея деньгами и подарками. Он соблазнился, кинул татар на Россию. Пришлось перенацеливать ратников против него. Крымцев отразили и прогнали, но армия под командованием Шеина смогла выступить к Смоленску только осенью. Взаимоотношения с донскими казаками Филарет все-таки восстановил, выплату жалованья возобновил, и в походе они тоже приняли участие.

Поначалу наступление было очень успешным. Передовые отряды царской конницы и казаков заняли Серпейск, Дорогобуж, Белую. Местное русское население поддержало их. Северские казаки и крестьяне восстали. Их войско под началом Ивана Балаша овладело Новгородом-Северским, осаждало Стародуб и Мстиславль. У поляков отобрали 23 города. Но задержка сказалась в полной мере. Главные силы Шеина завязли в грязи осенней распутицы, израсходовали запасы продовольствия, голодали, им кое-как подвозили обозы. До Смоленска добрались только в декабре. Тяжелую артиллерию, застрявшую в снегах, смогли дотащить лишь в марте 1633 г. А Смоленск был мощнейшей крепостью, не зря же поляки осаждали его полтора года. Теперь роли переменились. В Смоленске сидел 4-тысячный гарнизон, а русские осаждали.

А международная обстановка, казалось бы, благоприятная для России, очень быстро стала меняться. В Германии в битве при Лютцене погиб Густав II Адольф. Его малолетнюю наследницу Христину ветреная мать сразу же бросила. Укатила за границу в поисках приключений и удовольствий. Регентом стал канцлер Оксеншерна. Но он Россию ненавидел. Считал, что ни в коем случае нельзя способствовать ее усилению. Оксеншерна нашел полное понимание у Ришелье. Кардинал также был весьма озабочен намерением Густава Адольфа уйти в Польшу. С Оксеншерной они нашли общий язык – Франция продолжает платить субсидии, но шведы остаются в Германии.

Хитрый французский кардинал плел политику очень сложную и замысловатую. Ту же самую договоренность со Швецией он использовал еще и для того, чтобы втянуть под свое влияние… Речь Посполитую. Его послы появились в Варшаве, предложили дружбу и заверили, что Франция будет гарантировать безопасность их границ от шведов. Паны могут не оглядываться на запад, направить все силы против русских. Для Ришелье и это представлялось выгодным – пускай поляки оттянутся на восток и перестанут помогать Габсбургам.

Ко всему прочему «бескоролевье» в Речи Посполитой закончилось. На трон избрали Владислава IV. Причем решающую роль в его избрании сыграло именно то обстоятельство, что он сохранял за собой титул «царя московского», грамоту Земского собора 1610 г. о том, что его приглашают на царство. Все партии, лелеявшие надежды на покорение России, шляхта, надеявшаяся поживиться русскими землями, иезуиты, униаты должны были делать ставку на Владислава. Сигизмунд очень хотел, чтобы сын унаследовал престол и даже специально подкрепил этот фактор. Перед смертью «короновал» Владислава шапкой Мономаха, украденной поляками из Кремля.

Но и казаки связывали с Владиславом надежды на улучшение! Обрадовались, что к власти пришел «их» король! Добавились перемены и в Киеве. Умер митрополит Иов Борецкий, друг России, просившийся под власть царя. На его престол верхушка духовенства и украинские магнаты провели Петра Могилу – из рода «польских» господарей Молдавии. Он к русским относился более чем прохладно, а вот к панам очень уважительно. Отстаивать православие он намеревался через короля и законодательные органы. Украину призывал к послушанию властям. Масштабное восстание не состоялось. А Владислав, казалось, оправдывал ожидания, связанные с ним. Повел переговоры с казачьими начальниками и делегатами, выдал диплом за своей подписью и печатью об обеспечении их прав, свободе вероисповедания. И… толкнул на русских. Запорожцы забыли о запрете, наложенном патриархом Феофаном, никогда не ходить на Россию. Да и митрополита, принимавшего этот запрет, больше не было. Казаки поднялись поддержать «своего» короля, заслужить его милости и поблажки.

В помощь Шеину в 1633 г. царь и патриарх Филарет собирали вторую армию. А поляки, как у них водилось, организованностью не блистали. У них формирование войска затягивалось. Но они предприняли диверсию, крымскому хану отвезли 200 возов, нагруженных деньгами (деньги-то были еще не бумажными, а металлическими, тяжелыми). Впоследствии литовский гетман Радзивилл комментировал: «Не скрою, как это по-богословски, хорошо ли поганцев напускать на христиан, но по земной политике это вышло очень хорошо». Уже с весны на русские границы посыпались нападения татарских отрядов, а в начале лета на нашу страну двинулись 30 тыс. всадников царевича Мубарек-Гирея.

Владислав обратился к казакам, призвал идти вместе с татарами – они откликнулись! Соединились с Мубарек-Гиреем, проломили русские пограничные кордоны, подступали к Туле. Их отразили. Но запорожцы переправились через Оку, безобразничали под Серпуховом, а татары рассыпались загонами, опустошая Оболенский, Тарусский, Алексинский, Калужский, Каширский, Зарайский, Рязанский, Пронский, Белевский, Болховский, Ливенский уезды. Вместо Смоленска русские рати перебросили против них, кого-то побили, другие ушли, угоняя пленных, оставили пепелища на местах деревень. Отправка подкреплений под Смоленск была сорвана.

После того как татар и запорожцев отогнали, царское правительство предприняло ответный удар. Из драгун, казаков, дворян был собран конный корпус Волынского, брошен в глубокий рейд на Украину. При этом малороссийские крестьяне принимали сторону русских! Встречали их как освободителей, брались за косы, вилы и топоры, полыхали панские усадьбы. У поляков это вызвало панику. Но запорожцы к мятежам не примкнули, они сражались за «своего» Владислава. Корпус Волынского промчался стремительным метеором, а бунты неорганизованных крестьян было подавить не так уж сложно. С этим справлялись сами паны – налететь на одно село, другое, третье. Порубить сопротивляющихся, перевешать зачинщиков, остальных выпороть, и все.

Часть польских сил это все-таки отвлекло. Владислав привел армию к Смоленску в августе. Но у него набралось всего 23 тыс. воинов, а у Шеина оставалось 20 тыс. В первых боях он побил поляков, и король остановился в сторонке. Однако 3 сентября к нему прибыли 15 тыс. (по другим данным – 20 тыс.) реестровых казаков и запорожцев под командованием Тимофея Орендаренко. Владислав получил почти двукратное превосходство. А войско Шеина стало уменьшаться. Ведь у него было много иностранцев. Они взвесили соотношение сил и начали переходить к противнику. Владислав постарался стимулировать этот процесс, хорошо принимал перебежчиков, платил жалованье.

Русским перекрыли дороги, зажали между армией короля и Смоленском. Шеин героически отбивался. Ждал, что пришлют свежее войско, выручат. Но в Москве умер патриарх Филарет. В правительстве начались перемены, перестановки, помощь задержалась. Известий и новых инструкций Шеин не получал, запорожцы перехватывали царских гонцов. Изнемогая и голодая, воевода согласился капитулировать. Хотя врагов тоже серьезно потрепали, они понесли тяжелые потери, и Владислав согласился на почетные условия. Остаткам русской армии позволили свободно уйти со знаменами и ручным оружием. Но обозы и вся артиллерия, 160 орудий, достались победителям.

Король решил развивать успех, двинулся по знакомой ему дороге – на Москву. Однако у него ничего не получилось. Сражения под Смоленском измотали поляков, паны и шляхта стали разъезжаться. А навстречу выдвигались свежие войска, не успевшие к Шеину. Под Дорогобужем враги потерпели тяжелое поражение. Сам король был в опасности, царские ратники прорвались к его ставке, вот-вот могли захватить в плен. Выручил его казак. Будущий гетман Богдан Хмельницкий. Отчаянно рубился, прикрывая Владислава, сразил нескольких русских, позволив королю ускакать к своим воинам. Богдана за этот подвиг Владислав наградил золотой саблей.

Но воевать после таких приключений у короля уже отпало желание. Он предпочел заключить мир. Россия войну все-таки выиграла, хотя с минимальным результатом. Она возвратила только город Серпейск с уездом, и Владислав отказался от царского титула, вернул русским избирательную грамоту Земского собора. С «опозданием» в 22 года признал Михаила Федоровича законным царем. Но Смоленщина, Северщина, Черниговщина остались под властью поляков. Вот так легкомыслие и доверчивость запорожцев снова спасли Речь Посполитую, а освобождение Украины значительно отсрочили и навлекли на нее страшные беды.

Пожар Украины и заселение Слобожанщины

Казакам, поддержавшим Владислава, очень быстро пришлось кусать локти. Потому что диплом, полученный от короля, был по польским законам ничего не значащей бумажкой. А Владислав должен был расплатиться с магнатами за свое избрание, влез в долги на войну. Если Сигизмунд еще пытался вести какую-то самостоятельную линию, то его сын стал вообще марионеткой в руках панов. Им вертели, как хотели. Даже доходы с коронных владений он собирал порой тайком от собственных старост, чтобы под каким-нибудь предлогом не отобрали. Готовясь к войне, король заложил часть имений. Но литовский магнат Радзивилл даже после возврата денег не возвратил заложенное ему Тухальское староство. А когда вежливо напомнили, оскорбился и стал возмущать против Владислава послушные ему сеймики. Королю пришлось смириться, махнуть рукой на потерю. Но Радзивилл еще и публично надсмеялся над ним, заявил ему при встрече: «Я разослал сеймикам направленные против вас письма. Я поступил так лишь потому, дабы показать, что имею возможность повредить вам».

За долги, за какие-то услуги, в попытках приобрести сторонников, Владислав расплачивался за счет Украины, раздавал последние «свободные» земли. Впрочем, паны и сами не стеснялись. Если что-то понравилось и считали «бесхозным», прихватывали. Могущественные частные хозяева фактически поделили Малороссию. Вишневецким принадлежала почти вся Полтавщина, Потоцкому – Нежинское староство и город Кременчуг, Конецпольскому – 170 городов и местечек и 740 сел на Брацлавщине, Заславскому – 80 городов и местечек, 2760 сел. Теперь они себя чувствовали прочно, уверенно. А порядки в своих владениях определял хозяин. Выжимание крестьян усиливалось. Если в 1588 г., когда на всех «хлопов» распространили крепостное право, барщина в Поднепровье была установлена 1 день в неделю, то в 1630-е гг. крестьянин со своей лошадью должен был трудиться на землевладельца уже 3 дня в неделю.

Сверх того он платил налоги государству (в год – 10 % стоимости всего своего имущества), сдавал пану оброк. Дополнительно надо было платить очковое (с ульев), рогатое (со скота), ставщину (за ловлю рыбы), спасное (за выпас скота), желудное (за сбор желудей), сухомельщину (за помол), дудок (при рождении ребенка), поемщизну (при заключении брака). А если у пана возникала нужда, он вводил новые, разовые поборы. Французский инженер Боплан, побывавший в эти годы на Украине, писал о крестьянах: «Их владельцы пользуются безграничной властью не только над имуществом, но и над жизнью своих подданных… положение их бывает хуже каторжников на галерах».

Новые обороты набирали гонения на православие. Униатский митрополит Рутский запросто послал в 1635 г. людей, захватил в минской церкви Святого Духа чудотворную Минскую икону Пресвятой Богородицы и поместил в униатском монастыре. Отстаивать религиозные права на сейме могли только магнаты. После Острожского православную партию возглавлял крупный украинский землевладелец Адам Кисель. Но по своему весу, богатству, размерам имений он до Острожского далеко не дотягивал.

А Киевский митрополит Петр Могила надеялся удержать позиции православия через просвещение. На базе школы, созданной гетманом Сагайдачным, учредил Киево-Могилянскую академию. Она стала центром ученого богословия, готовила квалифицированных священников, проповедников. Но с панами Могила предпочитал не ссориться, а находить общий язык. Активную борьбу с католиками и униатами считал вредной – чтобы, с одной стороны, не спровоцировать их ударов, а с другой – не подтолкнуть верующих к мятежам. Вместо этого Могила с Киселем повели переговоры о «новой унии». Подчинить украинскую церковь папе, но сохранить ее автономию, православные догматы и богослужение. Но даже такие попытки компромиссов не встречали взаимопонимания католических иерархов. Зачем какая-то «новая уния», если старая есть?

Зимой 1634/35 г. на раде реестровых казаков в Каневе появился предводитель прошлого восстания Тарас Федорович. Призвал подниматься против поляков и католиков. Но старшина, верная правительству, удержала казаков в повиновении. К Тарасу присоединились немногие, он понял, что выступление обречено, и увел свой отряд на Дон. Однако после окончания войны с Россией поляки решили прижать к ногтю и Запорожскую Сечь. На Днепре рядом с ней началось строительство крепости Кодак, которая взяла бы под контроль здешний дикий край, перекрыла выходы к морю. Казаки расценили появление крепости совершенно правильно. Сечи и их независимой жизни приходит конец. Поляки будут надзирать за ними, наладят систему дозоров, разведки, а потом в любой удобный момент приведут крупные силы и прихлопнут. Комендант Кодака стал вести себя как начальник всей окрестной области. Передавал запорожцам свои предписания.

В 1634 г. сечевики избрали гетманом для очередного похода Ивану Сулиму. Это был старый и заслуженный казак. Служил урядником в войске коронного гетмана Жолкевского, был соратником Сагайдачного. Участвовал в его знаменитых рейдах на Кафу, Трапезунд, Измаил, на окрестности Стамбула, в битве под Хотином. Довелось ему и попасть в плен, долгие годы грести на галерах. В Смоленской войне он не участвовал, в сказки о «добром» короле не поверил. Остался в Сечи, продолжал набеги на турецкие и ханские владения. В 1634 г. он повел сирому на Дон, вместе с донскими казаками пошерстили окрестности Азова. А по возвращении из похода Сулима замыслил поднять большое восстание. Начать его предполагалось с захвата Кодака.

В августе 1635 г. казаки подкрались к крепости. Сняли часовых, закидали вязанками хвороста участок рва, разломали в одном месте частокол – рев кодацкого водопада маскировал звуки. Запорожцы ворвались в Кодак. Весь гарнизон перебили, коменданта, французского полковника Мариона, казнили, захватили крепостную артиллерию, склады оружия и боеприпасов. Стены и валы разрушили до основания.

Сулима стал рассылать призывы к казакам и крестьянам – подниматься на борьбу.

Взятие Кодака и мятеж вызвали бурю негодования среди польских начальников. Для усмирения король отправил коронного гетмана Станислава Конецпольского, дал ему значительные силы. Но Конецпольский уже сражался с казаками, рисковать не желал. Он действовал коварством. Отправил к Сулиме реестровых. Им внушили, что они должны ликвидировать бунт, а король и правительство в долгу не останутся, наградят, уравняют в правах со шляхтой.

Реестровые выступили навстречу Сулиме, как бы его по призыву. Соединились с его войском. Но принялись разлагать старшину нереестровых. Внушали, что у Конецпольского несметные силы, разгром неминуем. А единственный выход – выдать предводителя и заслужить прощение. Выбрав удобный момент, Сулиму и еще пятерых казачьих командиров схватили, отвезли Конецпольскому. В массе запорожцев пошел разброд. Большинство поспешило уйти обратно в Сечь. Мятеж ликвидировали быстро, одним махом. Сулиму и его товарищей обезглавили, расчленили тела на части, развесив их на стенах Варшавы. Хотя и расчеты реестровых, что их верность и проведенную операцию высоко оценят, наградят их должным образом, не оправдались. Их всего лишь похвалили. Дескать, исполнили свой долг, ну и ладно.

Россия в это время тоже принялась строить крепости. Но не против казаков. Во главе правительства умершего Филарета сменил боярин Черкасский. Из уроков Смоленской войны сделали кардинальные выводы. В первую очередь в отношении союза с Турцией. Имело ли смысл цепляться за «дружбу» с государством, договоры с которым ничего не стоили? В Москву опять пожаловал посол Фома Кантакузин, передал просьбу султана – пропустить через русские владения на Северном Кавказе крымскую орду для войны с персами. Но правительство твердо и однозначно отказало. Был сделан и другой вывод. Прежде чем когда-либо в будущем начинать войны на западе, требовалось понадежнее укрепить южные рубежи.

Старая система «засечных черт», которую возводил еще Иван Грозный, пришла в негодность. Валы и рвы оплыли, деревянные палисады подгнили и обвалились, остроги обветшали. Их кое-как восстанавливали местными силами, но сплошной «стены», протянувшейся от Болхова до Рязани и Шацка, больше не было, она стала во многих местах проходимой. Но царь и правительство Черкасского приняли решение не ремонтировать прежние укрепления, а строить новые «засечные черты», на 200–400 км южнее. Их наметили по линии Ахтырка – Белгород – Новый Оскол – Ольшанск – Усмань – Козлов – Тамбов. На пути татарских набегов снова должна была встать «стена». Но при этом Россия делала еще один большой шаг в «Дикое Поле». Она могла заселить крестьянами огромные площади плодородных земель. Значительно увеличить доходы казны. Усилить армию, «испоместив» новыми землями дополнительные контингенты дворян, детей боярских, казаков. В 1635 г. был заложен Тамбов, которому предстояло стать узловым пунктом новых оборонительных систем.

Конечно, в окружении царя понимали, что грандиозное строительство, продвижение русских по направлению к Крыму, никак не понравится татарам и туркам. Но неожиданно помогла инициатива донских казаков. На весеннем круге в 1637 г. они приняли дерзкое решение – на море этим летом не ходить, а брать Азов. Предприятие было тяжелым и опасным, Азов считался сильнейшей крепостью. Желание участвовать выразили не все донцы, а лишь 4 тыс. Однако в Сечи после подавления восстания Сулимы пошел раздрай. Одна часть казаков пришла к выводу, что на Украине совсем житья не стало. Выбрала уйти к туркам или крымскому хану. Другая часть, тысяча казаков, сочла, что к туркам идти все-таки нехорошо, ведь с ними постоянно воевали. Решила отправиться к турецким противникам, в Персию, и поступить на службу к шаху.

С донскими казаками они совсем недавно дрались. Но когда достигли Дона, там не стали вспоминать прошлое. Пригласили – зачем вам идти так далеко? Оставайтесь, айда вместе на Азов. Запорожцы подумали: почему бы и нет? Что мы в Персии забыли? В историческую и художественную литературу с какой-то стати внедрилась версия, будто казаки совершили подвиг сами по себе, вопреки воле царя и правительства. Фактам она абсолютно не соответствует. Донцы и впрямь не афишировали своих планов. Но требовались боеприпасы. В Москву отправили зимовую станицу (посольство) атамана Каторжного, оно просило «государево жалованье», дипломатично объясняя: «и мы помираем голодной смертию, наги, босы и голодны», «многие орды на нас похваляются, хотят под наши казачьи городки войной приходить и наши нижние городки разорить, а у нас свинцу, ядер и зелья нет».

Царь согласился, выделил жалованье, его повез на Дон дворянин Степан Чириков. Он присутствовал при начале кампании, когда казаки под началом атамана Татаринова подступили к Азову. Чириков вернулся в Москву, доложил обо всем, и его отправили обратно – он был в казачьем стане наблюдателем в течение всей осады. А Каторжный задержался в столице, и ему еще выделили дополнительное жалованье, «зелье ружное да пушечное и пушечные ядра». Мало того, ему разрешили вербовать на Руси добровольцев, и он привел к Татаринову 1,5 тыс. человек. Правительство уже прекрасно знало истинную картину. Но даже попытки казаков схитрить вполне устраивали Москву. Пускай и действуют как будто сами по себе! Россия получила возможность неофициально расквитаться за набеги 1632 и 1633 гг. Мало того, нападение на Азов отвлекало турок и татар от строительства засечных черт! Казаков негласно, но вполне ощутимо поддержали. В их войске даже появился откуда-то «немчин Иван Арданов», иностранный военный инженер, под его руководством подвели мину под стены, и Азов был взят.

Казаки после этого прислали к царю делегатов во главе с атаманом Потапом Петровым. Доложили о том, что сделали. Просили принять Азов под покровительство, но не назначать туда воевод, оставить его в полном распоряжении казаков, чтобы он стал «вольным христианским городом». Но и этот вариант очень хорошо устраивал правительство. Позволял проводить свою политику, но избегать открытого конфликта с Крымом и Стамбулом. Михаил Федорович лично принял казаков, для порядка попенял за то, что Азов взят «без царского повеления». Но наградил щедрым жалованием и отпустил с грамотой. В ней содержались инструкции разведать, «что умышляет крымский хан и ногайские мурзы». Также указывалось: «Наблюдайте за крымцами, скажите ногаям, чтоб они, помня прежнюю присягу свою, шли б под нашу власть, а мы пожалуем вам нашим царским жалованьем смотря по вашей службе».

Мурад IV, узнав о падении Азова, был взбешен. Направил в Москву посольство «с укоризною» и обвинениями в нарушении мира. Однако турецких дипломатов ткнули носом в татарские набеги и развели руками: крымцы-то – ваши подданные, а казаки – люди вольные, царю не подчиняются. Так кто же мир нарушает? Но при этом следующей весной на южные рубежи выдвинулись крупные силы, ими командовали сам глава правительства Иван Черкасский и Дмитрий Пожарский. На всякий случай. Прикрыть строительство, а если понадобится – выручать казаков.

А в это же самое время, когда донские казаки с пришедшими запорожцами осаждали и брали Азов, праздновали победу, пересылались посольствами с царем, на Украине разыгрались совсем другие события. В Сечи кошевым атаманом был избран соратник и единомышленник Сулимы Карп Павлюк по прозвищу Гудзан. Но сирома бурлила. Обсуждались разные варианты, чтобы вообще уйти из Запорожья. И как уйти – на время или навсегда? Как уже отмечалось, одна большая партия отправилась в Персию. Другая отделилась и двинулась на службу к крымскому хану. Через какое-то время и Павлюк рассудил, что в Сечи оставаться опасно. Войска Конецпольского и реестровые оставались поблизости. Как бы не ударили, чтобы разделаться с участниками восстания. Он тоже повел казаков на службу к хану.

Хотя там запорожцы попали вообще в запутанный переплет. У крымцев очень обострились отношения с их повелителем, турецким султаном. Затянувшаяся война Османской империи с Персией опять допекла татар. Тяжелые походы в Закавказье, повторяющиеся из года в год, они возненавидели. Грозили свергнуть хана Джанибек-Гирея, и он пошел на поводу у своих мурз. Прекратил посылать туда войска. Но тем самым навлек гнев Мурада IV. Султан сместил его и прислал нового хана, Инает-Гирея. Перестановки на престоле вызвали смуты, и ими воспользовался самый могущественный из мурз Кантемир, предводитель Буджацкой орды. Она кочевала в степях, раскинувшихся вдоль западного берега Черного моря – в нижнем Приднестровье, Добрудже (в нынешней Румынии). Кантемир давно уже вынашивал замыслы отделиться от Крымского ханства, стать самостоятельным властителем и решил, что настал подходящий момент.

Всадников у него было много, и Инает-Гирей стал собирать против мятежника большое войско. Поднял всех своих татар, кубанскую орду, ополчения городов, вассальных черкесов, некрасовцев. Первая партия запорожцев, явившихся в поисках службы, оказалась для него очень кстати, Инает охотно принял их. Но… побыв некоторое время в Крыму и изучив здешнюю обстановку, он понял, что должен считаться с желаниями воинов и мурз. А теперь для него было особенно важно, чтобы татары поддержали его. Он отписал султану, что войска в Закавказье посылать не будет. Повел армию на Кантемира, разбил его в сражении. Но тот был в родной стране, скрылся и ускользал от него, отвечал ударами и мелкими наскоками.

Однако Мурад IV, получив заявление Инаета, очень осерчал. Объявил его изменником и назначил ханом еще одного его родственника, Бахадыр-Гирея. Отправил его в Крым с несколькими полками янычар. Тот высадился, легко занял Бахчисарай. Ханские чиновники перепугались, присягнули новому властителю. Но ведь Инаета в Крыму не было, он находился во владениях Буджацкой орды и подчиняться указу султана отказался. У него под рукой была армия, и мурзы сохраняли ему верность – как раз из-за того, что этот хан не посылает их на войну с персами, а новый пошлет. Бахадыр-Гирей тоже стал собирать войско, и казаки Павлюка прибыли уже не к Инаету, а к нему. Бахадыр встретил их с распростертыми объятиями, воины ему требовались позарез. Дал большое жалованье, и запорожцы с его войском отправились на Днестр и Дунай. Вместе с янычарами и татарами рубились против других татар – и, как выяснилось, против своих товарищей, покинувших Сечь немножко раньше. После нескольких поражений Инаета его подчиненные смекнули, что враждовать с турками, пожалуй, не стоит. Начали переходить к законному хану. Сориентировались ли казаки, перебегали ли к Павлюку или честно отдавали жизни в «басурманской» междоусобице, в нашем распоряжении сведений нет.

Ну а польских властей уход запорожцев из Сечи только порадовал. Исчезли неведомо куда – тем лучше. Хоть бы насовсем! Казалось, что возобновления мятежа можно не опасаться. Обстановка на Днепре успокоилась. Остались только реестровые казаки. Но их решили попрочнее взять под контроль. У них выдвинулся в гетманы популярный и умелый командир Василий Томиленко. Однако панам он не нравился, его считали ненадежным. Доносили его разговоры о притеснениях Украины, насилиях над Православием. К реестровым направили королевских комиссаров. Постарались сделать так, чтобы казакам они были «поближе», возглавлял их православный магнат Адам Кисель, друг митрополита Петра Могилы. Он созвал реестровых на раду, обработал старшину и добился, чтобы Томиленко сместили. Гетманом избрали полковника Савву Кононовича, который откровенно прислуживал полякам.

Но тут как раз вернулись запорожцы Павлюка. У них война завершилась полной победой Бахадыр-Гирея. Войска его противника были разбиты, подчинились победителю. Покорились и мятежные буджацкие татары. Султан велел доставить к себе как Инаета, так и мурзу Кантемира. Тот пробовал оправдываться, что он-то восстал против изменника – значит, был верным. Но подобные тонкости во внимание не приняли и удушили обоих. А казаки шли домой довольные, окрыленные, везли заработанное жалованье, богатую добычу. И настроения были победные, чувствовали в себе силу громить других врагов. Но возвращались в то самое положение, из которого ушли. Вспоминали, что замышлял Сулима, как лихо брали Кодак. Вспоминали и предательство реестровой старшины. В Сечи их встретили товарищи, которые оставались на родине. Здесь добавилось и новых беглых из разных мест. От них узнавали об очередных выходках панов и католиков, происходивших за время отсутствия. К Павлюку приехал изгнанный Томиленко, рассказал, как с ним обошлись.

В Сечи стала нарастать волна возмущения. Заговорили – надо довершить то, что не удалось Сулиме. В мае 1637 г. запорожцы неожиданно нагрянули в Черкассы. Там хранилась артиллерия реестрового войска и те пушки, которые сечевики считали своими. Захваченные у них, когда взяли Сулиму и других предводителей. Теперь они забрали все орудия и утащили в Сечь. Это было уже вызовом. Реестровый гетман Савва Кононович приказал своим подчиненным готовиться к схватке с запорожцами, усилить охрану крепостей, выслать дополнительные дозоры. Свой штаб он расположил в Корсуни, слал донесения польскому командованию и просил прислать коронные войска, чтобы ударить на Сечь.

Но многие реестровые стали убегать к своему любимому командиру, Томиленко. А в июле Павлюк выступил сам. Обратился с воззваниями к народу – подниматься на защиту веры и вольностей, побивать и изгонять панов, ляхов, униатов, евреев. И вот тут-то полыхнул взрыв. Украину уже допекло. Крестьяне вооружались чем попало, громили имения шляхты. Убивали хозяев, если они попадались под руку, панских управляющих и арендаторов. Грабили, пускали «красного петуха». Восстание распространялось быстро и широко, охватило оба берега Днепра. Войско Павлюка двинулось вдоль Днепра, заняло ряд городов. А в Корсунь, гетманскую ставку, отряд запорожцев сумел скрытно забраться ночью. Савву Кононовича и предателей-старшин захватили в постели. Приговорили к смерти и расстреляли. Павлюк провозглашал, что надо объединиться с донскими казаками и перейти под власть царя.

Но правительство уже получало тревожные сигналы, тоже готовилось. А теперь отреагировало сразу же. На Украину двинулось королевское войско. Оно обрастало шляхтой, отрядами магнатов. Сейчас-то они не медлили, съезжались дружно – защищать собственные имения. Командование армией приняли коронный гетман Станислав Конецпольский и польный гетман Потоцкий. Удалось удержать в повиновении и часть реестровых. Вместо казненного Кононовича гетманом над ними поляки поставили Ильяша Караимовича по прозвищу Армянчик. Хотя он был не армянином, а то ли крещеным евреем, то ли караимом.

Большинство крестьянских повстанцев не уходило далеко от родных сел – ограничивались тем, что разоряли усадьбы «своих» панов и занимали соседние местечки. Конецпольский и Потоцкий решили поначалу не отвлекаться на них, истребляли только тех, кто попался по пути. Сочли, что первым делом надо выкорчевать корень мятежа, уничтожить казачье ядро Павлюка и Томиленко. Повели армию прямо на них. Столкновение произошло под Кумейками возле Чигирина. Запорожцев атаковала наемная пехота, шляхетская конница. Они отбивались, огородились таборами из телег, окапывались. Но их окружили, положение стало тяжелым.

Тем не менее они трижды прорывали кольцо. Тремя партиями сумели выйти. Стали отступать. Возле местечка Боровица под Черкассами поляки догнали их и вновь окружили. Осадили по всем правилам военного искусства. Оцепили казачьи окопы своими. Отрезали казаков от воды. Повстанцы изнемогали, среди них начались разлад, свары, взаимные обвинения. Паны воспользовались, предложили переговоры. Обещали прощение и милости, если принесут повинную. Старшина и многие казаки настояли, чтобы Павлюк согласился обсудить с Конецпольским эти условия, а поляки гарантировали ему и сопровождающим полную безопасность. Но когда Павлюк, Томиленко и Лихой явились на переговоры, их схватили. А казакам объявили, что они должны подписать новый договор, дать клятву повиноваться королю, и их отпустят.

Повстанцы разделились. Одни не верили врагам, указывали, что они уже нарушили слово. Ринулись прорываться. Другие вспоминали, что 12 лет назад, во время восстания Жмайла, казаков помиловали именно таким образом, когда они заключили Кураковский договор и принесли присягу. Послушались, прекратили сопротивление. Но как только они сложили оружие, поляки на них набросились, многих перебили, остальные разбегались кто куда. Павлюка, Томиленко и Лихого отвезли в Варшаву, подвергли зверской казни. А польская армия занялась зачистками мятежных районов. Украину было решено наказать самым свирепым террором, чтобы навсегда отбить мысли о бунтах. Карательные отряды прочесывали страну. Восставшие села сжигали, жителей казнили поголовно. Если село осталось мирным, но кто-то из крестьян ушел к повстанцам, казнили их семьи и сжигали хаты.

Конецпольский приказывал подчиненным: «Вы должны карать их жен и детей, и дома их уничтожать, ибо лучше, чтобы на тех местах росла крапива, нежели размножались изменники его королевской милости и Речи Посполитой». Потоцкий, согнав на расправу виновных и заподозренных, насмехался и угрожал: «Теперь я сделаю из вас восковых». За отрядами оставались пепелища с лужами крови, на деревьях болтались тысячи повешенных. Вся дорога от Днепра до Нежина была уставлена кольями с насаженными на них телами крестьян, женщин, подростков.

Сейм в 1638 г. принял «Ординацию» о чрезвычайном режиме на Украине. Здесь размещались на постой коронные войска, все управление передавалось польским чиновникам. Уход на Сечь карался смертью. Реестровых лишали всех привилегий, дарованных прежними королями, их начальники становились не выборными, а только назначаемыми. Требовалось еще раз проверить их численность, чтобы не превышала 6 тыс. А в будущем предусматривалось вообще упразднить казачье войско, перевести казаков на положение крестьян. Но сейчас казаков Ильяша Караимовича тоже привлекли к расправам. Пускай подтверждают свою лояльность. Им приходилось рубить головы мужикам и детишкам, надевать петли на шеи чьим-то женам и матерям. Зато ощутимая награда – забирай пожитки казненных, если они не очень ценные и их не взяло начальство. Хотя это привело к тому, что отряды Ильяша стали резко уменьшаться – многие реестровые стали убегать.

А бесчинства карателей вызвали новую вспышку восстания. Как сообщает украинский летописец, «видя козаки, что ляхи умыслили их всех вырубить, паки поставили гетманом Остряницу» – Якова Острянина. На Левобережье, в приграничных районах, куда не дошли каратели, он стал собирать уцелевших казаков. И сечевиков, и реестровых, переходивших к нему. Да и крестьянские повстанцы уже поняли, что их ждет. Бросали родные села, стекались к казакам, чтобы держаться вместе. Острянин стал формировать единое войско. Выступил на помощь крестьянам Киевщины и Полтавщины.

Но Потоцкий узнал о новом эпицентре восстания, отозвал свои отряды из карательных рейдов и двинулся на казаков. Упорное сражение под Голтвой повстанцы выиграли. Потоцкий понес большой урон и отступил к Лубнам, запросил помощи у Конецпольского, зачищавшего Правобережье. А Острянин ринулся добить неприятеля, но и поляки защитили свой стан полевыми укреплениями, выставили орудия. При атаках казаков крепко повыбили, они решили отходить. Тем временем к Потоцкому подтягивались отряды подмоги, его войско оправилось от потерь, увеличивалось, и он выступил в преследование.

Повстанцы, измученные непрестанными боями, остановились лагерем в устье реки Сулы, и здесь поляки их настигли. Взять казаков было нелегко. Они не только огородились возами, но и вырыли вокруг своего расположения окопы, насыпали земляные шанцы, расставили пушки. Приступы неприятелей стойко отбивали. Но Потоцкий обложил их и не уходил, повторял нападения, бомбардировал из орудий. Казаки держались больше месяца. Но припасы у них иссякли, стали голодать. А войско у Острянина собралось разношерстное, опять начался разлад и раздоры. Те, кто потверже, требовали прорываться – если даже не спастись, то погибнуть в бою. Но большинство пало духом, склонялось сдаваться, просить помилования.

Острянин собрал вокруг себя 3 тыс. самых энергичных и боевых. Повел их в конную атаку. Для поляков она стала неожиданной, казаки проломили окружение и ускакали, гетман повел их за границу, в Россию. Через некоторое время сумела вырваться еще одна партия, под командованием Дмитрия Гуни. Участь тех, кто не захотел идти с ними, была трагической. Они выбрали новым гетманом Путивца. Но выбрали только для того, чтобы выдать его полякам и такой ценой заслужить прощение. Что ж, Потоцкий не отказался. Принял делегацию повстанцев, согласился прекратить боевые действия. Выслушал покаяния и извинения. Когда привели Путивца, Потоцкий приказал его расстрелять. Остальным велел оставить победителям свой обоз и разоружиться. Но едва мятежники покинули укрепления, складывая оружие, коронный гетман бросил на них шляхту и солдат. Перерубили всех до единого.

Казаки, не попавшие в эту мясорубку, были полностью деморализованы. Избрали гетманом Гуню, вступившего с Потоцким в переговоры. Он уже соглашался на любые условия, которые ему диктовали. Даже принял назначенных поляков на посты казачьих полковников. К королю с просьбой о помиловании казаков послали чигиринского сотника Богдана Хмельницкого. Вроде бы договорились, Владислав обещал амнистию. Но… паны не утвердили решение короля. Они понесли большие убытки, жаждали мести. Пришли к выводу, что конец восстания надо ознаменовать показательной кровавой акцией. Чтобы и варшавская публика видела триумф Польши, и Украина однозначно поняла – она покорена по праву силы. Гуня был соратником Павлюка, помощником Острянина. Значит, виновен…

Он поехал в Варшаву для принесения присяги королю, его сопровождали киевский сотник Кизим и большая свита. Но в столице всю делегацию арестовали. Гуню, Кизима и его сына посадили на кол, других казаков четвертовали или повесили на крючьях под ребро. Такие зрелища в Польше ценились (как и во всей Западной Европе). Полюбоваться собрался варшавский высший свет, знать приехала с женами, детьми, кавалеры занимали дамам места, чтобы лучше было видно. Но на Украине известие о вероломной расправе вызвало еще один рецидив восстания. Его возглавил Полторакожух. Хотя он старался держаться подальше от польских войск, стал собирать казаков на реке Мерло – на самой границе с владениями крымского хана. Потоцкий услышал об этом, отправил свои полки. Когда казаки узнали, что на них идут каратели, то сражаться больше не осмелились, сразу разбежались. Но и полякам пришлось не сладко. Дело было уже зимой, многие погибли в степях от морозов.

Бедствия Украины дополнило размещение на постой коронных войск. Солдаты вели себя, как в чужой завоеванной стране. Грабили, хулиганили. Днепр правительство наконец-то взяло под контроль. Заново отстроили Кодак. Сечь была разрушена. Правда, построили другую, но место для нее выбрали поляки, возле переправы у Никитинского рога (возле нынешнего г. Никополя). Она предназначалась сугубо для сторожевой заставы, там дежурили реестровые и польские солдаты.

Многие казаки и поселяне эмигрировали, уходили на Дон, в Россию. На Дону присоединялись к землякам и их потомкам, переселившимся сюда раньше. Разрастался Черкасский городок, стал самым большим на Дону. А взятие Азова дало казакам великолепную базу для их промыслов. В 1638 г. отмечался самый массированный выход в море. Турки писали о тысяче лодок. Очевидно, преувеличивали, ведь это означало бы севершенно нереальное для той эпохи количество казаков: 50–70 тыс. Но ясно, что поход был очень масштабный. Отряды казаков рассеялись по Черному морю, топили суда. Погромили все порты на южном берегу – Трапезунд, Синоп, Ризе. Однако на обратном пути турецкий флот перекрыл Керченский пролив. Стаи лодок атаковали его, но капудан-паша действовал умело, расстреливал их артиллерией, не позволяя приблизиться вплотную, много казачьих судов разбил и потопил. С тех пор казаки перестали действовать столь многочисленными флотилиями, выходили в набеги небольшими отрядами.

Султан Мурад IV не мог сразу же предпринять решительные меры по возвращению Азова, он со своей армией осаждал Багдад. Но приказал отбить город крымскому хану, пашам Кафы, Темрюка, Тамани. Все внимание турок и татар, все их силы в Причерноморье оказались отвлечены Азовом. А русское правительство смогло беспрепятственно строить Белгородскую засечную черту. Для ее охраны зазывали переселяться служилых казаков из Болхова, Орла, Тулы, Рязани, теперь эти места становились глубоким тылом. Использовали также 4 драгунских полка, созданных перед Смоленской войной, а из жителей приграничья сформировали еще 4 полка драгун.

А к православной Малороссии царь показывал дружбу и уважение. Пусть видит, что русские вовсе не враги для нее. В том же самом 1638 г., когда там усмирялись восстания, разгуливали каратели, Михаил Федорович даровал украинским казакам (но не полякам!) право беспошлинно торговать в Курске и еще нескольких порубежных городах. Россия давала пристанище и многочисленным беженцам. Польские послы Стахорский и Раецкий жаловались царю, что в его владения ушло 20 тыс. человек. Предъявили претензии: «Царь де их на службу принимает, а надобно было бы, чтобы и колы те уже подгнили, на которых они бы посажены были».

Но в данном отношении правительство и государь занимали принципиальную позицию, выдавать беглецов отказались. Обречь православных страдальцев на расправу пожертвовать ими для «поганых» католиков было бы непростительным грехом. А умелые воины и землепашцы были как нельзя кстати для освоения и защиты приграничных земель. Им выделялось жалованье, помощь для обзаведения хозяйством. Размещать их стали уже за пределами новой системы засечных укреплений, еще южнее. Заселялось предполье оборонительной системы. Казаки прикрывали ее, становились еще одной, передовой линией обороны. Готовилась почва для дальнейшего продвижения на юг.

Для Остряницы и его отряда была построена крепость Чугуев, от них пошли чугуевские казаки. Заселялись украинскими беженцами и новые крепости Харьков, Сумы, Ахтырка, Изюм – возникали общины харьковских, сумских, ахтырских, изюмских казаков. Селили их слободами. В России такой статус имели поселения, освобожденные от налогов. Поэтому здешние места стали обозначать «Слободской Украйной», сами малороссы называли их Слобожанщиной. Но принадлежала она не Речи Посполитой, а русскому царю.

Богдан Хмельницкий

В 1639 г. Турция заключила мир с Ираном. На очереди у Мурада IV был Азов. Но султан заболел и вскоре умер. В Стамбуле между группировками вельмож закипела борьба за власть. Победили великий визирь Мухаммед-паша и мать султана, вытащили из «клетки» брата Мурада, Ибрагима. Но повторилась та же история, что с султаном Мустафой. Ибрагим провел в «клетке» 17 лет и повредился умом, заслужил прозвище Безумного. Он кидал золотые монеты рыбам вместо корма. Не хотел осязать ничего, кроме мехов, – и пришлось ввести особый налог на покупку в России соболей, чтобы обить стены в его покоях. А особенно был неравнодушен к толстым женщинам, чем крупнее – тем лучше. По всей империи поскакали специальные гонцы, разыскивая для властителя массивных дам. Когда нашли и привезли ему армянку невероятных габаритов, Ибрагим впал в полный экстаз. Не мог налюбоваться на ее прелести, осыпал ее богатствами и… назначил правительницей Дамаска.

За всеми этими делами поход на север состоялся только в 1641 г. Под командованием Гассана-паши к Азову двинулся огромный флот, армия доходила до 180 тыс. человек, артиллерия насчитывала 129 тяжелых орудий, 32 мортиры и 674 легкие пушки. Азовом планы не ограничивались, реанимировались проекты времен Селима Пьяницы: наступать на Дон, прогнать казаков, прорваться на Волгу, вызвать восстание мусульманских народов, присоединить Астрахань, Казань. В Азове находилось 5367 казаков, из них 800 женщин. Но они приняли бой. Выдержали 3 месяца осады, 24 штурма. Запорожцы в «Азовском сидении» тоже участвовали – из тех, кто брал город вместе с донцами, многие остались здесь. Помогали другие казаки, вели вокруг турок партизанскую войну, провели в крепость подкрепление. А когда крымцы отпросились пограбить и собрать продовольствие, они столкнулись с ратью князя Пожарского, выдвинутой на юг, были крепко побиты. На праздник Покрова Пресвятой Богородицы измученные и поредевшие защитники Азова решили прорываться. Но случилось чудо. Турки понесли страшные потери и этой же ночью под покровом тумана стали отходить к кораблям. Казаки воодушевились, бросились в погоню, стали бить их. У врагов возникла паника. Они бросались в море, переворачивали переполненные лодки, тонули. Поход обернулся для них полным разгромом.

Однако после перенесенных испытаний и донцы осознали – своими силами им город не удержать. Обратились к Михаилу Федоровичу, просили принять Азов «под государеву руку». На Дон поехала столичная комиссия, осмотрела крепость и выдала заключение – города фактически нет, башни и стены снесены до основания, быстро восстановить их невозможно. А царь созвал Земский собор. Делегаты от разных городов и сословий взвесили все «за» и «против» и постановили: Азов в подданство не брать, но и казаков в обиду не давать. В 1642 г. к развалинам прибыла свежая турецкая армия, ее возглавил сам великий визирь. Но казаки разрушили остатки укреплений и ушли. Наступать дальше на Дон паша не рискнул. Предпочел отрапортовать о «победе» – он «овладел городом».

А за то время, пока казаки отвлекали на себя крымцев и османов, по русским границам было построено 25 новых крепостей, между ними протянулись сплошные валы, рвы, засеки. Россия увеличила свои владения обширными областями черноземья.

Турки все же желали расквитаться с Доном, готовились к наступлению. Восстанавливали Азов, завозили туда запасы. Казаки доносили в Москву, что не в состоянии «противиться совокупной силе турской и татарской». Но царь поступил в согласии с решением Земского собора – казаков взять под покровительство и защищать. В 1643 г. на Дон прибыли государевы воеводы с отрядами войск. Хотя к казачьим вольностям правительство подошло очень деликатно. Автономия и традиции войска Донского были полностью сохранены. В самоуправление казаков Москва не вмешивалась и воеводам на Дону вмешиваться запрещала, мало того, они находились в подчинении атаманов. Им предписывалось действовать «за одно с казаками под атаманским началом». Михаил Федорович признал даже традиционное донское право не выдавать беглых. Только в письмах к казакам просил, чтобы этих беглых во избежание недоразумений не включали в посольства в Москву. И чтобы им не давали «государева жалованья», поскольку оно начисляется из расчета на «старых казаков». Местом пребывания русского гарнизона стал Черкасск, он превратился в войсковую столицу. Вот так произошло воссоединение России и Дона.

Но отношения с Турцией обострились. А в Польше сразу возбудилась воинственная антироссийская партия, ее возглавлял Иеремия Вишневецкий. Она требовала расторгнуть мирный договор с царем, начать войну. Вишневецкий и его единомышленники с помощью реестровых казаков устроили провокацию, было уничтожено крымское посольство, возвращавшееся из России. А польские дипломаты в Стамбуле осаждали султана и великого визиря, подталкивали выступить на русских, обещая союз Речи Посполитой. В этой опасной ситуации мастерски сработала московская разведка. В Молдавию был направлен молодой дворянин Афанасий Ордин-Нащокин. Для видимости он поступил на службу к господарю Василию Лупулу, сумел подружиться с ним, расположил к себе молдавских бояр, склоняя к сотрудничеству с Россией. Через Лупула в Стамбул была передана истинная информация об убийстве крымских послов. Ордин-Нащокин создал сеть информаторов в Османской империи и Речи Посполитой, в этом ему очень помогли православные братства. Удалось выяснить, что «партия войны» в Варшаве не так сильна, как хочет казаться. А польская дипломатия тужится натравить турок на Россию, чтобы самим остаться в стороне. Сведения об этом тоже пошли и в Стамбул, и в Москву.

А в 1645 г. умер царь Михаил Федорович. На престол взошел его юный сын Алексей Михайлович. Татары и турки решили воспользоваться моментом. В июле, когда в России еще звонили погребальные колокола, корпус конницы крымского царевича Девлет-Гирея Нуреддина скрытно пробрался на донские земли и ночью налетел на Черкасск. Но служба у казаков и стрельцов была налажена хорошо. Захватить себя врасплох и перерезать они не позволили. Штурм отразили, многих атакующих положили на месте. Атаманы Петров, Васильев, воеводы Кондырев и Красников вывели 7 тыс. своих воинов, погнались за татарами. Крымцы попытались заманить их под удар, повернули к Азову, а там уже был наготове турецкий паша, вывел 6 тыс. янычар и конницы. Навалились на русских вместе. Но казаки и стрельцы отбили все атаки. Пашу заставили отступить в город, а крымцев гнали и трепали до самого Перекопа.

Государь Алексей Михайлович, получив донесение о победе, похвалил черкасских нчальников и их подчиненных, пожаловал «нашему Донскому Войску, атаманам и казакам, нашего царского величества знамя». Туда были отправлены дополнительные контингенты ратников под командованием Семена Пожарского – племянника спасителя Москвы. Но оборону Дона царь и бояре решили укрепить и другим способом. Ведь городки там были еще редкими, места – безлюдными, численность казаков составляла не больше 15–17 тыс. В 1646 г. Алексей Михайлович издал указ, официально дозволивший вольным людям всех сословий уходить на Дон. При этом молодой царь, как и его отец, не покушался на самостоятельность казаков, согласился и с законом: «с Дона выдачи нет». Дьяк Котошихин писал: «А люди и крестьяне, быв на Дону хоть одну неделю или месяц, а случится им с чем-нибудь в Москву отъехать, и до них впредь дела не бывает никому, потому что Доном от всех бед освобождаются».

В Стамбуле тоже учитывали, что царь на Руси новый и ему всего 17 лет. Когда к султану приехало посольство Алексея Михайловича, великий визирь Мухаммед-паша грозно наехал на русских дипломатов. Требовал свести казаков с Дона, грозил войной. Не тут-то было. Послы твердо заявили, что об изгнании казаков даже речи быть не может, а вот с Крымом Москва поддерживает отношения только благодаря «дружбе» с султаном, и отныне любые враждебные вылазки не останутся без ответа. Слова подкрепили делом – летом 1646 г. Алексей Михайлович повелел готовиться к походу на Крым. Собирались войска, в Воронеже строились лодки и струги.

Турки об этом узнали от пленного казака, под пыткой он сообщил, что в Воронеже сооружают 500 стругов и 300 в Черкасске. Очевидно, он преувеличил, запугивая своих мучителей, но в Стамбуле пришли в ужас. Великий визирь бушевал. Требовал от послов, «если хотите живыми быть», послать гонцов и остановить нападение. Но шумел он только для видимости. Русские приготовления произвели на турок должное впечатление. Покипятившись, Мухаммед-паша согласился подписать мирный договор, признал включение Дона в состав России, от султана полетел приказ в Крым прекратить набеги на русские владения. Хотя на самом-то деле и Москва не испытывала никакого желания сражаться. Подготовка к войне была лишь масштабной демонстрацией, и своей цели она достигла. Турок пуганули, обстановку разрядили, и царь «смилостивился», отменил поход.

А Украину в ходе подавления восстаний настолько круто вырезали и затерроризировали, что она не осмеливалась поднять голову целых 10 лет. Если Россия готова была воевать за своих казаков, то Запорожской Сечи в этот период фактически не существовало. Точнее, Сечь-то была, новая, «Никитинская». Но ее превратили в обычное пограничное укрепление. В ней дежурил польский гарнизон с отрядом реестровых. Неподалеку высились башни крепости Кодак. Наблюдали за степью и за тем, чтобы запорожцы не собирались в здешних краях, не устроили себе другое гнездо. А Запорожский Кош разогнали. Причем без вольных казаков поляки не справлялись с охраной границ. Вскоре после кровавого усмирения восстаний, в 1640 г., татары прокатились по окрестностям Переяслава, Корсуня и Полтавы, совершенно беспрепятственно угнали массу людей и скота. Но с подобными «издержками» паны мирились. Главное – не стало очага сопротивления.

Толпы запорожской сиромы некоторое время кочевали по окрестностям. Понимая, что надежд на лучшее не предвидится, кто-то расходился, пристраивался в городах и селах, нанимался в батраки. Другие перетекали в российские владения, на Слобожанщину, на Донец. А тех, кто оставался в Запорожье, в 1642 г. стал собирать вокруг себя Матвей Гулак. Предложил идти на службу к султану. Его выбрали гетманом, и он увел большой отряд. Турки приняли казаков, им снова требовались воины для возобновившихся разборок с персами. В составе войска Джезар-паши казаки отправились в Закавказье. Участвовали в сражениях и штурме Еревана. Вместе с турками и татарами рубили иранцев, убивали и грабили армян. Многие запорожцы сложили там свои головы неведомо за что. Немало покосили и болезни. Остатки отряда вернулись на родину – по инерции, вроде как «домой».

А магнаты воспринимали тишину и успокоение по-своему – народ покорился, протестовать больше не смеет. Они обнаглели, уверились в своем всемогуществе и вседозволенности. Русский (т. е. малороссийский) язык в официальном обиходе вообще не признавался. В судебных, административных учреждениях, в документах должен был употребляться только польский язык. Наши историки в XIX в. взахлеб превозносили польские «свободы», «магдебургское право» городов, закрывая глаза на то, что в Речи Посполитой «свободы» касались лишь узенькой верхушки общества. Она действительно могла вытворять, что желала нужным. Гнет на крестьян еще больше возрос. В Поднепровье барщина дошла уже до 4 дней в неделю. Малейшие проявления недовольства жестоко карались. Например, черкасский подстароста Смярковский «за непослушание» выкалывал крестьянам глаза. А о каком магдебургском праве можно говорить, если из 323 городов и местечек Киевского и Брацлавского воеводств 261 находились в частном владении! У тех же Конецпольских, Заславских, Вишневецких и иже с ними.

По польским законам паны имели право торговать беспошлинно. А товары для них производили «хлопы». Магнаты могли продавать их гораздо дешевле, чем городские ремесленники и купцы, они не выдерживали конкуренции, разорялись. Винокурение, пивоварение, добыча руды, производство поташа считались монополиями короны. Но король свои монополии раздал панам за долги, за те или иные услуги. Впрочем, мы уже упоминали, что не сами паны занимались своей торговлей, курили вино, варили пиво, налаживали производство на рудниках и в мастерских. Для этого были арендаторы, евреи. Вот для них-то настало «золотое» время. Их общины на Украине разрастались. Там, где пристраивался один, вскоре оказывались его родственники, друзья, родственники друзей.

Под эгидой панов они тоже чувствовали себя всесильными, подбирали к рукам торговлю, промыслы. Современник писал: «Жиды все казацкие дороги заарендовали и на каждой миле понаставили по три кабака, все торговые места заарендовали и на всякий продукт наложили пошлину, все казацкие церкви заарендовали и брали поборы». Да и церкви тоже. Ведь они стояли на панской земле. Значит, считались панской недвижимостью, попадали под контроль арендаторов. Магнаты, издеваясь над православными, поощряли выходки евреев, а они даже здесь делали «гешефт», обложили церковные службы особыми выплатами. Еще и вошли во вкус выпячивать таким способом свое превосходство. Кочевряжились и торговались, открыть ли церковь для службы и за какую сумму? Тешили самолюбие, заставляя христиан унижаться перед собой. Монополизировали даже выпечку просфор, метили их и проверяли, чтобы литургия служилась на их просфорах. Арендаторы пользовались и панским правом жизни и смерти, проявивших возмущение по их доносам отправляли на виселицу.

В народе еще жила вера в «доброго короля» Владислава, но у него фактически не было власти. Выполнял то, что решат паны в сенате и на сейме. Сигизмунд в попытках удержать хоть какую-то самостоятельность цеплялся за поддержку Ватикана и германских Габсбургов. Но после вступления в Тридцатилетнюю войну Франции и Швеции в ее ходе наступил перелом. Габсбургов били и теснили протестанты. По мере поражений католиков у римских пап поубавилось могущества и самоуверенности. Зато набирала вес Франция. Во главе ее правительства умершего Ришелье сменил кардинал Мазарини. Но он был учеником и помощником Ришелье, проводил ту же самую линию – вывести Францию на роль европейского лидера, подтягивать под ее влияние другие страны.

В дипломатические сети Мазарини попала и Польша. Послы кардинала зачастили в Варшаву, подкупали вельмож, не жалея золота, предлагали дружбу. Владислав с радостью пошел на сближение. Франция могла очень многое. Ее союзницами были Турция, Швеция, Венгрия, она создала под своей эгидой Рейнскую лигу из мелких германских государств. Когда у короля умерла жена из австрийского дома Габсбургов, он сосватал французскую принцессу, герцогиню Невэрскую Марию Луизу Гонзага. Ей было уже 34 года, по тогдашним понятиям в девках она очень «засиделась». А в Польшу принесла чисто французские нравы, двор королевы стал, мягко говоря, не слишком пристойным местом. Но Владислав на такие «мелочи» закрывал глаза, да и сам в апартаментах жены появлялся нечасто. Главным он считал политический результат. Укрепить с помощью французов собственные позиции.

Для налаживания дружбы король использовал и казаков. В ходе Тридцатилетней войны Франция очередной раз сцепилась с Испанией и Англией, и Владислав послал Мазарини корпус из 2400 воинов – в их числе казаков было 2 тыс. Конечно, такое небольшое войско могло оказать помощь чисто символическую. Продемонстрировать, что король готов быть французским союзником. Казаки пробыли во Франции два года, участвовали в осаде Дюнкерка. Одним из них был сотник Богдан Хмельницкий – впоследствии в разговоре с французским послом он назвал принца Конде своим бывшим военачальником.

Происхождение самого Богдана спорное, существуют разные версии. Некоторые исследователи возводят его род к польскому воеводе Венцеславу Хмельницкому – он был одним из тех, кто организовывал казаков в XVI в., избирался гетманом в 1534 г. Другие доказывают происхождение из шляхтичей. Хотя спорят, от какого города или местечка пошла такая шляхетская фамилия – от Хмельника, Хмелева, Хмелива, Хмелевки? Впрочем, сторонникам данной версии приходится подкреплять ее еще и другими гипотезами. Что предок-шляхтич женился на простолюдинке, и при этом, по польским законам, он и его потомки потеряли дворянство. Или совершил некое преступление, утратив дворянство из-за приговора к «инфамии» – «лишению чести». Но подобные умозрительные построения никакими документами не подкрепляются и выглядят крайне сомнительными: Зборовский, Лисовский и прочие преступники на подобные приговоры плевали, продолжали числиться в «благородном сословии».

Да и само дворянское происхождение вполне может относиться к области фантазий. Не исключено, что фамилия Хмельницкий пошла от обычного казачьего прозвища, связанного со словом «хмель». Если же брать подтвержденные факты, то известно, что отец Богдана, Михаил Хмельницкий, был казачьим командиром, служил чигиринскому старосте Станиславу Конецпольскому и был у него на хорошем счету. Магнат за отличия щедро наградил его, произвел в сотники, подарил богатый хутор Суботов недалеко от Чигирина. Михаил Хмельницкий сумел дать сыну блестящее образование, Богдан учился в школе Киевского православного братства, а потом окончил еще и иезуитскую коллегию в Ярославе.

В 1620 г. он участвовал в трагической битве под Цецорой, его отец погиб вместе с коронным гетманом Жолкевским. А Богдан два года провел в татарском плену, был выкуплен родственниками. Стал хозяином хутора, отличился на Смоленской войне, спас самого короля. Получил чин сотника в реестровом войске. Богдан участвовал и в восстаниях 1637–1638 гг., но ему повезло, он избежал расправы. Очевидно, благодаря заступничеству короля и Конецпольского коронный гетман помнил его отца и ценил сына. Невзирая на постановление относительно командных постов у реестровых казаков – назначать на них только польских шляхтичей, Хмельницкий сохранил чин сотника. А со временем даже возвысился, стал войсковым писарем – начальником штаба при реестровом гетмане (впрочем, такое исключение делалось еще для ряда казачьих старшин). Что ж, Хмельницкий был благодарен своим покровителям. Служил хорошо, верно. Первая супруга родила ему троих сыновей и нескольких дочерей, а когда она умерла, Богдан полюбил красавицу-полячку (причем шлахтянку) Елену, взял ее в дом как жену.

Однако в Речи Посполитой положение, которого он достиг, значило совсем не много. Засилье вельмож привело к тому, что не только простолюдины, но даже мелкие шляхтичи оказались совершенно беззащитными. Их могли разорить судами или просто погромить. В 1630–1640-х гг. «прославился» Самуил Лащ, совершавший с вооруженным отрядом наезды на хутора и имения. По свидетельствам современников, он «насильничал, убивал, отрезал уши и носы, уводил девушек и вдов и выдавал их замуж за своих подручных, вместе с ним участвовавших в грабежах». Суд 236 раз приговаривал Лаща к баниции (изгнанию), и 37 раз к инфамии (лишению чести). А он… издевательски появился при королевском дворе в шубе, подшитой судебными приговорами. Потому что за ним стоял Конецпольский, который его руками разорял и сгонял с земель всякую «мелочь», округляя владения. Так что Лащ мог не опасаться за свою безнаказанность.

Шляхта разделилась. Многие смирялись, шли прислуживать панам. При их дворах жить было сытно и весело, куда лучше, чем в собственном нищем хозяйстве. Другие все еще цеплялись за «свободы» и видели выход в том, чтобы усилить власть короля. Он должен навести порядок и обеспечить законность, ведь теоретически мелкие дворяне были равноправными с магнатами. Владислав и канцлер Оссолинский исподволь поддерживали подобные настроения, и в противовес «панской» партии формировалась «королевская».

А примирение Турции с Россией откликнулось в Польше самым неожиданным образом. Османская империя уже три года пыталась отобрать у Венеции остров Крит. Венеция в ту эпоху была не только итальянским городом. Это была очень большая и богатая торговая республика. Ей принадлежали славянские области на Адриатическом побережье, многие острова в Средиземном море, она имела многочисленный флот, нанимала значительные армии, и турок на Крите тормознули. Но когда планы наступления на Дон были похоронены, султанское правительство решило перебросить туда основные контингенты своих войск. Тогда и Венеция стала искать союзников. Она обратилась к Польше. Приглашала выступить против Османской империи, обещала за это платить крупные субсидии.

Королю и Оссолинскому идея понравилась. Победа позволила бы избавиться от ежегодной дани крымскому хану, закрепить за собой Молдавию. А сама по себе война сулила неплохие перспективы во внутренней политике. Шляхту привлекут жалованье за венецианский счет, добыча, присоединенные земли, а король возглавит армию, мелкое дворянство сплотится вокруг него, укрепит его позиции. Но Владислав и канцлер понимали – как раз из-за этого «панская» партия ни за что не поддержит предложение, обязательно провалит на сейме. Вопрос о войне они даже не стали выносить на обсуждение. Но посовещались между собой, и родился план провокации. Напустить на турок казаков. Султан разгневается, сам объявит войну, и Речи Посполитой придется в нее вступить независимо от желаний магнатов и капризов сейма.

В Варшаву тайно пригласили гетмана реестрового войска Запорожского Барабаша, полковника Ильяша Караимовича и войскового писаря Хмельницкого. Принял их сам король, приватно, без лишних свидетелей. Дружески беседовал с ними и поставил задачу: вспомнить былые годы, собрать казаков, построить чайки и совершить набег на турецкие берега. Владислав предупредил, что дело надо держать в секрете, выдал письменную грамоту, «привилей». Хотя, в нарушение закона, скрепил его не государственной, а своей личной, королевской печатью. За исполнение столь важного поручения Владислав пообещал убрать с Украины коронные войска, увеличить реестр до 12, а то и до 20 тыс.

Казачьи начальники поехали домой взволнованные, озабоченные. Но они были себе на уме. Они же прекрасно представляли, кто в стране истинные хозяева. Если они окажутся крайними, сможет ли король защитить их? Да и имеет ли смысл рисковать ради Владислава? С практической точки зрения гораздо выгоднее было подстраиваться к панам, заслуживать их благоволение. Приехав в центр реестрового войска, Чигирин, Барабаш и Ильяш сразу направились к чигиринскому старосте Александру Конецпольскому и рассказали ему о полученном предложении. По другим каналам магнаты тоже получали информацию, что король замыслил самостоятельный шаг, без их ведома. Разразился скандал. Владислава заставили отказаться от альянса с Венецией, отменить любые приготовления.

И только один из казачьих предводителей, Хмельницкий, сохранил верность королю. Загорелся все-таки выполнить его задание. Зазвал к себе в гости Барабаша, устроил застолье. Подбил посоревноваться, кто кого перепьет. Сам при этом хитрил, жульничал, а гетман совсем поплыл. Хмельницкий послал к нему домой слугу – дескать, Барабашу понадобилась королевская грамота, и завладел «привилеем». Стал показывать его казакам, поручал искать и собирать участников прежних походов, чтобы ударить на турок. Но и гетман быстро разобрался, куда делась грамота, узнал об агитации Хмельницкого. Возмутился, требовал прекратить. Богдан отказывался, ссылаясь на волю короля. Они поссорились. Гетман даже посылал своих людей, чтобы убить Хмельницкого.

А возникшей конфликтной ситуацией решил воспользоваться чигиринский подстароста, шляхтич Чаплинский. Он давно положил глаз и на хутор Суботов, и на сожительницу Богдана. Обратился к своему начальнику Александру Конецпольскому и доложил: войсковой писарь – мятежник и их противник. Поэтому просил передать хутор ему, Чаплинскому. Староста проявил колебания. Суботов подарил отцу Хмельницкого его собственный отец. Станислав Конецпольский, прежний покровитель Богдана, умер всего год назад, и отнимать получалось некрасиво. Вроде как нарушить волю покойного отца, бросить тень на его честь! Но Чаплинский предложил другой вариант. Объяснил, что Хмельницкий – казак, права на владение землей не имеет, а после пожалования хутора наверняка не позаботился получить документ на собственность. Поэтому от старосты требуется всего лишь закрыть глаза на действия помощника, и он все обстряпает. В таком раскладе совесть молодого Конецпольского оказалась спокойной, он дал «добро».

Чаплинский устроил обычный для Речи Посполитой наезд. С отрядом слуг налетел на Суботов. Хмельницкий успел вскочить на коня и сбежать. Его 10-летний младший сын Остап осмелился протестовать, остановить грабителей. Чаплинский приказал его высечь. Мальчика избили так сильно, что он вскоре скончался. А полячку подстароста увез, обвенчался с ней по католическому обряду. В общем, разбой был откровенный. Но найти управу оказалось невозможно – и для Речи Посполитой это тоже было в порядке вещей.

Хмельницкий кинулся жаловаться Конецпольскому, а тот отмахнулся, отослал его судиться законным порядком. Судьи развели руками и вынесли решение: Суботов принадлежит староству, поэтому староста и подстароста вольны распоряжаться им как хотят. Богдан вспомнил про воинский этикет, явился к дому Чаплинского и вызвал его на поединок. Однако шляхтич не принял вызов от «мужика», выслал на него троих вооруженных слуг. Хмельницкий уцелел лишь благодаря панцирю, который носил под одеждой. После драки, взбешенный, он принялся выкрикивать угрозы – а вот за это его арестовали. Скорее всего, прикончили бы. Но молодая жена Чаплинского еще не забыла объятий казака, упросила мужа освободить его.

Нет, Хмельницкий не успокоился, поехал в Варшаву. Там как раз собирался сейм. Он был очень бурным и скандальным, на короля и канцлера катили бочки за попытку самовольно начать войну. Ну а между основными делами сейм выделил «радных панов» рассмотреть жалобу Богдана. Чаплинского вызвали в качестве ответчика, причем он не отрицал, что велел высечь сына Хмельницкого «за возмутительные угрозы». Но указывал, что мальчик умер не от побоев, а сам по себе, через три дня. Радные паны согласились, что основания для обвинений нет. А ограбленного хозяина ткнули носом в законы – сам виноват, надо было запастись документами на владение хутором. Что касается жены, то она была невенчанная – о чем тут разговаривать? Увели ее – твои собственные проблемы.

Хмельницкий встретился и с королем. Владиславу после взбучки на сейме было совсем не до переживаний и обид казака. Он лишь посоветовал: если ты воин, «маешь саблю в руке», вот и разбирайся как знаешь, польские «свободы» этого не возбраняют. Но король был по-прежнему в плену своих собственных замыслов, обозлился на панов, а визит Хмельницкого натолкнул его на мысль все-таки организовать казачью провокацию. Барабаш изменил – но Хмельницкий остался верным ему! Владислав снова принялся расписывать Богдану, что необходимо ударить на турок. Сам увлекся, сам себя загипнотизировал перспективами. Выписал еще одну грамоту, даже отвалил солидную сумму денег на строительство лодок.

Вот тут он ошибся. Оскорбленный и поруганный казак уже разуверился в короле. Подыгрывать в авартюрах Владислава он больше не хотел. В его голове рождались совсем другие мысли. По пути из Варшавы он начал демонстрировать людям королевский «привилей», призывая браться за оружие – как бы за короля, но против панов. В Чигирине он неосторожно задержался, решил распродать оставшееся имущество. Но властям донесли о его речах, и Богдана снова схватили. Определили под надзор переяславского полковника Кречовского и доложили коронному гетману Потоцкому – высшему военному начальнику, казаки числились в его подчинении.

А Потоцкий запросто распорядился казнить смутьяна. Но его приговор запоздал. Пока его везли до Чигирина, Хмельницкий сумел сагитировать Кречовского, и они с отрядом в 150 человек ускакали в Запорожье. Как уже отмечалось, Сечь давно уже не была центром казачьей вольницы. Но некоторые казаки так и не ушли из здешних мест – как раз «волки», бесприютная и бессемейная сирома, которой некуда было податься («сирома» (запорож.) – люди необеспеченной жизни, бедняки. – Прим. ред.). Они гнездились небольшими группами на днепровских островах и притоках, строили хижины для жилья, промышляли рыболовством. К ним и явился Хмельницкий. Кликнул – они оживились, воспрянули, вспомнили былое. Собралось около 300 человек.

В январе 1648 г. они внезапно ворвались в Сечь и перебили гарнизон. Не давая полякам опомниться, неожиданным налетом захватили Кодак, теперь у них появились пушки. А в Сечь подтягивались другие казаки из окрестностей, с Украины, до которых долетели слухи, что вольное войско снова заявило о себе. Потоцкий, получив известия о мятеже, сперва недооценил опасность. Считал, что вспышка чисто местная, у Хмельницкого только маленький отряд. Для ликвидации бунта нужно поймать самого Хмельницкого. Чтобы не сбежал куда-нибудь в степи или к туркам, важно не спугнуть его, а выманить. Коронный гетман слал гонцов, приглашая его приехать на переговоры.

Казачий предводитель не отказывался, но и не приезжал. Отвечал на письма, перечислял условия примирения – восстановить Сечь, казачьи вольности, вывести с Украины польских солдат. Хотя на самом деле Богдан догадывался, что его намереваются обмануть, ничуть не верил, что поляки пойдут на какие-либо уступки. Он сам обманул Потоцкого. Ответы посылались от имени Хмельницкого, а его не было в Сечи. Он с сыном Тимошем тайно поехал в Крым. Здесь королевская грамота о нападении на турок еще раз сыграла свою службу. Богдан предъявил ее хану Ислам-Гирею и предложил заключить союз против Польши.

От вступления в полномасштабную войну на стороне казаков хан уклонился. Украинских повстанцев он оценивал невысоко. Побузят-побузят и сдадутся, или их опять передавят. Но участие в сваре сулило добычу, пленных. Ислам-Гирей поручил перекопскому мурзе Тугай-бею поддержать казаков. Как бы не от лица хана, а в частном порядке. Хмельницкий вернулся в Сечь, сообщил, что татары помогут, и его избрали гетманом. Он начал рассылать универсалы, призывая народ к восстанию.

А король до сих пор пребывал в уверенности, что Хмельницкий действует по его указаниям, готовит поход на Крым или турецкие города. Владислав писал Потоцкому, чтобы тот воздержался от боевых действий, продолжал переговоры. Но на Украине магнаты уже разобрались – беда им угрожает нешуточная. Чтобы не позволить мятежу разгореться, коронный гетман приказал немедленно ударить на Сечь. Поднял все наличные силы, имевшиеся в его распоряжении. 5 тыс. реестровых казаков под командованием Барабаша и Ильяша были отправлены на лодках по Днепру. Сын Потоцкого Стефан повел по берегу авангард из 5 тыс. конницы и пехоты, а следом выступили основные силы под командованием Потоцкого и Калиновского – 7 тыс. шляхты и наемников с большим количеством артиллерии.

Предводители поляков были настроены легкомысленно, они легко разгонят толпу сброда! Ехали, как на прогулку, останавливались для пирушек, поджидали отряды других магнатов. У Хмельницкого было всего 3 тыс. казаков с 4 орудиями, да пришли 4 тыс. татар Тугай-бея. Но казачий вождь был прекрасным командиром и воспользовался ошибками противников: тем, что они разделились на три части, и главный корпус далеко отстал от авангардов. К реестровым, плывшим по Днепру, послали агитаторов. Казаки взбунтовались, убили Барабаша и Ильяша и перешли на сторону повстанцев. 6 мая возле речки Желтые Воды войско Богдана обрушилось на лагерь Потоцкого-младшего и смяло его. Стефан был убит, победителям досталось 27 орудий.

Потоцкий-старший и Калиновский в это время находились под Черкассами. Получив донесение о разгроме, были в шоке. Повернули отходить назад. По дороге срывали злобу на мирных жителях, жгли села, разорили Корсунь. Казаки ринулись в погоню. Но поляки остановились, заняли сильную позицию, укрепились шанцами и рвами, ощетинились батареями. Однако душевный подъем повстанцев был настолько высоким, что один из казаков добровольно согласился пожертвовать жизнью. Его нарочно отправили в плен, и он умер под пытками, наговорив, будто у Хмельницкого 50 тыс. казаков и вся крымская орда. Враги переполошились, бросили укрепления, снова стали отходить. Потоцкий был старым и опытным военным. Марш организовал грамотно. Поляки шли, огородившись со всех сторон возами и пушками, как бы в подвижной крепости. В любой момент готовы были покосить нападающих залпами мушкетов и ливнем картечи.

Но и Хмельницкий мог потягаться с поляками в воинском мастерстве, а казачья тактика знала хитрые уловки на разные обстоятельства. Наперерез неприятелям был выслан отряд Кривоноса. Обогнал их и выбрал подходящее место, где дорога спускалась в глубокий овраг. Ее перекопали рвом, перегородили завалом. На крутом спуске порядок польской колонны сломался. Возы и пушки съезжали вниз, проваливаясь в ров. Возницы тормозили другие телеги. Возникли пробка и мешанина. Казаки из засады принялись расстреливать сбившуюся массу, а с тыла навалился Хмельницкий. После четырех часов рубки все было кончено. Потоцкий и Калиновский попали в плен, их отдали татарам. Часть их воинства перебили, другие сдались. И вот теперь-то пожар занялся по всей Украине. Десять лет копились страдания, унижения, ненависть к поработителям – и выплеснулись…

Воеводы русских порубежных городов и вернувшиеся из-за границы купцы сразу же доложили в Москву о восстании на Украине. А в Корсуни, первом городе, освобожденном запорожцами, Хмельницкий созвал раду – собрание казаков, горожан, крестьян, как бы представителей всей земли. Она постановила обратиться к русскому царю, просила помочь повстанцам и принять Украину под его власть. 8 июня 1648 г. гонцы Запорожского войска отправились к Алексею Михайловичу.

Быть с Польшей или без нее?

Первое посольство Хмельницкого попало в Россию в совершенно не подходящее время. Только что бунтовала сама Москва. Юностью и неопытностью Алексея Михайловича в полной мере воспользовалась боярская верхушка. Наставник царя боярин Морозов поощрял занятия набожного Алексея духовными вопросами, его отдых, охоты, а сам перехватил управление страной. Морозов и его приближенные взвинтили налоги, покатились злоупотребления. Народ прижимали, захватывали общинные земли и угодья, вымогали взятки. Состоятельных людей под разными предлогами привлекали к суду и разоряли, расхищались казенные деньги, жалованье военных. А жалобы недовольных до царя не доходили, просителей к нему не допускали. Но в России к такому не привыкли, и народ терпел недолго. Произошел «Соляной бунт». Москвичи погромили дворы зарвавшихся вельмож, некоторых убили. А Алексей Михайлович отреагировал примерно так же, как в свое время Иван Грозный. Сам вышел на площадь перед народом, покаялся, что допустил такие безобразия. Обещал взять дела управления на себя, лично контролировать их, защищая и оберегая подданных. Восстание сразу улеглось.

Когда приехали делегаты казаков, глава правительства Морозов был отправлен в ссылку, глава внешнеполитического ведомства Чистый погиб, их преемники еще не успели освоиться с должностями, царь и его окружение решали массу наболевших вопросов. Послов приняли, заверили в поддержке единоверцев. Но решать какие-то конкретные вопросы было не время. Да и следовало изучить, что будет дальше твориться на Украине. Алексей Михайлович сдержал слово, данное народу. Отныне он сам взялся за государственные дела, тщательно подбирал состав правительства. Реорганизовал приказ Сыскных дел, в чьи обязанности входило бороться со злоупотреблениями и должностными преступлениями. А для того, чтобы закрепить порядок и законность, был созван Земский собор, «всей землей» разработал и принял новый свод законов, Соборное уложение. Таким образом, бунт в Москве не взорвал и не развалил Россию, а сплотил ее вокруг царя.

В Речи Посполитой было иначе. Мятеж Хмельницкого стал искрой, от которой восстание распространялось во все стороны. Узнав о разгроме Потоцкого, крестьяне набрасывались на шляхту, панских управляющих. Вооружались чем попало, крушили имения. Войско Хмельницкого от Корсуни двинулось к Белой Церкви и быстро росло. Житель Стародуба Климов, вернувшийся с Украины, сообщал: «Сколько де войска и того сказать не уметь, потому что далее идут, и в который город придут, и тут де у них войско прибывает многое, изо всяких чинов русские люди».

Паны и шляхта пробовали сорганизоваться. На Полтавщине князь Иеремия Вишневецкий собрал 8 тыс. дворян и вооруженных слуг. Рубил и разгонял мятежников, громил села, стараясь запугать население. Истреблял всех, кто подвернулся ему под руку, уставил колами и виселицами дороги от Лубен до Переяслава. Хмельницкий прислал к нему гонцов – извещал князя, что армия Потоцкого уничтожена, требовал прекратить резню и вступить в переговоры. Вместо ответа Вишневецкий посадил казачьих послов на кол. Но против него уже шел отряд Кривоноса, это был противник посерьезнее, чем безоружные крестьяне, бабы и ребятишки. Сразиться с ним князь Иеремия не рискнул, отступил с левого берега Днепра на правый.

Здесь он тоже отметился страшными зверствами. Объявлял: «О, я накажу изменников так, что и свет не слыхал еще такой кары». Его воинство опустошало Подолье, Брацлавщину, оставляя после себя пожарища и трупы. Восставший Немиров взяли штурмом, и для жителей Вишневецкий придумывал казни как можно более страшные. Людей распинали, распиливали пополам, обливали кипятком и горячей смолой, сдирали заживо кожу. А князь при этом подзадоривал палачей: «Мучьте их так, чтобы они чувствовали, что умирают».

Однако террор уже не парализовал народ ужасом, не вгонял в трепет и безответное послушание. Наоборот, жуткие расправы подогревали озлобление малороссов. Натерпевшись и настрадавшись, они сводили счеты с давними мучителями. Полякам, попавшим в руки повстанцев, пощады не было. Современник писал: «По всему Подолью до самой Горыни пылали замки, города, местечки лежали в развалинах, кучи гнивших тел валялись без погребения, пожираемые собаками и хищными птицами; воздух заразился до того, что появились смертельные болезни. Дворяне бежали толпами за Вислу, и ни одной шляхетской души не осталось на Подолье».

А Хмельницкий разослал по Украине казачьи отряды Ганжи, Кривоноса, Небабы, Нечая, Павлюка, Половьяна, Морозенко. Они объединяли вокруг себя крестьян и начали действовать самостоятельными «загонами». Особенно умело командовал Кривонос. Организовывал разношерстных мятежников по казачьим правилам, обзавелся артиллерией. Отлично наладил и разведку, сваливался на врага внезапно, застигал врасплох. Поляки боялись его, как огня, считали колдуном. Освободив Полтавщину и усилившись здешними жителями, Кривонос повернул вдогон за Вишневецким, настиг у Староконстантинова, крепко потрепал в трехдневных боях и прогнал дальше на запад.

При этом все повстанцы причисляли себя к казакам. Ведь сами термины «мужик», «хлоп» были в Речи Посполитой унизительными, звучали примерно как «раб». Люди сбрасывали их вместе с панским гнетом. А если не «хлоп» – то «казак». Они ведь отныне были воинами, подчиненными гетмана Хмельницкого. Значит, состояли в Запорожском войске. Таким образом, «Запорожское войско» охватило всю Украину. Оно сейчас не делилось на реестровых и вольных, все были вольные, и все – «запорожские казаки», включая многие тысячи крестьян, никогда в жизни не бывавших в Запорожье.

Положение поляков осложнилось еще и тем, что Владислав IV не перенес свалившихся на него потрясений, расхворался и умер. В стране пошла полная анархия, теперь магнаты ссорились еще и между собой: кому вручить корону? А канцлер Оссолинский в отчаянии додумался только до одного – обратился к Хмельницкому, умолял заключить перемирие и обсудить претензии украинцев полюбовно. Что ж, казачий гетман не отказался. В политике он еще не имел никакого опыта, но был умным человеком, понимал: если уж восстание началось, его предстоит как-то завершить. А как?

Идея воссоединения с Россией носилась в воздухе, но еще не вызрела окончательно, оставалась неопределенной. Опять же, как воссоединяться, на каких условиях, захочет ли царь? Наряду с этим всплывали старые надежды, они казались вполне реальными. Если король будет защищать подданных от панов, если малороссов уравняют в правах с поляками, чего же еще желать? Хмельницкий отправил в Варшаву делегатов с весьма умеренным списком требований: увеличить реестр до 12 тыс., отменить унию, допустить казачьих представителей к выборам короля. Высказывал и пожелания, что реальная власть в стране должна принадлежать королю, перед ним должны отвечать за свои поступки все подданные вплоть до магнатов.

Но панов и шляхту, съехавшихся в Варшаву на сейм, подобные запросы глубоко возмутили. Как это – беспородное мужичье хочет выбирать короля? Да еще и требует переменить «святая святых» Речи Посполитой, отказаться от «свобод» и подчиняться королю? Как, в презренной, «рабской» Московии? Такие условия депутаты сейма восприняли как персональные оскорбления. Правда, они признавали, что в восстании виноваты сами землевладельцы и причиной стали «грехи наши да угнетение убогих». Но Вишневецкие, Конецпольские и примкнувшее к ним большинство сейма видели единственный выход их создавшегося положения – точно так же, как 10 лет назад, утопить Украину в крови.

Оссолинский и некоторые другие вельможи были настроены более осторожно. Доказывали, что гораздо более эффективными будут мягкие меры – пойти на частные уступки, перекупить Хмельницкого и других вождей. Куда там! Канцлеру заткнули рот. Вспомнили, что он и покойный король замышляли с казаками тайные интриги, Оссолинский едва избежал суда за государственную измену. Сейм отмел любые уступки, а повстанцам направил ультиматум – разорвать союз с татарами, выдать главарей и разойтись по домам. Любого, кто не подчинится, будет ждать смерть.

Впрочем, на то, что повстанцы добровольно покорятся, особо не рассчитывали. Одновременно с ультитатумом сейм постановил созывать войско. Но депутаты сразу же переругались: кому командовать? Ведь и коронного, и польного гетманов тоже не было – оба в плену. Самой подходящей кандидатурой был Вишневецкий, однако его назначать не хотели. Опасались, что он потом захватит престол. Шляхетская демократия пошумела и пришла к выводу, что нельзя допускать «диктатуры». Вместо одного командующего родила «триумвират» из Заславского, Конецпольского и Остророга. Хотя никто из них не был военным. Заславский отличался ленью, Остророг славился книжной ученостью, а Конецпольский, невзирая на свои огромные полномочия чигиринского старосты, получил этот пост в наследство от отца, был совсем молоденьким. Хмельницкий прозвал их «перина, детина и латина».

Но поляки на призыв сейма откликнулись дружно, армия стекалась огромная – 40 тыс. шляхты, 200 тыс. солдат и вооруженных слуг. Правда, и споры не прекратились. В войске оказалось слишком много высокопоставленных персон – 7 воевод, 5 каштелянов, 16 старост. Каждый считал себя не ниже командующих, приказы не выполнялись. Знать поехала на войну, как на пикник. Кичилась друг перед другом богатыми одеждами и оружием, взяла с собой парадные кареты, возы с лакомствами и винами, роскошные шатры, охотничьих собак, любовниц. Ну а как же, предстояло редкое развлечение, а для дам – острые и пикантные зрелища: как будут сажать на колья пленных, вешать их жен, насиловать и резать девок. Огромный обоз тащился еле-еле. Паны задавали пиры друзьям, а гайдуки и солдаты сразу пропили полученное жалованье и принялись грабить на своей территории. Львовский архиепископ (католический!) жаловался: «Королевские и шляхетские села опустошены до крайности; люди не в силах терпеть и разбегаются кто куда».

Но далеко путешествовать не пришлось. Хмельницкий, получив ультиматум сейма, уже шел навстречу. У него было 40 тыс. казаков, татары Тугай-бея и толпы плохо вооруженных крестьян. Сошлись под Пилявцами, противников разделяла болотистая река Иква. Через нее вела плотина, и Хмельницкий поймал врагов на элементарную хитрость. Приказал казакам отступить с плотины. Поляки клюнули, ринулись через реку. Но 13 сентября, когда часть из них переправилась, на них навалились главные силы гетмана, опрокинули, погнали обратно. Польские начальники слали к ним подкрепления, они сталкивались с бегущими, на узкой плотине возникла давка. По ней открыла убийственный огонь казачья артиллерия, заранее пристрелявшая плотину. Схватка перешла в побоище. А тем временем местные проводники, знавшие тропы через болота, вывели в тыл неприятелю корпус Кривоноса. Он налетел на польский лагерь. Некоторые из казаков переоделись татарами, это усилило панику. Среди шляхты пронесся слух, что подошел крымский хан со всей ордой. Части вражеского воинства перемешались и устремились в бегство. Бросали оружие, доспехи. Казаки гнались за ними и рубили. Захватили 120 000 возов с припасами, 80 орудий, драгоценностей на 10 млн злотых.

Польская армия, превратившись в неуправляемые толпы, удирала 300 км, до Львова. Дисциплину сохранил только корпус Вишневецкого. Он отбился от преследования и отходил организованно. А Хмельницкий снова разослал своих атаманов загонами. Очищая от противников «русскую землю», они прошли по Волыни и Полесью. Отряды Михненко, Небабы и Кривошапки двинулись в Белоруссию, заняли ряд городов. Сам Богдан подступал к Львову и Замостью, но брать их не стал. В грабежах богатых больших городов стихийные казачьи формирования могли увлечься и разложиться. А западнее лежали чисто польские земли. Малороссы там не получили бы поддержки. Наоборот, вторжение и погромы католических костелов подняли бы против них польских крестьян, мобилизовали шляхту.

Хмельницкий все это учел и выбрал другой вариант, политический. Удовлетворился тем, что Львов и Замостье уплатили приличный выкуп, остановился табором и возобновил переговоры с панами. Казалось, что это сулило больший успех, чем сражения. В Варшаве как раз открывался сейм, избирать короля. Разгром под Пилявцами должен был образумить поляков, а от Замостья до Варшавы казакам было не так уж далеко. Угрожая столице, Хмельницкий с полным основанием рассчитывал добиться решений сейма, нужных для Малороссии.

Действительно, восстание и позорнейшие поражения ничуть не пригасили разгула демократии. Выборные страсти разыгрались бурно. Претендентов на корону хватало, на разный вкус. Выставили свои кандидатуры князь Трансильвании Ракоци, Вишневецкий – но делегаты его дружно отвергли, боялись, как бы властный и крутой командир не подмял «свободы». Вмешалась и Москва, ее послы предлагали полякам избрать Алексея Михайловича или его сына младенца Дмитрия. Всерьез на это не нацеливались, просто продемонстрировали, насколько изменилось положение двух держав – ведь совсем недавно польский король объявлял, что царская корона принадлежит ему.

А реальных претендентов оказалось двое, и оба – братья покойного короля, Кароль Фердинанд и Ян Казимир. Причем оба стоили друг друга. Кароль Фердинанд был епископом вроцлавским и плоцким, за него стояла католическая партия, могущественные магнаты, его поддержал Иеремия Вишневецкий. Этот кандидат выдвигал программу не допускать никаких соглашений с мятежниками и истребить их без всякой жалости. А Ян Казимир состоял в ордене иезуитов. Но именно иезуиты действовали тонко и дальновидно. Задолго до восстания они трезво докладывали в Рим, насколько опасна ситуация в Речи Посполитой. Орден заблаговременно готовил собственные ходы, чтобы взять ее под контроль. Еще при жизни Владислава Ян Казимир получил соответствующие инструкции и помощь, заигрывал с мелкой шляхтой, изображал из себя противника панов. В народе о нем усиленно распускали слухи как о грядущем «добром короле». Теперь эта подспудная, но массированная реклама сыграла свою роль.

Шляхта на сейме орала за Яна Казимира, о нем говорили и среди повстанцев. А он направил тайных послов к Хмельницкому, сулил принять все условия казаков. Но вождь Малороссии как раз этого и добивался! Он подыграл Яну Казимиру, предъявил полякам ультиматум: если изберут Карла, казаки возобновят наступление. Депутатов сейма его заявление встряхнуло еще как! Возьмут мятежники столицу или нет, но кому хочется, чтобы они разорили твои имения? Насчет возможности выполнить программу Кароля Фердинанда после разгрома под Пилявцами шляхта сильно сомневалась, и 7 ноября 1648 г. королем провозгласили Яна Казимира.

Кстати, вскоре стало ясно, что его избрание уже согласовано с римским папой Иннокентием Х. Он разрешил короля-иезуита от монашеского обета безбрачия, дозволил ему жениться. Даже не просто жениться, а вступить в кровосмесительный брак. Он обвенчался с супругой собственного умершего брата Марией Луизой Гонзаго – Ватикан и иезуиты считали важным, чтобы Польша сохранила альянс с Францией. Снял ли Иннокентий X с короля еще один обет, который дают иезуиты, – безоговорочного повиновения руководству ордена история почему-то умалчивает.

Хотя договоренности с Хмельницким Ян Казимир начал исполнять. Официально утвердил его гетманом войска Запорожского, признал, что в трагедии виноваты поляки, обещал отменить унию. Границей украинской автономии признавалась река Случь. Король предписал Хмельницкому отвести казаков восточнее этой реки и запретил своим войскам переходить ее. Довольные казаки и жители Малороссии говорили: «От так, ляше! По Случь – наше!»

В декабре 1648 г. полки Хмельницкого торжественно вступили в Киев. Впрочем, даже из уроженцев Украины далеко не все восприняли их победу с восторгом. Православные дворяне уже привыкли считать себя в первую очередь польской шляхтой. Киевский митрополит Сильвестр Косов тоже привык иметь дело со знатью, а казаков и крестьян воспринимал как бунтовщиков против законных хозяев. Хмельницкого он встретил кисло, даже уклонился от благословения. Но в Киеве оказался проездом Иерусалимский патриарх Паисий, направлявшийся с визитом в Москву. Вот он-то порадовался успехам православных, благословил их.

Но Хмельницкий, вынудив Яна Казимира к соглашению, все равно не доверял ему. Он прекрасно знал, насколько легко в Польше лгут. Знал и о том, как мало значит король, даже если захочет исполнить обещания. Гетман держал в уме разные варианты развития событий. Получилось что-то урвать у поляков – хорошо. Но надо было пробовать и другое. Хмельницкий обратился к Паисию, просил ходатайствовать перед царем о помощи казакам и принятии Украины в подданство. В свите патриарха поехал полковник Силуян Мужиловский с грамотами для Алексея Михайловича.

И на этот раз Москва откликнулась. Мужиловский числился всего лишь сопровождающим, но его приняли как настоящего посла суверенного государства. Переговоры с ним вели высшие бояре. Царь удостоил его особой чести, встретился и беседовал лично. В России еще не до конца определились, как относиться к Хмельницкому, ведь он не отказывался от подчинения королю. Но Алексей Михайлович и его советники сочли, что Малороссию надо поддержать. Согласились помогать оружием, деньгами, отпустить на Украину «государевых людей» – донских казаков. Послали группу дворян для разведки и консультаций.

Что же касается опасений Хмельницкого относительно искренности «доброго короля», то они быстро стали оправдываться. Ян Казимир прислал к нему делегацию во главе с православным магнатом Адамом Киселем, она привезла гетманскую булаву, знамя. Король даровал амнистию повстанцам, увеличивал реестр до 15 тыс. Но за это требовал, чтобы казаки отступились от «черни», усмирили ее, а потом шли воевать против крымцев. Об отмене унии вообще как бы забылось. Словом, тут уж самому неискушенному политику становилось ясно – поляки намерены всего лишь расколоть воставший народ, чтобы снова скрутить в бараний рог. Возмущенные казаки показывали на блестящие гетманские регалии: «Зачем вы, ляхи, принесли нам эти цацки?» А Хмельницкий отрезал: «За границу на войну не пойду, саблю на турок и татар не подниму; достаточно дела и на Украине».

В Варшаву направили ответ: «Короля почитаем как государя, а шляхту и панов ненавидим до смерти и не будем им друзьями никогда». Перечислили встречные условия: уничтожить унию, не восстанавливать на Украине разрушенных костелов и запретить «селиться жидам», администрацию назначать только из православных. Потребовали, чтобы казачий гетман напрямую подчинялся только королю, а Киевского митрополита допустили заседать в сенате на равных правах с католическими епископами. Но могли ли польские паны и король-иезуит принять такие пункты?

Москва, в отличие от Варшавы, громких обещаний не давала, зато действовала конкретно и последовательно. В марте 1649 г. на Украину прибыл официальный посол царя Григорий Унковский. Среди казаков это вызвало взрыв восторга – их признали, Россия протягивала им руку. Унковский привез для казачьей старшины «государево жалованье». Однако вступлением России в войну посол пока не обнадеживал. Передал, что Алексей Михайлович готов принять Украину под свою руку, «если, даст Бог, вы освободитесь от Польши и Литвы без нарушения мира».

Хмельницкий остался этим очень недоволен, но жаловаться ему было, собственно, не на что. Лезть в драку очертя голову, играть жизнями собственных подданных, которых вверил ему Господь, Алексей Михайлович не желал. А фактически Россия уже вступила в борьбу, хоть и негласно. Унковский докладывал: «Козаки донские обещались выступить немедля, и многие из них уже пришли». Из Москвы рассылались инструкции пограничным воеводам – давать повстанцам убежище на нашей территории, им разрешили закупать «хлеб, соль и всякие запасы беспошлинно». Но не только хлеб и соль. Поляки жаловались: «Москва… хотя и подтвердила мир (с Польшей), тайно все доставляла Хмелю: продовольствие, порох, пули и пушки».

Восстание на Украине вызвало широкий резонанс по всей Европе. В Риме и Вене обсуждали, чем можно подсобить Польше, в Стокгольме – нельзя ли воспользоваться ситуацией. Османская империя поспешила прислать к Хмельницкому посольство, заключила с ним договор о дружбе. Стороны обязались не нападать друг на друга, развивать торговлю, турки открыли казакам свободный доступ в свои порты. В Стамбуле считали договор крайне выгодным. Черноморским городам обеспечивалась безопасность от запорожских набегов, а дальше кто знает? Почему бы не втянуть Украину в подданство султана?

А в Англии недавно произошла революция. Захвативший власть Оливер Кромвель, предводитель воинствующих протестантов, увидел в Хмельницком возможного союзника, прислал к нему личное письмо, накрутив пышный титул: «Богдан Хмельницкий, Божьею милостью генералиссимус греко-восточной церкви, вождь всех казаков запорожских, гроза и искоренитель аристократии, покоритель крепостей, истребитель римского священства, гонитель язычников, антихриста и иудеев». Правда, англичан больше интересовал не военный союз, а торговля. А британский диктатор и гетман были фигурами совершенно разного масштаба. Кромвель командовал армиями по нескольку тысяч бойцов, имел плохое домашнее образование, на родном языке писал с ошибками, никогда не читал книг и был человеком совершенно неотесанным – иностранным послам приходилось объяснять ему, какие государства существуют на Балтике. Хмельницкий же получил два образования, свободно владел пятью иностранными языками, водил в битву стотысячные полчища и управлял страной куда больше Англии.

А уж для кого освобождение Украины обернулось крупнейшей катастрофой, так это для евреев. Повстанцы истребляли их наравне с поляками. Да и то сказать, одни были угнетателями, другие – их пособниками. Никто ведь не заставлял притеснять, хищничать, оскорблять религиозные чувства. В пожаре стихийного гнева не разбирали, где виноватые арендаторы, а где их родственники или работники. Было разгромлено более 700 иудейских общин, погибло 100 тыс. евреев. Конечно, за точность «круглой» цифры ручаться не приходится. Разве кто-нибудь считал перебитых и сумевших спастись? Но сами эти цифры свидетельствуют, какой размах приняло «арендаторство» на Украине и как крепко успели насолить пришельцы населению.

Сабли и дипломатия

Ян Казимир заведомо не собирался о чем-либо договариваться с Хмельницким. Пересылались делегациями и обсуждали требования только для видимости. А сейм в это же время санкционировал созыв посполитого рушенья, общего ополчения шляхты. К Хмельницкому подослали шпионов, пытавшихся организовать заговор в его окружении. Правда, их выявили и казнили, но сразу же открылись и боевые действия. Вишневецкий не стал ждать короля, самостоятельно вторгся на Украину. В Литве был свой главнокомандующий, Радзивилл. Он тоже начал операции раньше поляков. Прошел, карая повстанцев, по Белоруссии, отбил у них Пинск, Туров, Брест, Мозырь, Бобруйск.

Тогда и Хмельницкий издал универсал: «Все, кто в Бога верит, чернь и козаки, собирайтеся в козацкие громады». 31 мая 1649 г. он выступил на войну. На этот раз к нему присоединился крымский хан Ислам-Гирей – Тугай-бей вернулся из прошлых походов почти без потерь, с огромной добычей, теперь прикатила вся орда. С неприятелем столкнулись у крепости Збараж. К Вишневецкому подтянулись еще пять магнатов с полками шляхты. Обнаружив массу казаков и крымцев, многие хотели отступать, но Вишневецкий удержал их. Построили укрепленный лагерь и изготовились держаться до подхода главных сил. Однако дисциплина в Польше оставалась традиционной – хуже некуда. Посполитое рушенье собиралось вяло. Король двинулся к фронту, но делал по пути долгие остановки. Ждал, когда подтянутся шляхтичи, проигнорировавшие призыв.

А тем временем под Збаражем казаки осадили лагерь Вишневецкого. Окружили его валами выше польских укреплений, втащили на них пушки, простреливали расположение. Начали придвигать валы все ближе к неприятельским. Полякам пришлось строить внутри своего пояса обороны еще один. Но казаки были привычны к земляным работам, копали неустанно, придвигали вал еще ближе. Панские воины вынуждены были оттягиваться назад, насыпать новые внутренние кольца. Лагерь стеснился на узком пятачке. У поляков закончалось продовольствие, поели собак и кошек. В отчаянии слали гонцов к королю. Один их них пробрался через осаду, доставил письмо, что пороха хватит лишь на 6 дней, а еды нет совсем.

Только теперь Ян Казимир ускорил марш к Збаражу, но население было на стороне Хмельницкого, он сразу узнал о приближении короля. Оставил под Збаражем пеших казаков и крестьян, а сам с конницей и татарами пошел навстречу Яну Казимиру. Устроил засаду под Зборовом, в оврагах по берегам реки Стрыпа. Долина была болотистой, дожди превратили ее в месиво. Поляки навели мосты через Стрыпу, начали переправляться. А когда их разделила река, из густого тумана налетели казаки и татары. Возникла паника, телеги и пушки вязли в грязи, создавая пробки. Король метался со знаменем в руках, хватал под уздцы коней, кричал: «Не покидайте меня, панове, не покидайте отчизны, памятуйте славу предков ваших». Да какая уж слава! В ужасе разбегались, прятались. Посол Кунаков описывал, как «на бой против казаков и против татар никто не поехал, и хоронились в возы свои, а иные под возы, в попоны завиваясь. И король де, ходя пеш, тех панят и шляхту из возов и из-под возов порол на бой палашом». Разгром был полный, избиение поляков прервала только ночь.

Ян Казимир уже и сам решил сбежать, однако канцлер Оссолинский подсказал другой выход. «Отлучить татар от казаков». Король отправил к хану самого канцлера, и договориться удалось очень легко. Ислам-Гирей рассуждал со своей точки зрения. Прикидывал, что полное крушение Польши для него совсем не выгодно, этим воспользуется Россия. Между поляками и украинцами лучше сохранять неустойчивое равновесие, чтобы вмешиваться самому. Заключили соглашение, что король выплачивает хану 200 тыс. талеров и дань, которую не посылали в прошлые годы. А секретным пунктом орде дозволялось на обратном пути «городы и уезды повоевать», поживиться за счет Украины. Хан вызвал Хмельницкого и потребовал немедленно замириться, иначе татары повернут оружие против него. Куда было деваться казачьему гетману?

Едва рассвело, битва возобновилась. Казаки рубили поляков на возах, в обозах, добрались до королевской кареты. Но в ставке Ислам-Гирея уже подписывали мир, и Хмельницкий, ворвавшись на коне в эпицентр побоища, остановил его. Впрочем, Зборовский договор закрепил полную победу повстанцев. Реестр казаков увеличивался до 40 тыс. Три воеводства, Киевское, Брацлавское и Черниговское, получали автономию: все руководящие посты передавались православным, запрещалось размещение польских войск, въезд иезуитов и евреев. Киевскому митрополиту предоставлялось право заседать в сенате, при его участии сейм должен был решить вопрос об унии, о возврате Православной церкви храмов и монастырей, отнятых католиками и униатами.

Увы, для многих жителей Украины примирение обернулось бедой. Татары по пути в Крым разоряли села и местечки, угнали тысячи людей. На Хмельницкого посыпались упреки. Распространялись слухи, что он таким способом расплатился с союзниками. Однако бурная волна возмущения всплеснула и в Польше. Расшумелась та самая многочисленная шляхта, которая на войну так и не приехала, отсиделась по поместьям. Кричала, что договор унизителен для «польской чести». Подхватили владельцы украинских земель – как им теперь хозяйничать в своих поместьях? Вмешался и Рим, папа предлагал 150 тыс. золотых скуди на продолжение войны. Сейм раскипятился. Королю угрожали рокошем (мятежом), договор объявляли недействительным.

И тут-то впервые подала голос Россия. В Москву прибыло польское посольство, объявить о восшествии на престол нового короля – но его вдруг отправили назад «без дела». То есть вообще не приняли. А на сейм пожаловал русский посол Кунаков. Об обстановке в Речи Посполитой он доложил: «Такова де злово несогласия и во всех людех ужасти николи в Польше и в Литве не бывало». Присмотрелся, разведал, что к чему, – и неожиданно учинил скандал по поводу «умаления чести» царя. Заявил: «Даже помыслить непристойно и страшно», что «радные паны» в своей грамоте хотели написать сперва своего короля, потом архиепископа гнезненского, а уже третьим Алексея Михайловича. «Умаление чести» по тогдашним канонам дипломатии было совсем не мелочью. Да и сам царь в ответе Яну Казимиру выговорил, будто нерадивому школьнику, – дескать, король «непристойно» назвал своего покойного брата Владислава «великим светилом христианства, просветившим весь свет», а в мире лишь «одно светило всему, праведное солнце – Христос». В общем, было ясно, Россия ищет повод для ссоры. А хитрый Кунаков еще и подсуетился накупить в Варшаве книг с оскорбительными выпадами в адрес России и царя. На Западе во все времена издавалось немало подобной макулатуры, и посол рассудил, что сейчас-то она пригодится.

На сейм приехала и делегация Малороссии во главе с полковником Несторенко и митрополитом Косовым. Конечно, митрополит был не лучшей фигурой для отстаивания казачьих интересов, но уж какой есть, сменить предстоятеля украинской церкви Хмельницкий не мог. Он лишь напутствовал Косова предельно красноречиво: «Ты, отче митрополите, если в тех наших речах заданных не будешь стоять на ляхов и на что новое изволите над нашу волю, то, конечно, будешь в Днепре». А в Варшаве Кунаков сразу же сошелся с Нестеренко. Усиленно показывал, будто ведет с ним секретные переговоры. Поляки переполошились, поспешили отправить русского посла на родину.

Но вмешательство Москвы заставило их крепко нервничать и убавить амбиции. Сейм все-таки утвердил Зборовский договор, хотя поляки при этом слукавили, утвердили «без внесения в сеймовую конституцию». Попросту говоря, сохранили за собой право отменить его.

Да паны и не скрывали, что считают договор позорным. Его сразу же нарушили, Киевского митрополита в сенат не пустили. Зато от Хмельницкого требовали строгого исполнения условий – пускай он оставит 40 тыс. реестровых казаков, всех прочих повстанцев вернет в «хлопское» состояние, допустит хозяев вернуться в украинские поместья. Но и казачий гетман не желал буквально соблюдать договор. Он отчетливо видел – поляки темнят. Хотят перессорить народ Малороссии между собой. Царским послам Неронову и Богданову он уверенно заявлял – война возобновится. Хмельницкий пресекал явные безобразия, казнил 20 человек за убийство шляхтича в Киеве. Издал универсал, что люди, не записанные в реестр, обязаны подчиняться законным хозяевам. Однако польская пропаганда ловко на этом сыграла – принялась распространять королевский манифест, что мятежников отныне будут усмирять совместно коронные и казачьи войска. На Украине это вызвало шквал негодования, казачьи предводители отказывались повиноваться Хмельницкому.

Да и то сказать, его положение было трудным. Раньше реестр в 40 тыс. показался бы казакам недостижимой мечтой. А сейчас против поляков поднялся весь народ. Получалось, что 40 тыс. человек обретут человеческие права, а остальные снова должны смириться с положением рабов! Хмельницкий лавировал, искал выход. В свой, гетманский реестр он вместо 40 тыс. вписал 50. Добавил еще один реестр, как бы для персонального войска сына Тимоша – 20 тыс. Придумал и новое правило, что «наймиты», работники казака, тоже должны пользоваться казачьими вольностями. Но поляки с такими нарушениями договора никогда не согласились бы.

Да и вообще, мир между вчерашними порабощенными и их поработителями не мог быть прочным. Он начал рваться почти сразу. Землевладельцы возвращались в свои имения, а крестьяне их знать не хотели, выгоняли вон. Магнаты посылали отряды слуг, пытались смирить подданных порками и виселицами – и тут же опять восстали Волынь, Брацлавщина. А их поддержала Сечь. В конце 1648 г. Запорожский Кош снова возродился. После освободительного похода по Украине сирома вернулась сюда. Куда же ей еще было идти? Здесь был ее дом. Привела с собой товарищей, самых крутых и отчаянных – таких же, как они, потерявших родные хаты, семьи и заразившихся идеей жить по законам «лыцарского братства». Восстановили традиции десятилетней давности. В составе «Гетманщины», как стали называть часть Украины, попавшую под власть Хмельницкого, Сечь стала особым районом, и ее позиция очень много значила. Гетман мог играть в дипломатию, принимать те или иные решения – но будет ли их выполнять Сечь, определяла она сама.

Королевское правительство взывало к Хмельницкому – если уж он возглавляет власть в восточных воеводствах Речи Посполитой, пускай подавляет бунтовщиков. Но гетман эти обращения проигнорировал. Панским орудием против родного народа он быть не желал. Но и общая анархия его абсолютно не устраивала. Хмельницкий продумал и ввел новое устройство Украины. Страну он разделил на 16 полков, полки делились на сотни. Это были как военные, так и административные единицы. В мирное время ими управляли полковники и сотники, а на войну они выставляли войсковые части и подразделения. Столицей гетманства стал не Киев, а Чигирин. Киев к этому времени был центром духовенства, торгового сословия, а Чигирин – казачества. Хмельницкий ввел единые налоги с хозяйств и промыслов, пошлины на ввоз иноземных товаров, кроме военных. Оружие закупалось везде, где только можно, налаживалось его изготовление на месте.

Вокруг гетмана стали один за другим появляться дипломаты разных стран, и каждый пытался перетянуть Хмельницкого в русло своей политики. Под видом венецианского посла приехал эмиссар Ватикана Вимина, уговаривал Богдана воевать с Османской империей. Турецкий султан выражал готовность принять Украину в подданство, приказывал крымскому хану помогать ей. Но Ислам-Гирей не обращал внимания на распоряжения из Стамбула. Польша была ослаблена, и главную опасность он видел в усилении России. Ханские послы в это время ездили в Варшаву и даже в Швецию, предлагали вместе ударить на «московитов». Ислам-Гирей надеялся привлечь к войне и Малороссию, чтобы поссорить ее с русскими. Для поляков такие проекты были совершенно несвоевременными. Государство развалилось, куда уж с царем воевать? Но варшавские дипломаты зачастили в Бахчисарай, со своей стороны подталкивали хана напасть на Россию.

Украине предстояло выбирать, в какую сторону повернуть. А выбор зависел не только от Хмельницкого. На устах у простонародья была единоверная и единокровная Россия, справедливая власть царя. Богатую казачью старшину и киевское духовенство больше устроил бы другой вариант – автономия в составе Польши. Жить примерно так же, как Молдавия, Валахия или Крым в составе Турции. До поры до времени и сам Хмельницкий не терял надежды, что это возможно. Но чем дальше, тем более однозначно он убеждался: казачья православная автономия в Речи Посполитой – несбыточная химера. Католики и паны никогда не допустят ее. Оставался один путь, к России.

Сам ход событий вел Украину к сближению с ней, а правительство Алексея Михайловича было достаточно мудрым, чтобы поддерживать естественный процесс. Украина была разорена войной, множество крестьян погибло или ушло сражаться. Поля остались невспаханными и незасеянными, над страной нависла угроза голода. Спасла Москва, поставляла продукты бесплатно или продавала по дешевым ценам. Воеводы докладывали царю, что из Севска, Рыльска, Белгорода, Комарицкой волости «весь хлеб пошол в Литовскую сторону». Хмельницкий горячо благодарил Алексея Михайловича за то, что «велел их в такое злое время прокормить и… многие души от смерти его царского величества жалованием учинились свободны и с голоду не померли».

Между тем Польша скребла деньги, нанимала солдат, готовила в 1650 г. очередное наступление на Украину. Но в Варшаву пожаловали послы братья Пушкины и с ходу объявили – поляки нарушили «вечный мир» с Россией! Потому что в Поляновском договоре 1634 г. значилось, «чтобы титул царского величества писался с большим страхом и без малейшего пропуска, а вы этого не соблюдаете». Вывалили и «бесчестные книги», привезенные из Варшавы Кунаковым. Потребовали публично сжечь тиражи, казнить авторов, издателей, а также владельцев мест, где располагались типографии.

Паны крутились, как на сковородке. Доказывали, что за книги правительство не отвечает и по польским законам за это казнить не положено. Но русские не хуже их знали порядки в Речи Посполитой – там действовала жесткая цензура. Любые сочинения, которые королевские чиновники и духовенство сочли вредными, сурово преследовались. Насчет ошибок в царском титуле польские дипломаты возражали, что они допущены не в правительственных документах, а в обращениях частных лиц. Пушкины выслушивали и соглашались – ну так в чем проблема? Казните этих лиц, и дело с концом. Сразу и представили перечень, кого казнить: Вишневецкого, Потоцкого, Калиновского…

В сенате сидели не наивные люди, демарши с книгами и титулами они восприняли как целенаправленные придирки. А потом, поспорив и поломавшись, русские послы выдали новый сюрприз. Согласились, что так и быть, можно поладить миром. Но за это поляки должны отдать Смоленск и прочие города, отнятые у России, и приплатить полмиллиона злотых. Иначе «вечный мир» будет расторгнут… Паны были в полном трансе. Москва определенно искала войны! Планы срочно пересматривались, войска перебрасывались к русской границе. Вторжение на Украину пришлось отменить.

Но царское правительство добивалось именно этого. На самом деле оно не стремилось к столкновению, а только серьезно предупреждало поляков. Алексея Михаловича прозвали Тишайшим. В истории России он был одним из самых ответственных государей. Он твердо знал, что державу вверил ему Сам Господь – но Господь и спросит с него. Насколько царь обеспечивал правду среди своих подданных, как заботился о них? Война была крайним средством, когда людям придется идти на смерть и страдания. Ради помощи православным братьям это было бы оправдано. Тем не менее царь считал войну преждевременной. Сперва надо было испробовать иные меры, вдруг их окажется достаточно?

Богдан Хмельницкий по своему складу был другим человеком. Горячим, порывистым, да и опыта у него не хватало. Он поставил на карту все и хотел, чтобы другие поступали так же. Осторожности царского правительства он не понимал, сердился. Ему казалось, что им пренебрегают, трусят. Гетман любил и крепко выпить, во хмелю порой срывался, даже как-то кричал на русского посла: «А я пойду изломаю Москву и все Московское государство, да и тот, кто у вас на Москве сидит, от меня не отсидится». Конечно, эти слова тоже передавались в Посольский приказ, доходили до Алексея Михайловича. Но русские умели быть обидчивыми на «бесчестные словеса» только тогда, когда это требовалось. А к всплескам эмоций гетмана государь и его советники относились снисходительно. Просто делали вид, будто не знают о них.

Ляхи атакуют

В 1650 г. Ислам-Гирей поднял всю орду в поход на Россию. Расположился лагерем на притоке Днепра, реке Орель, слал гонцов к Хмельницкому. Требовал, чтобы и он, как татарский союзник, присоединился к набегу. Но царские воеводы вовремя узнали о подготовке набега. Под Тулой развернулась большая армия боярина Трубецкого. Тут уж татарам пришлось задуматься – пожалуй, поход на север был слишком опасным.

А Хмельницкий вел собственную игру. От ханских приглашений он уклонился – ссылался, что ему угрожают поляки. Но, в свою очередь, звал татар в другую сторону, на Молдавию. В гетманской голове вызрел очередной план, женить сына Тимоша на дочери молдавского господаря Лупула, Домне-Розанде. Таким образом сложится союз малых государств. Малороссия с Молдавией. Глядишь, присоединятся Валахия, Трансильвания. Такой союз сможет быть самостоятельной политической силой, а родство с молдавской династией поднимет авторитет Хмельницкого на международной арене. Лупулу он отписал по-простому, по-казачьи: «Сосватай, господарь, дщерь свою с сыном моим Тимофеем, и тоби добре буде, а не виддашь – изотру, изомну, и остатку твоего не останется, и вихрем прах твий розмечу по воздуси».

Молдавский властитель был совсем не в восторге от перспективы породниться с безродным «мужиком». Его старшая дочь была замужем за литовским гетманом Радзивиллом, а Домна-Розанда считалась красавицей с богатейшим приданым. Да ведь появлялись и кое-какие права на молдавский престол! В общем, она была завидной невестой, и ее руки добивалось сразу несколько высокопоставленных польских вельмож. Сам коронный гетман Потоцкий, его заместитель, польный гетман Калиновский, Иеремия Вишневецкий. Лупул воззвал о помощи к этим женихам, они заверяли, что не оставят в беде господаря и его дочку. Лупул послал Хмельницкому высокомерный отказ.

Но он поступил опрометчиво. Грозный вождь Малороссии шутить не собирался. Он выделил сыну войско. А крымцы прикинули, что набрать пленных молдаван куда проще, чем сражаться с армией Алексея Михайловича, тоже повернули коней.

Польские женихи Домны-Розанды не успели предпринять ничегошеньки. Тимош Хмельницкий с 15 тыс. казаков и 20 тыс. татар бурей пронесся по Молдавии, захватил ее столицу Яссы. Перепуганному Лупулу было уже некуда деваться. Согласился на все. Отстегнул немалую контрибуцию, официально объявил дочку невестой Тимоша.

Поляков подобные дела Хмельницкого чрезвычайно злили. А для того, чтобы поссорить Украину с Россией, они не жалели никаких усилий. Паны «по-дружески» предупреждали царских послов, что нельзя помогать восставшим, ведь они могут заразить мятежным духом русских крестьян. В Москву приезжали посольства из Варшавы – специально для того, чтобы предостеречь, дескать, Хмельницкий – союзник хана, вместе с крымцами готовит нападение на Россию. Привозили настоящие и поддельные копии переписки Хмельницкого с татарами и турками. За эти «услуги» просили, чтобы царь вместе с поляками ударил на Украину, продал продовольствие для польской армии, разрешил ей в ходе боев заходить на русскую территорию.

Но Алексей Михайлович и его бояре не позволили задурить себе головы. «Дружеские» предупреждения оставляли без ответа. Просьбы о содействии вызвали обратный результат – царь запретил любую торговлю с поляками, а с подданных «Гетманщины» распорядился вообще не брать пошлин. В Москве знали и о том, кто именно натравливает крымцев на Россию. К Хмельницкому отправили царских доверенных Лопухина и Степанова, просили достать грамоты Яна Казимира, где он подстрекает хана к войне. Поясняли – нужно, чтобы «Яна Казимира короля неправда и вечному докончанью нарушение было ведомо подлинно». Царю требовались доказательства, что Польша преступила мирный договор. Алексей Михайлович намеревался предъявить их Земскому собору.

Эти меры предпринимались не случайно. Польский сенат уже принял тайное решение воевать, а переговоры с Хмельницким всего лишь «симулировать». Вдобавок умер осторожный канцлер Оссолинский, а при разборе его бумаг нашли письма к казакам покойного короля Владислава. Среди магнатов они вызвали ураган возмущения. Оссолинского заклеймили «здрайцей» – изменником. Стало быть, и Зборовский договор был заключен предателем. Новым канцлером паны провели своего ставленника епископа Лещинского, ярого врага Православия и России. Хмельницкий в это время прислал в Варшаву делегацию. Он, в общем-то, и хотел, чтобы новый канцлер подтвердил Зборовский договор, напоминал о пунктах, которые не были выполнены, – отменить унию, возвратить Православной церкви отнятую собственность, допустить представителей Украины в сенат и на сейм.

Однако обращение казаков лишь подлило масла в огонь. Мятежные «хлопы» смеют указывать высокородным панам и шляхтичам! 15 января 1651 г. разбушевавшийся сейм постановил – поднимать посполитое рушенье. А Калиновский и Лянцкоронский с королевскими наемниками и собравшейся к ним шляхтой сразу же, без всяких объявлений войны, ринулись на Украину. Там догадывались об опасности. Возле границы, в Красном, сосредоточился один из лучших полков Хмельницкого, Брацлавский, под командованием Нечая. Но казаки беспечно бражничали, и их накрыли тепленьких. Нечай погиб, полк разнесли подчистую.

Победители не отказали себе в удовольствии потешиться над побежденными. Жену Нечая признали колдуньей, дико пытали и посадили на кол. Казнили всех пленных, расправились с жителями Красного. Мучили детей, измывались над бабами, и истребили полностью, от мала до велика. Таким же образом уничтожали по пути села, вырезали городки Шаргород и Ямполь. Но в Виннице стоял со своим полком еще один знаменитый повстанческий начальник, Богун. Он уже ждал нападения, укрепился и отразил атаки. А потом подоспела подмога, и врага отогнали.

Россия отреагировала на возобновление кровопролития жестко. Царь созвал Земский собор о «литовском деле». Он открылся 19 февраля 1651 г., и Алексей Михайлович повелел объявить делегатам «литовского короля и панов рады прежние и нынешние неправды, что с их стороны совершаются», а также «запорожского гетмана Богдана Хмельницкого присылки, что они бьют челом под государеву высокую руку в подданство». Высший орган России оказался единодушным – делегаты высказались за разрыв с Польшей и принятие Украины под власть царя.

Но Алексей Михайлович все-таки не вынес на Собор два окончательных вопроса – о сборе чрезвычайного налога на войско и о самом вступлении в войну. Он хотел узнать мнение «всей земли», а полякам дать последнее, самое крайнее предупреждение. Неужели даже такое не подействует? Если нет, ну что ж, тогда и впрямь не грешно будет взяться за оружие. А делегаты, вернувшись по домам, расскажут, что говорилось на Соборе. «Вся земля» узнает о королевских и панских «неправдах», будет настраиваться, что война предстоит справедливая.

Россия взялась помогать украинцам уже открыто. Черниговскому казачьему полку Шохова разрешили пройти через Брянский уезд, из Москвы было велено выделить ему проводников, «людей добрых и знающих», мобилизовать крестьян для починки мостов. 6 тыс. казаков проследовали через российскую территорию, ударили в тыл литовцам, овладели Рославлем и Дорогобужем. В приграничные города направлялись дополнительные силы, и Радзивилл докладывал в Варшаву, что вблизи литовских рубежей «полно московских войск», просил подкреплений.

Однако предпринять каких-то более серьезных мер русские не успели. События развивались слишком быстро. На этот раз панская и католическая пропаганда поработала ударно. Магнаты не отлынивали, вовремя приводили свои отряды, подстегивали мелкую шляхту. Под Люблином в сжатые сроки собралась 150-тысячная армия. Из Рима прислали золотой меч, освященный самим папой. 20 апреля папский нунций Торрес препоясал им короля, присвоил ему звание «защитника святой веры», а всем участникам похода от лица папы отпустил любые грехи, как прошлые, так и будущие. Вытворяй что хочешь!

А вот на Украине до сплочения и общего воодушевления было далеко. Некоторые казачьи предводители завидовали Хмельницкому. Считали, что они ничуть не хуже справились бы с ролью вождя. Другие были недовольны его политикой. Этим пользовались поляки, заводили среди казачьей старшины тайные связи, подкупали противников гетмана обещаниями, золотишком. Нашептывали – зачем заступаться за какую-то чернь? Без нее можно примириться с королем, он пожалует и наградит. Полковники опасались выступать против Хмельницкого, но митрополит Косов отказался благословить казаков на войну. Благословил грек, митрополит Коринфский, ехавший в это время через Украину в Москву. К гетману снова пришел Ислам-Гирей с татарами, собралось 200 тыс. казаков, татар, кое-как вооруженных крестьян. 20 тыс. человек под командованием полковника Небабы Хмельницкий отрядил в Белоруссию, прикрыться от литовцев. А сам с основными силами выступил навстречу королю. В июне сошлись в болотистой долине реки Стырь у города Берестечко.

И в это же время, совершенно некстати, наложилась личная драма Хмельницкого… После победы он вернул себе Суботов, нашел и полячку Елену, увезенную Чаплинским. Она заверила, что по-прежнему влюблена в Богдана. Ее католический брак получался насильственным, а стало быть, недействительным. Елена стала гетманской супругой. Но она оказалась крайне легкомысленной особой. Муж теперь редко заглядывал на хутор, и женушка распахивала объятия другим. Скрыть это было невозможно, доходило и до Хмельницкого, но он страстно любил жену, все слухи и доносы считал клеветой. Зато сын Тимош возненавидел молодую мачеху. К нему стекались сведения, что Елена позорит и обманывает отца, и он решил действовать сам. Когда Богдан уехал с войском, сын задержался, собирая подкрепления, и слуги сообщили – к мачехе пожаловал любовник. Тимош нагрянул, накрыл их в постели. Приказал раздеть их, связать обнявшимися и в таком виде повесил на воротах.

Хмельницкий узнал об этом накануне битвы и был настолько потрясен, что с горя запил. Казаки и татары начали сражение без него, под командой полковников и мурз. Атаковали без общего руководства, вразнобой, понесли тяжелые потери. Хан взбеленился. Вместо легкой победы, как в прошлый раз, он лишился 6 тыс. всадников. Ислам-Гирей был ревностным мусульманином, презирал пьянство, орал на полковников: «Ну что? Проспался уже ваш Хмель? Он обманывал меня нелепыми баснями, будто польское войско слабо и неопытно. Ступайте к нему, пускай идет сперва сам выбирать мед у этих пчел, да пускай прогонит прочь такое множество жал!»

А поляки, отразив натиск, перешли в контратаки, оттесняли казаков в болота. Когда стало совсем тяжело, появился Хмельницкий, очухавшийся с похмелья, но в этот момент вдруг пронеслась весть – татары уходят. Ислам-Гирей без предупреждения снял орду и повел прочь. Хмельницкий передал командование полковнику Джеджалию и поскакал за ханом, надеялся вернуть его. Однако вышло еще хуже. Татары захватили его и силой увезли с собой. Поход они окупили с лихвой. Рассыпались загонами и набирали в полон женщин с детьми – боеспособные мужчины ушли на войну, села лежали беззащитные.

Казаков ошеломили и уход татар, и исчезновение гетмана. Они дрогнули, стали откатываться к притоку Стыри Пляшевке. Командиры все же сумели сорганизовать их, они огородились таборами из телег, и сломить их поляки не смогли. Подступы к возам устлали трупы шляхтичей, солдат, и паны прекратили штурм. Задумали взять казаков измором. Обложили лагерь с трех сторон, с четвертой были речка и топкое болото. Масса измученных людей стеснилась на небольшом пространстве, еды не было. Куда они денутся? Повстанцам продиктовали условия – разоружиться и выдать начальников, рядовым пообещали амнистию. Хотя королевское окружение приняло другое решение: когда сдадутся, перебить всех до единого.

Полковник Богун, сменивший в руководстве Джеджалия, все-таки нашел выход. Приказал собрать все подручные материалы – седла, тулупы, жерди, разобрать на доски телеги. Из них тайно строили плотины и гати через болото. В ночь на 30 июня осажденные начали выходить из ловушки. Полк Богуна выбрался благополучно. Но остальное войско было перемешано, командование утрачено, среди казаков хватало неопытных крестьян. Кто-то счел, что начальство хочет их бросить, кто-то боялся не успеть. Беспорядочные толпы хлынули к гатям, порушили их своей тяжестью, провалившиеся тонули в трясине.

Поляки сперва не поняли, что происходит. А когда разобрались, ворвались в лагерь, принялись рубить мечущихся людей. Бойня шла целый день, пока не стемнело. 300 казаков засели на острове, отбили все атаки. Ян Казимир, восхищенный их мужеством, объявил, что дарует им жизнь. Но они отвергли королевскую милость и продолжали драться, пока не полегли. Из армии Хмельницкого спаслись лишь те, кого вывел Богун, и счастливчики, которым удалось пересидеть резню где-нибудь в зарослях и уйти под покровом ночи.

Добить обескровленную Украину не составляло особого труда. Но… опять сказалось польское разгильдяйство. После победы шляхтичи заговорили, что они устали, поиздержались, пора распускать ополчение. Посол Богданов доносил: «Посполитого де рушенья люди и день в обозе не стояли, все разъехались и без королевского повеления по домам». Уехал и Ян Казимир – посверкать на победных торжествах. В армии остались только отряды магнатов и коронные войска. Возглавили ее Вишневецкий и Потоцкий, двинулись вглубь Украины. По дороге поголовно резали жителей, скот, поджигали селения. Шляхтич Мясковский описывал, что оставалось после них: «Ни городов, ни деревень, одно поле и пепел. Не видать никого живого: ни людей, ни зверей, одних разве птиц в воздухе».

А из Белоруссии наступали литовцы Радзивилла. Против него выдвинулся отряд Небабы, но в нем было много нестойких и неумелых крестьян. Радзивилл разгромил их под Репками, недалеко от Чернигова, и 26 июля занял Киев. Население в ужасе разбегалось куда глаза глядят. Но массовые расправы над мирными жителями дали и другой эффект – совсем не тот, на который рассчитывали каратели. Люди осознавали: пощады им все равно не будет. Ожесточались и дрались насмерть, с отчаянием обреченных. Вокруг казачьих командиров, даже рядовых казаков, возникали отрядики. Мелкие, но их было множество. Радзивилл занервничал – как бы ему не очутиться в окружении. Оставил Киев и ушел на соединение с Потоцким, а киевляне сами сожгли свой город, чтобы в нем не расположились вражеские войска.

Хмельницкий еще из плена послал в Москву своих доверенных Савича и Мозырю, очередной раз просил царя о заступничестве. А потом генеральный писарь Выговский привез хану большой выкуп, и гетмана отпустили. Казалось, все кончено – восстание разгромлено, войско погибло, страна залита кровью. Но в катастрофической ситуации Хмельницкий проявил железное самообладание. Личная трагедия, поражения, смерть товарищей – гетман сумел перешагнуть через все это, взять себя в кулак. По сути, надо было начинать заново, и он начал. Появившись на Украине, призвал людей к оружию, и россыпь отрядов потекла под его знамена.

Армия возрождалась в считанные недели. В каждом городишке паны встречали все более сильный отпор. Загоны повстанцев появились в тылу у них, отбили Винницу, Паволичи, Фастов. В опустошенной стране трудно было достать продовольствие и фураж, польскому войску приходилось подтягивать пояса. Подкреплений из Польши не было. Массы трупов отравляли воздух и водоемы, среди солдат началась смертоносная эпидемия. 10 августа умер самый непримиримый гонитель православных, Иеремия Вишневецкий. Без его железной руки стала ломаться дисциплина. Шляхта и наемники требовали возвращаться по домам, вот-вот могли взбунтоваться, и панам пришлось согласиться на переговоры с казаками.

Они открылись в Белой Церкви, шли долго и трудно. Польская делегация во главе с Киселем даже слышать не желала о подтверждении Зборовского договора. Настаивала на сокращении реестра, автономной украинской территории, урезании казачьих прав. Но в Белой Церкви, кроме делегатов от гетмана, собралась масса казаков. Шумела и потрясала оружием, требовала вернуться к Зборовскому трактату, грозила расправиться и с послами, и даже с Хмельницким, если он согласится на панские условия. Полки повстанцев составляли отдельные делегации, вырабатывали собственные пункты. Переговоры несколько раз прерывались. Киселя и его коллег ограбили, едва не убили. Казаки кричали, что лучше уж воевать, бросались в атаки на стоявшее неподалеку польское войско. Но у них ничего не получилось. Потрепали неприятелей, но и самих побили.

Наконец, 18 сентября 1651 г. был подписан Белоцерковский договор. По сравнению со Зборовским, повстанцы были вынуждены очень серьезно сдать позиции. Казачий реестр сводился к 20 тыс. Из трех воеводств, Киевского, Брацлавского и Черниговского, автономное самоуправление сохранялось только в Киевском. Гетман лишался права сношения с другими государствами, на Украине располагались «на постой» королевские войска. Для народа это обернулось новой полосой испытаний.

Польский командующий Калиновский, сменивший заболевшего Потоцкого, принялся приводить к покорности Брацлавское и Черниговское воеводства, лишенные самоуправления. Вешал, четвертовал, сжигал «бунтовщиков». Под защитой солдат в поместья возвращались шляхтичи. Мстили крестьянам порками и казнями, выколачивали из них разграбленное имущество. Невыплаченные подати за три года восстания объявляли недоимками, заставляли внести их. К бедам добавились голод и моровое поветрие. Жители Украины во множестве потекли через границу, в Россию. Черниговский казачий полк Ивана Дзиноковского ушел от поляков в полном составе. Его приняли на царскую службу, разместили в новой крепости Острогожске. Других селили на Слобожанщине, в районах Оскола, Воронежа.

Поляки возмущались, их послы в Москве жаловались, что беглых «хлопов» тепло встречают на русской земле. Но их протесты оставлялись без внимания, вчерашним подданным Речи Посполитой выделяли землю, давали пособия. Под Ливны и Воронеж стольник Леонтьев привез лично от царя 2 тыс. руб., их требовалось раздать беженцам «всем налицо… сполна без вычету» – на обзаведение хозяйством. Тех, кто посмеет обидеть переселенцев или вымогать с них какую-то плату, Алексей Михайлович сурово предупреждал: «И буде кто чем покорыстуетца, и мы на тех людей за алтын велим доправить по рублю, да сверх тово велим тем людем учинить наказанье безо всякой пощады». А воеводам из Москвы рассылались инструкции, что государь «тех черкас з женами з детями от гонения поляков велел принимать», «держати ласку и привет добрый и ничем черкас не оскорбити и ничего у них из государева жалования и из животов не имати». Напротив, обеспечить их всем необходимым «для их иноземчества и для их бедности, чтоб на вечное житье строились и государю служили».

Переяславская рада

Казалось бы, Белоцерковский договор был для поляков куда выгоднее Зборовского. Но сейм, собравшийся в начале 1652 г., его вообще не утвердил! Та самая шляхта, которая разбежалась из армии после битвы под Берестечко, катила бочки на своих товарищей, до последнего остававшихся в строю. Кричала, что надо было не заключать мир, а добить бунтовщиков. Ян Казимир согласился с разбушевавшимися дворянами. Заговорил о налоге на армию, созыве посполитого рушенья. Как бы не так! «Свободы» немедленно плеснули в обратную сторону. Идти на войну и раскошеливаться шляхте ничуть не хотелось, она напрочь разругалась с королем и провалила его предложения.

В ослеплении своих «вольностей» поляки теряли плоды побед. Украинцев сперва ошеломило возвращение магнатов, расквартирование коронных войск. Но началось не только бегство, возобновились бунты. Русские послы сообщали: «Крестьяне много перебили шляхты, панов своих». А Хмельницкий укреплял пошатнувшуюся власть. Вот он-то с самовольством не церемонился. Разгромил и казнил корсунского и миргородского полковников, вышедших из повиновения. Для видимости призывал исполнять Белоцерковский договор, но в реестр внес не 20, а 40 тыс. казаков. Не прекращал запрещенных по условиям договора связей с Москвой, Крымом, Турцией. Не забыл и свою идею альянса с Молдавией. Напомнил господарю Лупулу – почему до сих пор не выполнил обещания, не отдал дочку за Тимоша? Снова позвал татар и дал сыну казаков, чтобы шел добывать невесту. Лупул-то надеялся, что поражения отшибли свадебные настроения Хмельницкого. Поняв, что это не так, воззвал к полякам.

Два жениха его дочки, Вишневецкий и Потоцкий, успели умереть. Но оставался Калиновский, он заместил коронного гетмана, главнокомандующего Польши. Господарь согласился отдать ему руку Домны-Розанды, только бы избавил от напасти. Тот поднял солдат, разослал призыв к шляхтичам – вступиться за честь венценосной девицы. Собралось 20-тысячное войско. Калиновский привел его к горе Батог возле Брацлава. Но 22 мая 1652 г. подошли казаки с татарами, и защитники господаревой дочки заколебались. Поняли, что схватка предстоит не шуточная, и часть солдат заговорила, что им не заплатили жалованья. Взбунтовались и ушли. У шляхты благородный порыв тоже выветрился, она засобиралась уезжать. Калиновский взбеленился, приказал верной ему немецкой пехоте открыть огонь по беглецам. Шляхта ответила тем же.

Тимош оценил ситуацию, ворвался во вражеский лагерь и перерубил тех и других. Под саблями полегли и Калиновский, и его перессорившееся воинство. Лупулу ничего не осталось делать, кроме как принять «сватов» и обвенчать дочь с Тимофеем. А Украину весть о победе окрылила, народ воспрянул духом. Ян Казимир гневно спрашивал, как казаки осмелились на такое, но Хмельницкий с издевкой назвал битву «шалостью, свойственной веселым людям». Ответил, что сын с приятелями ехал на свадьбу, а по дороге повздорил с другой молодой компанией – с кем не бывает? Зато на панов и шляхту разгром подействовал, как отрезвляющий душ. Его восприняли как вызов, брошенный всей Польше. Склоки угасли. Король сумел возбудить мелкую шляхту, манил предстоящими грабежами, раздачей украинских земель – их предстояло всего лишь очистить от украинских хозяев.

Подключились папа римский, Венеция, Австрия, Франция, слали деньги, по Германии развернулась вербовка наемников. А к Хмельницкому для отвода глаз опять отправили делегацию, обещали королевское милосердие и прощение, если украинцы повинятся, разоружатся и вернутся к работе на помещиков. Тут уж гетман не выдержал, возопил: «Милосердия! Прощения! Да за что? За что?.. Так за этим вы приехали? Что вы, в самом деле, представляетесь простаками? Что вы строите со мною шутки? Долой шутки… Король готовится идти на меня войною, как ему угодно! Желаю, чтобы он был предводителем: я готов его встретить там и тогда, где и когда он захочет».

Россия не прекращала попыток урегулировать конфликт без войны. Ее послы продолжали демонстративные придирки, давали понять, что царь не бросит на растерзание православных. Но осторожность и миролюбие Алексея Михайловича паны расценили по-своему. Утверждались в мысли, что русские только пугают их, а сражаться не осмелятся. На предупреждения обращали все меньше внимания. В Бресте собрался внеочередной сейм, выделил королю деньги, дал ему право на посполитое рушенье. Мало того, сейм официально принял постановление о геноциде. Рассуждали – казаки представляют для Речи Посполитой угрозу вечных бунтов, поэтому требуется полностью уничтожить их. Русские дипломаты доносили: «А на сейме ж приговорили и в конституции напечатали, что казаков как мочно всех снести».

Это постановление уже начало воплощаться в жизнь. Точнее, в смерть и кровь. В марте 1653 г. 15-тысячное войско Чарнецкого вторглось на Украину. Захватило Коростышев, Самгородок, Прилуки. Все население было истреблено. Резали и вешали подчистую, старых и малых, мужчин и женщин. Поляки открыто провозглашали, что необходимо истребить «русских» (т. е. малороссов) до последнего человека.

А Хмельницкий, готовясь к схватке, отправил к царю посольство Бурляя и Мужиловского. Очередной раз просил о помощи «думою и своими государевыми ратными людьми» и о принятии Украины под покровительство. Но еще до того, как посланцы добрались до Москвы, Алексей Михайлович решил: настала пора браться за оружие. Началась мобилизация. 19 марта по уездам были разосланы грамоты стольникам, стряпчим, московским дворянам, им было велено к 20 мая прибыть ко двору «со всей службой». 23 марта государь издал указ воеводам переписать по городам «старых солдат» – отслуживших опытных резервистов. В России к этому времени существовало 15 полков «нового строя» – Алексей Михайлович повелел формировать еще 6 солдатских и рейтарских полков, создавался и первый гусарский полк. В армию призвали «даточных» – по 1 человеку со 100 крестьянских дворов из монастырских, церковных владений. Посланцы Хмельницкого воочию смогли увидеть – Россия поднимается всерьез, и теперь-то от них не скрывали: ответ на их просьбы будет положительным.

Тем не менее Москва в последний раз пробовала образумить поляков. К ним прибыло посольство князя Репнина-Оболенского. Оно повторило массу претензий об ошибках в титуле царя, о «бесчестных» книгах, о неком шляхтиче, грязно бранившем Алексея Михайловича на варшавских улицах. А потом Репнин предъявил ультиматум – государь готов простить Яна Казимира и прочих виновников, но за это король и паны должны вернуться к условиям Зборовского мира с Украиной, возвратить православные храмы, «которые были оборочены под унию», и впредь «не делать никакого притеснения православным». Поляки отмахнулись, даже не стали обсуждать подобных пунктов. Репнин узнал, что уже приняты противоположные решения, вообще искоренить малороссов и православную веру. Тогда он прервал переговоры и объявил, что «великий государь будет стоять за свою честь, сколько подаст ему помощи милосердный Бог».

Нет, даже и открытый вызов в Варшаве всерьез не восприняли. Раззадорили себя – царь блефует, боится Польши. А если и сунется, пусть попробует! Что же касается Хмельницкого, то польские дипломаты нашли у него очень уязвимое место. Его союз с Молдавией на самом-то деле обернулся серьезнейшей ошибкой. Уж какую помощь могли предоставить ему молдаване? Зато три дунайских княжества по-прежнему грызлись между собой. Лупул враждовал с господарем Валахии Бессарабом и князем Трансильвании Ракоци. Поляки связались с ними, навели давние связи с молдавскими боярами. Один из приближенных Лупула, Георгица получил трансильванские и валашские отряды и сверг своего господаря. Тот бежал к Хмельницкому.

А гетману, вместо того чтобы бросить все силы на запад, пришлось выручать родственника. Тимош и Лупул повели 20 тыс. казаков в Молдавию, за ними пошел сам Богдан с армией. Она не понадобилась, сын без особого труда вышиб Георгицу и вернул престол тестю. Отец постоял у границы и возвратился в Чигирин. Но здесь его ждали царские послы Матвеев и Фомин. Впервые уведомили – его просьбы о переходе в подданство России удовлетворены. А через некоторое время стольник Лодыженский привез грамоту: «И мы, великий государь… изволим вас принять под нашу царского величества высокую руку… А ратные наши люди по нашему царского величества указу збираютца и ко ополчению строятца».

Однако отвлечение Хмельницкого на молдавские дела позволило Яну Казимиру сосредоточить у Каменца 60 тыс. наемников, собирать ополчение шляхты. Было намечено сокрушить Украину одновременными ударами с нескольких сторон. Польша заключила союзы с Валахией, Трансильванией, мятежником Георгицей. Литовский гетман Радзивилл должен был идти на Киев с севера, вдоль Днепра. Хотя эти планы сразу же начали давать сбои. Радзивилл докладывал – вдоль границы накапливаются русские, и выступать отказался. Ему не верили, король слал повторные приказы, папа римский даже угрожал ему проклятием. Но к папским проклятиям Радзивилл относился спокойно, он был лютеранином. А уйти на Украину и оставить беззащитными собственные имения литовским панам совсем не улыбалось.

Зато операция в Молдавии удалась как нельзя лучше. К Георгице, венграм и валахам подошел 8-тысячный польский корпус, они вторично выгнали Лупула. Господарь укрылся в крепости Сучава. Тимош с казаками полетел спасать его. Пробился в Сучаву, но окружение за ним замкнулось. Хмельницкий разрывался – куда идти? Навстречу королю или вызволять сына? Легко ли было пожертвовать наследником, кровиночкой, отцовской гордостью? Гетман разделил войско. Одну часть выдвинул прикрыть Украину, с другой поскакал в Молдавию. Он опоздал… В боях за Сучаву Тимош был ранен и скончался. Его подчиненные дрались отчаянно, враги согласились выпустить их из крепости, и Богдан на дороге встретил гроб с телом сына. Смог сказать только одно: Тимош умер так, как и подобает умирать настоящему казаку.

Впрочем, так уж Господь устроил нашу жизнь – посылает испытания, но посылает и радость, светлые надежды. Авантюра в Молдавии провалилась, в Чигирине царило горе, а в это же время, 1 октября 1553 г., в Москве открылся Земский собор. Алексей Михайлович поставил перед ним два вопроса, об отношениях с Речью Посполитой и Украиной. Делегатов от разных уездов и сословий опрашивали «по чинам порознь», но мнение было единогласным. «Против польского короля войну весть» и «чтоб великий государь… изволил того гетмана Богдана Хмельницкого и все Войско Запорожское з городами и з землями принять под свою государеву высокую руку». Обратим внимание на термин – «Войско Запорожское». Напомню, слово «Украина» означало лишь окраину. А украинцы, освободившись от панов, причисляли себя к казакам, и единственным официальным титулом Хмельницкого было звание гетмана Войска Запорожского. Вот и стало оно на какое-то время обозначать всю «гетманщину».

Собор постановил собирать на войну «десятую деньгу», «исполчать» рати. Но предварительную подготовку провели заранее, и дальше пружина стала раскручиваться очень быстро. Уже 9 октября на Украину отправилось представительное посольство – боярина Василия Бутурлина с конвоем из 200 стрельцов и многочисленных дворян. А 23 октября в Успенском соборе было всенародно объявлено: царь повелел и бояре приговорили «идти на недруга своего польского короля» за многие его «неправды».

Тем временем сам недруг, польский король, действовал не лучшим образом. Шляхта, как обычно, съезжалась к нему медленно, в ожидании опоздавших он несколько месяцев простоял на месте. Упустил возможность наступать, пока Хмельницкий метался выручать Тимоша. Наконец, после падения Сучавы к Яну Казимиру подошел осаждавший ее польский корпус с венграми, валахами, молдаванами. Вроде можно было ударить.

Но Хмельницкого гибель сына не вышибла из колеи, а наоборот, будто разбудила в нем скрытые силы. Он снова был таким же народным вождем, как в начале борьбы, – энергичным, собранным. По его призывам вставали казаки и крестьяне. Пришел Ислам-Гирей с крымской ордой. Королевская армия все еще топталась на Западной Украине возле г. Жванца. Казаки и татары обрушились на нее лавиной. Теснили атаками, рассекли польский лагерь надвое, захватили часть обозов, казну, предназначенную для уплаты жалованья. Молдаване, венгры, валахи ударились в панику и укатились прочь. Поляки остались без денег, без продовольствия. Солдаты принялись грабить обозы панов, разбегались. Уже пахло полным разгромом.

Но к Яну Казимиру примчались гонцы – Россия объявила войну. Король безотлагательно известил Ислам-Гирея… Он знал, что делал. Для хана политический расклад в корне менялся. Он сразу прекратил атаки и заключил с поляками сепаратный мир. За это содрал 100 тыс. злотых, король разрешил ему пройтись набегом по Украине. А в переговорах с панами Ислам-Гирей указал, что надо всеми силами удержать казаков от перехода к русским. Заставил поляков подтвердить старый, Зборовский договор. Но внесли и тайный пункт – заставить украинских казаков вместе с ханом идти на Россию. Если же они откажутся, поляки и татары окружат их и перебьют.

Хмельницкий в этих переговорах и составлении Жванецкого договора вообще не участвовал. Но цену крымским союзникам он хорошо знал. Едва ему доложили, что Ислам-Гирей мирится с королем, гетман не стал ждать удара в спину. Немедленно снял казаков с позиций и повел на восток. Татары не рискнули задерживать его. Предпочли хлынуть по селам, за добычей и невольниками. Однако менялась не только военная обстановка, стала меняться сама атмосфера на Украине. До Хмельницкого тоже дошли сведения о решении Земского собора, о посольстве Бутурлина. И сейчас-то он почувствовал себя уверенно.

С дороги гетман рассылал грамоты, созывая в Переяславе раду, объявил «явку всему народу» (разумеется, не всем жителям поголовно, а представителям всего народа). Раньше Хмельницкому, хочешь или не хочешь, приходилось закрывать глаза на бесчинства крымцев. Теперь было иное. Он приказал проучить «друзей», Богун со своим полком кинулся на хищников, побил загоны, разошедшиеся для грабежей, вызволил тысячи пленных. Татары совершенно не ожидали отпора, в страхе разбегались, а хан был настолько поражен, что принялся жаловаться на Богуна… Хмельницкому. Но гетман отписал хану однозначно, отныне он не позволит разорять страну.

А навстречу ему ехало русское посольство. Украинцы смотрели на бодро марширующих стрельцов, на колонну конных дворян, рыдали от счастья. 31 декабря Бутурлина и его свиту торжественно встретили в Переяславе. Сюда стекались делегации большинства украинских городов и полков (а они, напомним, были и административными единицами), персонально были приглашены старейшие и самые авторитетные казаки. Запорожская Сечь после Рождества Христова провела свою ежегодную войсковую раду – и за воссоединение с Россией она проголосовала первой! 3 января 1654 г. в Переяслав привезли ее решение: «Даемо нашу вийсковую вам пораду» – «Даем вам наше войсковое одобрение».

6 января приехал Хмельницкий. При встрече послы вручили ему атрибуты власти, переданные Алексеем Михайловичем, – знамя, булаву, ферязь и шапку. А 8 (18) января 1654 г. открылась рада. Перед ее началом гетман сказал пленным полякам: «Теперь мне кажется, что мы уже навек разлучимся… Не наша вина, а ваша, а потому жалуйтесь на самих себя». На главной площади Переяслава собрались многочисленные делегаты, духовенство, горожане. Хмельницкий обратился к ним, перечислил все государства, с которыми могла бы пойти Украина: Польша, Турция, Крым, Россия. Пояснил: «Царь турецкий – басурманин… Крымский хан – тоже басурманин… Об утеснениях от польских панов не надобно вам и сказывать… А православный царь одного с нами греческого благочестия… Кроме его царской руки мы не найдем благоспокойнейшего пристанища». Выслушав вождя, «весь народ возопил: волим под царя восточного, православного». Полковники обходили ряды собравшихся и «на все стороны спрашивали: все ли тако соизволяете?» Люди отвечали: «Все, единодушно». Рада приняла постановление, «чтоб есми во веки всем едино быть». Русские послы огласили царский указ о принятии Украины в подданство, зачитали текст присяги – «быти им з землями и з городами под государевой высокою рукою навеки неотступно». Простонародье присягало на площади, начальство – в храме Успения Пресвятой Богородицы. При этом «было в церкви всенародное множество мужского и женского полу и от многия радости плакали».

Да и было чему радоваться. Алексей Михайлович своей жалованной грамотой даровал Украине все, чего она только могла пожелать. Она получила автономию в составе России. За Запорожским войском (т. е. Украиной) сохранялись все его права и вольности, в его дела его не дозволялось вмешиваться ни воеводам, ни боярам. Сохраняли свои права и вольности города, землевладельцы, крестьяне. Гетману разрешалось сноситься с другими государствами, кроме Польши и Турции. Он должен был только извещать царя о переговорах с иностранцами. Жителям Украины предоставлялось судиться собственным судом – «где три человека казаков, тогда два третьего должны судить». Они сами избирали гетмана и старшину. Утверждался реестр в 60 тыс. казаков, а если без жалованья, то можно было записывать сколько угодно. Подати собирали местные власти, львиная доля доходов оставалась на Украине, из них содержались администрация и казачьи войска. Русские чиновники только наблюдали, чтобы налоги собирались правильно, и принимали для царской казны, что останется от местных нужд.

После Переяславской рады дворяне Бутурлина разъехались принимать присягу по разным городам. «Летопись самовидца» рассказывала: «Присягу учинили гетман, старшина и чернь в Переяславе и во всех городах охотно с надеждою тихомирия и всякого добра». 17 января царю присягнул Киев. Надежды православных всколыхнулись и в тех областях, которые остались под властью католиков. Монах Суханов описывал, что в Буковине «гораздо рады все, что казаки подклонились под царскую руку». И все-таки нашлось немало противников присоединения к России. Отказалось присягать киевское духовенство во главе с Косовым. Ну что ж, его никто не принуждал, Киевская митрополия еще полвека просуществовала независимо, подчинялась не Московской, а Константинопольской патриархии.

Некоторые полковники приносили присягу отнюдь не искренне, просто боялись идти против Хмельницкого и своих подчиненных. Зато двое самых боевых и отчаянных полковников, Богун и Сирко, встали на дыбы – зачем идти в царское подданство, кому-то кланяться? Мы вольные казаки, а врагов сами одолеем! Яну Казимиру доложили об их настроениях, и король воодушевился. Вот он, долгожданный раскол повстанцев! Направил казачьим предводителям свой универсал: «Дошло до нас, что злобный изменник Хмельницкий запродал вас на вечные мучения царю московскому под нестерпимое ярмо, противное вашим свободам, и принуждает вас присягать помимо воли этому мучителю». Король радушно зазывал их перейти под свои знамена и вступил с солдатами на Украину. Но тут он крепко ошибся. Если Богун и Сирко не желали повиноваться царю, то гораздо меньше они мечтали о кошмарах панских «свобод», Ян Казимир получил от них крепкий отпор.

Вот так Украина воссоединилась с Россией. Но учебники истории почему-то заканчивают описание этих событий Переяславской радой. На самом же деле радой ничего не завершилось. Правительство Алексея Михайловича отнюдь не случайно так долго взвешивало этот шаг, так тщательно готовилось к нему. Принятие Украины в подданство втянуло Россию в целую полосу войн, которым суждено было продлиться 27 лет…

Вместе с Россией

Алексей Михайлович в полной мере сумел приблизиться к идеалу «царя-батюшки». Подданных он опекал и оберегал. Разорившимся крестьянам государство помогало ссудами, чтобы они могли поправить хозяйство, встать на ноги. Кроме приказа Сыскных дел, для борьбы со злоупотреблениями царь учредил Тайный приказ. В нем состояли только чиновники невысокого ранга, негласно проверявшие работу тех или иных учреждений и докладывающие непосредственно государю. А во дворце было устроено «челобитное окно» – каждое утро из него вывешивали специальный ящик, любой человек мог прийти и положить в него свою жалобу. Их читали сам Алексей Михайлович или его доверенные лица, разбирались и принимали меры. За соблюдением правды наблюдали очень строго. Например, крепостные князя Оболенского пожаловались, что хозяин заставлял их работать в воскресенье и «лаял матерно» – царь посадил его в тюрьму, а имение отобрал. А датские послы, возвращаясь из Москвы, сочли, что их везут слишком медленно, начали подгонять ямщиков тычками и пинками. Послы были высокородными дворянами, везли их простые мужики, в Европе такое было в порядке вещей. Но не в России. Ямщики очень удивились подобному обращению, выпрягли лошадей и заявили, что едут жаловаться царю. Чтобы избежать дипломатического скандала, датским вельможам пришлось извиняться, задабривать мужиков деньгами и водкой.

А Россия при Алексее Михайловиче достигла высочайшего подъема. В 1630–1640 гг. в нашей стране бурно шла промышленная революция. По разным городам строились металлургические заводы, полотняные, кожевенные предприятия, оружейные, красильные мастерские, начиналась разработка новых месторождений полезных ископаемых. Ширилась торговля, обогащая казну. Причем Россия стала поставлять на экспорт не только меха, воск и льняные холсты, но и пушки – до 800 орудий в год продавалось в европейские страны «повольной ценой». Все это позволяло формировать, вооружать и содержать сильные армии.

Поляков подводил их традиционный гонор, они пребывали под гипнозом собственной пропаганды. Задирали носы, вспоминая, как они побеждали русских, как заняли Москву, – забывая, чем это закончилось. От России не ожидали чего-то серьезного. Пусть только попробует! А между тем царь сосредоточивал три армии. У Великих Лук – северную, 15 тыс. ратников боярина Шереметева. В Вязьме – основную, 41 тыс. воинов Якова Черкасского, в Брянске – южную, 20–30 тыс. воинов Алексея Трубецкого. Кроме того, к Хмельницкому направили 4-тысячный полк Бутурлина, а 7 тыс. конницы оставили в Белгороде прикрывать «крымскую украину». Северная и центральная группировки должны были наступать по сходящимся направлениям, а южная вместе с украинскими казаками – нанести глубокий удар по польским тылам.

Правда, неприятель опередил. Ян Казимир с 20 тыс. немцев и шляхты разметал казачьи отряды и прорвался к Белой Церкви. Встревоженный Хмельницкий обратился к ближайшему из воевод, Трубецкому, призывал срочно вести к нему русские полки. Писал и к царю, Алексей Михайлович согласился, велел южной армии «итить к Богдану Хмельницкому и промышлять вместе». Но Трубецкой был опытным полководцем, а при дворе он занимал первое, самое почетное место. Он мог себе позволить не следовать буквально царским указаниям. Воевода правильно оценил, что силы врага не так уж велики, малороссы сами с ними справятся. Ломать планы он не стал. Отправил на подмогу лишь 4 тыс. бойцов и пушки, которых не хватало у казаков. А больше и не понадобилось, Хмельницкий с Бутурлиным остановили и попятили поляков.

Даже на войну с Россией Речь Посполитая раскачивалась не скоро. Только в мае собрался сейм, призвал посполитое рушенье, определил военачальников. Коронным гетманом поставил сына умершего главнокомандующего, Станислава Потоцкого, польным гетманом – Лянцкоронского. Великим гетманом литовским остался Радзивилл, польным гетманом – Гонсевский. Но дворяне по привычке разгильдяйничали, Радзивилл писал королю: «И то наказанье и заслепление Божье, что шляхта не единые охоты к сбиранью и деянию отпору неприятелю не чинят».

А русские выжидали только до тех пор, пока подсохнут весенние дороги. 18 мая Алексей Михайлович провел смотр войскам. На поле у Девичьего монастыря выстроились «сотенные головы с сотнями, и рейтарские, и гусарские, и солдатские полковники и начальные люди с полками, и головы стрелецкие с приказами». Колонны зашагали по Москве. Сотнями проходили через Кремль, из дворцового окна их благословлял и кропил святой водой патриарх Никон. Царь лично возглавил поход. Но пока он с отборными ратями двигался к границе, три армии уже ринулись вперед.

На правом фланге Шереметев с ходу взял Невель. Литовское ополчение решило дать бой у Полоцка, его раскидали одной атакой, и город капитулировал. На левом фланге Трубецкому сдался Рославль. А Хмельницкий разбил и выгнал польские отряды, оставшиеся на Украине. Подмоги он больше не просил, наоборот, отправил на помощь царю Нежинский, Черниговский, Стародубский полки и запорожцев – 20 тыс. казаков под началом наказного атамана Ивана Золотаренко.

В центре армия Черкасского овладела Дорогобужем и Белой. 28 июня государевы авангарды показались у Смоленска. Твердыня была сильнейшей. Гарнизон составлял 2 тыс. немецких солдат, 5,5 тыс. шляхты с десятком тысяч гайдуков – военных слуг. Кроме того, вооружили 6 тыс. горожан. Для защиты неприступных стен и башен этого было более чем достаточно. Но горожане воевать не желали. Многие перебегали к царским воинам. Литовский воевода Обухович и комендант Корф ставили по башням немцев и надежных гайдуков с пушками, а горожан размещали так, чтобы держать их под прицелом.

Поляки использовали тактику, обычную для обороны крепостей. Гарнизон должен был сковывать русских, а поблизости встал Радзивилл с 15-тысячным корпусом – бить осаждающих по тылам, доставлять в город припасы и подкрепления, а когда своевольная шляхта все-таки сорганизуется и наберется достаточно сил, навалиться на русских и заставить их уйти. Но и царские воеводы представляли, как будет действовать неприятель. Позволять литовцам разгуливать рядом со своей армией они не собирались. Вокруг Смоленска развернулись осадные работы. Ратники строили батареи, перекрыли все дороги к городу шанцами и острожками. А часть полков во главе с Черкасским выступила на Радзивилла. Хотя авангард состоял из необстрелянных новобранцев, шел легкомысленно, без разведки, на привалах не выставлял охранения. Радзивилл скрытно подобрался к нему по лесам и напал среди ночи. Пленных не брали, убивали и сонных, и сдающихся. Остальные в ужасе побежали, бросили обоз и орудия.

Радзивилл растрезвонил о полном разгроме русских, о тысячах убитых. Хвастался, что жители Орши могут спать спокойно, врага к ним не пустят. Однако масштабы своей победы он беспардонно приврал. Большинство воинов из русского авангарда уцелело. Ошалелые и безоружные, они добрались до своего лагеря. Встретили их, разумеется, не поздравлениями. Иностранные советники предлагали царю ввести за бегство с поля боя смертную казнь, как в зарубежных армиях, и устроить показательную расправу. Но человеколюбие Алексея Михайловича проявилось даже на войне. Он с негодованием отверг суровые меры. Пояснил, что «трудно пойти на это, ибо Господь не всех наделил равным мужеством», да и вообще – с каждым может случиться. Виновных командиров понизили в чинах, кое-кого выпороли, и незадачливых бойцов вернули в строй, за одного битого двух небитых дают. Что же касается утраченных пушек и обоза, то царь писал сестре «радуйся, что люди целы».

А литовцы торжествовали недолго. Разбили они лишь передовой отряд, за ним шел основной корпус Черкасского. Воинов научил горький опыт товарищей, они уже были бдительны. Узнав об их приближении, Радзивилл сразу забыл о собственных обещаниях жителям Орши, бросил город и отступил на юг, к Копыси. Но с юга двигалась и другая русская армия, Трубецкого. Ожесточенным штурмом она захватила Мстиславль, после чего Трубецкой связался с Черкасским и быстрым маршем бросил свои части на Копысь. Нет, «победитель» Радзивилл предпочитал не встречаться с русскими в открытом бою. Он и Копысь оставил, ушел к Шклову. Но теперь его ловили с двух сторон. Черкасский выслал ертаульный (разведывательный) полк Юрия Барятинского. Он был малочисленным, из легкой конницы, но храбро налетел на литовцев. Надеялся связать и удержать противника, но не получилось. Едва показались главные силы Черкасского, Радзивилл сразу прервал бой и откатился еще дальше, к Борисову.

Русские развивали наступление по всему фронту. Северной группировке Шереметева одна за другой сдавались крепости Дисна, Друя, Озерище, Усвят. Южная армия Трубецкого форсировала Днепр, приступом взяла Головчин. Но Трубецкой полагал, что важнее всего разгромить литовское полевое войско. Из Головчина он снова устремился за Радзивиллом. Воины преодолели за два дня 200 км и настигли врага на реке Шкловке, неподалеку от Борисова. К Радзивиллу как раз привел пополнения Гонсевский, у них собралось 20 тыс. пехоты и конницы. А части Трубецкого поредели, кто-то отстал на марше, кого-то оставили в занятых городах. Литовский гетман на этот раз не стал уклоняться от битвы.

Она грянула 14 августа. Трубецкой построил в центре солдатские полки, на флангах рейтар и дворянскую кавалерию. Шляхетская латная конница ринулась в атаку, рассчитывала смять русских неудержимым ударом. Но пехота приняла ее на пики, мушкетеры и легкие пушки расстреливали беглым огнем. Возникла мешанина побитых лошадей и всадников. В ней спотыкались и опрокидывались следующие ряды. А с флангов навалились русские рейтары. Литовцы сбились в кучу, утратили всякое управление, а потом понеслись прочь. Их преследовали, рубили «на семи верстах». Русские потери оказались ничтожными – 9 убитых и 97 раненых. Врага же разнесли начисто. Взяли в плен 12 полковников, захватили обозы, знамена, даже карету, шатер и бунчук Радзивилла. Сам он был ранен и «утек с небольшими людьми». Прискакав в Минск, сумел собрать всего 1,5 тыс. беглецов, остальные его подчиненные либо погибли, либо разбежались по своим поместьям.

Почти одновременно Алексей Михайлович назначил штурм Смоленска. В ночь на 15 августа воины скрытно подобрались к крепости, броском захватили часть стены и Лучинскую башню. Но защитники быстро опомнились, подкатили под башню бочки с порохом и взорвали ее. Днем начался общий приступ, ратники приставляли лестницы, лезли на стены. На них обрушились шквалы огня, кипяток, горячая смола. Царь видел, какой кровью оборачивается атака, и велел прекратить ее. Приступ стоил русским 300 погибших и тысячи раненых. Алексей Михайлович глубоко переживал неудачу, отстоял панихиду об упокоении павших. А для себя он сделал выводы, от новых штурмов отказался. Решил брать Смоленск только осадой. От Вязьмы к нему медленно, с немалыми трудностями подтягивали тяжелые орудия – 4 пищали голландского и несколько штук русского производства. Их установили на подготовленных батареях, и на город полетели пудовые ядра…

Но Алексей Михайлович распространил собственный опыт и на воевод. Начал требовать от них беречь подчиненных. Шереметев в это время подошел к Витебску. В город набилось 10 тыс. шляхты и наемников, а у Шереметева осталось под рукой всего 3400 ратников. Тем не менее Витебск блокировали заставами, предложили капитулировать на почетных условиях. Защитники гордо отказались, а от царя пришел приказ, запрещавший атаки: «Промышлять подкопом и зажогом, а приступати к Витебску не велено, чтобы людем потери не учинить».

Черкасскому без боя сдался Могилев, встретил хлебом-солью. Царь за это удовлетворил все просьбы жителей, сохранил им самоуправление, свободу веры, магдебургское право, освободил от воинской службы. Но потом Черкасский подступил к сильной крепости Дубровна и надолго застрял, польско-литовский гарнизон и наемники-венгры стойко отбивались, а от царя последовал аналогичный приказ: «Промышлять зажогом и сговором, всякими обычаи, а приступати не велено».

Брать города с подобными ограничениями приспособился Трубецкой. Он осадил Шклов, солдаты и стрельцы пробовали залезть на стены среди ночи, но гарнизон оказался начеку и отразил их. Тяжелых орудий у Трубецкого не было, только легкие, разрушить укрепления они не могли. Но воевода распорядился бить из этих пушек «по хоромам» – по жилым домам, чтобы вызвать пожары, а всем воинам «из ружей стреляти беспрестанно», наводить страх на защитников, сшибать их со стен. Это подействовало, горожане пали духом и открыли ворота.

Но удар по тылам, который должен был нанести Хмельницкий, сорвался. Союзником поляков был теперь Ислам-Гирей, украинцам вместо рейдов на Польшу пришлось отражать татарские набеги. Ну а самая страшная угроза обнаружилась не со стороны поляков или крымцев, а там, где этого никто не мог ждать, – в самом сердце России, в Москве. Грузинское посольство завезло туда чуму. Она косила жителей столицы, поползла на другие города. Поляков моровое поветрие порадовало. Ждали, что оно охватит царское войско, заставит отойти от Смоленска. В осажденном гарнизоне рассчитывали и на помощь Радзивилла – он пересылал в город трескучие письма, лгал, будто заманивает русских вглубь страны, разделается с ними, придет под Смоленск и заберет осаждающих «голыми руками». Но царь не стал прерывать операции. Его воеводы отгородились от эпидемии кордонами по дорогам. В осадном лагере собралось уже 32 полка – подтянулись свежие части из России, казаки от Хмельницкого. Бомбардировка гремела непрерывно. В стенах возникали проломы, в городе занимались пожары. А в Смоленске заканчивался порох, ответный огонь слабел.

Горожане прятались по погребам, укреплений не ремонтировали. Шляхта и солдаты тоже отказывались выходить на стены под таким обстрелом, бунтовали, кричали, что дальнейшее сопротивление только погубит всех. Наконец, узнали о разгроме Радзивилла. Надеяться было больше не на что. Литовские начальники вступили в переговоры и подписали акт о сдаче Смоленска. 23 сентября состоялась торжественная церемония возвращения города под власть России. «Воеводы и полковники из Смоленска вышли и государю челом ударили на поле и знамена положили перед ним». Шляхте и иноземцам был предоставлен свободный выбор – выехать в Польшу со всем имуществом или остаться на русской службе. Большинство местных дворян принесло присягу государю. Воевода Обухович и комендант Корф «с малыми людьми» предпочли уехать. Но благодарности от короля и панов они не удостоились, Обуховичу за утрату Смоленска отрубили голову.

А за падением главной твердыни посыпались и другие. Четыре крупнокалиберные «градобойные» пищали отправили из-под Смоленска на плотах к Дубровне. Гарнизон пытался помешать установить их, пошел на вылазку. Но Черкасский хорошо укрепил лагерь, врага загнали обратно в крепость. Открылась бомбардировка, под прикрытием огня солдаты и стрельцы рыли траншеи, приблизились вплотную к стенам. Видя, что деваться некуда, город капитулировал. Но тут уж царь на почетные условия не согласился. Приказал «Дубровну выжечь», горожан выселили, а остатки защитников взяли в плен. Точно так же и к Шереметеву под Витебск подошли от Смоленска высвободившиеся войска, артиллерия. У него собралось 20 тыс. ратников с 20 тяжелыми орудиями. Жестокого обстрела оказалось недостаточно, пришлось штурмовать, и Витебск пал.

Радзивилл собирал ополчение в Минске. Трубецкой выслал на него отряд Долгорукова – 2 солдатских полка, 3 тыс. рейтар, дворян и стрельцов. Литовский гетман не рискнул повторять сражений, увел свое воинство подальше. Малороссийские полки и запорожцы Золотаренко тоже одерживали победы, захватили Пропойск, Новый Быхов. Хотя у них возникли и трения с русским командованием. Белорусским городам и шляхте, добровольно приносившим присягу, царь гарантировал неприкосновенность их прав и имущества. А казаки не особо разбирались, кто покорился, а кто нет, разоряли поместья, грабили. Посыпались жалобы, и государь приказал воеводам поддержать порядок. По селам и местечкам были расставлены караулы стрельцов «для обереганья людей». Золотаренко сердился, спрашивал: «Что ж мы будем есть, если нам хлеба, коров и лошадей не брать?» На это ему намекали, что огромное количество припасов имеется в Старом Быхове, где засели поляки. Но они основательно укрепились, казаки дважды осаждали город, а взять его не смогли.

Осенью эпидемия чумы стала угасать. Царь после взятия Смоленска выехал в Вязьму, а потом вернулся в Москву. А русские отряды разошлись по Белоруссии, овладели Гомелем, Чичерском, Речицей, Жлобином, Рогачевом. Всего же в 1654 г. царские ратники заняли 33 города! По меркам XVII в. успехи царской армии были потрясающими. Варшава, Рим, Вена были в шоке. От голландцев, шведов, датчан шли поздравления. А Константинопольский патриарх Паисий в ознаменование побед православного оружия прислал Алексею Михайловичу великую святыню, Влахернскую икону Пресвятой Богородицы, с которой византийский император Ираклий сокрушил в свое время Персию. Но зимой в ту пору воевали редко. От холодов, непогод, болезней армии несли такие потери, что с ними не сравнились бы никакие битвы. Алексей Михайлович велел разместить гарнизоны во взятых городах, а остальные части отвести на зимние квартиры, дворянам и детям боярским дозволил до весны разъехаться по поместьям.

И все-таки передышки не получилось. Ведь Ян Казимир призвал посполитое рушенье в мае – но оно собралось только к зиме! 45-тысячное литовское войско ринулось в контрнаступление в Белоруссии, а 60-тысячная армия Потоцкого двинулась на Украину. Город Буша отказался сдаться – его захватили штурмом, и солдаты превратились в палачей, истребили 16 тыс. жителей. Такая же участь постигла окрестные местечки и села. Хмельницкий выступил навстречу, завязались кровопролитные бои под Охматовом. Но с гетманом были лишь те казаки, которых быстро удалось поднять, остальные на зиму тоже разъехались по своим городам, хуторам. Поляков было намного больше, они теснили казаков. Те укрылись в гуляй-городе из возов, два дня отбивали атаки. Потом не выдержали, снялись и начали отступать. А к Потоцкому прибыла еще крымская орда. Но казаки успели серьезно потрепать врагов, немало шляхтичей сгинуло в атаках, и их товарищам не захотелось преследовать Хмельницкого. Вместо этого взялись опустошать окрестные села, резали и вешали. Татары таким расточительством не занимались, для них «ясырь» составлял весь смысл войны. Поживились они вволю – угнали всех, кого смогли наловить.

В Белоруссии части Радзивилла подступила к Новому Быхову. Но город держали казаки Золотаренко, и паны знали, что они будут драться насмерть. Посовещались и решили лучше идти на Могилев. 2 февраля литовцы показались возле города. В Могилеве находился гарнизон стрельцов воеводы Воейкова и полк Поклонского из местной шляхты, перешедшей на службу к царю. В последний момент русское командование успело провести к ним подкрепления – 400 дворян, 2 приказа стрельцов и 3 полка солдат. Неприятеля встретили огнем, пиками и саблями, три дня бились на вылазках, не подпуская литовцев к крепости.

Но Поклонский со своим полком изменил и среди ночи открыл ворота. Враги ворвались в город. Русские не растерялись, дружно вступили в рукопашную. Оставив внешние обводы валов, отошли во внутренний острог и закрепились в нем. К ним присоединились многие горожане. Они уже испробовали, как живется под властью царя, и, в отличие от шляхты, предпочитали остаться под ней. Ночью 18 февраля Радзивилл предпринял второй штурм. Государевы ратники и белорусы отбили его.

Не только в Могилеве, но и в других местах православное простонародье принимало сторону русских. Королю сплошь и рядом доносили, что «мужики бунтуются, панов своих не слушают и говорят, что вместе заодно с Москвой». Литовские отряды жестоко карали их. Воеводы отписывали царю, как неприятели, «освобождая» свою территорию, «крестьян мучают и жгут и в полон емлют».

Полки Лукомского и Лисовского, сея смерть и разорение, прошлись по Полоцкому и Дисненскому уездам, 19 февраля обложили Витебск. В Великих Луках стоял корпус Шереметева, он послал на выручку сына Матвея с конницей. Литовцы не ждали, что подмога городу подоспеет так быстро. А русские мчались форсированным маршем и обрушились на них, как снег на голову. Разметали, захватили обоз, знамена, только пленных взяли мало, «а то всех рубили с сердца» – Матвей и его воины видели, что натворили враги по белорусским селам. В такой обстановке Алексей Михайлович приказал боярину Юрию Долгорукову срочно созывать распущенных на зиму воинов, вести в Белоруссию. К Хмельницкому отправил на подмогу полк Василия Бутурлина и Григория Ромодановского. В марте и сам царь возвратился к армии.

Ну а паны в итоге добились успеха только там, где русские растерялись или их застали врасплох – заняли Борисов, Копысь, Оршу, Озерище. От других крепостей их отразили. А героическая оборона Могилева фактически похоронила планы зимнего контрудара. Главные силы Радзивилла застряли, осаждая его. Долбили стены цитадели из орудий, рыли подкопы, закладывали и взрывали мины. 8 марта последовал третий штурм, 9 апреля – четвертый. Оба обернулись для литовцев лишь тяжелыми потерями.

А тем временем русские сосредоточивали те же самые три армии, Шереметева, царскую и Трубецкого. Северная и центральная нацеливались на Вильно. Южная должна была двигаться на Брест, навстречу Хмельницкому, наступающему с Украины. Предусматривались и отвлекающие операции. Чтобы уберечь Малороссию от татарских набегов, Алексей Михайлович поручил донским казакам напасть на Крым. На помощь гарнизону Могилева Алексей Михайлович выслал несколько полков под командованием стольника Леонтьева. Он с ходу разогнал литовские отряды, расположившиеся в Орше и Копыси. Радзивилл узнал о приближении Леонтьева, занервничал. Попытался все-таки взять крепость, 1 мая бросил подчиненных на пятый штурм. Однако их очередной раз побили. Радзивилл сжег пригороды и посады Могилева и ушел восвояси. А защитники после трехмесячной осады встретили присланную подмогу.

Ситуация коренным образом менялась. В тяжелых зимних и весенних боях войска Потоцкого и Радзивилла измучились, было много больных. Шляхта стала разъезжаться по домам. А свежие царские армии возобновили наступление. От главных сил Алексея Михайловича и Черкасского вырвался передовой полк окольничего Хитрово – 5379 солдат и конницы. Он очистил от противника Борисов и устремился на Минск. Литовцы заняли оборону на подступах к городу. Хитрово сбил их решительной атакой, и они побежали. Русские вдогонку за неприятелем ворвались в Минск. Враги переполошились, бросили город, покатились в поле. Только тут опомнились, командиры кое-как навели порядок, и выяснилось, что их значительно больше, чем русских. Построились, изготовились к битве, и Хитрово наткнулся на них «не со многими ратными людьми». Его отбросили, погнали назад. Но он предусмотрительно приказал солдатам закрепиться в городских воротах. Отступил под прикрытие стен, и Минск остался за русскими.

К Хитрово подошли казаки Золотаренко из Быхова, подтягивалась вся армия царя и Черкасского. От Минска повернули на Вильно. Для обороны столицы Литвы Радзивилл и Гонсевский собрали 20 тыс. воинов. Но город был плохо укреплен, никто никогда не думал, что русские доберутся сюда! А горожане перепугались осады и бомбардировки, началось брожение. Бежавший из плена Григорий Петров докладывал, что «мещане виленские приговаривали… город сдать и государевых бояр и воевод встретить с образы и с хлебом от города за 10 верст, потому что им против государевых людей сидеть в городе не в силу».

Радзивилл рассудил, что в таких условиях защищать Вильно будет трудновато. Единственным выходом представлялось не подпускать русских к столице. Он выбрал удобную позицию на левом берегу реки Вилии, приказал строить укрепленный лагерь. Писал королю, умолял о подкреплениях. Но особой надежды на выручку из Польши не питал, одновременно послал делегацию в Ригу, просил помощь у шведов. Однако русские наступали стремительно. В июле вокруг литовского лагеря стали рыскать разъезды казаков и детей боярских. А за ними пылили по дорогам полки.

Виленский епископ вступил в переговоры. Но сразу стало ясно, что это всего лишь хитрость, литовцы увиливали от любых конкретных условий. 29 июля русская армия атаковала лагерь Радзивилла. Его воины стойко отбивались, сражение длилось «от шестого часа дни до ночи». Но натиск не ослабевал, русские утюжили оборону из пушек, повторяли атаки и, наконец, вломились вовнутрь укреплений. Неприятели стали откатываться по мосту на другой берег Вилии. Для прикрытия оставили на верную смерть немецкую пехоту. Ее перебили полностью, но она спасла остатки войска. Когда русские прорвались к переправе, литовцы подожгли мост и оторвались от преследования.

Вильно не осмелился сопротивляться, открыл ворота. Только в городском замке заперся пан Жеромский с отрядом, и его пришлось штурмовать «жестокими приступы». 31 июля замок взяли, в столицу Литвы торжественно въехал Алексей Михайлович. У Радзивилла осталось меньше 5 тыс. человек, он отступал поспешно, уже без боев. А части Черкасского, двигаясь за ним, занимали города – Ковно, Гродно. Казаки Золотаренко переправились за Неман «промышлять под городом Брестом».

Южнее наступала армия Трубецкого. Она осадила Старый Быхов, но овладеть этой твердыней опять не получилось. Гарнизон упорно держался, русские месяц простояли под стенами. Подошли малороссийские казаки, попытались еще раз штурмовать город, но опять неудачно. Походный атаман Иван Золотаренко сложил здесь свою голову. А Трубецкой решил больше не задерживаться. Блокировал Старый Быхов заслонами, а сам выступил на запад. Губернатор Слуцка Петерсон как раз и пытался воспользоваться осадой Старого Быхова, собирал шляхту, наемников. Узнав, что русские двинулись на него, заметался, 28 августа вывел войско навстречу, но его смели мощным натиском, «тех литовских людей и немцев побили многих и секли до города».

Петерсон с оставшимися у него подчиненными укрылся в Слуцке, сдаваться отказался, а крепость была сильной, и Трубецкой не стал тратить времени и сил на осаду. Слуцк, как и Старый Быхов, оцепили заставами, и армия двинулась дальше. На соединение с Петерсоном шел еще один большой отряд литовцев, 29 августа его перехватили у Тинковичей и разнесли во встречном бою. Но к Слуцку стянулись неприятельские силы со всех ближайших городов, они остались без гарнизонов. Почти без сопротивления Трубецкому достались Клецк, Мышь, Ляховичи, Столовичи, Миргородок, Слоним.

Донские казаки поручение царя выполнили очень успешно, принялись клевать крымские улусы. Хану стало не до Украины, и Хмельницкий с полками Бутурлина обрушился на Галицию. Польские замки рушились или сдавались. Коронный гетман Потоцкий отступал – рассчитывал, что шляхта возьмется за оружие хотя бы для защиты собственных владений, начнет стекаться под его знамена. Хмельницкий обложил Львов, а польское войско расположилось неподалеку, возле Слонигородка. Коронный гетман намеревался извне помогать городу, бить по тылам осаждающих.

Против него выделили казаков миргородского полковника Лесницкого и стольника Ромодановского с солдатским и дворянским полками. Потоцкий занял великолепную позицию. Построил укрепленный лагерь, со стороны русских его прикрывало глубокое озеро, справа и слева тянулись леса, болотистые протоки. Поляки выставили посты и чувствовали себя в полной безопасности. Но именно на этом мастерски сыграл молодой русский командир Ромодановский. Сговорился с казаками, они разобрали дома в ближайших деревнях, в ночь на 18 сентября навели через протоки переправу из бревен. Без шума перерезали польские караулы, а воевода немедленно бросил через переправу все имеющиеся силы – остальных казаков, солдат полковника Гротуса, дворянскую конницу.

Потоцкий сперва не понял, что происходит. Узнал о появлении каких-то казаков и выслал лишь отряд кавалерии. Ее сразу же опрокинули. Побитая шляхта прискакала в главный лагерь и заразила его паникой. Русские обходят! Вот-вот выйдут в тыл и прижмут к озеру! Поляки бросили понастроенные ими укрепления и хлынули к Слонигородку.

Ромодановский погнался за ними, приказывал не отставать. Стражники пропустили свое воинство через ворота, а закрыть их не успели, русские влетели в город. Началась потасовка на улицах, вспыхнули пожары. Потоцкий стал выводить свои части из города через другие ворота, начал строить их в поле. Ромодановский тоже провел полки насквозь через город и развернул к бою. Поляки приходили в себя. Как и под Минском, оказалось, что русских меньше. Потоцкий подбодрил свое войско и велел атаковать. Теперь туго пришлось царским солдатам и казакам. На них навалились пехотные роты, раз за разом бросались хоругви панцирных гусар. С трудом осаживали врага огнем, сходились в рукопашных. Но Ромодановский сберег в резерве конницу. Дождался момента, когда его ратники дрогнули, подались назад. Поляки воодушевились, кинулись «дожимать», их строй сломался, и тут-то по флангам ударила дворянская кавалерия.

Враг смешался, натиск захлебнулся. А недавняя паника и бегство не прошли бесследно. Шляхту снова охватил прежний ужас – обходят, окружают. Она покатилась назад. В это время на помощь Потоцкому спешило ополчение из Перемышля, оно вполне могло переломить ход битвы. Куда там! Поляков ослепил страх. Едва вдали показалось облако пыли и какие-то отряды, пронесся крик: «Свежее войско идет на нас!» Это подхлестнуло удирающих. Они уже не слушали сигналов трубы, команд Потоцкого и офицеров, бросали знамена, оружие. Перемышльский отряд увидел, что творится, повернул коней и тоже ринулся наутек. Русские и казаки преследовали, рубили противников, не давая им остановиться. Польская армия была рассеяна, только темнота спасла ее от полного уничтожения.

Это была первая блестящая победа Григория Ромодановского – воеводы, которому суждено будет сыграть важнейшую роль в сражениях за Украину. И который за всю свою жизнь не потерпит ни одного поражения. Хотя Хмельницкий, которого прикрывал Ромодановский, не стал брать Львов. Он, как и раньше, не хотел развивать наступление на польские земли, не хотел задерживаться в Галиции – опасался, как бы хан без него не погромил Украину. Вступил в переговоры, взял с города большой выкуп и снял осаду. Ян Казимир не преминул воспользоваться переговорами, прислал своих представителей, сулил Хмельницкому любые милости, если он разорвет отношения с Россией. Богдан, по своему обыкновению, вел себя весьма самостоятельно, от беседы с королевскими послами не отказался. Ответил не без иронии, что казаки готовы даже стать союзниками Речи Посполитой, если она «признает русский народ свободным, как 10 лет назад признал испанский король голландцев». То есть навсегда откажется от претензий на Украину. А гетман пояснил, что связи с царем он расторгнуть никак не может – если паны этого хотят, пускай ведут переговоры с самим Алексеем Михайловичем.

Но вести переговоры с Россией полякам было совсем не просто. Она была неоспоримой победительницей. Отхватила у Речи Посполитой всю Белоруссию, Литву. Уступать их Алексей Михайлович не собирался. Рассматривал их не как завоевание, а как возвращение исконных русских земель в состав своей державы. В дополнение к имеющимся титулам государь принял новые – «всея Великия и Малыя и Белыя Руси самодержец» и «великий князь Литовский». Мало того, прислал посольство господарь Молдавии Стефан Георгица. Русские победы настолько впечатлили его, что он тоже заключил договор, признав себя вассалом России.

Кстати, как раз в это время внедрился в обиход термин «Малая Русь». Уже было понятно, что обозначать всю Украину «Войском Запорожским» не очень корректно. «Запорожским Войском», или Кошем, называла себя Сечь. А остальная Украина, 16 полковых областей, – это была «Гетманщина», к Сечи она не относилась. Сами себя украинцы именовали «русскими». Но отличались и по административному подчинению, и по наречию, и по обычаям от жителей Московской Руси. Чтобы как-то разделять их, в официальных документах стали указывать «Малая Русь», «малороссы». А для сношений с ними в правительстве был создан Малороссийский приказ.

Удар в спину

Казалось, что поляков остается только добить. В сентябре 1655 г. царь писал сестрам: «Постояв под Вильно неделю для запасов, прося у Бога милости и надеяся на отца нашего великого государя святейшего Никона патриарха молитвы, пойдем к Варшаве!» Но в схватку вмешалась новая сила. Шведский король Карл Х Густав. В ходе Тридцатилетней войны Швеция значительно увеличила свои владения. К ней отошли северные области Германии, она захватила изрядный кусок земель и ряд островов у Дании. Складывалась могущественная Балтийская империя. А разгромленная Польша выглядела чрезвычайно соблазнительным куском. Карл X заключил союзы с Трансильванией, Пруссией и вторгся с армией в Речь Посполитую. На словах он демонстрировал дружбу к Алексею Михайловичу, предлагал стать союзниками, действовать вместе.

Но тайно король вел переговоры с панами, переманивая их под свое покровительство и обещая защиту от русских. Возникла значительная партия во главе с Радзивиллом, стоявшая за то, чтобы передать польскую корону Карлу X – а он побьет и выгонит царские войска. Свежие шведские полки принялись теснить русских, захватывать литовские и белорусские города, уже присягнувшие Москве. Карл отправил своих послов даже к Хмельницкому, соблазнял выйти из-под власти царя и перекинуться к нему. Конечно, такая лживая политика никак не могла понравиться Алексею Михайловичу. А шведские оккупанты в Речи Посполитой зверствовали. Они были воинствующими лютеранами, поэтому разоряли и католические, и православные святыни, изощренно истребляли священников и монахов. Среди польских и литовских панов образовалась и другая партия, обращалась с просьбами о заступничестве к русскому царю.

В сложившейся ситуации Алексей Михайлович оценил, что в первую очередь надо прогнать обнаглевших шведов, а с Речью Посполитой можно будет разобраться и позже. С поляками заключили Виленское перемирие. В 1656 г. царь объявил войну Карлу X и двинул свои армии в Прибалтику. Шведам тоже всыпали изрядно. Не удалось взять только Ригу из-за отсутствия флота. Но русские овладели Дерптом (Тарту), Мариенбургом, Динабургом, Кокенгаузеном, заняли половину Эстонии и Латвии. В этой кампании отличились донские казаки. Они вместе с отрядом Петра Потемкина спустились на лодках по Неве, с налета захватили крепость Ниеншанц, на месте будущего Санкт-Петербурга. Вышли в Финский залив и возле острова Котлин одержали морскую победу, уничтожив отряд шведских кораблей.

А в Польше из-за погромов католических храмов и монастырей против интервентов поднялись и шляхта, и крестьяне, гнали и истребляли шведов. Карл X оказался в затруднительном положении, и с ним удалось заключить перемирие на три года. Часть Прибалтики, занятая царскими войсками, осталась у русских. Польский король Ян Казимир тоже вроде бы не горел желанием продолжать войну. Условились в Вильно начать переговоры о мире. Таким образом, два главных противника были нейтрализованы. Остался третий, Крым. На 1657 г. было намечено нанести решающий удар против хана. Но начали сказываться совершенно иные факторы. Ведь на самой Украине отношение к воссоединению с Россией оставалось очень неоднозначным.

Для простых крестьян, горожан, казаков этот вариант получался самым наилучшим: быть вместе с русскими, а сильная власть царя обеспечит законность и порядок. Но смута на Украине, как и всякая гражданская война, вынесла волну всякой мутной пены, разбуянившейся вольницы, противящейся любому порядку, – для нее было главным погулять и пограбить. А в том административном и военном устройстве, которое ввел Хмельницкий, возвысилась казачья старшина: полковники, сотники. Они быстро превратились в «удельных князьков» в своих владениях, содержали воинские части, привыкавшие повиноваться лично им. Старшина основательно поживилась землями и богатствами панов, угнездилась в их замках и чувствовала себя новыми панами. Вот ее-то российские порядки совсем не устраивали. Многие полковники и сотники прикидывали, что для них было бы куда выгоднее под властью ослабевшей Польши – если их уравняют в правах с польской верхушкой и они станут неограниченными хозяйчиками в собственных полках и сотнях. Лидером старшины стал Иван Евстафьевич Выговский. Он был киевским шляхтичем, королевским ротмистром, под Желтыми Водами попал в плен к Хмельницкому, но перешел к нему на службу. Заслужил его доверие, занял пост генерального писаря – начальника штаба.

Ставка Хмельницкого превратилась в клубок интриг. Старшина пыталась поссорить царя с гетманом, слала на Хмельницкого доносы в Москву, кляузничала послам. Одновременно Выговский и полковники юлили перед посланцами Алексея Михайловича, выклянчивали, чтобы государь утвердил «корысти» и «маетности», которые они себе нахватали. Царскому уполномоченному Василию Бутурлину приходилось стыдить их за такую жадность. Но старшина силилась и Хмельницкого настроить против русских, подорвать симпатии жителей Малороссии к России и царю. Распускались слухи, что Алексей Михайлович собирается примириться с Польшей ценой Украины, вернуть ее панам. Эти слухи не имели под собой никакого основания, но во взбаламученной среде многие верили. Не сидели сложа руки и поляки. Наводили мосты со старшиной, распространяли клевету.

Хмельницкий и без того был недоволен Москвой. Возмущался, что государь присылает мало войск для защиты Украины. А уж с Виленским перемирием с Польшей гетман так и не согласился. Нарушил Переяславский договор, самостоятельно вступил в переговоры со шведами и их союзником, трансильванским князем Ракоци. Заключил с ними союз, обещал помочь Ракоци получить польскую корону, выделить ему 12 тыс. казаков. Русским воеводам, прикомандированным к Хмельницкому, приходилось трудновато. Лавировали, уговаривали, разъясняли. Доносы на гетмана Алексей Михайлович и бояре оставляли без последствий. Альянс с Карлом X и Ракоци с юридической точки зрения квалифицировался однозначно – измена. Но даже в этом случае государь подошел к вопросу взвешенно и внимательно. Он оценил поступок Богдана совершенно правильно – как ошибку вождя, привыкшего видеть события только с украинской «колокольни», сбитого с толку сплетниками и клеветниками.

Никаких враждебных действий царь предпринимать не стал, послал Федора Бутурлина, и тот передал Хмельницкому выговор в очень мягкой форме. В беседах посла с гетманом недоразумения рассеялись, доверие восстановилось. Мало того, Алексей Михайлович поручил Хмельницкому продолжать переговоры со шведами – но при этом стараться склонять их к миру. А украинский предводитель, в свою очередь, представил доказательства коварства Польши: в то самое время, как паны уверяли русских дипломатов в готовности мириться, казаки перехватили гонцов Яна Казимира к турецкому султану. Король предлагал Османской империи союз против России.

Предложение ударить на Крым вдохновило Хмельницкого. Он начал готовиться к наступлению. Государь подкрепил его, отправил 10 тыс. ратников. Второй удар намечался с Дона, туда послали князя Семена Пожарского с войсками. Но и раздрай на Украине нарастал. В Киеве умер митрополит Косов, и духовенство разделилось на «московскую» и «антимосковскую» партии, спорило о преемнике. А вдобавок ко всему заболел Хмельницкий. Он все чаще пролеживал в постели. Дела прибирал к рукам Выговский. Это понравилось далеко не всем. Казачья «голутва» (голытьба, низы) не доверяла старшине. Подозревала, что она поведет Украину совсем не туда. В противовес «шляхетской» возникла «народная» партия, ее возглавил полтавский полковник Мартын Пушкарь.

Разладом в казачьей верхушке пробовали воспользоваться поляки, прислали очередных эмиссаров, чтобы уговорить Хмельницкого отпасть от России. Но он отрезал: «Я одной ногою стою в могиле и на закате дней моих не прогневлю небо нарушением обета царю Московскому». Все мысли гетмана поглотила другая проблема – кто сменит его? После смерти старшего сына, Тимофея, он всю любовь перенес на младшего, 16-летнего Юрия. В отцовской слепоте не замечал, что Юрий нисколько не похож на брата: труслив, лжив, бездарен. Богдан писал к Алексею Михайловичу, просил признать сына его приемником, уговаривал полковников. Что ж, царь не возражал. Он ведь обязался не вмешиваться во внутренние дела Украины. Отвечал – как сами решите, так и будет.

Возглавить поход на татар Хмельницкий уже не мог, поставил наказным (т. е. назначенным) гетманом миргородского полковника Лесницкого, вручил ему знаки власти, булаву и бунчук. В это время Пожарский с отрядами царских воинов и донских казаков подступил к Азову, разметал крымцев, захватил много пленных, в том числе ханских сыновей. Но основного удара, с Украины, не последовало. Казачьему гетману становилось все хуже, полковники готовились сцепиться между собой, и Лесницкий под разными предлогами откладывал наступление.

В июле 1657 г. Богдан Хмельницкий скончался. Была назначена рада для выборов нового гетмана, Выговский и Пушкарь мобилизовывали своих сторонников, но Лесницкий опередил их. Он вдруг объявил, что заранее не признает никакой рады. Ведь Хмельницкий уже передал ему власть и гетманские регалии. Вместо похода на Крым он вернулся в Миргород и начал рассылать универсалы, призывал казаков слушаться только его. Писал, будто царь хочет закрепостить украинцев и он порывает отношения с русскими. Однако на глупой выходке Лесницкого хитро сыграла старшина. Подняла шум, что надо действовать без промедления, побыстрее избрать гетмана. Дожидаться, пока съедется «голутва», не стали, рада получилась узенькая, собрание старшины – и в гетманы протолкнули Выговского.

А он сразу же использовал нападки Лесницкого на Россию, чтобы привлечь на свою сторону «народную» партию. Нагрянул с войском в Миргород, отобрал у самозванца булаву и бунчук, а в наказание заставил поить и кормить пришедших с ним казаков. Хотя и Выговский отнюдь не намеревался оставаться под покровительством Москвы. Он велел полковникам, чтобы присягу приносили ему лично. Многозначительно разъяснял при этом, что царю присягал Хмельницкий, а не он. Даже не удосужился известить Алексея Михайловича о смерти прежнего гетмана и своем избрании, в Москве об этом узнали от русских воевод.

Царь воспринял подобное поведение вполне определенно – готовится измена. Решил серьезно предупредить Выговского. На Украину отправились авторитетные послы – Трубецкой, Хитрово, Лопухин, Матвеев. Все четверо из ближайшего окружения Алексея Михайловича. Гетмана они известили, что за ними идет корпус Ромодановского. Дескать, об этом просил еще Хмельницкий для защиты от татар. Выговский заюлил, обратился к государю, будто Богдан «сына своего и все Войско Запорожское ему в обереганье отдал». Но полки Ромодановского уже вступили на Украину. Встали в Переяславе и Выговского вызвали туда для переговоров.

Он боялся, пытался как-то выкрутиться, два месяца не являлся. Но и русские части не уходили. Наконец гетман не выдержал. Приехал в Переяслав. После этих виляний царское правительство получило еще большие основания не доверять Выговскому. Ему предъявили ряд условий. В целом они повторяли прежний Переяславский договор, но был и новый пункт – царь потребовал, чтобы в нескольких украинских городах находились русские воеводы. Впрочем, они получали очень ограниченные полномочия, им выделялись небольшие отряды. Но присматривать за гетманом было совсем не лишним. А Выговскому так хотелось побыстрее спровадить русское войско, что он согласился со всеми условиями и созвал раду для законных выборов гетмана.

Но и Пушкарь действовал не слишком умно. Он написал царским послам, что рада будет подтасованной, просил назначить другую, и сам в Переяслав так и не приехал. Что ж, для Выговского это стало просто подарком! Он кликнул верных ему полковников, те привели свои полки, вот и рада. А Пушкаря, не прибывшего на нее, Выговский оболгал – дескать, сами видите, наплевал на законы, на приказы послов государя! Перед радой выступил Хитрово, от имени царя подтвердил права Малороссии на самоуправление. Заверил казаков, что государь не стесняет их в выборе гетмана, а духовенство может свободно избрать Киевского митрополита. Царь не возражает, а патриарх Никон заранее благословляет любую кандидатуру. Гетманом рада утвердила Выговского, он принес присягу Алексею Михайловичу. Киевские священнослужители избрали митрополитом архимандрита Печерского монастыря Дионисия Балобана. Вроде все вошло в нормальную колею. Полки Ромодановского получили приказ возвращаться в Россию…

Однако на Украине, как только они ушли, стали твориться дела темные и нехорошие. Выговский начал хватать и казнить предводителей «народной» партии. Пушкарь жаловался в Москву, умолял царя и патриарха самим приехать и разобраться в здешней обстановке. Но сторону Выговского приняли киевские священники во главе с Балобаном, предали Пушкаря анафеме как изменника – сбили с толку и русское правительство, и украинское простонародье. Только Запорожская Сечь поднялась по тревоге, прислала Пушкарю 7 тыс. казаков.

Но гетман тайно сговорился с крымским ханом. А с противником решил разделаться побыстрее, пока не вмешался царь. Вместе с татарами подступил к Полтаве и осадил ее. В это время к нему приехал государев посол Кикин. Ужаснулся и заставил гетмана поклясться, что он не отдаст крымцам жителей. Но Полтаву взяли приступом, Пушкаря убили, по городу покатился погром, резня. Кикин негодовал, кричал: «Где же твоя клятва?» Выговский испугался, в каких тонах это будет доложено Алексею Михайловичу, велел казакам все-таки отогнать татар.

Но в Москве, разумеется, встревожились. Государь повелел Ромодановскому вернуться с войсками на Украину. Задачу поставили как бы нейтральную, идти для «защиты от татар», но ведь татары были союзниками Выговского! Однако и гетман выкручивался так и эдак. Он экстренно погнал к государю гонцов. Докладывал, что он, как верный подданный, подавил мятеж изменников. Теперь обстановка нормализовалась, крымский хан Украине не угрожает, а с мелкими татарскими бандами казаки сами справятся. Алексей Михайлович честно выполнял обещания об автономии. Сами судите друг друга, сами управляйте, как считаете нужным. Если измену искоренили и крымцев удалили, чего же еще желать? Царь допустил ошибку, ввод войск отменил.

А между тем поляки, еще недавно молившие о мире, стали вдруг тормозить переговоры. Русская делегация прибыла в Вильно, ждала несколько месяцев, а посольство Речи Посполитой не приезжало. Алексей Михайлович решил подтолкнуть панов, направил в Литву корпус Долгорукова. В августе 1658 г. он подошел к Вильно. Лишь после этого Ян Казимир прислал делегацию. Но она только произносила пустые речи, переливала из пустого в порожнее, увязла в обсуждении мелочей. А поблизости от небольшого корпуса Долгорукова из 8,5 тыс. солдат и конницы стали накапливаться неприятельские силы. В 15 км от Вильно встало войско литовского гетмана Сапеги, на р. Вилии в 5 км от русского лагеря – войско Гонсевского.

Паны тянули время не напрасно. Передышку в войне они использовали в полной мере. Получали помощь от римского папы, от Габсбургов, восстанавливали разгромленные войска. А кроме того, у них в запасе появилась козырная карта. Они вели тайные переговоры с Выговским. 6 сентября гетман подписал Гадячский договор, возвращал Украину под власть Польши. За это король обещал отменить унию, прислать на помощь 10 тыс. солдат. Самому Выговскому за измену пожаловал Киевское воеводство, Барское староство и достоинство польского сенатора. Гетман укреплял дружбу и с Крымом, пригласил татар.

В Москве о предательстве все-таки узнали. Правительство разослало призыв к казачьим полковникам – низложить Выговского и избрать нового гетмана. Переговоры в Вильно 9 октября были прерваны. Паны были уверены, что они провели русских, скрытно изготовились к удару. Но Долгоруков не позволил им ничего предпринять. У него оказалось уже все выверено, продумано, и он ударил первым. Корпуса Гонсевского и Сапеги стояли далеко друг от друга, и воевода этим воспользовался. Он выслал отряды Волынского и Сукина встать заслонами против Сапеги, укрепиться таборами их телег и рогаток и прикрыть Вильно, а сам 11 октября выступил на Гонсевского. Литовцы тоже вышли в поле, схватились у села Верки. Бились долго и упорно, неприятельская тяжелая конница теснила русскую, но не могла прорвать строй солдатских полков, ощетинившихся пиками и поливавших ружейными залпами. А Долгоруков сберег резервы, два полка московских стрельцов. Уловил момент, когда враг начал выдыхаться, и бросил их в атаку. Шляхта не выдержала и побежала. Литовцев гнали, громили, захватили весь обоз, артиллерию, сам Гонсевский угодил в плен. Сапега так и не смог оказать помощь соратникам, бросил свой лагерь и отступил к Неману.

Но на Украине перешел в наступление Выговский. Стотысячная армия гетмана и крымского хана подступила к Киеву. Изменившие полковники ворвались на белорусские и русские земли, захватили Мстиславль, Рославль, Чаусы. Уже 19 октября, через неделю после своей победы, Долгоруков получил приказ оставить гарнизоны в Вильно и других западных городах, срочно ехать в Смоленск, организовывать отпор новому противнику.

Однако далеко не все жители Малороссии поддержали гетмана. Наоборот, узнавали, что он отдает народ полякам, привел татар, и обращались к русским.

В Киеве стоял небольшой отряд Шереметева, но к нему стекались казаки, горожане, пришли запорожцы. Войско собралось такое, что воевода вышел из города, дал сражение возле его стен. Дрались целый день и Выговского с его татарскими союзниками отогнали, взяли 20 пушек, 48 знамен. А на выручку Киеву уже шли из России полки Федора Куракина и Григория Ромодановского. Города без боя открывали им ворота, встречали хлебом-солью и присягали царю. Казачья «голота» присоединялась толпами. Приезжали и полковники, сохранившие верность России. На зимние квартиры войска остановились недалеко от Киева, русские под Лохвицами, а казаки в Ромнах. По предложению Ромодановского украинская часть армии провела раду и выбрала «гетманом на время» генерального войскового судью Ивана Беспалого.

Ну а поляки своего обещания прислать армию для Выговского так и не выполнили. Он нервничал. Отправил посольство к царю, приносил повинную. Но сам же не выдержал марки кающегося. Соблазнился, что возникло подобие перемирия, – ох как удобно налететь врасплох! В декабре послал наказного атамана Скоробогатенко погромить лагеря Ромодановского и Беспалого. Нет, не удалось, царские ратники и дружественные им казаки оказались начеку, воинство Скоробогатенко отбили.

А в России уже формировалась большая армия Трубецкого. 15 января 1659 г. она выступила из Москвы к границе. Но… царь не хотел завоевывать Украину! Ведь и война-то началась для поддержки и спасения украинцев, по их собственным настойчивым просьбам. Инструкция Алексея Михайловича требовала от воеводы «идти в Переяслав уговаривать черкас, чтобы они в винах своих ему, государю, добили челом, а государь их пожалует по-прежнему». А 7 февраля вдогон Трубецкому были посланы новые инструкции. Государь соглашался даже на примирение с Выговским. При переговорах с ним воеводе дозволялось пойти на уступки – утвердить за гетманом такие же привилегии, какие сулили ему поляки, отказаться от воеводств на Украине, вывести русский гарнизон из Киева.

Трубецкой остановился в Путивле, к нему на соединение подошли и Ромодановский с Беспалым, собралось до 150 тыс. человек. Но русское правительство и командование полагали, что внушительная армия понадобится только для демонстрации. Трубецкой писал к Выговскому, звал на переговоры. Не тут-то было. Гетман настроился совершенно иначе. Он делал вид, будто опять испугался, а сам лишь тянул время. Ждал татар, баламутил казаков и всякий сброд, с 30-тысячным войском появился под Миргородом. В городе подняли мятеж его сторонники, навалились на стоявший там полк драгун, заставили сдаться, ограбили – правда, отпустили живыми.

Трубецкой увидел, что Выговский не намерен мириться, и двинул армию вперед. Но пока он простоял возле границы, гетман успел как следует укрепить Конотоп, перекрывавший дорогу от Путивля вглубь Украины. Буквально под носом у русских туда вошло большое войско полковника Гуляницкого. 19 апреля к Конотопу подтянулся царский передовой полк, 16 тыс. человек – не зная, что в крепости затаились более крупные силы. Предложили открыть ворота, получили отказ и с ходу кинулись на приступ. Но едва ратники приблизились к стенам, под ними взорвалась заложенная мина, из города выплеснулись казаки Гуляницкого и раскидали атакующих.

Подходили остальные русские части, взяли крепость в осаду, расположились лагерем. Трубецкой понимал, что взять Конотоп будет не просто. Ждал, когда по весенней грязи подвезут тяжелую артиллерию, обозы с боеприпасами, при этом снова и снова пробовал вступить в переговоры с Выговским и Гуляницким. А гетман как будто не отказывался. Писал, будто одумался, желает покориться, со дня на день приедет к воеводе. Но чем дальше, тем отчетливее прояснялось, что он лжет. В мае Трубецкой отправил корпус Ромодановского, Куракина и Беспалого «промышлять» неприятеля самостоятельно. В июне в главный русский лагерь прибыла артиллерия, 30 крупнокалиберных орудий открыли огонь по Конотопу, а ратники насыпали земляной вал, начали придвигать его к стенам, готовясь к приступу.

Но было уже поздно. К Выговскому пришел крымский хан Мехмет-Гирей со 100-тысячной ордой и турецкой артиллерией, они спешили к Конотопу. Остановились поодаль, на речке Сосновке, и послали отряд конницы раздразнить русских, выманить из лагеря. Ночью 27 июня гетманские казаки и татары побили караулы, ворвались в расположение армии. Наделали побольше шума, а когда царские воины опомнились и на незваных гостей посыпались пули, они развернулись и поскакали прочь. Прихватили с собой табун лошадей и скот, пасшийся за лагерем.

Трубецкой поднял всю конницу – 20 тыс. дворян и рейтар. Два князя Семена, Пожарский и Львов, повели их в погоню. Понеслись во весь опор, без разведки, абы настигнуть наглецов. Местные жители предупредили: за Сосновкой стоят огромные таборы татар и казаков, но Пожарский отмахнулся. Какие таборы? Наверное, грабители оставили там свой обоз. Сметем одним махом! А отряд, за которым гнались, увел русских за 40 км от Конотопа и еще раз схитрил. Спешился и засел за лесной засекой, показывал, что собирается обороняться. Пожарский тоже спешил полки, послал в атаку. Казаки постреляли, бросили позицию, стали удирать за Сосновку. Русские сели на коней, рванули за ними на другой берег и угодили в «мешок».

Из кустов и перелесков по ним ударили картечью пушки, засвистели тучи стрел. Татары, укрывшиеся в прибрежных зарослях, стали отрезать обратный путь к реке. Масса конницы сгрудилась на поляне, не могла развернуться, каждая пуля и стрела находили цель. Лишь небольшая часть всадников сумела прорваться назад. Остальные очутились в кольце. Дрались несколько часов, их трепали наскоками и расстреливали со всех сторон. Пожарского, придавленного убитой лошадью, захватили в плен. Уцелевшие воины, повыбитые и измотанные, сдались.

Но Выговский заранее договорился с ханом не брать пленных – пускай между казаками и «москалями» нагнетается озлобление, ляжет кровная вражда. Пожарского привели к Мехмет-Гирею. Тот давно точил зуб на князя за разгром своих войск под Азовом. С издевкой предложил выбрать: или принять ислам, получить за это высокий пост и владения в Крыму, или умереть. Последний представитель славного рода Пожарских, племянник освободителя Москвы, не осрамил чести предков. Он плюнул в бороду Мехмет-Гирею и был обезглавлен. Всех сдавшихся, 5 тыс. человек, победители перерезали. Сохранили жизнь лишь князю Львову, но он не вынес жуткого зрелища и сошел с ума. Чудом уцелел толмач Фрол, он-то и рассказал потом, как погиб Пожарский.

А массы крымцев и казаков Выговского покатились к Конотопу. Ускакавшие русские кавалеристы успели предупредить своих, пехота и артиллерия укрылись в укрепленном лагере, нахлынувшую орду покосили и отшвырнули огнем. Но враги перекрыли все дороги, блокировали лагерь. Трубецкой решил спасать армию, идти на прорыв. Чтобы защититься от атак конницы, он приказал строить подвижные «таборы» из обозных телег, двигаться внутри них. Как только полки покинули лагерь, татары и изменные казаки навалились со всех сторон. Но из «таборов» били легкие пушки, гремели залпы мушкетов, отгоняя нападающих. Таким способом войско медленно ползло по дорогам. Достигло пограничной реки Сейм, построило телеги полукругом. Под их прикрытием навело переправу, перешло на русский берег и укрылось в Путивле.

Трагедия на Сосновке ошеломила Россию. Царь оделся в траур, во всех храмах служили панихиды. Но предпринимались срочные меры, чтобы выправить положение. Полетели приказы на Дон – произвести диверсии на крымские улусы. Под Калугой собиралась вторая армия под командованием Долгорукова, ей предписывалось «идти на помощь к боярину и воеводе князь Алексею Никитичу Трубецкому со товарищи на крымского хана и на изменника Ивашка Выговского». Но хан и гетман не рискнули подступать к Путивлю. Это был мощный форпост русской южной обороны, а число воинов у них заметно поубавилось. Да и донские казаки не медлили, их отряды налетели на татарские кочевья, лодки замаячили у Азова.

Едва узнав об этом, Мехмет-Гирей оставил Выговскому 15 тыс. всадников и повел орду домой. Крымцы не упускали возможности окупить поход, по дороге разоряли украинские села. Популярности Выговскому это совсем не прибавило. Он возгордился было победой, однако ее плоды быстро сходили на нет. Отдельно от Трубецкого действовал корпус Ромодановского, Куракина и Беспалого. Гетман послал против него часть войска во главе со Скоробогатенко – его разнесли вдребезги, Скоробогатенко очутился в плену. Тут уж и «победитель» занервничал, с оставшимися у него силами отступил подальше, в Чигирин.

Государевы воеводы взялись и за полковников Выговского, посланных в Белоруссию. Их выгнали из Рославля и Мстиставля. Полковник Нечай и его казаки соединились с поляками, засели в неприступном Старом Быхове. Князь Лобанов-Ростовский осадил крепость, три месяца она держалась под жестокой бомбардировкой, но ночным штурмом русские ворвались в нее, «изменника Ивашка Нечая, и шляхту, и казаков, и мещан живых многих поимали, а достальных многих же в приступное время побили». А на Украине воевода Василий Шереметев выслал из Киева отряды стольников Барятинского, Чаадаева, рейтарских подполковников Скорнякова-Писарева и Шепелева, они заняли и сожгли несколько городов, поддержавших Выговского.

Из Путивля снова выступила армия Трубецкого, получившая серьезные подкрепления. Она соединилась с корпусом Ромодановского. Четыре казачьих полковника, киевский Екименко, переяславский Цецюра, нежинский Василий Золотаренко (брат Ивана, погибшего в царском походе в Белоруссию и Литву) и черниговский Силин, подтвердили, что признают власть царя, «а изменников заводчиков, которые были с Ивашком Выговским, всех побили».

У гетмана осталось только 10 тыс. казаков и татары, он взывал о спасении к Яну Казимиру. Король наконец-то откликнулся, прислал в Белую Церковь отряд Андрея Потоцкого, но у него было лишь 1,5 тыс. воинов. Такая помощь вогнала Выговского в полное уныние. Он стал искать, за кого бы еще ухватиться, и написал турецкому султану. Просил, чтобы он принял Украину в свое подданство. Но об этом прознали казаки Чигиринского, Черкасского и Уманьского полков. До сих пор они сохраняли верность гетману, а теперь взбунтовались. Избрали своим предводителем Юрия Хмельницкого. Татары сообразили, что добычи им больше не обломится, зато под саблю попасть очень вероятно. Быстренько снялись и ускакали на родину. А Выговскому и податься-то было некуда, удрал к Потоцкому.

Казаки двинулись за ним. Их делегация явилась к полякам и настаивала, чтобы гетман сдал свои клейноды, булаву и бунчук. Сражаться Потоцкому совсем не улыбалось, казаков было в несколько раз больше. Да и за кого сражаться, за битого авантюриста? Потоцкий предпочел сделать хорошую мину при плохой игре. Нажал на Выговского, заставил отдать клейноды, а от казаков попросил обещаний, что они за это будут подчиняться Польше. Они согласились соврать, а Потоцкий изобразил, будто поверил им.

А тем временем войска Трубецкого, Ромодановского и Шереметева вступили в Переяслав. Народ встречал их ликованием и колокольным звоном. Братьев Выговского, жену и сына арестовали, отправили в Москву. Юрий Хмельницкий с правобережными полками тоже перешел на сторону русских. В октябре 1659 г. была созвана еще одна Переяславская рада. Она избрала гетманом Хмельницкого. Украинское казачество принесло присягу Алексею Михайловичу. Рада утвердила и поправки к прежнему договору – в пяти городах, Киеве, Переяславе, Чернигове, Брацлаве и Умани, должны были нести службу русские воеводы с гарнизонами. После гетманского мятежа казаки нисколько не возражали против такой меры.

Сразу после рады Хмельницкий повел казаков на крымцев, наказал их за вторжение, погромил улусы, набрал большую добычу. А Василий Шереметев ударил на поляков. Небольшие силы Потоцкого, неосторожно задержавшиеся на Украине, приказали долго жить, воевода их «побил и обоз взял и языки поимал». Выговский бежал в Польшу.

Украина разделяется

В результате правления Ибрагима Безумного, а потом его преемника, слабенького султана Мехмеда IV Османская империя очутилась на грани катастрофы. Злоупотребления перехлестнули все мыслимые границы. Временщики разворовывали казну, продавали на откуп сбор налогов, и разорялся народ. То и дело бунтовали войска, разные города. Власть турок свергли ливанские сепаратисты, арабские повстанцы захватили Басру. Опять косили на сторону три дунайских княжества. Война с Венецией и Австрией тянулась год за годом без всякого результата – деньги на экспедиции «растворялись», вельможи за взятки продавали государственные секреты. Дошло до того, что венецианский флот запросто захватывал острова в Эгейском море, блокировал Дарданеллы.

В народе копилось возмущение, и взрыв восстания назревал в самом Стамбуле. Спасла положение мать султана, умная и энергичная албанка Турхан. Она обратилась к военным, к отуречившейся семье французских ренегатов Кепрюлю. Ради собственного возвышения они были готовы на все. В 1656 г. гаремная клика во главе с Турхан продвинула на пост великого визиря 71-летнего Мехмеда Кепрюлю, его сын Фазыл Ахмед поднял армию. В Стамбуле они устроили жестокую чистку. Взяточников и воров хватали пачками и отдавали палачам. Казнили вельмож, военачальников. Заодно уничтожали и тех, кого считали политическими противниками. Сурово погромили Константинопольскую патриархию, казнили многих иерархов, в том числе патриарха Паисия – его связи с Россией квалифицировали как измену. За короткое время лишилось жизни 60 тыс. человек.

Однако отец и сын Кепрюлю одновременно с расправами повели реформы по оздоровлению государства. В войска назначали новых командиров, в администрации – новых чиновников, и они-то больше не смели своевольничать и хищничать. И оказалось, что Османская империя ничуть не ослабела. Достаточно было навести порядок, как она снова стала одолевать противников, отогнала обнаглевших венецианцев. Подавила сепаратистов Ливана, сожгла непокорные города. А отношения с Москвой новые властители Турции пересмотрели. Пришли к выводу, что присоединение Украины к России опасно для их державы. Русские приближались к Крыму, турецким черноморским городам, балканским вассальным странам.

Регулировать обстановку в Восточной Европе взялась и Франция. Она уже примеряла на себя роль европейского политического лидера. А Турция традиционно была ее союзницей. Влияние французской дипломатии в Стамбуле было очень сильным, а с семейством Кепрюлю они установили совсем тесные контакты. Людовик XIV взял под покровительство разгромленную Польшу, начал помогать ей, посылать деньги. Яну Казимиру поспособствовали навести мосты с Турцией. Поляки отказались от своих претензий на Молдавию, тем более что их прежний ставленник Георгица перекинулся под руку царя. В 1658 г. великий визирь предпринял поход на Дунай, навести порядок в здешних княжествах. Несмотря на собственные тяжелые проблемы, Ян Казимир тоже выделил несколько тысяч воинов. Ради закрепления дружбы. Рать Кепрюлю вместе с поляками прогнала Георгицу и отпавшего от султана князя Трансильвании Ракоци.

Франция выступила и посредницей в переговорах Речи Посполитой со шведами. Обработала обе стороны, помогла заключить мир. Причем сами французы обязались быть его гарантами – в случае нарушения вмешаться вооруженной силой. Теперь Ян Казимир мог не оглядываться на Швецию, на турецкие границы, сосредоточить все силы против русских. В Москве о таких серьезных переменах еще не подозревали. Наоборот, казалось, что положение на фронтах выправилось. Мятеж Выговского на Украине был ликвидирован. Теперь следовало решительными ударами сломить Польшу и принудить ее к подписанию мира. Такие операции запланировали на 1660 г. Предполагалось, что армия Долгорукова будет наступать в Белоруссии, а вторая армия, Василия Шереметева вместе с казаками Юрия Хмельницкого, вторгнется в Галицию. Панам ничего не останется делать, кроме как просить пощады. А татар решили нейтрализовать уже испытанным способом, запорожские и донские казаки совершат набег на Крым.

Запорожцев повел в эту экспедицию кошевой атаман Иван Сирко. Это был один из самых знаменитых казачьих вождей, легенда Сечи. Он родился под Харьковом в семье казаков-эмигрантов. С детства жил рассказами о подвигах запорожцев, а когда подрос, ушел на Сечь. По некоторым упоминаниям, состоял в отряде казаков во Франции (впрочем, эти ссылки не достоверны – скорее всего, они касаются французского офицера де Сиро). Участвовал в восстании Хмельницкого, выдвинулся в качестве прекрасного командира, был назначен винницким полковником. Сирко вынашивал мечты, что Малороссия не должна никому подчиняться, надо превратить ее в подобие огромного запорожского казачьего братства. Поэтому Переяславский договор не поддержал. Но и роль «удельного князька» с интригами и сварами за власть оказалась не для него. Сирко отказался от полковничьей должности и вернулся в Сечь – именно здесь был его мир, его атмосфера.

Он стал строгим поборником запорожских «вольностей» и традиций. Невзирая на отказ присягать царю, врагом России он не был. Просто указывал – Сечь никогда никому не присягает, это традиция. К измене Выговского он не присоединился, держал сторону Пушкаря. А на предложение ударить на Крым охотно откликнулся, повел в поход 5 тыс. казаков. Пошерстили кочевья, ждали донских казаков. Но… последовал неожиданный сюрприз. Заявила о себе Турция. Великий визирь Мехмед Кепрюлю прислал в Азов флот из 33 кораблей, высадилась 10-тысячная армия. К ней подошли 40 тыс. татар, вместе двинулись на Черкасск.

В столице войска Донского в это время находилось 3 тыс. казаков и 7 тыс. ратников, присланных царем. Нагрянувшие турки и татары хлынули было на штурм, но их отбили. По сполоху (тревоге) стали стекаться казаки из других городков, окружали врага, на него посыпались нападения днем и ночью. Неприятели начали отходить, защитники Черкасска вышли преследовать их. Османы укрылись в Азове. Чтобы пресечь выход казакам в море, принялись строить на берегах Дона две каланчи, протянули между ними цепи, поставили пушки. Атаковать многочисленное войско в мощной крепости нечего было и думать, но ведь оно могло снова выйти. Турки связали донцов, удар на Крым сорвался. А хан Мехмед-Гирей, оставив часть своих всадников под Азовом, повел орду на помощь полякам.

Тем временем армия Василия Борисовича Шереметева, 15 тыс. русских воинов и 20 тыс. казаков под командованием полковника Цецюры, уже выступила в поход на запад. Юрий Хмельницкий просил у царя прислать дополнительные подкрепления, к нему отправили корпуса Скуратова и Щербатова. Но они опоздали. Под Любартом Шереметев наткнулся на полчища Яна Казимира и хана, 90 тыс. поляков и татар. Битва была неравной. На русских налетали то крымцы, то панцирные гусары, наваливались шеренги наемников. Шереметев командовал великолепно, его мастерством и доблестью его подчиненных восхищались даже поляки и офицеры-инструкторы, присланные из Франции. Воевода умело маневрировал, организовал отступление. Противника сдерживали арьергарды, отходящие полки прикрылись таборами из телег, ощетинились ружьями и пушками.

Но до русских границ им было куда дальше, чем Трубецкому под Конотопом! Не дойдешь. Непрерывно сражаясь, тащились 30 км, переправились через р. Тетерев, вошли в крепость Чуднов и заперлись в ней. Намеревались продержаться до подхода основных сил Юрия Хмельницкого. Враги ринулись было на приступ, однако у наших воинов оказалось еще достаточно сил, атакующие захлебнулись в крови. Но… поляки уже вели секретные переговоры с Хмельницким. Сулили, как и Выговскому, обширные владения, высокое положение в Речи Посполитой, остаться на Украине полноправным гетманом, но уже под властью короля. Полковники из его окружения тоже были не против «панской» жизни, они подсказывали Юрию, насколько это выгодно, куда лучше, чем оставаться с «кацапами» – т. е. «козлами», это прозвище прилепили к русским, носившим бороды, в отличие от украинцев (а русские прозвали казаков «хохлами» за чуб-оселедец). В результате Хмельницкий изменил настолько же легко, как Выговский.

Цецюре он отправил приказ покинуть Чуднов. Казаки подчинились не все, значительная их часть выбрала остаться с Шереметевым. Но положение осажденных стало безвыходным. Тем не менее, они дрались отчаянно, сдаваться отказывались. Тогда король предложил переговоры и подписал с Шереметевым вполне приемлемое соглашение, что его полки могут свободно уйти на свою территорию. Вроде бы благородно, по-рыцарски… Да уж какое там рыцарство! Ян Казимир нагло обманул. Крымцы расположились в засаде. Когда русские и оставшиеся с ними казаки покинули крепость, растянулись по дороге, на них со всех сторон обрушились татары. Одних перебили, других забирали в плен. Шереметев помчался к полякам, возмущенно требовал выполнения договора, но его схватили и выдали хану.

Победители разделились. Ян Казимир отправил свои войска в Белоруссию. А Мехмед-Гирей повел орду к Хмельницкому. Его казаки, соединившись с татарами, набросились на русские корпуса и отряды, которые прибыли на Украину по просьбам самого гетмана и еще не подозревали о предательстве. Истребляли, забирали в плен. Но полковники Золотаренко, Самко и Брюховецкий отказались повиноваться Хмельницкому. Сирко поднял Запорожскую Сечь и ударил на татар, угонявших «ясырь», освободил часть русских пленных и наловленных по селам крестьян. На Украину двинулась и армия Ромодановского. Но это была единственная боеспособная армия, оставшаяся в распоряжении царя! Рисковать ею в клубке измен Алексей Михайлович не желал, послал строгий приказ остановиться в Сумах и дальше не идти. А когда хан приблизился к русским границам, полки Ромодановского отозвали в Белгород, прикрыть собственную территорию.

В Москве уже осознавали, что далеко не все в казачьей верхушке настроены бороться за веру, за интересы народа. Под этим прикрытием рвутся только к власти. Добывать русской кровью булаву для очередного гетмана Алексей Михайлович не хотел. Не хотел он и проливать украинскую кровь русскими руками. Государь принял мудрое решение: пусть малороссы сами разбираются со своими изменниками – авось поумнеют. Ромодановский поддержал противников Хмельницкого, слал им оружие, пушки, порох. Лучшей агитацией против гетмана стали бесчинства нахлынувших на Украину татар. Вчерашние соблазнившиеся отворачивались от Юрия, города садились в осады. Мехмет-Гирею было, в общем-то, незачем задерживаться здесь. Хан набрал достаточно полона и удалился в Крым. А без него бездарному сыну национального героя сразу стало неуютно, он отступил в Чигирин.

Для нашей страны две катастрофы подряд отозвались чрезвычайно болезненно. Сосновка и Чуднов, подлые нападения на отдельные корпуса и отряды, вырвали из строя 40 тыс. воинов, погиб цвет дворянской конницы. А ведь дворяне обучались воинскому искусству с детства, заменить их первыми попавшимися новобранцами было нельзя. Да и прочие сражения не обходились без потерь. Тысячи ратников получили ранения, лечились. Два тяжелых поражения не позволили завершить войну, она тянулась уже 7 лет. Казна издержалась, денег остро не хватало. У дворян, стрельцов, пушкарей, вынужденных год за годом уходить на войну, разорялись хозяйства, многие не могли вовремя снарядиться на службу.

В результате от гетманской измены выиграл отнюдь не украинский народ. В крупном выигрыше оказались чужеземцы. Крымские рынки переполнились «живым товаром». А поляки восстановили силы после разгрома первых лет войны. Восполнять потери им было легче, чем русским. Они получали деньги от римского папы, из Франции, Германии, от еврейских ростовщиков, по всей Европе вербовали наемников. В Белоруссии они перешли в наступление, обложили со всех сторон маленькую армию Долгорукова. С большим трудом ей удалось пробиться из окружения. Королевские войска взяли в осаду Вильно, Шклов, овладели Мстиславлем и Кричевом, пытались штурмовать Борисов. В Могилеве был организован заговор. Перекупленная городская верхушка и шляхтичи изменили царю, захватили город.

Когда удалось отогнать Хмельницкого, для подкрепления обороны в Белоруссии выступили и украинские казаки. Золотаренко повел туда Нежинский, Стародубский и Черниговский полки. Но вскоре им пришлось вернуться. Весной 1661 г. на Украину опять двинулась орда Мехмед-Гирея. С ней соединился Юрий Хмельницкий и ворвался на Левобережье Днепра. Золотаренко, Самко и Брюховецкий кое-как отбивались. А на Правобережье пошла полная мешанина. Сбитые с толку и запутавшиеся казаки, города, поселяне дрались между собой. Одни стояли за Хмельницкого, другие – против.

Потоцкий доносил Яну Казимиру: «Не извольте, ваша королевская милость, ожидать для себя ничего доброго от здешнего края. Все здешние жители скоро будут московскими, ибо перетянет их Заднепровье, и они только того и хотят и только ищут случая, чтобы благовиднее достигнуть желаемого. Одно местечко воюет против другого, сын грабит отца. Страшное представляется столпотворение. Благоразумнейшие из старшин казацких молят Бога, чтоб кто-нибудь: или ваша королевская милость, или царь взял их в крепкие руки и не допускал грубую чернь до такого самоволия».

Полки Ромодановского по-прежнему стояли в пограничных городах, распылять их в войне, где «одно местечко воюет против другого», было бессмысленно и опасно. Но Россия не оставила своих сторонников, подкрепляла воинскими отрядами, артиллерией. А донские казаки атамана Яковлева принялись клевать крымцев, отвлекая от Украины. Казачья смекалка помогала преодолевать турецкие каланчи и цепи. Переволакивали лодки в Миус и выходили в море по этой реке. Прорывались и мимо Азова, мимо сторожевых башен, перекрывших Дон. Выбирали темную и дождливую ночь, чтобы часовые попрятались, и пускали по воде бревна. Они бились о цепи, турки поднимали тревогу, светили, палили из пушек. Когда успокоятся, пускали второе бревно, третье. А когда охране надоест, перетаскивали через цепь челны.

На бедах и затруднениях России в полной мере сыграла Швеция. Она принялась откровенно шантажировать Москву, угрожая выступить на стороне Яна Казимира. Демонстративно засылала послов в Варшаву, предлагая помощь тому, кто больше даст. Один из ведущих российских дипломатов, Ордин-Нащокин, требовал заключить мир с Польшей, возвратив ей Украину, и воевать против шведов, за выход к Балтике. Однако Алексей Михайлович его предложения отверг. Он прекрасно понимал разницу между изменами старшины и надеждами украинского простонародья. Ответил, что вернуть православных под католическое иго было бы величайшим грехом. «Какое оправдание примем мы, если допустим это?»

Пришлось пойти на уступки шведам. 21 июня 1661 г. был подписан Кардисский мир. Россия была вынуждена отказаться от всех приобретений в Прибалтике, восстанавливалась довоенная граница. Измены Выговского и Юрия Хмельницкого перечеркнули плоды одержанных побед. А ситуация на польском фронте ухудшалась. Царские гарнизоны в Вильно, Ковно, Борисове, Быхове очутились уже в глубоком тылу врага. По сути, они были обречены. Но они отказывались сдаваться, упорно отбивались – и связали силы неприятеля, спасли Россию от польского вторжения. В Вильно князь Мышецкий удерживал всю армию Яна Казимира пять месяцев. В Борисове русские солдаты и стрельцы оборонялись два года! Только после того, как иссяк порох и совсем не стало еды, вступили в переговоры. Но и врагов они вымотали и измучили. Сапега согласился выпустить их на почетных условиях. Русские ушли непобежденными, с оружием и знаменами, увезли обоз со всем имуществом и благополучно добрались к своим.

Для помощи осажденным гарнизонам, отрезанным в Белоруссии, формировалось войско боярина Долгорукова. Но его пришлось перенацеливать не на запад, а на юг – в январе 1662 г. крымский хан вместе с войском Юрия Хмельницкого напал уже не на украинские, а на российские земли. Хотя пограничные крепости содержались в полном порядке, и ратники в них сидели умелые. Мехмед-Гирей подступил к Путивлю, но его отбросили. Тогда он отрядил гетманских казаков и часть орды под началом хана Ширинского, послал к Севску и Карачеву. Они принялись разорять слободы, нахватали полона, но воевода Бутурлин стянул воинов из нескольких городов и крепко всыпал грабителям, хан Ширинский попал в плен. После этого Мехмет-Гирей понял, что в России невольники достаются слишком дорогой ценой, предпочел возвратиться в Крым. А после ухода татар и Хмельницкий поспешил убраться за Днепр.

Левобережные казаки объявили Юрия изменником и отстранили от гетманства. Но как только заговорили, кого избрать вместо него, чуть не передрались между собой. Претендовали сразу трое: Самко, Золотаренко и Брюховецкий. Все трое звали на раду Ромодановского с войском – каждый надеялся, что русские примут его сторону. Наконец, охрипнув от споров, решили «отдаться на волю царского величества, кого он, великий государь, пожалует в гетманы». Однако и такой выход был слишком опасным. В Москве понимали – если поддержать одного кандидата, другие могут превратиться во врагов. Опять же, Хмельницкий и польская пропаганда не преминут поднять шум: царь нарушил обещания о «вольностях» Украины, сам назначает гетмана!

Алексей Михайлович деликатно уклонился от вмешательства в полковничьи споры. Повторил, что определять гетмана – полное право казаков. На левобережную раду он прислал не Ромодановского, а стольника Змеева, сугубо в качестве наблюдателя, и удалось избрать только «временного» гетмана, Самко. А для выборов «настоящего» гетмана созвали полноценную раду в Переяславе, пригласили на нее представителей всех городов и полков Украины. Вот тут-то Хмельницкий забеспокоился. Повлиять на решение рады он задумал самым прямолинейным способом – захватить Переяслав. А те, кто пойдет с ним захватывать, вот они-то как раз и станут «радой», проголосуют за Хмельницкого!

Низложенный гетман явился к городу с войском и с ходу кинул его на приступ. Горожане и казаки Самко заперли ворота, встретили атакующих пушками и кипятком. Но Хмельницкий не уходил, решил взять Переяслав измором. К нему прибыло несколько тысяч татар. Да и польский король надумал поддержать союзника, прислал корпус своей конницы. Что ж, в такой ситуации царь рассудил – пора сказать свое слово. Приказал Ромодановскому выступать.

Узнав, что приближается русская армия, Хмельницкий предпочел не встречаться с ней. Снялся и отступил к Каневу. Но теперь его уже не намеревались отпускать восвояси. Ромодановский повернул следом, из Переяслава вывел казаков Самко. Юрия прижимали к Днепру. Он остановился, окружил лагерь телегами, начал окапываться и укрепляться. Но его казаки, татары и поляки не доверяли даже друг другу, расположились тремя отдельными станами. Ромодановский этим воспользовался. Он послал Самко атаковать Хмельницкого, а полки русской конницы нацелил на поляков. Шляхта вела себя беспечно, рыть землю для укреплений ленилась. К ней подобрались скрытно, налетели и вырубили почти полностью.

Воевода сразу же перебросил своих рейтар и драгун на татар. Но крымцы уже узнали, что произошло с поляками. Заметив, что русские готовятся навалиться на них, они бросили союзников и поскакали прочь. Подчиненные гетмана укрепили свой лагерь гораздо лучше, чем шляхта. Казаки Самко два часа наседали на него и не смогли прорвать оборону. Тогда Ромодановский поднял в атаку свежие русские части. Неприятелей сбили с позиций, погнали к Днепру. Одни сдавались, другие прыгали в реку, многие тонули. Сам Хмельницкий едва сумел ускользнуть, спрятавшись в лесу. После победы Самко хотел сразу провозгласить себя гетманом всей Украины, но преступать традицию и принимать гетманство без рады Ромодановский ему не позволил. Указал, что сейчас не время думать о титулах и регалиях, надо воевать.

Обстановка на Правобережье Днепра оставалась смутной и неясной. Воевода отправил туда на разведку отряд полковника Приклонского, а сам со всей армией двинулся вниз по левому берегу. Приклонский, разгоняя мелкие отряды противника, прошел Черкассы, направился к Чигирину. Но на правом берегу объявился и Хмельницкий. Принялся мутить казаков, что на них идут «москали». Воззвал к хану, и Мехмед-Гирей откликнулся без промедления, союзник был очень уж выгодный. Спасать Юрия помчалась вся татарская орда. Приклонский вовремя обнаружил, что на него надвигаются массы конницы, и повернул к днепровским переправам. Ромодановский прикрыл его, выставил возле самой воды артиллерийские батареи. Ядра отогнали неприятелей, и разведка переправилась на свой берег. Армия встала в Лубнах, готовая защищать Левобережье, но Хмельницкий и хан соваться за Днепр не отважились.

Хотя оказалось, что Мехмед-Гирей выступил единственной опорой Хмельницкого. После разгрома он утратил всякий авторитет. Под его знамена больше не желал идти никто. Хан увидел, что помогать-то некому. Чтобы не возвращаться без добычи, повел татар грабить правобережные города и села. Это отвратило от Юрия последних сторонников. Поляки оценили – от подобной фигуры пользы больше не будет, и тоже не хотели иметь с ним дела. Хмельницкий совсем пал духом, отрекся от гетманства и постригся в монахи.

Это вылилось в очередной раунд борьбы за гетманскую булаву. На Левобережье три кандидата вновь бодались между собой. А правобережные казаки не желали знать левобережных полковников, тут появились свои претенденты. Напомнил вдруг о себе Иван Выговский. За измену король с ним расплатился. Он поселился в пожалованном ему имении в городе Бар, пытался козырять сохранившимся за ним званием сенатора, сам себе придумал титул «Великого гетмана коронного». Околачивался в королевских и панских приемных, но с ним не считались, относились пренебрежительно. Когда он пробовал конкурировать с Юрием Хмельницким, паны грубо цыкнули на него, чтобы не мешался и не вносил раскола в ряды предателей. Откровенно предупредили, что пресекут подобные попытки «даже посредством его смерти».

А после отречения Хмельницкого поляки сделали ставку на зятя Выговского, Павла Тетерю. Он был назначен гетманом от имени короля, подтвердил Гадячский договор о возвращении Украины в состав Польши. Своего тестя Тетеря посылал подальше, не намеревался даже близко подпускать к казачьему руководству. Тогда оскорбленный Выговский задумал очередную авантюру. Отправил гонцов в Москву, предлагал взбунтовать казаков против Тетери и объединить Украину под властью царя – если его опять сделают гетманом. Но поляки пронюхали об этих пересылках. Выговского арестовали, лишили сенаторского звания и всех привилегий, без всякого суда он был казнен.

Гетманская смута на Украине дополнилась еще и церковной. Местное духовенство обвинило Киевского митрополита Балобана в том, что он поддерживал Выговского и наводил мосты с Польшей, сместило и избрало вместо него Черниговского епископа Лазаря Барановича. Но он открыто объявил, что не намерен подчиняться Москве, отправил послов в Стамбул. России такой деятель совсем не понравился. В патриархию вызвали нежинского протопопа Максима Филимонова, посвятили в сан епископа под именем Мефодия и послали в Киев местоблюстителем митрополичьего престола. Однако его не признало украинское духовенство.

Раду для выборов гетмана удалось созвать только в июне 1663 г., в Нежине. Но правобережные полковники даже не прислали своих делегатов, объявляли, что у них уже есть гетман – Тетеря. Фактически Украина раскололась надвое. А из левобережных полковников особенно активно готовился к выборам Самко. Подкупал старшину, поил и уговаривал казаков, засыпал Москву доносами на соперников. Но он перестарался. Его интриги всех достали, люди от него отворачивались. Совершенно неожиданно рада избрала гетманом не его, а Ивана Брюховецкого. Он происходил из семьи нищего шляхтича, примкнул к казакам, выделился удалью в боях, представительным видом, голосом. Однако по характеру и он оказался далеко не ангелом. Был человеком очень не умным, мелочным, злопамятным, и первое, что он сделал, – обвинил в измене своих соперников, Самко, Золотаренко и их помощников. Осудил и казнил – быстренько, одним махом, пока русские не вмешались.

В Москве насторожились, но смолчали: ведь право суда на Украине царь даровал самим малороссам. Да и ссориться с Брюховецким было не время. Осенью 1663 г. Ян Казимир изготовился к решающему удару. Царя он пытался убаюкать, писал ему, что готов мириться. Но в Белоруссии сосредоточивалась армия под командованием Сапеги и Паца, а сам король с главными силами двинулся на Украину. К нему присоединились хан с крымской ордой, казачье войско гетмана Тетери. Брюховецкому пришлось очень туго. Он с трудом отбивался, молил воевод о спасении, жаловался Алексею Михайловичу на Ромодановского, что тот медлит, не идет на помощь.

Что ж, Россия к этому времени успела полностью оправиться от поражений. Ценой невероятных усилий, огромных затрат она формировала новые армии. Начинала она войну с 15 полками «нового строя» – теперь их было 75. Переформировывались и перевооружались новейшими мушкетами стрелецкие части. Появились и первые гвардейские, «выборные» полки генерал-майоров Кравкова и Шепелева. Наращивалась артиллерия. На границе сосредоточились три свежие, мощные группировки. В Смоленске – корпус «большого воеводы» Черкасского, в Путивле – Куракина, в Белгороде – Ромодановского. Но углубляться на Украину значило увязнуть в боях за города и местечки, распылить собранные войска. Русское командование правильно рассчитало, что закрепиться там поляки все равно не смогут. Ромодановский послал гетману отряд Хлопова и несколько артиллерийских батарей, а основные силы выжидали подходящего момента. Стояли на своей территории, возле складов с припасами.

Ян Казимир захватил 13 городов, но осаждать и штурмовать украинские крепости можно было годами, а войскам требовалось платить, да и снабжать армию в разоренной стране было все тяжелее. Ну а царское правительство нанесло первый удар не по неприятельским полчищам, а по глубоким тылам. К донскому атаману Яковлеву прибыли калмыки и несколько драгунских полков Григория Косагова. Навстречу им выступили из Сечи запорожцы Сирко. Вместе ворвались на Крымский перешеек и сожгли Перекоп. Хан сразу переполошился и увел татар. Но Яковлев, Косагов и Сирко ждать его не стали, отправились на запад, за Днепр, взяли Чигирин, пошли по Бугу и Днестру. Теперь переполошились шляхтичи и казаки Тетери, резко возросло дезертирство.

Королю стало ясно, что задерживаться на Украине ему больше не стоит – иначе его армия может просто растаять. Он опять принялся темнить. Отправил в Москву гонцов, что согласен на переговоры о мире и своих послов он скоро пришлет в Брянск. Но вместо послов в январе 1664 г. сам Ян Казимир повернул на север. Задумал соединиться с армией Сапеги и Паца и вторгнуться в Россию. Хотя его обманы не прошли. Врага четко отслеживали, и тут-то вступили в дело свежие русские корпуса. К Брянску, наперерез противнику, выдвинулись части Куракина, Черкасский выслал авангард Юрия Барятинского и следом шел сам с «большим полком». Сапегу и Паца остановили и отбросили.

А король застрял под Глуховом. Стрельцы Авраамия Лопухина и казаки глуховской сотни встали насмерть, отразили несколько приступов. Но на выручку им уже спешил из Белгорода воевода Ромодановский, с Украины подходили казаки Брюховецкого. Ян Казимир решил дать битву. Выстроил в поле немецкую пехоту, шляхетскую конницу. Что ж, Ромодановский принял вызов. Сражение длилось целый день. С обеих сторон гремели пушки, польские гусары сходились в Сече с рейтарами и казачьей конницей. Неприятель выдыхался, его атаки слабели. Наконец, король приказал отступать. Но Ромодановский не позволил ему оторваться, быстро перестроил полки и бросил вперед. Поляков прижали к берегу Десны и принялись громить. Враги бросали пушки, обозы, стали уходить по тонкому мартовскому льду. По нему ударила русская артиллерия, взламывая полыньи. Воины проваливались и тонули… От королевской армии уцелели жалкие остатки. Бежали, замерзали, отставших истребляли казаки. Ромодановский за эту победу был пожалован в бояре.

Разгром короля вызвал внутренние свары в Речи Посполитой, шляхта подняла «рокош», и Ян Казимир наконец-то согласился начать переговоры. Под Смоленском съехались делегации, и на западных рубежах выстрелы прекратились, установилось неофициальное перемирие. Но не на Украине. Здесь страсти продолжали бушевать пуще прежнего. Страшное поражение под Глуховом прокатилось эхом на Правобережье. Против Тетери, погубившего множество казаков в угоду панам, поднялось общее восстание. Гетманом себя провозгласил Степан Опара. Его разбили и казнили в Варшаве. Но даже Ян Казимир прикинул, что надо сделать Тетерю «козлом отпущения», пожертвовать этой фигурой. Сместил его и назначил гетманом Михаила Хоненко. Но формальные перестановки не дали нужного результата. Большинство казаков отказалось признавать польских ставленников – уже поняли на своей шкуре, куда они поведут и чем дело кончится.

Но и Брюховецкому правобережная старшина подчиняться не желала. Она выдвинула в гетманы Петра Дорошенко. К полякам он ни малейщих симпатий не питал, да и видел, что они совершенно не ценят своих сторонников и помощи от них не дождешься. Однако и подданство царю его не устраивало. Он задумал новый поворот – отдаться туркам. А в Стамбуле после смерти великого визиря Мехмеда Кепрюлю его пост унаследовал сын, Фазыл Ахмед Кепрюлю. Он был помощником отца, разделял его проекты усиления Османской империи, новых завоеваний. Для таких планов обращение Дорошенко оказалось просто подарком. Послать армии на север великий визирь пока не мог, еще продолжалась война с Венецией и Австрией. Но султан Мехмед IV ответил Дорошенко милостивым согласием принять его в число «невольников Блистательной Порты». Крымский хан получил приказ помогать ему.

Дорошенко со своими казаками и татарами полез на Левобережье. А здесь многие были недовольны Брюховецким. Перекидывались на сторону правобережного гетмана, закипели бои. Опять горели города и местечки, стирались с лица земли села. С помощью царских гарнизонов Брюховецкий кое-как сумел выгнать врагов. В сентябре 1665 г. он первым из гетманов нанес визит в Москву. Алексей Михайлович принял его радушно, пожаловал в бояре. Подправил и титул, Брюховецкого стали называть уже не гетманом Запорожского войска, а гетманом Русским. Сопровождавшие его делегаты казачьей старшины Филиппов, Цесарский, Забелло, Гречанин, Шикеев, Федяненко, Константинов, Романенко, Винтовка, Гамалея и Дворецкий были произведены в думные дворяне. Однако гетман и его приближенные чувствовали свое положение на Украине очень и очень шатким. Они задумали обеспечить более прочную опору за счет России, а для этого привезли «московские статьи». Сами же просили ограничить дарованную им автономию.

В этих «статьях» подтверждались «стародавние казацкие права и вольности», но предлагалось Киевских митрополитов ставить из Москвы, государю «пожаловать» украинские города, послать туда «воевод и ратных людей». И если раньше подати собирались местными властями в пользу гетмана, то теперь он просил направить русских чиновников, чтобы «денежные и всякие доходы собирать в свою государеву казну». Впрочем, это объяснялось просто. На самом-то деле разоренная Украина никаких доходов не давала, вот Брюховецкий и уступил их царю, а взамен хотел побольше войск. Но себя лично он не забыл. Бил челом, чтобы государь нашел ему невесту из знатного рода, подарил в вечное владение земли в Стародубском уезде, а невесте в «приданое» выделил вотчины около Новгорода-Северского.

Ну что ж, если казаки сами отказывались от некоторых прав, царь и бояре не возражали, приняли статьи. Алексей Михайлович удовлетворил и пожелание насчет женитьбы, сосватал Брюховецкому племянницу боярина Долгорукова. Мелкому дворянчику предоставили честь породниться с Рюриковичами! Начались веселые пиры. Правда, вслед за царской милостью кое-кто испробовал царский гнев. В гостях у Долгорукова новоиспеченный думный дворянин войсковой писарь Шикеев вполне по-украински упился вдрызг, затеял безобразнейшую драку и за это отправился в ссылку. А Брюховецкий торопил столь выгодную свадьбу, уговаривал, чтобы его «не отпускали не женя». Однако невесте и ее родным эдакий жених вряд ли понравился. Девушка поставила условие – она выйдет замуж, когда на Украине установятся мир и порядок. Но до мира и порядка там было далеко. На Левобережье опять ворвался Дорошенко, и Брюховецкому пришлось срочно уезжать, свадьба отложилась на неопределенное время.

В Польше тоже заварилась крутая каша. Коронные войска рубились с мятежной шляхтой, ее предводитель Любомирский обратился к царю, просил денег и навязывался в союзники. В мешанину влезла Франция. Загорелась посадить на польский трон принца Конде, подкупала мятежников. Тем не менее переговоры о мире шли очень долго и трудно. Паны не желали уступать ничего. Требовали восстановления довоенных границ. Несколько раз переговоры прерывались, делегации разъезжались. Царь был настроен куда более реалистично и миролюбиво. Он видел, что Украина разделилась. Возобновлять боевые действия и отвоевывать Правобережье Днепра теперь не имело смысла. Ведь русские сражались ради спасения и освобождения единоверцев. Но если часть единоверцев отказывается быть в составе России, нужно ли заставлять их? Глядишь, со временем одумаются, дозреют. Поэтому Алексей Михайлович соглашался удержать только Левобережную Украину.

Куда там! Поляки отвергали всякие компромиссы. Пугали русских собственными войсками, а особенно союзом с крымским ханом. Когда католическая церковь сумела помирить Яна Казимира с мятежниками, а Дорошенко с ханом опять вторглись на Левобережье, королевские дипломаты отбросили даже те договоренности, которых уже удалось достичь. Грозили воевать до конца, пока не отберут у русских все свои земли. Но на Украине царские воеводы подсобили Брюховецкому. Дорошенко и татар крепко растрепали и вышвырнули за Днепр. Получив взбучку, они призадумались. Повторять опыт не решились. И повернули… в противоположную сторону, на Польшу. Какая разница, кого потрошить? Ворвались лавиной. Полковник Маховский наспех собрал против них войско, но его смели в одном бою. Растеклись загонами, жгли, грабили вдосталь. Король и паны были в полном шоке. Дружбой с крымцами кичились, считали ее главным козырем, а хан вдруг преподнес такой сюрприз!

К делегатам на переговорах сенат отправил инструкцию: срочно мириться. 30 января 1667 г. было подписано Андрусовское перемирие на 13 с половиной лет. Россия закрепила возвращение Смоленщины, присоединила Левобережную Украину. Киев с прилегающим районом Правобережья отходил к царю на 2 года, а Запорожье признавалось совместным владением России и Речи Посполитой, которое они будут использовать «на общую их службу от наступающих басурманских сил».

Изменники и герои

Украина раскололась даже не на две, а на четыре части. На западе верховодил «польский гетман» Ханенко, в Чигирине – «турецкий гетман» Дорошенко, на Левобережье – «русский гетман» Брюховецкий. Запорожская Сечь заняла независимую позицию и ни к кому из гетманов не пристала. В ней верховодили кошевые атаманы, то Сирко, то Суховеенко. А в Киеве спорили между собой два митрополита – избранный украинским духовенством Тукальский и назначенный из Москвы Мефодий.

Раздел Украины по Андрусовскому перемирию определился вполне объективными факторами – правобережные полки не пожелали быть в составе России. Но многие, конечно же, остались недовольны. Брюховецкий воспринял такие условия мира, как личное оскорбление. Он-то, заискивая перед царем и предлагая «московские статьи», строил расчеты, что государевы войска отвоюют для него Правобережье и он станет гетманом всей Украины. Но и польские паны возмущались, не желали признавать утрату Левобережья. Яна Казимира за подписание мира вынудили отречься от престола. Избрали королем Михаила Вишневецкого – сына палача Украины Иеремии Вишневецкого. После смерти отца Михаила воспитывал другой предводитель русофобской партии, брат Яна Казимира, епископ Кароль Фердинанд. На территориях Правобережья, вернувшихся к Польше, хозяева принялись восстанавливать власть над крестьянами, пытались выжимать из них подати. Этим успешно воспользовался Дорошенко. Распространял воззвания, что «москали продали ляхам наших братьев».

А в ноябре 1667 г. в Москву прибыло польское посольство для ратификации перемирия. Русский канцлер Ордин-Нащокин предложил дополнить договор, заключить не только мир, но и союз. Помогать друг другу в случае нападений татар или турок, совместными усилиями «привести непослушных к послушанию казаков» – имелись в виду казаки Дорошенко. В результате было подписано Московское Союзное постановление. Но оно стало грубейшей политической ошибкой Ордина-Нащокина. Речь Посполитая уже надломилась, никакой реальной ценности союз с ней не представлял. А рыцарской честностью паны никогда не отличались. Попыток оторвать от России Малороссию они не прекращали. Пункт о совместном приведении «к послушанию казаков» они сразу же постарались довести до казачьей старшины. Поглядите, мол, как к вам относятся в Москве.

Дорошенко получил великолепный козырь для агитации. Кроме того, по условиям мира, царь обязался выплатить Польше 500 тыс. злотых – компенсацию шляхте, потерявшей свои имения на Левобережье. Но теперь стали распускать слухи, что русские сговорились с панами уничтожить казаков, специально отстегнули королю 14 миллионов, чтобы он нанял большое войско. Дорошенко созвал в Чигирине тайное совещание. К нему приехал митрополит Тукальский, собралось большинство полковников, прибыли посланцы крымского хана. Объявился и Юрий Хмельницкий. Узнав, что опять затевается большая смута, он не выдержал, ради такого случая сбросил монашескую рясу. Организовался заговор – и против России, и против Брюховецкого. Придумали хитрый план, как его же руками вырвать Левобережье из-под власти царя.

Недалекого и неумного левобережного гетмана окрутили, как ребенка. К нему обратились митрополит Тукальский и полковники. Стали обрабатывать и внушать – если он поднимет восстание, то Правобережье тоже подчинится ему, а Дорошенко отречется от гетманства и уступит ему власть. Ну а турки, конечно же, возьмут под покровительство, помогут. Духовенство в это время окручивало второго митрополита, Мефодия. С ним договаривались, что он станет «первым» и единственным, если порвет с Московской патриархией, поддержит сепаратистов. Он соблазнился и тоже изменил. Объявил, что разрешает казаков и гетмана от присяги царю. Брюховецкий собрал еще одно тайное совещание, в Гадяче. Постановили изгнать русских. Делегации левобережной старшины поехали в Стамбул и Бахчисарай.

Начались провокации. Чтобы столкнуть Россию с Турцией, казачье начальство организовало убийство царского посла в Крыму Лодыженского. А Брюховецкий сам же выпросил у Алексея Михайловича, чтобы его подкрепили военными гарнизонами, передал сбор налогов русским чиновникам. Сейчас это оказалось очень кстати. Гетман без зазрения совести настраивал население – видите, что творится! Закабаляют нас «москали». По его негласным указаниям города отказывались платить налоги, гетманские и полковничьи подручные избивали русских сборщиков податей, задирали ратников.

В Москву посыпались тревожные донесения. Царь отправил на Украину стольников Телепнева и Кикина, разобраться, что там происходит. Повелел зачитывать по левобережным городам свое послание, где разъяснялось, зачем и почему было заключено Андрусовское перемирие. Но отписал и в Белгород воеводе Ромодановскому, предупредил, чтобы был настороже. А Ордин-Нащокин предложил, как ему казалось, выигрышный ход – Алексею Михайловичу самому поехать в Киев. Предлог выбрали нейтральный, для поклонения святым местам. Жители Малороссии будут польщены. Царь приехал навестить своих новых подданных! Заодно смогут выразить ему жалобы, претензии. Визит назначили на лето 1668 г., заранее оповестили о нем Украину.

Но это только подхлестнуло заговорщиков – приедет государь, их замыслы могут раскрыться. Они стали нагнетать истерию, будто царь придет со своей армией. Специально для того, чтобы прижать казаков к ногтю и лишить Украину ее «вольностей». В Запорожскую Сечь понаехали агитаторы и от Брюховецкого, и от Дорошенко, и от полковников. Выплескивали все сплетни и слухи, поили и угощали сирому. Задурили ей головы «москальской» угрозой, и на январской раде кошевым атаманом был избран Суховеенко, призывавший поддержать гетманов. А Брюховецкий наметил выступить в конце зимы, чтобы весенняя распутица дала ему выигрыш во времени. В своей резиденции, Гадяче, он 8 февраля неожиданно вызвал царского воеводу Огарева и потребовал от него убираться вон. Обещал свободно пропустить на родину, а при отказе грозил перебить всех русских.

У Огарева было всего 280 воинов. Ему ничего не оставалось делать. Он приказал подчиненным покинуть город. Но в поле на отряд налетели пьяные гетманские казаки. В неравной схватке полегли полковник Гульц и 120 ратников, 30 прорвались, но замерзли в пути. Воеводу и 130 избитых и раненых бойцов захватили в плен. Один из сотников Брюховецкого потерял в бою ухо и отыгрался на жене Огарева. Вытащил ее обнаженную на площадь, собирался изрезать на куски. Полоснул ножом по груди, но возмутились горожане. Отбили женщину и укрыли ее. Ссориться с народом Брюховецкий и его подручные не стали, да и не до того было. Гонцы гетмана уже скакали по разным городам с условным сигналом, и подготовленный мятеж полыхнул сразу по многим городам.

Попали в плен воеводы Тихачев, Загряжский, Клокачев, Кологривов, их ратников истребили. В Стародубе погиб Игнатий Волконский со всем русским гарнизоном. В Новгороде-Северском дрался до последнего Исай Квашнин. Его силы таяли, и заявилось трое сотников. Предоставили выбирать – или сдаться, или ждать мучительной смерти, а молодую супругу Квашнина обещали отдать на потеху казакам. Воевода приказал их повесить. Перед последним боем хотел избавить жену от поругания, ударил ее саблей, а сам пал в рубке. Но воевода слишком любил супругу, рука дрогнула. Она выжила – единственная из отряда Квашнина. Всего от России отложилось 48 городов и местечек, изменники захватили 14 тыс. руб., на 74 тыс. руб. пожитков русских чиновников и воинов, 183 пушки, 142 тыс. четвертей хлеба (посланного русским правительством подкормить бедствующую Украину).

Брюховецкий отправил посольство в Стамбул, и великий визирь согласился принять его в подданство. Гетман пытался взбунтовать и донских казаков, отправил воззвание: «Москва с ляхами постановила славное Запорожское Войско и Дон разорить». Но здесь ложь не прошла. Донцы повязали его гонцов и отослали к царю. И даже на Украине восстание Брюховецкого точно так же, как измены Выговского и Юрия Хмельницкого, не стало всенародным. Часть казаков гетман сумел сбить с толку, а большинство просто растерялось в вихре стремительных событий, боялось что-то предпринять против гетманских и полковничьих отрядов. В Киеве горожане приняли сторону русских, и воевода Шереметев удержал город. Удержались и Нежин, Переяслав. Там были сильные гарнизоны, и на приманки «свободно уйти» они не поддались. В Чернигове полковник Самойлович занял «новый город», но воевода Андрей Толстой укрепился в «старом», а на предложение капитулировать ответил вылазкой и побил многих осаждающих.

Алексей Михайлович приказал Ромодановскому вести на Украину армию. Но расчеты заговорщиков на погоду вполне оправдались. Весна в 1668 г. запоздала, в апреле еще лежал снег, потом дороги развезло. Царь гневался, что белгородские полки медлят, не спешат на выручку осажденным. Писал такие письма, что мало не покажется! «Врагу креста Христова и новому Ахитофелу князю Григорью Ромодановскому. Воздаст тебе Господь Бог за твою к нам, великому государю, прямую сатанинскую службу…» В мае, невзирая на непролазную грязь, воеводе пришлось выступить. Но обозы и пушки сразу завязли, воины выбивались из сил. В таких условиях продвигаться дальше значило погубить армию, и Ромодановский решил действовать иначе.

Он не стал отдаляться от границы. Остановился лагерем и разослал легкие отряды. Конница князя Щербатова и Лихарева разбила казаков у Почепа, под Новгородом-Северским. Ромодановский выманивал противника к себе, и его тактика сработала. Брюховецкий надумал сам идти против русских. К нему собрались полковники с Правобережья, якобы отпавшие от Дорошенко. Приехал мурза Челибей, посол Турции и Крыма, принял присягу на верность султану (гетман, ничтоже сумняшеся, принес ее на кресте и Евангелии). Пришла татарская орда. Но искренностью союз не отличался. Челибей сразу предъявил счет – крымцы пойдут воевать лишь в том случае, если им заплатят 10 тыс. золотых.

Брюховецкий пробовал торговаться: вроде бы раньше вперед не платили. Челибей упрямился, и кое-как сошлись на 7 тыс. Гетман с татарами двинулся к месту сбора полков возле Диканьки, и тут-то выяснилось, что он оказался жестоко обманутым. Неожиданно узнал, что туда же идет Дорошенко с войском! Причем отрекаться от власти он отнюдь не собирается. Наоборот, потребовал от Брюховецкого сдать знаки гетманской власти. Тот кинулся к Челибею, просил вмешаться именем султана. Но мурза брезгливо отмахнулся – ответил, что их внутренние разборки султана не касаются. Казаки вступать в сражение «за гетманов» отказались. А полковники давно ждали этого момента, схватили Брюховецкого и выдали сопернику. По приказу Дорошенко его забили насмерть дубинами и бросили без погребения.

Однако и победитель просчитался – подлая и жестокая расправа с гетманом возмутила рядовых казаков. Они забурлили. Кричали, что Дорошенко вообще нехристь и «татарскую веру принял». Ему пришлось неделю стоять на месте и поить все войско. Старшина уговаривала казаков признать его гетманом обеих частей Украины. Но уломали не всех. Запорожцы объявили, что Дорошенко – «гетман ханского величества», и ушли в Сечь. Татары тоже предпочли повернуть в Крым. Не зря же они получили с Брюховецкого предоптату. А набрать полон можно было и на Украине, на обратном пути. Других казаков бочки с вином и горилкой все-таки привели в сговорчивое состояние, нетрезвым хором Дорошенко выкрикнули гетманом. Но он понимал, насколько непрочны такие настроения. На всякий случай уехал к себе в Чигирин, а командование на Левобережье передал наказному гетману Демьяну Многогрешному и своему брату Григорию.

Ромодановский не вмешивался в свару между гетманами. И на территорию Украины он не углублялся. Подавлять мятеж, покорять город за городом, как раньше делали поляки, значило вызвать ответное озлобление. Воевода давал казакам самим осмыслить случившееся, увидеть, что из этого получается. Он взял Котельву и Опошню, но армия стояла на месте, только высылала помощь уцелевшим русским гарнизонам. Ну а в сентябре помощники Дорошенко все же сорганизовались. Собрали войска, дождались татар. Двинулись на север, к осажденным городам. Вот теперь-то Ромодановский дождался своего часа. Его полки «ожили» и стремительно ринулись на врагов.

Одно полчище изменников подступило к Нежину, высокомерно угрожало воеводе Ивану Ржевскому, что сотрет «москалей» в порошок, – и вдруг пронеслось известие, что русская армия уже рядом! Масса сторонников Дорошенко сразу переполошилась, замитинговала и разбежались. А наказной гетман Многогрешный привел свое воинство к казакам, осаждавшим Чернигов. Пошел на штурм, гарнизон воеводы Толстого под напором неприятелей оставил «старый город», засел в последнем убежище, городском замке. Но Ромодановский от Нежина повернул к Чернигову и двигался так быстро, что захватил неприятеля врасплох. Казаки Многогрешного торжествовали, захватили «старый город» – но в этом городе они оказались окружены.

Ромодановский выставил батареи и открыл по ним крутую бомбардировку, а со стен замка их расстреливали пушки Толстого. Горели дома, на гетманское войско, сгрудившееся на небольшом пространстве, сыпались ядра. Многогрешному пришло время поразмыслить, правильный ли выбор он сделал. Он прислал к Ромодановскому парламентеров, предложил уйти из Чернигова, если выпустят. Боярин не возражал. Но и помог дальнейшему выбору. Намекнул, что не поздно примириться. Ведь кто первым покается, с тем и русские будут сотрудничать. В общем, договорились. Казаки покинули город, а вскоре от них прибыла делегация «бить челом». Многогрешный принес присягу царю, отправил к нему посольство. За это ему сохранили начальство над казаками.

А как только на Украине возник второй центр власти, послушный Москве, мятеж сам собой стал угасать. Полковники начали отпадать от Дорошенко, забрасывали удочки, чтобы и их простили. Запорожский кошевой Суховеенко тоже вступил в переговоры с Ромодановским. Митрополит Тукальский обратился к канцлеру Ордину-Нащокину, уточнял, на каких условиях ему дозволят сохранить свой пост и положение в украинской церкви. Юрию Хмельницкому с русскими было никак не по пути, но и он бросил Дорошенко. Попытался действовать самостоятельно, снова выставить себя лидером – надеялся получить гетманскую булаву от поляков. Но сумел собрать только небольшой отряд, и татары захватили его в плен.

К началу 1669 г. обстановка на Левобережье почти успокоилась, и в Глухове была созвана рада. Государь и бояре уже хорошо уяснили, кто на Украине тянется к русским, а кто мутит воду, поэтому потребовали, чтобы рада была «черной» – с участием простонародья. Хотя этого не получилось. Или подспудно помешали казачьи начальники. На раду собрались только старшина и немногие представители городов и рядовых казаков. Тем не менее провели выборы гетмана, им стал Многогрешный. Он был не лучшим кандидатом, среди жителей Малороссии авторитетом не пользовался. Но царское правительство сочло, что имеет смысл сделать на него ставку хотя бы на время. Гетман требовался побыстрее, чтобы подорвать позиции Дорошенко, восстановить на Левобережье структуры управления. Рада присягнула, что Левобережье снова будет служить Алексею Михайловичу…

Запорожская Сечь, где кошевым атаманом снова был избран Сирко, присягу не приносила. Но не из-за того, что заняла враждебную позицию. Наоборот, Сирко был настроен дружить и сотрудничать с русскими. Однако он по-прежнему отстаивал исконные традиции Коша – запорожцы никогда и никому не присягают. Облик Сечи в это время стал меняться. Сюда стекались казаки, уставшие от измен и усобиц. Потянулись те, кто разочаровался в гетманах и полковниках. А Андрусовский договор, определивший Запорожье «совместным владением» России и Речи Посполитой, стал первым документом, определившим юридический статус этой области (да, именно Андрусовский договор, а не фальшивая «грамота Стефана Батория»). Причем статус независимый, «ничейный».

При польском владычестве Сечь оставалась чисто воинским поселением. Окрестности были пустынными, здесь возникали только рыболовецкие станы самих казаков, их сторожевые посты. Теперь сюда стали переселяться и крестьяне. Приходили беглые с панского Правобережья. Приходили и жители с Левобережья – из сел и местечек, сожженных враждующими группировками гетманов, поляками, татарами. Сечь все-таки давала им некоторую безопасность. Вокруг нее появились хутора, деревни. Казаками эти переселенцы не становились, казачьих прав не имели – сечевики свысока называли их «гречкосеями». Они платили подати, но уже не пану, не полковнику или гетману, а Кошу. А за это Кош брал их под защиту.

Что ж, реальная история Сечи была сложной, неоднозначной. В ней хватало и грязи. А пласт возвышенных легенд о ней сформировали четыре «героических периода». Первый был связан со службой Ивану Грозному, с именами Дмитрия Вишневецкого и Богдана Ружинского. Второй – с именем Петра Конашевича-Сагайдачного, с морскими походами. Третий – с борьбой за независимость, с восстаниями Павлюка, Острянина, Богдана Хмельницкого. Начинался четвертый, когда Сечь снова стала действовать рука об руку с русскими. А роль запорожцев возрастала, потому что на Украину опять наползали черные тучи. Теперь они скапливались и клубились с южной стороны.

В 1669 г. Османская империя наконец-то завершила очень затянувшуюся, 24-летнюю войну с Венецианской республикой и Австрией. Она подавила и арабских повстанцев, вернула захваченную ими Басру. Турецкие армии высвободились, и Стамбул недвусмысленно обозначил, куда он намерен нацелиться. Султан сделал официальное заявление, что принимает Дорошенко в подданство. Раземеется, принимает не его одного, а со всей Украиной.

В 1671 г. крымская орда и Дорошенко очередной раз обрушились на польские области. Паны, как обычно, не торопились садиться на коней и браться за сабли. Отчаянно отбивались лишь малочисленные казаки гетмана Ханенко. Но он вдруг получил неожиданную поддержку от запорожцев. Сирко поднял всю Сечь. Собирая по пути всех присоединившихся казаков, налетел на врагов с тыла. Принялся громить их обозы, истреблять загоны, рассыпавшиеся за добычей. Татарам и дорошенковцам пришлось повернуть прочь.

Хотя было уже ясно – Дорошенко специально задирает Польшу, как нахальный мальчишка, за которым стоит здоровенный дяденька и ждет повода вмешаться. Поляки встревожились. В Москву поехали их посольства просить о союзе. Однако вопрос был далеко не простой. Турки представляли общую угрозу для обеих держав. Но и паны были слишком сомнительными «друзьями». Еще свежа была память, как они натравливали на Россию татар, как легко нарушали договоры, если полагали это выгодным для себя. А сейчас король Михаил Вишневецкий умолял о помощи, но в это же время устроил дикие гонения на православных, многим пришлось эмигрировать. Курляндский герцог Якоб даже построил новый город Якобштадт, населив его православными беженцами. Даже в проекты договоров о дружбе польские дипломаты исподволь включили пункты, чтобы царь пустил в Россию иезуитов, дозволил строить католические храмы.

Но и сторонника сближения с Польшей, Ордина-Нащокина, царь уже отправил в отставку. Переговоры возглавили бояре Матвеев и Долгоруков, они заняли осторожную позицию. Иезуитов и костелы, разумеется, отвергли. С необходимостью союза согласились, но за это добились, чтобы поляки признали русскую власть над Киевом. А от конкретных обязательств уклонились, сохранили за Россией право действовать в зависимости от ситуации. Пообещали только посылать против турок отряды донских казаков, калмыков и ногаев. Царь оказал Польше и дипломатическую поддержку, попытался предостеречь Турцию от опрометчивых шагов. В Стамбул отправилось посольство Никифора Ванюкова и Василия Даудова, предложило султану присоединиться к мирному договору России и Польши. Алексей Михайлович предупреждал, что в случае нападения на польского короля будет вынужден помогать ему: «То и мы, христианский государь, за него вступимся и учнем против вас промысел чинить и наше повеление пошлем донским атаманам и казакам, чтобы они на Дону и Черном море всякий военный промысел имели». Но великий визирь заносчиво потребовал, чтобы Россия оставалась в стороне от «польских дел». Иначе, мол, и вам достанется. Война в Стамбуле была предрешена.

Запорожцы пишут турецкому султану

В марте 1672 г. султан Мехмед IV прислал вдруг полякам резкий выговор за то, что они «беспокоят» владения Дорошенко, вступившего в число «невольников высокого порога нашего». Король пробовал оправдаться, отвечал, что Украина «от веков была наследием наших предшественников, да и сам Дорошенко не кто иной, как наш подданный». Для турок такого ответа оказалось достаточно. За Дунай двинулась огромная армия, 100–150 тыс. воинов. Речь Посполитая сумела выслать навстречу лишь 6-тысячный отряд Лужецкого. На Южном Буге он потрепал татарские авангарды и под натиском врагов отступил в Ладыжин, где стояли казаки Ханенко. Османы окружили их, заперли в городе, турецкие колонны потекли по украинским дорогам.

Россия старалась уточнить, как отреагируют на начавшуюся войну западные державы. Посольства Алексея Михайловича разъехались в Англию, Францию, Испанию, Швецию, Австрию, Рим, говорили о возможности совместных действий против «общего христианского неприятеля – турского салтана и крымского хана». Но откликнулся лишь папа Климент Х, да и его интерес оказался весьма специфическим. Он уклонялся от обсуждения военного сотрудничества, зато попытался вести переговоры о «соединении церквей на некоторых условиях».

Словом, союзников искать было негде. А на Левобережье Украины старшина снова показала свою ненадежность. Гетман Многогрешный еще недавно был помощником у Дорошенко, а когда в дело вступили османские полчища, призадумался, не пора ли перекинуться обратно? Но другие казачьи начальники и сами не прочь были урвать гетманскую булаву, зорко следили, на чем бы его поймать. Генеральный писарь Мокриевич, войсковой обозный Забелло, судьи Домонтович и Самойлович, переяславский, нежинский и стародубский полковники обратились к царскому воеводе Неелову, представили обвинения, что Многогрешный сносится с Дорошенко, соглашается признать власть султана. Неелов медлить не стал, помнил, что случилось при Брюховецком. Арестовал гетмана, отправил в Москву. Боярская дума приговорила его к смерти, но Алексей Михайлович помиловал, ограничился ссылкой в Сибирь.

А старшина, избавившись от Многогрешного, круто сцепилась между собой. Покатились склоки, дрязги, подсиживания. В Батурин, гетманскую столицу, приехал Сирко, хотел поточнее разузнать, какого кандидата поддержать запорожцам. Но он был слишком популярен среди простых казаков. Начальники перепугались, как бы подчиненные не возвели его в гетманы, и поспешили устранить. Оклеветали, будто он враг царя, служит польскому королю, не зря же воевал за него вместе с Хоненко! В неразберихе и под горячую руку Сирко тоже взяли под стражу, отвезли в Россию и сослали в Тобольск.

Царь и Малороссийский приказ делали все возможное, чтобы побыстрее пресечь раздрай на Украине, не позволить ей скатиться в очередную смуту. Назначили раду в Конотопе, своими уполномоченными Алексей Михайлович определил авторитетных воевод, Григория Ромодановского и Ивана Ржевского. Основным претендентом на булаву считали Мокриевича. Второй человек в казачьем войске, матерый интриган, он после Многогрешного сразу подмял под себя структуры управления. Однако Ромодановский успел изучить украинских лидеров как облупленных. Он сумел провести другую фигуру. 17 июня 1672 г. неожиданно для многих гетманом был избран генеральный судья Иван Самойлович. Человек честный, умелый, а главное – первый гетман со времен Богдана Хмельницкого, верный России.

Между тем боевые действия в Польше развивались своим чередом. Михаил Вишневецкий лихорадочно собирал войска. Но казна пустовала. Паны не считались с новым королем Михаилом, шляхта бунтовала, качая свои права. В Москве строили расчеты, что Речь Посполитая все же организует отпор, турки увязнут в боях, в осадах городов. Но такие надежды не оправдались. В первом же сражении королевскую армию разметали в клочья. Паны уповали, что неприятелей остановит мощная крепость Каменец (Каменец-Подольский), сосредоточили в ней почти все наличные силы, завезли побольше артиллерии, пороха, продовольствия. Но и Каменец задержал турок только на полтора месяца. Крепость пала, а дальше останавливать султанскую армию оказалось некому.

Почти не встречая сопротивления, она хлынула на запад, 28 сентября победоносно вошла во Львов. Король и паны были в полной панике, спасения уже не видели, запросили мира. Сейчас-то не кочевряжились, не упрямились, как перед русскими, – а ну как султан прикажет своим янычарам прогуляться чуть дальше, до Варшавы? Соглашались на любые требования, и 5 октября в Бучаче подписали договор. Польша признавала Дорошенко подданным Турции, уступала ей всю южную часть Правобережной Украины до Киева, обязалась платить дань.

На зиму великий визирь Фазыл Ахмед отвел войско за Дунай. Но теперь пришел черед царю принимать экстренные меры. Дорошенко-то выставлял себя гетманом всей Украины, и в Москву из разных источников стекались сведения – следующее нашествие намечается на Левобережье. Алексей Михайлович разослал грамоты по всем русским городам, оповещал народ, что после легких побед в Польше «салтан турский… возгорделся, приложил в то дело неуклонную мысль, что ему не токмо Польское государство разорить и завладеть, но и всеми окрестными христианскими государства завладеть. Паче же тщится на Московское государство войною и разорением». Но государь извещал подданных и о том, что «малороссийские города» он в обиду не даст. «Мы решили, не щадя своей казны, послать на защиту Украины свои конные и пешие полки». Был объявлен сбор чрезвычайного налога на войну.

Польский король тайно прислал доверенных лиц, уговаривал царя направить армию на Правобережье. Уверял, что в этом случае поляки возобновят войну, расписывал, какие выгоды даст совместное наступление на Молдавию и Валахию. Но в русском правительстве сидели не простаки, сразу раскусили – Михаил всего лишь силится столкнуть лбами русских и турок, чтобы самому половить рыбку в мутной воде. Предложения поляков отвергли и план на 1673 г. приняли сугубо оборонительный. Постановили самим не задевать османов, если полезут – встречать на Днепре. А если нет, стараться переманить на свою сторону Дорошенко, обещать ему прощение и покровительство, откалывать от него «заднепровских казаков».

Армия Ромодановского выступила на Украину, соединилась у Лохвицы с казаками Самойловича. Разбили лагерь, обратились к Дорошенко, не хочет ли начать переговоры? А чтобы было доходчивее, выслали за Днепр, к Каневу, передовой отряд. Но даже за ограниченную демонстрацию царь строго одернул военачальников: «Разве вам велено было переправляться за Днепр? Вам велено было стоять у Днепра, где пристойно, и, устроясь обозом, послать к Дорошенку с милостивыми грамотами двоих досужих людей, а не полк». Словом, никаких действий, которые могли бы спровоцировать войну.

Пригрозить туркам Алексей Михайлович дозволил только донским казакам. К ним на помощь отправились думный дворянин Хитрово и полковник Косагов с 6 тыс. солдат и стрельцов и 19 орудиями. Атаман Минаев собрал 5 тыс. «добрых и промышленных молодцов», в Черкасске взяли 45 пушек и двинулись к Азову. Но и здесь царь повелел захватить только «каланчинские башни», поскольку они были построены «на прежней его царского величества земле». А на Азов, Крым и в Черное море «ходить не приказано», если турки не нападут на российские владения. После жестокой бомбардировки каланчи взяли, в Азове это вызвало страшный переполох. Но царские ратники и казаки остановились. Выход в море расчистили, а уж дальше выбирайте, ждать ли вам к своим берегам казачьи лодки…

Ну а запорожцы обратились к Алексею Михайловичу, ходатайствовали за Сирко, писали, что с ним обошлись несправедливо. Государь не оставил просьбу без внимания, лично занялся разбирательством. Вдогон за ссыльным полетело распоряжение возвратить его из Сибири. Сирко привезли в Москву, с ним беседовали сам государь и патриарх, убедились, что кошевой атаман был оболган. Перед ним извинились, обсудили с ним, каким образом удобнее противодействовать «басурманам». На Украину он поехал не один, а с целым обозом, государь выделил запорожцам мушкеты, порох, свинец.

Но турки в этом году так и не повернули на русских. Потому что в Речи Посполитой позорный мир вызвал бурное негодование. Сейм отказался его ратифицировать, оппозицию королю возглавил Ян Собеский. Это был изрядный авантюрист, успел вдоволь поколесить по Европе, послужить разным королям и повоевать в разных армиях. Еще больше прославилась его жена, Мария Казимира д`Аркион. Ее отца, капитана, выгнали со службы у французского короля, и он перешел к герцогу Невэрскому. Да и там блистал не на воинском поприще, а в скандальных амурных похождениях. Через знакомых дам он пристроился в окружение Марии Луизы Гонзаго, а когда ее сосватал польский король Владислав, капитан отправился в Варшаву в ее свите. С ним была и пятилетняя дочка. Она росла при дворе королевы. Нравы там царили далеко не скромные, и юная Мария очень быстро стала делать успехи. Взялась даже соблазнять фаворитов своей госпожи.

Девушку постарались угомонить, в 16 лет выдали замуж за богатого магната Замойского. А через некоторое время он умер, и пани Марысенька, как ее стали называть, унаследовала колоссальное состояние. Блистала в польском высшем свете, ее благосклонности добивались многочисленные кавалеры – и небезуспешно. Из этих поклонников она остановила выбор на Собеском, стала его супругой. Но у нее разыгралось и честолюбие. Почему бы самой не стать королевой? Она взялась умело и энергично продвигать супруга, использовала и свои деньги, и связи, и дамские прелести. Она добилась своего. Собеского избрали коронным гетманом. А Михаил Вишневецкий нервных стрессов не выдержал. Пытался успокаивать их неумеренными дозами спиртного, в результате открылась язва пищевода, и король скончался.

Национальное оскорбление взбудоражило гонор шляхты, к Собескому стекались воины. Он атаковал и разгромил турецкий корпус под Хотином, осадил Каменец… Но на этом успехи и закончились. В Варшаве открылся сейм для выборов короля, и пани Марысенька срочно вызвала мужа из армии. Рассудила, что важнее реализовать лавры побед, чем одерживать новые. Она угадала. Ликующая шляхта вручила корону Собескому. Хотя турки не стали ждать окончания выборов. Великий визирь двинул свежие силы, отбил у поляков Хотин. Развалившееся коронное войско бросило осаду Каменца, покатилось отступать, а османы с татарами шли следом, занимая города и местечки.

Дорошенко под прикрытием турецких ятаганов чувствовал себя совершенно неуязвимым. Все попытки Ромодановского завязать с ним переговоры зашли в тупик. Помощники у «турецкого гетмана» подобрались соответствующие. Ближайшим из них стал Иван Мазепа. Точнее, Ян – он был поляком, мелким шляхтичем. Служил Яну Казимиру, потом перешел в частную свиту одного из магнатов. Но слишком увлекся супругой хозяина, тот поймал их в кровати. Пан был добродушным, убивать не стал. Вместо этого приказал раздеть Мазепу догола, вымазать смолой, вывалять в перьях, привязать к коню задом наперед и пустить на дорогу. После такого позора оставаться в шляхетской среде было невозможно, и он ушел к казакам. Прекрасное иезуитское образование и полнейшая беспринципность оказались двумя качествами, благодаря которым Мазепа выдвинулся у Дорошенко, стал при нем генеральным писарем.

Ну а Чигирин, гетманская «столица», превратился в оживленный невольничий рынок. Сюда понаехали работорговцы, татары гнали вереницы полона. Казаки Дорошенко тоже себя не обижали, толпами волокли на продажу соотечественников. Чего стесняться, если заработок сам в руки плывет? Да и жителей Чигирина ничуть не возмущало, что на их площадях, улицах, возле городских стен выставляют сотни людей, щупают мускулы мужиков, оголяют девок и мальчиков, демонстрируя качество «товара». Чем возмущаться? Работорговцы по хорошим ценам купят у горожан еду для приобретенных невольников, а дорошенковцы и крымцы оставят выручку в местных корчмах и на базарах. Сплошная выгода!

Зато по всей Украине имя Дорошенко, наведшего «басурман», вызывало общие проклятия. А возобновление поляками боевых действий кардинально изменило военную и политическую обстановку. Сейчас и впрямь можно было нажать на неприятелей с разных сторон. Царь дозволил Ромодановскому действовать более активно. Зимой тарки, как обычно, отвели армию за Дунай, в теплые края, а русские полки и казаки Самойловича в январе 1674 г. начали переправу через Днепр. Заполыхали селения, подвластные Дорошенко. Передовой отряд стольника Скуратова и переяславского полковника Дмитрашко-Раича двинулся к Чигирину. 2 тыс. казаков «турецкого гетмана» вышли было навстречу, их порубили и прогнали.

Чигирин был сильной крепостью, на стенах и башнях стояло до сотни орудий. Атаковать его отряд не стал, но выжег городские посады. А армия Ромодановского прошлась вдоль Днепра. Черкассы, Мошна, Канев без боя открыли ей ворота и принесли присягу царю. К русским пробился и гетман Ханенко. У него осталось всего 2 тыс. казаков, он в полной мере успел убедиться, что от польского короля Украина не получает ни помощи, ни защиты. Объявил, что переходит в подданство Москвы. В марте 1674 г. в Переяславе была созвана рада. В ней приняли участие и правобережные полковники, и Самойловича избрали гетманом всей Малороссии.

Дорошенко очутился в изоляции. Ему больше никто не подчинялся, его «армию» составляли лишь 6 тыс. казаков и отряд татар, присланный ханом. Уповать он мог разве что на покровителей, срочно снарядил в Стамбул Мазепу просить помощи. Но генеральный писать не доехал до Турции, запорожцы перехватили его в степях и передали царским воеводам. Мазепу доставили в Москву. Царский приближенный, боярин Матвеев, допрашивал его и перевербовал, Мазепа согласился работать на русских. Однако второе посольство Дорошенко все-таки проскользнуло через кордоны, попало к великому визирю, тот пообещал выручить вассала.

«Турецкий гетман» беспокоился не напрасно. На лето 1674 г. Алексей Михайлович и его военачальники наметили несколько ударов. Косагов, пожалованный в генералы, получил повеление строить на Дону струги и челны. А поскольку Дорошенко упрямился, Ромодановскому приказали брать Чигирин. Но летом и турки возобновили наступление. Их армия вступила на Правобережье, принялась «зачищать» города, не покорившиеся султану и отпавшие от Дорошенко. Осадила Тульчин, за ним Ладыжин.

У Яна Собеского после выборов и коронации в казне иссякли деньги, платить наемникам было нечем. Патриотический порыв шляхты уже угас, она снова отсиживалась по имениям и крепостям. Жиденькое коронное войско осталось в Польше, а Украину бросило на растерзание, пускай отбивается, как сумеет. Тульчин и Ладажин помощи не дождались, были взяты и сожжены. Мужчин вырезали, женщин и детей продали в рабство. Таким же образом османы разгромили еще 14 городов. А великий визирь Фазыл Ахмед Кепрюлю с 40-тысячным войском повернул на восток, поддержать Дорошенко, по дороге обложил Умань.

Ромодановский и Самойлович получали донесения о его продвижении, но все-таки попытались разобраться с «турецким гетманом» до подхода неприятелей. 29 июля их армия подступила к Чигирину. Овладеть крепостью нахрапом не удалось, Дорошенко тоже знал, что турки близко, изготовился обороняться. Русские полки и казаки возвели шанцы, батареи, открыли бомбардировку. Однако и это не подействовало, осажденные отказывались сдаваться, отстреливались. А готовить штурм уже не осталось времени – стало известно, что Умань пала, а из Крыма к Чигирину спешит хан со всей ордой. Чтобы не попасть меж двух огней, Ромодановский приказал отступить.

Ускользнули вовремя, крымцы опоздали всего на сутки. Кинулись в погоню, но воевода организовал отход четко и грамотно, его армия укрылась в Черкассах. Татары сунулись к городу, получили отпор, и хан предпочел не повторять атаки. Повел орду в Умань, на соединение с турками. Туда же поехал Дорошенко на поклон к великому визирю. Частям Ромодановского и Самойловича оставаться на Правобережье было больше незачем, да и опасно. Они перебрались за Днепр и встали напротив Канева, прикрыв переправы.

В Москве ждали большой войны. Царь назначил главнокомандующим Долгорукова, он начал формировать еще одну армию. Но в это время казаки обрушились на неприятельские тылы. Косагов и донской атаман Минаев вывели в море 60 стругов с десантом. А из устья Днепра выплеснулись запорожские чайки. Запорхали по волнам, разоряя крымские и турецкие берега. Часть донских и запорожских казаков действовала в степях, к ним подошел Мазин-мурза с калмыками, налетели на «крымские улусы», жгли селения, угоняли скот.

Хану подобный оборот чрезвычайно не понравился. Он сразу покинул Украину, помчался спасать собственные владения. Да и турки без него задерживаться не стали. В осадах украинских городов они израсходовали боеприпасы, большую армию трудно было кормить в опустошенной стране. В сентябре она ушла на Балканы. Русские полки тоже были крайне утомлены походами и боями. Ромодановский докладывал, что они «лошадьми опали», у людей «никаких запасов нет, оставить их долее на службе никак нельзя». Царь разрешил распустить ратников на зиму. В Переяславе оставили один полк под командованием Михаила Ромодановского, сына воеводы.

Но передышка оказалась обманчивой. Осенью турецкое командование провело ряд совещаний, разобрало свои ошибки. Было решено впредь не разбрасывать силы, а добить до конца одного из противников, Польшу. А перед этим обезопасить тылы от казачьих набегов, уничтожить Запорожскую Сечь. Операцию подготовили в глубокой тайне. В Крым перевезли морем несколько янычарских полков. Среди зимы, когда никто не ждал, 15 тыс. турок и татар выступили на Днепр. Шли «изгоном», стремительно. Авангарды убивали всех встречных, чтобы никто не предупредил запорожцев. Напасть наметили сразу после Рождества Христова. Рассчитали, что казаки будут пьянствовать и отсыпаться. К Сечи сумели приблизиться скрытно, по льду перешли днепровские протоки, сняли караулы.

Но… «басурман» подвело то, что они не знали запорожских обычаев. На третий день после Рождества здесь проходила рада, выбирали войсковое руководство. Съезжались казаки, зимовавшие в других местах, съезжались женатые, жившие на хуторах. А перед выборами полагалось быть трезвыми. Турки и татары среди ночи проникли вовнутрь укреплений Сечи, и первый же заметивший их запорожец поднял тревогу. Из всех куреней ударил шквальный огонь, косивший незваных гостей. В узких улочках между куренями янычары не могли развернуться, сбились в кучи, закупорив собой эти улочки, и гибли во множестве. А потом казаки высыпали в рукопашную и навалились на пришельцев со всех сторон. Враги побежали, Сирко с 2 тыс. конницы вылетел в погоню. Массу «басурман» побили, 500 человек взяли в плен. Казаков погибло 50, и 80 было ранено.

Так начался 1675 год. В Москве полагали, что решающая схватка с турками, которой удалось избежать в прошлом году, случится в нынешнем. Готовились войска, Алексей Михайлович собирался сам возглавить поход. Велись переговоры с Польшей. Но воевать в едином строю со столь ненадежной и непредсказуемой союзницей было слишком опрометчиво. Русское командование снова предпочло оборонительный план. Прикрывать свои границы, добивать Дорошенко, устраивать рейды по неприятельским тылам, а главным силам вступить в сражения лишь в том случае, если турки нападут на российскую территорию.

Но османы двинулись на запад. Уже в который раз их армии покатились губительными лавинами по Правобережной Украине. Сметали все, что уцелело в прошлых нашествиях. Только чудом спасся знаменитый Почаевский монастырь. Богатая обитель была лакомым куском для грабителей, турки окружили ее. Монахам и селянам, понабившимся в монастырь, оставалось лишь ждать лютой смерти. В отчаянии молились у чудотворной иконой Божьей Матери, а когда запели «Взбранной Воеводе победительная», туркам показалось, будто подходит войско. Возникла паника, и они бежали. Впрочем, на Украине войска великого визиря не задерживались, опустошали ее «попутно». Целью было сломить Польшу и принудить к капитуляции. Но угроза исконным польским землям и собственным поместьям подстегнула шляхту. Она потекла под знамена короля, в Галиции закипели бои.

А царское командование затеяло большой набег на Крым. В запорожских легендах его приписали одному лишь атаману Сирко. На самом же деле он был совместным. С запорожцами соединились донцы атамана Минаева, калмыки Мазин-мурзы, пришел стрелецкий полк Пукашкина. Составилось войско в 20 тыс. человек. Оно пошло не по торным дорогам на Перекоп, а скрытно, степями, и пробралось в Крым по бродам Сиваша. Операцию спланировали хитро. Сирко с 4 тыс. запорожцев остался у бродов, а остальные разбились на отряды и ринулись по Крыму. От них требовалось побольше «дыму подпустить», но на пятый день вернуться обратно. Задачу выполнили, навели общий переполох. Хотя в Бахчисарае быстро разобрались, какие к ним силы ворвались и откуда. Хан с ядром своих воинов находился на войне. Но его мурзы подняли ополчение городов и улусов, всех, кто мог сесть на коня и держать оружие. Собрались десятки тысяч всадников, их повели к бродам, запереть казакам и царским ратникам обратный путь. Но Сирко поджидал в засаде, и татары попали в нее, а с тыла навалились вернувшиеся отряды. Крымцам учинили полный разгром, возвратились с богатейшими трофеями, с тысячами освобожденных невольников.

Легенда гласит, что Сирко, не дойдя до границы, остановился. Предложил бывшим пленным выбор: кто хочет, может вернуться в Крым. Некоторые уже прижились в рабстве, чувствовали там себя довольно неплохо. Кто-то обзавелся хозяйствами, семьями, были и сменившие веру. Часть невольников отделилась, пошла обратно. Но кошевой сказал – эти люди опаснее и турок, и татар. Те воюют за блага для своих стран и своих народов, а эти отреклись от родины. Щадить таких нельзя. Послал вслед казаков и приказал перебить всех до единого.

Ну а в Польше набег на Крым вызвал именно такой эффект, на который рассчитывали организаторы. Татары повернули коней домой. Турки остались без ханской конницы, и Собеский сумел отбросить их от Львова. Уход крымцев использовали и Ромодановский с Самойловичем. Расположились в старом лагере на Днепре, а на правый берег выслали два полка, солдатский генерал-майора Вульфа и казачий генерального есаула Лысенко. Но и их оказалось достаточно. От Дорошенко начали отъезжать казаки. Кто-то просился на службу к Самойловичу, другие уходили в Сечь. Гетман опять гнал гонцов в Стамбул и Бахчисарай, однако союзникам теперь было не до него. Дорошенко скис. Сирко взял на себя роль посредника, начал переговоры, и чигиринский предводитель сломался. Отдал знаки гетманской власти, полученные от султана, и отправил делегатов к царю, соглашаясь перейти в его подданство.

Эти события вызвали известную переписку запорожцев с турецким султаном. После нападения на Крым, сорвавшего наступление в Галиции, Мехмед IV разъярился, отправил в Сечь личное послание. Требовал от казаков покориться, а в противном случае сулил стереть их с лица земли. Ответ ему сочинили от всех запорожцев. «Ты – шайтан турецький, проклятого чорта брат и товарищ, самого люципера секретар! Який ты в чорта лыцар, що голою сракою ижака не вбьешь? Чорт видкидае, а твое вийско пожирае. Не будешь ты годен сынив християньских пид собою маты: твоего вийска не боимось, землею и водою будемо бытыся з тобою. Вавилоньский ти кухар, македоньский колесник, ерусалимський броварник, олександрийский козолуп, Великого и Малого Египту свинар, армяньска свиня, татарський сагайдак, камьянецький кат, подильский злодиюка, самого гаспиду внук и всього свиту и подсвиту блазень, а нашого бога дурень, свиняча морда, кобыляча срака, ризницька собака, нехрещений лоб, хай бы взяв тебе чорт! Отак тоби козаки видказали, плюгавче! Негоден еси вирних християн пид собою маты. Числа не знаемо, бо календаря не маемо, мисяць у неби, год у книзи, а день такий у нас, як и у вас, поцилуй же за це ось куды нас! Кошовий отаман Иван Сирко зо всим кошем Запоризьким».

Текст письма хранится в Днепропетровском музее им. Яворницкого, но… вряд ли оно дошло до адресата. Ведь любой пленный, с которым его отправили, не мог не понимать, что везет свой смертный приговор. Да и султанские чиновники тоже. Конечно же, никто не осмелился бы передать такое послание по назначению.

Ну а обстановка на Украине осложнилась вдруг событиями в Москве. 29 января 1676 г. скончался царь Алексей Михайлович. На трон взошел его сын, Федор Алексеевич, слабый и тяжело больной. У него были свои друзья и любимцы, они дорвались до власти. Ко всему прочему, Алексей Михайлович был дважды женат. Теперь выдвинулись родственники его первой, покойной супруги, Милославские. Начали гонения на родню второй жены, Нарышкиных. Отправили в ссылку главу правительства Артамона Матвеева, его приближенные тоже попали в опалу, лишались руководящих постов. Дорошенко, согласившийся было подчиниться Москве, воспрянул духом. Отбросил недавние договоренности и отказался приносить присягу.

Но и поляки совсем выдохлись в войне. Начали с турками переговоры о мире. И если Михаил Вишневецкий, соглашавшийся отдать Подолье, слетел за это с престола, то сейчас Яну Собескому приходилось уступить гораздо больше – почти все Правобережье. Но король и его окружение нашли способ, как обезопасить свою власть. Недовольство шляхты они взялись перенацеливать… против России. Напрочь «забыли», как сами же умоляли царя выслать армию на правый берег Днепра. Русские походы против Дорошенко объявили нарушением Андрусовского договора! Возмущенно внушали подданным, что «москали» решили присвоить польскую часть Украины. А при таком раскладе выглядело совсем не обидным отдать ее султану. Пускай турки столкнутся с русскими! А Польша будет наблюдать со стороны, когда и каким образом вмешаться.

Ситуация сложилась крайне опасная. Вот-вот будет подписан мир, и турецкие армии двинутся к Дорошенко, утвердятся на Днепре, угрожая югу России. Мало того, обладание Чигирином давало им политический козырь, город считался признанной казачьей столицей, говорили: «При ком Чигирин и Киев, при том и казаки». Требовалось действовать без промедления, и в июле 1676 г. Федор Алексеевич отправил приказ Ромодановскому: «Идти за Днепр к Чигирину!» Русские войска, распущенные на отдых, еще не собрались, в строю насчитывалось 32 тыс. воинов. Но они выступили, соединились с казаками Самойловича. Войска ползли медленно, везли обозы, тяжелую артиллерию. Однако Ромодановский понимал, насколько важно выиграть время, выслал вперед 15-тысячный конный корпус генерала Косагова и три казачьих полка генерального бунчужного Леонтия Полуботка.

Они налегке перемахнули через Днепр, вышли к Чигирину. Дорошенко попытался дать бой на подступах – его сшибли первой же атакой. Его сторонники стали разбегаться, у гетмана осталось лишь 2 тыс. казаков. Он опять взывал о помощи к туркам и татарам. Но армия султана стояла далеко, за Днестром. А Крым русское командование связало уже испытанным приемом, на него посыпались нападения запорожских и донских казаков. Татары не рискнули отлучиться из родных улусов. Конница Косагова и Полуботка окружила Чигирин, заслала туда царские увещевательные грамоты. А через Днепр уже переправлялись главные силы Ромодановского.

Чигиринцы замитинговали, требовали от гетмана покориться. Дорошенко понял, что удержаться до подхода турок у него не получится. Созвал жителей на раду, и она постановила отдаться на милость царя. Ромодановский отписал Федору Алексеевичу: «Того часу Москва стала у Чигирина по указу его царского величества». Правобережье было опустошено, кормить здесь армию было нечем. В Чигирине оставили гарнизон из 7 тыс. солдат и казаков, а остальные полки вернулись за Днепр. Дорошенко был доставлен в Москву, и молодой государь обошелся с ним великодушно. Он был «допущен к царской руке», его приняли в число русской знати, привезли к нему семью. Но на Украину не отпустили, лучше уж от греха подальше. Вместо этого дали поместья в России и назначили воеводой в Великий Устюг.

Битвы у стен Чигирина

Дорошенко предупредил Ромодановского и царя, что султан уже считает себя властителем Украины и капитуляция гетмана ничего не значит. Турки назначат другого и под предлогом его поддержки пошлют армию. А король Ян Собесский, заключив мир с Османской империей, как ни в чем не бывало поучал русского посла Тенкина: «Пиши к царю, что следует ему немедленно послать более войска в украинские города, в Киев и Чигирин, и особенно инженеров и артиллерию, турки сильны умением действовать пушками и осаждать крепости».

Фазыл Ахмед Кепрюлю после подписания договора с Польшей умер, но пост великого визиря занял муж его сестры Кара-Мустафа. Такой же умный и воинственный. Прогнозы Дорошенко он вполне оправдал. В плену у турок сидел Юрий Хмельницкий. Ему предложили гетманство, и он без раздумий согласился, получил титул «князя Малороссии». Но аппетиты Стамбула не ограничивались Украиной. Снова реанимировались старые проекты – подчинить Северный Кавказ, Поволжье, восстановить Астраханское и Казанское ханства, подвластные султану. А Россия должна платить дань Крыму, преемнику Золотой Орды. В Москву прибыло посольство султана и огласило требования – отступиться от Украины и изгнать казаков с Дона. Федор Алексеевич выдержкой отца не обладал и ответил по-юношески запальчиво: «Казаков не выгоню, Азов возьму и все земли по Днестру постараюсь покорить».

Впрочем, отвечать он мог уже как угодно. Было известно, что в Стамбуле война решена. В апреле 1677 г. турки начали переправу через Дунай. Командовал армией Ибрагим-паша по прозвищу Шайтан. У него насчитывалось 40–60 тыс. турецких воинов, 20–30 тыс. молдаван и валахов, 35 орудий, огромный обоз. «Войско» Юрия Хмельницкого состояло всего лишь из 150 проходимцев-перебежчиков. Но его хозяев это не смущало, Юрию отводилась другая задача. Он начал рассылать «универсалы», обещал, что турки не тронут тех жителей Малороссии, кто признает его гетманом. Готовились и царские рати. В Курске собралась армия Ромодановского, 42 тыс. воинов, 126 орудий, в Батурине 20 тыс. казаков Самойловича. Разведку вели запорожцы, в июне они доложили, что Ибрагим-паша переправляется через Днестр, а крымский хан Селим-Гирей привел к нему 40 тыс. всадников.

Численность вражеских полчищ достигла 100–130 тыс., не считая обозных, слуг, землекопов. Зато с разведкой у них было плохо. Они исходили из ошибочных данных, что в Чигирине находятся 1,5 тыс. русских воинов и 3 тыс. казаков, а Киев к обороне вообще не готов. Турецкое начальство общалось в основном с изменниками, с поляками, поэтому приняло за чистую монету их утверждения, будто население Украины враждебно царю. Полагали, что воевать придется только с русскими. Поэтому на взятие Чигирина отводилось 3–4 дня – ждали, что казаки перейдут под знамена Хмельницкого, а горстка русских перед лицом огромной армии должна будет уйти за Днепр. После чего останется взять Киев. Удары царских войск с Левобережья считались нереальными – попробуй-ка форсировать такую реку, если прикрыть переправы! Янычарам заранее объявили, что их распустят по домам «ко дню Касыма» (26 октября), на Украине останутся зимовать казаки Хмельницкого, а обратно на фронт янычар соберут в «день Хозыра» (23 апреля) следующего года – завоевывать Левобережье.

Царские воеводы не знали точных планов неприятеля. Ромодановский и Самойлович выдвинулись к Сумам и Ромнам – сохраняли возможность повернуть туда, куда нацелится Ибрагим, к Чигирину или Киеву. А в Чигирин послали генерал-майора Трауернихта с подкреплениями. Еще недавно крепость была очень сильной. Она состояла из трех частей, «замка», «нижнего города» и посада. Часть укреплений была каменной, часть – деревянной, с трех сторон их обтекал приток Днепра речка Тясьмин. Но во время осад войсками Ромодановского посад был сожжен. На его месте остались вал и пустырь – и как раз с этой стороны, с юга, крепость не была защищена рекой. От бомбардировок пострадали и стены. А зимой 1676 г., уже после взятия Чигирина русскими, случился пожар (возможно, это была диверсия), стены получили значительные повреждения.

Полностью восстановить их не успели. Артиллерия насчитывала 5 мортир и 45 пушек. Но из них только 14 тяжелых, а остальные – картечницы или легкие полевые. Боеприпасы завезли, но мало было бомб для мортир, ручных гранат всего 800. Командование принял Афанасий Трауернихт – немец, целиком связавший себя с Россией и перешедший в православие. Он деятельно взялся ремонтировать укрепления, разбитые лафеты орудий. Гарнизон составил 17 тыс. человек. В западной части крепости, в «замке», расположились 8 тыс. солдат и стрельцов, в восточной, «нижнем городе», – 9 тыс. украинских и донских казаков.

Турки появились 2 августа. Массы войск затопили окрестности. Укрепились у старого посадского вала, он стал готовым прикрытием. Один из корпусов Ибрагим-паша отрядил к Днепру, взял под контроль переправы, а к гарнизону обратился с посланием. Писал, что султан покорил Украину «своею саблею и силою», а вы, «московские люди», когда законный гетман Дорошенко «ушел», заняли Чигирин. Теперь же султан прислал Хмельницкого, «властного дедича… чтоб он властвовал над всей Украиною», а войско пришло «его на гетманство посадить». Русским предлагали уйти без боя, сохранив за это жизнь и имущество, а не послушаете – пеняйте на себя. Хмельницкий не преминул забросить «универсал» казакам, убеждал сдать город ему, наследнику отца. Трауернихт созвал всех командиров на совет, и было решено: «Отвечать не иначе, как пушками».

5 августа турки начали приближаться к стенам зигзагообразными траншеями и апрошами. Гарнизон старался мешать им. Стрельцы и казаки ходили на вылазки, подбирались к траншеям, забрасывали ручными гранатами, бросались «в секиры и дротики» (штыков военная наука еще не знала), обращали неприятелей в бегство. Но враг усиливал охранение и продолжал работы. Строил батареи, загремели залпы. На город посыпались ядра, 80-фунтовые бомбы. Часть орудий прицельно била по русским пушкам. Артиллеристы у турок были отличные, в короткий срок сбили 17 орудий. В стенах и брустверах возникали проломы. Защитники исправляли что получится, но заделать все бреши не успевали, начали ставить возле них часовых. А потом в крепость перебежал невольник-негр. Сообщил, что турки роют три минных подкопа, указал места. Трауернихт приказал строить на этих участках внутренние укрепления. А для того, чтобы ослабить действие мин, выкапывались большие ямы.

17 августа Ибрагим-паша назначил штурм. Батареи открыли ураганный огонь. Была взорвана мина под равелином, разрушила вал. Защитники отступили, и турки захватили пролом. Но стрельцы и солдаты кинулись в контратаку, закидали врага гранатами и вышибли. К вечеру перебежал молдаванин, рассказал, что две мины обвалились от сотрясений, производимых при стрельбе русскими пушками. Предупредил, что роется еще одна. Турки взорвали ее 18 августа. Однако помогла уловка с ямами – взрыв прошел под землей, пробил себе канал через яму и не причинил вреда укреплениям. Зато турецкая артиллерия в этот день опять добилась успехов, вывела из строя 4 пушки.

А неприятельские саперы довели траншеи до рва замка. Теперь врагов в этих траншеях не получалось достать из пушек, а для мортир, бивших навесным огнем, не хватало бомб. Приспособились стрелять камнями. Турки завалили один из участков рва вязанками хвороста, ворвались в передовой равелин замка и заняли его. Начали кидать в ров фашины и бревна на других участках. Стало известно и о том, что они снова роют мины. Но на выручку Чигирину уже двигался Ромодановский. Чтобы поддержать защитников, он выслал вперед несколько отрядов. Сперва в крепость пробрались 500 казаков. Потом два полка, драгунский и казачий, высмотрели слабое место во вражеском оцеплении, внезапно прорвали его и по плотине через Тясьмин подошли к городу строем, с развернутыми знаменами. Их встретили ликованием, они доставили письмо Ромодановского и Самойловича – помощь близка.

Турки занервничали, заспешили. Рванули свои мины. Первая разрушила часть каменного редута, но он упал наружу, раздавил янычар, сосредоточившихся для атаки. А с участка, где готовилась вторая мина, Трауернихт загодя отвел защитников. В глубине построили полевые укрепления, там укрылось 300 донских казаков. Когда стена взлетела на воздух, они сразу заняли пролом, отчаянно встали в полный рост. На штурм поднялись 36 турецких рот, но увидели, что казаки готовы встретить их, и смешались, откатились назад.

25 августа войска Ромодановского вышли к Днепру у Бужинской пристани. Правый берег был занят врагом. Янычары укрепились окопами, шанцами, выставили пушки, их фланги прикрывала крымская конница. Передовую позицию турки выдвинули на остров посреди реки. Было ясно – как только Ибрагим-паша узнает о появлении русских, он направит к Днепру подкрепления. Но Ромодановский не позволил противнику отреагировать. Операцию по форсированию реки он разыграл четко и стремительно. С ходу развернул на берегу артиллерию и открыл по острову такой огонь, что расположившиеся там враги не выдержали, бежали на правый берег.

В ближайшую же ночь остров заняли русские, перевезли туда несколько батарей и замаскировали их. А отряд казаков переправился через Днепр выше по течению, двинулся в тыл неприятелям. Следующий день прошел тихо, но всем полкам было приказано делать из хвороста фашины и туры, подтягивались понтонные парки. Ромодановский находился на батареях, съездил на остров. Распределил между артиллеристами цели, орудия засветло навели на турецкие позиции. В третьем часу ночи 27 августа солдатские полки Версова, Воейкова и казачьи полки Левенца и Барсука ринулись на лодках через реку. Янычары заметили их, начали стрелять, и тут-то их накрыл шквал русского огня. Массированный ночной обстрел по заранее выверенным целям еще не практиковался ни в одной армии, Ромодановский применил его впервые. Противник был ошарашен. В темноте на него сыпались ядра.

А десант достиг берега, дружным натиском захватил окопы. Татары попытались сбросить его обратно в реку, пока полки еще не закрепились, лавина конницы среди ночи развернулась в контратаку. Ее встретили залпами мушкетов, дальнобойные пушки с левого берега и батареи с острова открыли заградительный огонь. А с тыла, стараясь наделать побольше шума, ударили казаки, забравшиеся туда накануне.

Крымцы и турки смешались, покатились прочь. Русские овладели плацдармом, потеряв при этом всего 8 человек! Ромодановский руководил переправой лично – каждый полк на правом берегу должен был занять оборону, огородиться фашинами и турами, и лишь после этого воевода высылал следующий полк. К утру на плацдарме находилось 4–5 тыс. воинов под командованием генерал-майора Аггея Шепелева. Под их прикрытием саперы принялись наводить три понтонных моста.

Ибрагим-паша опомнился. Снимал войска с осады города, перебрасывал к Днепру. Они подоспели после обеда и сразу устремились в атаку. Полковник Гордон вспоминал, как янычары вышагивали «под белыми знаменами с красными краями и полумесяцем посередине». Но они чуть-чуть опоздали. Мосты уже были наведены, по ним потекли гвардейцы генерал-майора Матвея Кравкова. Врага встретили ружейной пальбой из-за туров и фашин, картечью легких пушек. Тех, кто прорывался к укреплениям, отбрасывали в рукопашной. За янычарами с криками «Алла!» покатились массы конницы. Их тоже расстреливали и отражали. Ибрагиму-паше доложили, что атаковать больше «мочи нет», убиты сын крымского хана, много мурз и старших офицеров.

Он отправил на Днепр новые контингенты, 28 августа там собралось 40 тыс. неприятельской пехоты и конницы. Но и у русских на плацдарм успело переправиться 15 тыс. человек, общее командование принял генерал-поручик Григорий Косагов. Враги снова лезли в атаки, устилая трупами прибрежные луга и холмы. А когда их повыбили и измотали, царские ратники и казаки поднялись в общую контратаку. Турки и крымцы сломались – и побежали. Ромодановский доносил в Москву: «Знатную одержав победу над неприятелем, многих побили, гоня их на 5 верст от Днепра».

Когда известия о разгроме дошли до осадного лагеря, оставшиеся там части заметались. Турецкий историк Фундуклулу писал: «Силы Ибрагим-паши… истощились в неудачной борьбе с русскими, которые блестяще отражали все приступы и, совершая вылазки, наносили туркам чувствительные удары». Был созван военный совет, и хан Селим-Гирей высказался за то, чтобы «пойти прямо по спасительному пути отступления». Предложение «было признано благоразумным». Всю ночь противник вел огонь, стараясь замаскировать отход, а под утро зажег свой лагерь. Из крепости выслали разведку и обнаружили, что траншеи пусты, в одной нашли спящего турка, которого товарищи забыли разбудить. Бросили немало вооружения, имущества, сразу было видно, уходили в спешке.

Наши части на Днепре тоже обнаружили уход турок. За лесом, в стороне Чигирина, поднимались клубы дыма, и Ромодановский отправил туда рейтар. Они встретили русского офицера, сообщившего, что «турки сняли осаду и отступили в большом беспорядке, оставив много бомб и осадных орудий». Выступать в преследование всеми силами было невозможно – враг разорил местность, в округе не было ни продовольствия, ни корма для лошадей. Вдогон послали 3 тыс. конницы. Казаки в погоне «убили несколько сот человек и заставили бросить много повозок, буйволов и разных вещей». К Ромодановскому привезли пленных и доложили, что турки удирали ускоренными маршами, даже без ночевок, а татары повернули в Крым.

Чигирин и его окрестности представляли жуткое зрелище. Предполье было изрыто окопами, стены разрушены, почти все крепостные пушки были повреждены. У гарнизона оставалось всего 28 бомб и 23 бочки пороха. Ромодановский приказал срочно восстановить крепость. Пехотным полкам назначили засыпать турецкие траншеи и срыть батареи, кавалерийским – заготовить и привезти 15 тыс. бревен. В Чигирине разместили свежий гарнизон, выслали отряды рейтар и казаков по правобережным городам, остальные войска возвратились на Левобережье.

В сражении на Днепре наша армия потеряла 2460 человек убитыми и около 5 тыс. ранеными. В гарнизоне Чигирина погибло 998 человек, раненых «было очень много». Потери неприятеля оказались не в пример больше. Русские агенты в Стамбуле доносили, что только убитыми выбыло из строя 25 тыс. янычар и турецкой кавалерии, а урон татар, молдавских и румынских войск никто не считал. Султан встретил Ибрагима сурово. Кричал: «Пошел, старый пес! Не мог ты взять такой ничтожной крепостенки, как Чигирин, возвратился прогнанным. Сколько истратил на ветер казны? Что у тебя, войска, что ли, было мало? Или у тебя не было пушек и снарядов?» Ибрагима бросили в тюрьму, хана Селим-Гирея за «благоразумный совет» отступить низложили с престола и сослали на Родос, вместо него поставили Мурад-Гирея.

А Россия и Украина торжествовали. В Стамбул отправили посольство Афанасия Поросукова. Оно вручило султану грамоту о восшествии на престол Федора Алексеевича, передало «укоризну» за посылку войска под Чигирин, напомнило об «исконной прежней дружбе». Но надежды на то, что неудача заставит турок одуматься, не оправдались. Великий визирь категорически заявил – если царь не откажется от Украины, война продолжится. Поросуков был не только дипломатом, но и хорошим разведчиком, подкупил переводчика великого визиря и разузнал, что уже готовится новый поход. Возглавить его намеревался сам Мухаммед IV, но приближенные отговорили властителя. Главнокомандующим стал великий визирь Кара Мустафа. Ему поручалось идти на Чигирин, а султан должен был остаться на Дунае, формировать вторую армию. Когда крепость падет, он двинется развивать успех и пожинать победные лавры.

Но боевые действия возобновились уже в марте. Юрий Хмельницкий собрал банду сторонников, к нему присоединились татары Мурад-Гирея, прокатились страшными опустошениями вокруг Переяслава. А в мае стала переправляться через Дунай армия Кара-Мустафы. Она была гораздо больше, чем в прошлом году. Собрались войска из Турции, Сирии, балканских стран, Египта, крымский хан привел всю орду. Полчища насчитывали 180 тыс. человек, везли с собой 142 орудия, из них 50 тяжелых. 4 пушки были такими, что их тащили по 32 пары волов, а 6 мортир стреляли 120-фунтовыми бомбами. Были приглашены лучшие французские инженеры, ученики знаменитого де Вобана, специалисты по взятию крепостей.

У Ромодановского было 50 тыс. воинов, у Самойловича – 25 тыс. казаков. Но в предшествующей кампании царь доверился своим военачальникам, предоставил им полную свободу действий. А теперь окружение Федора Алексеевича тоже вообразило себя полководцами. Увлекло юного государя, и Ромодановскому выдали подробные инструкции. В военных вопросах эти деятели абсолютно не разбирались, директивы получились запутанными и противоречивыми. Указывалось, что сдавать Чигирин «никоими мерами невозможно», предписывалось быстрее идти к крепости и опередить врагов. Но если опередить не получится, требовалось… город разрушить, а гарнизон вывести в Киев. Московские стратеги озаботились и численным превосходством турок. Самойловичу, кроме его казаков, велели мобилизовать ополчение из крестьян и горожан, по 1 ратнику от 3–5 дворов. Вместо прежней тактики отвлекающих ударов на Крым донских казаков отправили в главную армию. А князя Черкасского послали собирать калмыков, кабардинцев и терских казаков. Пока он не подойдет, Ромодановскому запретили вступать в сражение.

Хотя мужики, призванные от сохи, могли лишь ослабить войско, их все равно пришлось оставлять в гарнизонах городов. Сбор ополчения только задержал армию. Задержала ее и нехватка продовольствия – немало хлеба, овса, сена пожег Хмельницкий с татарами, и Самойлович не сумел вовремя заготовить запасы. Ромодановский выслал вперед Косагова с 12-тысячным корпусом, поручил занять плацдарм на правом берегу Днепра. 27 июня русские пехотинцы и донские казаки переправились через реку, начали строить укрепленный лагерь.

Гарнизон крепости возглавляли воевода Иван Ржевский и полковник Патрик Гордон. Они многое сделали для подготовки к осаде, лихорадочно ремонтировали укрепления. Пороха завезли 2 тыс. пудов, свои запасы имелись и в полках. Но бомб было доставлено мало, всего 500, ручных гранат 1200. Артиллерию довели до 86 стволов, но привезли в основном такие пушки, которые легче транспортировать, 4 самых больших орудия стреляли 14-фунтовыми ядрами, 6 – ядрами по 8–10 фунтов, остальные были полевыми. Из 6 мортир были исправными 4.

Армия Ромодановского уже подходила к Днепру, но турки приближались быстрее. 8 июля под Чигирином показались их авангарды. Их отгоняли вылазками, стрельбой из пушек, однако подтягивались новые войска, защитников загоняли в крепость. Ржевский произвел разнарядку гарнизона. «Замок» держали 5,5 тыс. солдат и стрельцов, «нижний город» – 7 тыс. казаков наказного атамана Павла Животовского. Вся равнина покрылась неприятельскими кострами и палатками, для Кара-Мустафы установили огромный шатер с пятью башнями, рядом высились шатры его помощников Каплана– и Османа-пашей. Турки привезли в обозах вязанки соломы, хвороста, мешки, набитые шерстью. Прикрываясь ими от пуль, рыли окопы, загремели батареи.

Для великого визиря оказалось неприятной неожиданностью, что русская полевая армия находится уже по соседству. Ее численности Кара-Мустафа не знал, послал 10 тыс. крымцев ликвидировать плацдарм на правом берегу Днепра. Драгунские полки Венедикта Змеева в жестокой рубке отогнали татар. Но у турок было достаточно сил, чтобы воевать на два фронта. К Днепру выступил 20-тысячный корпус Каплана-паши. 13 июля он яростно атаковал русских. Однако и на плацдарме было уже много войск, руководил ими сам Ромодановский. Он выдвинул в первую линию полевые пушки, янычар и крымцев ошпарили картечью в упор. Драгуны бросились в контратаку. Их поддержали другие полки, турок опрокинули. Ромодановский доносил царю: «Гнались и их рубили на версту и больше».

15 июля Каплан-паша попытался нанести неожиданный удар конницей, навстречу вылетели рейтары и казаки, одолели неприятеля и «гнали до бора». На плацдарм постепенно перебралась вся русская армия. Но Ромодановского по рукам и ногам связывал царский приказ – дождаться подмоги Черкасского. А Каплан-паша был опытным воякой. Оценил, что русских больше, скинуть их в реку не получится. Что ж, тогда он оседлал гряду высот и Стрельникову гору между Днепром и Чигирином. Под прикрытием кавалерийских атак строил там позиции, чтобы не пропустить Ромодановского к крепости.

А тем временем под Чигирином турки все ближе подбирались траншеями к рвам и стенам. Гарнизон отчаянно отбивался. Ромодановский послал к Ржевскому стрельца Андрея Иванова «за достоверными вестями». Он благополучно вернулся. Комендант докладывал, что обороняется успешно, посылает подчиненных на вылазки и «многих турок побил». Гонец и сам поучаствовал в трех вылазках, рассказал, как врывались в траншеи, брали пленных. С Ивановым казачий полковник Карпов передал письмо Самойловичу, оно тоже было бодрым. Казаки заверяли – если им пришлют тысяч 10 пехоты, «хоте нашей, хоте московской», то «пойдем не токмо на шанцы, но и на наметы везирские». Писали, что у противника настроение неуверенное, «зело боятся турки» и при подходе русской армии наверняка снимут осаду.

Но бомбардировка усиливалась. Если 15 июля на крепость упало около 800 ядер и бомб, то 27-го – 1200. Кара-Мустафа выслал войска на северный берег р. Тясьмин, полностью окружив город. Связь с Ромодановским прервалась. 28 июля турки дошли траншеями до рва и вала. Пальба стала непрерывной, ядра прошибали бревенчатые стены. Несколько раз они загорались, их тушили под огнем. Возник пожар и в городе, охватил несколько кварталов. Гордон писал: «Жар был так силен, что в нескольких местах казаки не могли устоять на валу». И все равно в этом аду гарнизон сражался! Вечером начался штурм, турки лезли на полуразрушенный вал, но их отбили и прогнали.

29-го и 30-го неприятель взорвал три мины, они сотрясали «весь замок подобно землетрясению». Взлетали на воздух тучи земли, россыпи бревен. К проломам бросалась турецкая пехота. Но искалеченные стены и равелины оживали, отвечали пальбой. О подготовке взрывов русские догадывались заранее, за проломами каждый раз оказывались построены полевые ретраншементы. Солдаты, стрельцы и казаки встречали врагов пулями, контратаками. Турки, в свою очередь, подтаскивали пушки, завязывалась перестрелка через проломы, и ворваться в крепость противник не смог.

А к Ромодановскому наконец-то подошел Черкасский. Однако он привел всего 4 тыс. калмыков, горцев и казаков. Имело ли смысл столько времени ждать его? Как бы то ни было, 30 июля армия выступила к Чигирину. Но на крутой Стрельниковой горе дорогу перекрывали позиции Каплана-паши «с многочисленными пушками». Он постарался максимально задержать русских еще на подступах. Два дня выпускал на вылазки то конницу, то пехоту. Их отражали, «загнали на гору». А Кара-Мустафа в это же время пытался взять крепость. Теперь на нее падало за день по полторы тысячи бомб и ядер, было взорвано еще четыре мины, в схватках на развалинах погибало множество турецких воинов, но без какого-либо результата.

Ромодановский в это время наметил захватить Стрельникову гору внезапной ночной атакой. Несколько солдатских и казачьих полков пробралось по склону, проникло в расположение противника, поднялопереполох, но турки опомнились и выбили их. 3 августа был назначен общий приступ. Воевода построил войска двумя эшелонами. В первом на правом фланге расположились «выборные» (гвардейские) полки Шепелева и Кравкова, в центре – 9 стрелецких полков, на левом – опытные пограничники, солдаты Белгородского и Севского округов. Второй эшелон составила конница. Командиры лично вели в бой подчиненных. Легкие пушки выдвинули в первую линию, их «везли перед каждым пехотным полком». Войскам выдали и переносные заграждения, «испанские рогатки».

Турки встретили наступающих шквалом огня. Сталкивали навстречу повозки, наполненные гранатами с зажженными фитилями, они взрывались с оглушительным грохотом. Но русские упорно карабкались вперед. Первым пробился на гору полк Шепелева, его сбросили контратакой, генерал-поручик был ранен. Лишь 500 солдат удержались. Их отрезали от своих, а они огородились рогатками, отстреливались из ружей и двух пушек. Многие из этих храбрецов сложили головы, но они отвлекли на себя врага, и на центральном участке прорвались стрельцы. Турки перенацелились на них, но стрельцы, как описывал Гордон, «твердо став на взятой позиции, окружили себя испанскими рогатками и, непрерывно стреляя из многих бывших при них полевых орудий, удерживали неприятеля на некотором расстоянии».

А Ромодановский ввел в сражение резервы. На помощь окруженным солдатам Шепелева подоспел генерал Змеев с тремя драгунскими полками. Снова двинулась вперед отступившая пехота. Турки стали пятиться, бросили на позициях 28 пушек. Хотя отходили они в полном порядке, строем. Кинувшуюся за ними русскую конницу отогнали огнем. Но Ромодановский приказал срочно втащить на гору тяжелые орудия, их ядра полетели по отходящим колоннам противника. Там поднялась паника, порядок сломался, турки ринулись к мостам через Тясьмин. На них снова налетела кавалерия, рубила. На мостах началась давка, сбившуюся массу людей расстреливали пушки с горы. Каплан-паша испугался, что русские форсируют реку на плечах турок, и велел поджечь мосты, обрекая отставших на истребление. В сражении на горе его корпус потерял 500 человек – в побоище у реки полегло 8 тыс., был ранен и попал в плен Осман-паша, третье лицо в турецкой армии.

А великий визирь старался в этот день все-таки дожать Чигирин. Грохотала бомбардировка, «в старом и новом замках не было ни одного места, которое было бы защищено от бомб, камней и стрел», под стеной взорвали очередную мину. Воевода Иван Иванович Ржевский поспешил к месту приступа и недалеко от своей квартиры был убит осколком бомбы. После двухчасовой драки противника отбросили, но комендант крепости, душа ее обороны, был мертв. Командование принял Гордон.

4 августа показалась армия Ромодановского, встала за Тясьмином, в 4 км от Чигирина. Тем не менее Кара-Мустафа не ушел. У турок сохранялось значительное численное превосходство, и атаковать через болотистую реку укрепленный лагерь было безумием. Однако полной блокады крепости больше не было, враг отступил с левого берега Тясьмина. С осажденными можно было сообщаться, посылать подкрепления, измотать неприятеля и заставить снять осаду. Такую тактику и выбрал Ромодановский. Направил значительную подмогу гарнизону, а от Гордона потребовал действовать активно, совершать вылазки, разрушать позиции турок и срывать их планы.

Но… полковник Гордон оказался явно не на своем месте. Он растерялся, паниковал. Посылал воеводе предложения, чтобы с турками сражалась полевая армия, чтобы в Чигирин ввели всю пехоту – хотя на небольшом пятачке крепости масса войск не смогла бы ни укрыться, ни развернуться, только попала бы под артиллерийский расстрел. По специальности Гордон был военным инженером, но напрочь проиграл минную войну. Никаких мер противодействия больше не предпринималось. Турки теперь взрывали что хотели – три мины сработали 4–5 августа, две мины – 7 августа, неприятели захватили часть стены замка. К счастью, в это время в Чигирин подоспело очередное подкрепление, полк Кравкова, гвардейцы с марша кинулись в контратаку и выбили врага.

Бомбардировка заметно ослабла, великий визирь развернул часть артиллерии в сторону армии Ромодановского. На город падало по 300–400 бомб и ядер в день. Но вылазок Гордон боялся, доказывал, что «делать вылазки без большой опасности нельзя». Ромодановский настаивал, а комендант отговаривался, что укрепления турок слишком сильные. Вместо настоящих вылазок предпринимал лишь «демонстрации». Высылал по несколько сот, а потом вообще по 150 солдат. Они врывались в передовые траншеи, турки прогоняли их назад. Но и солдаты стали понимать, что это дело гиблое и бесполезное. Отказывались участвовать в подобных предприятиях, переставали слушаться такого коменданта.

8 августа к Ромодановскому приехал из Москвы стольник Хрущев. Привез благодарность царя за одержанные успехи и новые инструкции. Федор Алексеевич приказывал оборонять Чигирин, оказывать помощь «осадным людям». Но опять требовал воздерживаться от решающего сражения – поскольку к армии идут свежие силы, татарская конница касимовского царевича Василия Араслановича и рать окольничего Щербатова. А 9 августа перебежал поляк, сообщил, что у великого визиря заседал военный совет. Большинство начальников высказалось за снятие осады. Но Кара-Мустафа решил еще раз штурмовать, а если уж не получится, то отступить.

Опять загрохотали турецкие мины, возобновились атаки. Гордон взывал к Ромодановскому, требовал подкреплений. Их отправили уже предостаточно – полк за полком в крепость прибывали солдаты, казаки. Наконец, воевода послал целый 15-тысячный корпус генерала Вульфа. Написал, что надеется, этим будет положен предел жалобам. Категорически приказал сделать вылазку и разрушить вражеские шанцы, вплотную подступившие к городу. Но Вульф атаковал один, Гордон своими войсками его не поддержал. Как он сам писал, «счел излишним подвергать солдат такой очевидной опасности». А турки заметили подход корпуса, были настороже, остановили русских жестоким огнем и контратаками.

11 августа взорвались еще две мины. Сперва пролом заняло лишь 20 турок. Но среди множества воинских частей, набившихся в Чигирин, царила неразбериха. Немедленной контратаки никто не организовал. К стенам уже спешили янычары, стали вливаться в «нижний город». Подоспели резервы, Курский и Озерский пехотные, Ахтырский и Сумской казачьи полки, столкнулись с неприятелем на базарной площади и обратили в бегство. Но от проломов двигались новые части, теснили русских. Турки хлынули по улицам, грабили, зажгли дома. Среди защитников пронесся слух, что город уже взят, началась паника. Общее руководство Гордон наладить так и не смог. В «нижнем городе» казаки и солдаты дрались еще полтора часа, «значительно побили турок». Но другие части побежали по мельничной плотине за Тясьмин, устроили давку, воины бросались в реку, тонули. Третьи откатились в замок, перемешались между собой.

Ромодановский узнал, что в Чигирине беда. Колонны стрельцов и солдат выступили на выручку. Но и великий визирь был предусмотрительным, выслал наперерез всю крымскую и турецкую конницу. Русским пришлось встать в каре, отбиваться от наседающих врагов. Лишь к вечеру три стрелецких полка прорвались к городу. Навстречу ударили казаки Чигиринского полка, перебили и разогнали врагов, занявших было путь по плотине. Но по крепости распространялось пламя пожара, охватывало кварталы «нижнего города», перекинулось на деревянные стены. Тушить было некому. Гордон вообще утратил управление войсками, не представлял, что творится вокруг. Командовать пришлось непосредственно Ромодановскому. Он получал доклады подчиненных, опрашивал бойцов, выбравшихся из города.

Оборонять полыхающие развалины стало уже бессмысленно. Это значило только погубить людей. Воевода послал распоряжение генералу Кравкову, стрелецким полкам и чигиринским казакам – во что бы то ни стало удерживать плотину. А к коменданту и гарнизону отправил стрелецкого барабанщика с приказом: под покровом ночи покинуть город. Взять с собой все, что можно, и поджечь пороховой погреб. Противоречивые царские инструкции предусматривали такой вариант, и, когда иных возможностей не осталось, Ромодановский исполнил его. Защитники потянулись по плотине. Потрепанные, дезорганизованные, но командиры восстанавливали порядок, люди разбирались по полкам. Уходили непобежденными, со знаменами, вывезли казну, все легкие орудия. А турки, полезшие в брошенный замок и грабившие город, нашли там свою смерть. Взорвался пороховой погреб, и погибло более 4 тыс. человек.

Гарнизон благополучно соединился с основными силами. Но и вся русская армия той же ночью собирала свои шатры, упаковывала грузы на телегах. Оставаться возле Чигирина для нее было больше незачем. Наоборот, следовало побыстрее отойти за Днепр, прикрыть Левобережье, перебросить помощь Киеву. Ночь провели в бою, а передышки воевода не дал ни малейшей, на рассвете 12 августа войска выступили назад к переправам. А вот великий визирь пришел в бешенство. Он понес огромные потери, а захватил всего лишь груду головешек! Нет, такая «победа» Кара-Мустафу не устраивала. Он повелел поднимать свою армию, идти за русскими. Прижать их к Днепру, уничтожить – вот это и впрямь был бы успех, вся Украина лежала перед турками беззащитной, «на блюдечке».

Но и Ромодановский представлял, что враг организует погоню. Все полки, и пешие, и конные, сомкнулись в один огромный прямоугольник, его окружили возами, как подвижными укреплениями. Ощетинились ружьями, пушками. В арьергарде шли лучшие части. Турки и татары сопровождали по пятам, но вклиниться в строй им не давали, осаживали ливнями пуль и картечи. Ползли медленно, зато безопасно. 13-го подошли к Днепру и заняли свои старые укрепления – они были построены полукругом, оба конца упирались в реку.

И все-таки Кара-Мустафа не желал выпускать русских из своих лап. Следом подтягивалась турецкая армия. Разворачивалась на прибрежных лугах, ставила батареи. По лагерю загремел огонь. Переправляться в таких условиях было самоубийством, Ромодановскому ничего не оставалось делать, кроме как принять бой. 14 августа царские войска построились на поле, ринулись в атаку. Захватили неприятельские шанцы и часть орудий, в сече погиб турецкий военачальник француз Делафер-паша (фамилию графа де Ла Фер Дюма использовал для своего Атоса). Но и враги перегруппировались, навалились на фланги, вынудили солдат и казаков отойти обратно в лагерь.

Несколько дней шла перестрелка, на поле конница сшибалась в мелких стычках. Турок потрепали сильно, они не нападали. А части Ромодановского отдыхали после чигиринских боев и переходов. 19 августа русская армия снова вышла на поле. Кара-Мустафа тоже вывел все силы, закипела кровопролитная битва. Она шла с переменным успехом. Неприятеля стали теснить, турки откатывались к своим траншеям и шанцам. Их поддержала артиллерия, остановила наших воинов, и Ромодановский скомандовал отбой, вернул армию в лагерь.

Намеревался возобновить битву на следующий день. Однако в ночь на 20-е с турецкой стороны послышался сильный шум. Воевода поднял воинов – опасался, что готовится ночная атака. А утром вдруг обнаружилось, что противника… нет. Позже выяснилось, что великий визирь понес колоссальные потери. С начала кампании они достигли 60 тыс. человек – полегла тратья часть его армии. Историк Фундуклулу писал, что в этой войне «турки выбились из сил». На военном совете полководцы в один голос объявили – продолжать войну невозможно. Кара Мустафа повелел отступать…

К царю полетело донесение: «Встретив крепкое и мужественное стояние и в своих войсках уроны великие… турского султана везирь с пашами с турскими и иных земель с войсками из окопов своих и хан крымский с ордами побежали назад…» В Москве сперва даже не поверили, требовали разузнать, нет ли «в том какова лукавства?» Но «лукавства» не было. Наши войска простояли еще неделю на правом берегу. Выслали разведку, она сообщила, что неприятель бросил развалины Чигирина, спешно уходит за Буг. Лишь после этого армия переправилась на Левобережье. Она полностью сохранила боеспособность, ее урон был вдесятеро меньше, чем у турок. В гарнизоне Чигирина погибло 1300 человек, в полевой армии 3287 и 5400 было ранено.

На Правобережье неприятель оставил несколько отрядов. Юрий Хмельницкий со своей бандой и татарами захватил Корсунь и Немиров, расположился там как «гетман». Крымские загоны разграбили и сожгли Канев, Черкассы. Появились и под Киевом, хватали по селам полон, но к городу соваться не осмелились, хотя у воеводы Михаила Голицына было всего 106 солдат. А Ромодановский уже выслал к нему 6 тыс. солдат и драгун, Киев прикрыли понадежнее. Ну а султан, собиравший на Дунае вторую армию, сообразил, что блестящих и легких успехов не предвидится. Так и не выступил. Планы завоевания Украины провалились. Эту славную войну вскоре заслонили другие события. Она «забылась». Она не попала в учебники, о ней редко вспоминают исторические труды (тем более на современной Украине). Но в народной памяти все же запечатлелась память о том, кто его спас. Под Лубнами, на том месте, где Ромодановский размещал свой лагерь, возник городок, его так и нарекли – Ромодан. А дорогу, которую проложила армия в походах к Чигирину, люди назвали Ромоданским шляхом.

«Священная лига»

В 1679 г. Россия мобилизовала и выдвинула на юг огромные силы, 113 тыс. ратников, 400 орудий, гетман Самойлович поднял 40 тыс. казаков. Но султан Мехмед IV и великий визирь Кара-Мустафа не отважились на третий поход. Через посредничество господаря Молдавии Георгия Дуки забросили предложение о мирных переговорах, в Стамбул выехало посольство во главе с Возницыным. Украина осталась разделенной на несколько частей. Северная часть Левобережья, территория нынешних Харьковской и Сумской областей – это была Слобожанщина. Она входила в состав не Малороссии, а России. Казаки здесь несли пограничную службу и подчинялись воеводе Белгородского разряда (округа). Южнее лежала Гетманщина – та самая часть, которая как раз и считалась Малороссией, получила автономию, жила по своим законам и управлялась гетманом Самойловичем. Ее столицей был Батурин. Киев в Гетманщину тоже не входил. Он был не казачьим, а торговым городом, духовным центром. Киев проявил наибольшую верность царю, во всех мятежах и изменах держал сторону русских. На переговорах с поляками о нем спорили отдельно, и он сохранил особый статус, здесь управлял русский воевода.

На Правобережье было совсем худо. Восстания, войны, нашествия поляков, татар, турок утюжили некогда богатый край уже 30 лет! Города и села лежали в пепелищах, жители погибли или были угнаны в рабство. Северную часть Правобережья удержали поляки. Разыгравшиеся войны с турками заставили их считаться с казаками. Ян Собеский прекратил нападки на православие, не жалел для казаков радужных обещаний. У них сохранился осколок самоуправления, структуры четырех полков во главе с полковниками. С точки зрения польских законов они были самозванцами, но на это закрывали глаза. Был свой гетман, правда, наказной – его назначал король. Однако права казаков старались не ущемлять. Позволяли им выбрать гетмана, а король утверждал. «Столицей» казачьей области стала Белая Церковь. Сюда во множестве переселялись крестьяне из других районов – под властью казачьих начальников жилось намного легче, чем у панов.

Переселялись и в Запорожье, вокруг Сечи появлялись новые села, распахивались поля. Земля тут была плодородной, подати Кошу платили меньше, чем в «панщине» или Гетманщине, жить было вольготнее. А запорожцы охраняли своих «гречкосеев», в обиду не давали. Кошевой атаман Сирко твердо держал сторону России, хотя формально отстаивал и независимость Сечи. Но в 1680 г. он умер, и царское правительство все-таки сумело привести запорожцев к присяге. Туда был направлен посол Бердяев с жалованьем. Казаки поспорили – дескать, жалованья прислали мало, чего ж присягать? Но ведь что-то прислали. После бурных дебатов согласились, целовали крест служить России.

Хуже всего было в турецкой части Правобережья. Здесь властвовал еще один гетман, Юрий Хмельницкий. Народ презрительно прозвал его «Юрась небожчик» (т. е. дурак). Он устроил себе резиденцию в Немирове и совершенно распоясался. Терроризировал селян, умыкал женщин на забаву, казнил людей без всякой вины, просто по пьяному делу. Требовал платить ему за перевозку товаров, строительство домов, выдумывал другие поборы. Крестьяне разбегались из его владений – кто в Запорожье, кто на Левобережье, под защиту русских. Переговоры о мире были очень не по душе Хмельницкому. Он лишался вожделенной власти над всей Украиной. Но они были не по душе и крымскому хану, могущественной касте крымских работорговцев – если подпишут мир, куда татарам ходить за «ясырем»? Переговоры пытались сорвать. Хмельницкий и отряды его казаков соединялись с крымцами, совершали вылазки на российские владения. От боев гетман уклонялся, налетал исподтишка: сжечь несколько сел, захватить пленных и продать.

Но русские дипломаты подняли вопрос о провокациях Хмельницкого перед турками. Указали, что терпеть такого соседа для нашей страны очень нежелательно. Султан и великий визирь были заинтересованы в заключении мира и согласились с претензией. 3 января 1681 г. был подписан Бахчисарайский договор. Именно он положил конец 27-летним войнам за Украину. Турция признала владениями царя Левобережье, Киев с прилегающим районом и несколькими городами. Чигирин условились не восстанавливать, признали его «ничейным», как и Запорожье. Крымцы возвращали всех пленных и обязались не задевать российскую территорию. А Хмельницкого султан сместил. Назначил гетманом молдавского господаря Георгия Дуку. Он к казачеству не имел никакого отношения, но какая разница? Вместе с Молдавией будет управлять и турецкой частью Украины.

Пункты о возвращении пленных и запрете набегов встали поперек горла и крымскому хану. Он попытался сорвать ратификацию договора. Летом 1681 г. вывел в поле свою орду. Татары нащупали, что систему Белгородской засечной черты можно обойти с востока – проскочить по участку между Доном и Волгой, где укреплений не было. Туда устремилась масса всадников, ворвалась на русские земли. Но донские казаки вовремя оповестили об опасности. Воевода Тамбовского разряда Борис Шереметев быстро вывел наперерез 3 рейтарских и 7 солдатских полков, перехватил орду под Козловом, разбил ее и обратил в бегство. А обозначившуюся брешь в южной обороне перекрыли. Под Пензой построили цепочку укрепленных слобод.

Однако главная угроза для России вызрела в это время вовсе не на юге. Она вызрела в самой Москве. Если Речь Посполитая напрочь проиграла войну на полях сражений, то иезуитам как нельзя лучше удалась очередная секретная операция. Царю Алексею Михайловичу сумели подсунуть очень ученого и талантливого литератора Симеона Полоцкого. Он понравился государю, стал придворным поэтом, возглавил школу в Москве. Ему доверили и воспитание царских детей. Хотя Симеон тайно состоял в униатском Базилианском ордене. Исподволь внушал ученикам соответствующие мысли, подобрал себе в России сеть помощников – главным из них стал Сильвестр Медведев. Русская знать и дворяне, в ходе войны побывавшие за границей, и без того увлеклись польскими обычаями, модами. А когда на трон взошел Федор Алексеевич, у власти оказались ученики Полоцкого: сам царь, помогавшая ему сестра Софья, его ближайшие доверенные Языков и Лихачев.

Федор официально ввел польские наряды, велел брить бороды, в русском платье вообще запретили входить в Кремль. Он и государство начал перестраивать по польским образцам, рушить земские структуры самоуправления. Дворяне стали называть себя «шляхетством», а к простонародью внедрилось обозначение «подлый люд». Беда дополнилась болезнью царя, он почти не выходил из дворца. Его подручные принялись рулить в собственных интересах. Связь государя с народом оборвали. «Челобитное окно» во дворце ликвидировали, как и приказ Тайных дел. На «теплые» места попадали люди царских любимцев, опять покатились хищничество, казнокрадство. А в народе реформы усилили влияние раскольников. Их количество быстро умножалось.

Но Федор Алексеевич, невзирая на свои увлечения «западничеством», все-таки старался твердо блюсти государственные интересы, позиции православия. Однако весной 1682 г. он умер, не оставив наследников. У следующего по возрасту брата, Ивана, здоровье было еще слабее. Большинство бояр и патриарх Иоаким провозгласили царем Петра – сына Алексея Михайловича от второй жены, Натальи Нарышкиной. Он был еще малолетним, но здоровым и умным мальчиком. Однако не смирилась сестра Софья. Воспользовалась тем, что в Москве волновались стрельцы – злоупотребления царили такие, что даже им, придворной гвардии, давно не платили жалованья. Приближенные царевны спровоцировали Стрелецкий бунт. По спискам были истреблены самые видные сторонники Нарышкиных: боярин Матвеев, лучшие полководцы Юрий Долгоруков и Григорий Ромодановский с сыновьями и многие другие. Провозгласили, что царей будет двое, Иван и Петр, а регентшей-правительницей при них – Софья (но и предводителей бунта во главе с князем Хованским она устранила, когда в них отпала нужда).

И вот Софья уже четко взяла курс на сближение с западными католическими державами. Свой двор она устроила вполне по-европейски: театр, охоты, балы. Не скрывала, что у нее даже не один, а два любовника. Одним стал начальник ее личной охраны Шакловитый, другим – ее главный помощник, канцлер Василий Голицын. Россию и родной народ он презирал, боготворил Францию и Людовика XIV. Симеон Полоцкий успел умереть, но духовником Софьи стал его ученик Сильвестр Медведев. В нашу страну пустили иезуитов, разрешили католические богослужения. В угоду иностранцам заключались очень невыгодные договоры: полякам и шведам дозволили транзитную торговлю через территорию России.

Внедрилась мода на роскошь, и Голицын подавал пример, отгрохал великолепный дворец в итальянском стиле. Знать тоже принялась строить богатые дома, украшала их статуями и картинами, расписывала стены и потолки голыми «венерами», астрологическими картами, устраивала балы с танцами. Покупала по бешеным ценам импортные кареты, мебель, наряды. Для всего этого нужны были средства, и усиливался гнет на простонародье, росли подати. Софья, силясь обрести поддержку, раздвавала своим сторонникам государственные земли. Крестьяне, еще вчера свободные, оказывались вдруг крепостными. Резко возросло количество беглых. Одни устремлялись в раскольничьи скиты, другие – на Дон. Хотя и здесь, как и на Сечи, казаками становились не все. Пришлый «наброд» называли бурлаками, большинство из них было работниками в казачьих хозяйствах, на соляных, рыбных промыслах.

Софья и Голицын строили проекты крутых государственных реформ. Для этого канцлер специально предписал знатным семьям нанимать для детей польских учителей, посылал молодежь учиться в Краковский Ягеллонский университет (а там преподавали только западную юриспруденцию и католическое богословие). Но пока серьезных шагов предпринять они не могли, ведь их положение в государстве было временным. Вокруг подрастающего царя Петра сплотилась патриотическая оппозиция во главе с патриархом Иоакимом. Однако правители не теряли надежды, что у них получится окончательно утвердить за собой власть. С помощью иностранцев.

Толчок к дальнейшему развитию событий дала Франция. Людовик XIV готовил большую войну, чтобы утвердить свое фактическое главенство в Европе. Хотел прихватить Нидерланды, часть Германии, Италии. У него наладилось отличное сотрудничество с иезуитами. Орден решил, что для укрепления и расширения католического влияния имеет смысл сделать ставку на этого короля. Но накануне войны Людовик задумал отвлечь своего соперника, германского императора. Его могущество было подорвано, тем не менее Габсбурги оставались центральным звеном антифранцузских коалиций. Для этого существовал старый союз с Турцией и венгерскими магнатами. В Венгрию поехали французские эмиссары с мешками золота, пообещали поддержку. Часть дворян под предводительством Текели восстала против императора и позвала турок на помощь.

В Стамбуле тоже активизировалась французская дипломатия, а великого визиря Кара-Мустафу не требовалось особо уговаривать. Он горел желанием загладить поражения под Чигирином. А сейчас венгры сами отдавались в подданство султана! Великий визирь лично возглавил армию, ее численность составила 100 тыс. воинов. Австрийцы и те из мадьяр, кто сохранил верность Габсбургам, пробовали остановить турок, но их разметали. Османские полчища вломились в Австрию, 14 июля 1683 г. подступили прямо к Вене.

Император Леопольд и его министры бежали. Людей на защиту города стало поднимать не правительство, а монах-проповедник Абрахам. За оружие взялись ремесленники, студенты, крестьяне из соседних деревень. Но собралось лишь 10 тыс. неопытного ополчения, не хватало орудий, боеприпасов. Вена была обречена. Леопольд взывал к европейским монархам, умолял о спасении. К нему пришли отряды баварцев, франконцев, саксонцев. Совершенно неожиданно откликнулся и польский король Ян Собеский. Для Людовика XIV это стало неприятным сюрпризом. В Польшу помчались его дипломаты, убеждали короля не вмешиваться. Сам Людовик писал ему, сулил золотые горы за нейтралитет.

Но императора поддержал папа римский, а его влияние в Польше было посильнее французского. Собескому внушали, что ему представился шанс расквитаться за поражения, вернуть утраченную Правобережную Украину. Разыгралось и честолюбие королевы Марысеньки – ее супруг станет спасителем империи и Европы! Положение Вены уже было отчаянным. Осажденные голодали, защитники редели. Турецкая артиллерия и мины разрушали стены, сбивали пушки. Но в ночь на 12 сентября подоспел Собеский, привел 25 тыс. воинов – значительную часть из них составляли казаки уцелевших полков Правобережья, казачий корпус возглавлял полковник Семен Гурко по прозвищу Палий. Польский король принял общее командование, еще с дороги начал рассылать распоряжения. Объединил вокруг своего войска немецкие и австрийские части – всего набралось 84 тыс. человек. Кара-Мустафе король не дал времени изготовиться. Сразу по прибытии, среди ночи, начал строить полки к битве, а утром атаковал.

Впрочем, сказался еще один фактор. Под Веной находились уже не те непобедимые османы, которые перед этим легко громили Польшу! Костяк двух армий, десятки тысяч янычар, спагов, полег под Чигирином. Потери восполнили, навербовав случайных людей, они не имели ни навыков, ни духа повыбитых воинов. Турецкая армия не выдержала натиска и побежала. Только убитыми она потеряла 20 тыс. человек, бросила обозы, всю артиллерию. Собеский ринулся на преследование, прижал неприятелей к Дунаю – при переправе поглибло еще 10 тыс. Кара-Мустафа удрал в Белград, и его звезда закатилась. Султану требовался козел отпущения, и очередного поражения он визирю не простил, велел удавить его. Польша и Австрия ликовали. Оказалось, что они могут побеждать турок, да еще как! Решили продолжить войну, возвратить земли, которые у них были отобраны, наступать на Балканы. Присоединилась Венеция, и возникла «Священная лига» – ее верховным руководителем стал папа римский Иннокентий XII. Отправили агитаторов в Черногорию, Албанию, послали туда деньги и оружие. На Балканах начались восстания.

В турецкой части Украины разгром Кара-Мустафы тоже вызвал перемены. В походе на Вену участвовали господарь Молдавии и гетман здешних казаков Георгий Дука. Повел туда свое ополчение и казачий отряд. Но поражение и потери подорвали его собственные позиции. Молдавские бояре составили заговор. Когда Дука вернулся, его схватили и выдали полякам, а те отрубили ему голову.

Ян Собеский вообще окрылился. Он же был победителем! Считал, что теперь-то потерянные области вернутся к нему. Да еще и молдавские бояре перекинулись на его сторону! Правда, у него опять не осталось войск. Деньги иссякли, шляхта тоже чувствовала себя победителем, разъехалась по домам праздновать и хвастаться. Но воодушевились правобережные казаки. Наконец-то нашелся «добрый король», ценивший их, не покушавшийся на их земли, признавший их права! Их гетман Степан Куницкий выражал готовность, что они и сами, без королевского войска, справятся. Очистят от турок законные владения Речи Посполитой, да и Молдавию к ним пристегнут.

Собеский благословил их, обещал платить жалованье. 5 тыс. казаков под началом Куницкого выступили в поход. Они действительно смогли воспользоваться разбродом и общим замешательством, царившим у турок. Очистили от их чиновников и прислужников ряд городов, вернули значительную часть «турецкой Украины» под власть Собеского. Но в Молдавии в городах оставались османские гарнизоны, и большинство народа, в отличие от бояр, присоединяться к Польше отнюдь не желало. Здесь казаков крепко побили, заставили отступить. Мало того, в самой казачьей среде началась такая же грызня за гетманскую булаву, как на Левобережье.

На обратном пути войско остановилось лагерем на Днестре, возле Могилева-Подольского, привезли королевское жалованье. Но против Куницкого составил заговор его соперник, полковник Андрей Могила. Созвал раду, доказывал, что они разбиты и потеряли многих товаришей из-за гетмана, забросил обвинение, что он утаил и присвоил часть жалованья. Правда это была или клевета, но казаки забушевали. Куницкий понял, что дело худо, переоделся монахом и пытался скрыться. Но его поймали, переодевание сочли доказательством вины и изрубили саблями. Гетманом выбрали Андрея Могилу.

А в тех районах Украины, которые остались у турок, османское начальство не додумалось ни до чего лучшего, как снова поставить гетманом Юрия Хмельницкого. Он обрадовался и опять принялся безобразничать, разорять своих же подданных. Однажды нагрянул в местечко, где играли свадьбу. Жениха убили, гостей ограбили и избили, над невестой надругались. Но отец девушки был купцом – а в Османской империи купцы находились под покровительством султана. Отец поехал в Стамбул и подал жалобу. В отличие от поляков, турки не допускали столь вопиющих бесчинств на подвластных землях. Юрия арестовали за разбой, приговорили к смерти и удушили.

Разыгравшаяся новая война в полной мере коснулась и России. В 1684 г. император Леопольд прислал посольство в Москву, приглашал присоединиться к «Священной лиге». Прежние властители нашей страны в подобных случаях вели себя очень осторожно. Если турки сами вынуждали их воевать, ограничивались обороной. А теперь война была России совершенно не нужна. Всего три года назад заключили очень выгодный мир, а Австрия и Польша никогда не были нашими друзьями. Большинство бояр и патриарх высказывалось решительно против. Возражал гетман Самойлович. Украина только-только передохнула от татарских набегов, ее 5 лет не грабили и не угоняли полон! И все сначала?

Но война требовалась Софье, Голицыну и их клике. Рассчитывали, что победы обеспечат им поддержку армии. Обеспечат и помощь западных держав для самих правителей. Вот он и шанс закрепиться у власти. Они согласились. За участие в войне они попросили только одно. Не денег, не городов, а всего лишь «вечный мир» с Польшей. Ведь до сих пор между нашими странами было только перемирие. Куда там! Даже это Варшава с негодованием отвергла! Она, в отличие от турок, до сих пор числила Смоленск, Киев, Левобережье «своими» владениями. Казалось бы – ну и послать их подальше, таких «союзников». Нет, с ними терпеливо продолжали переговоры.

«Уговорили» панов не русские, а турки. Они быстро оправились от разгрома и решили бить противников по очереди. Начали с Польши. Ян Собеский, задравший нос как «спаситель Европы», получил отрезвляющий душ. Турки очередной раз жестоко разгромили его армию, вышли на подступы ко Львову. Крымская конница прокатилась по его землям. На поляков насели император, папа, венецианцы, требовали прекратить капризничать. Паны сбавили гонор, в мае 1686 г. «вечный мир» был подписан. Польша отказывалась от притязаний на земли и города, отошедшие под власть царя. А Россия выплачивала ей 1,5 млн злотых, заключала с императором и Речью Посполитой военный союз. Это выглядело нелепостью. Государство вступало в бессмысленную для него войну и выплачивало колоссальную сумму только за то, что соседи соизволили согласиться с очевидным фактом утраты своих областей (которые вернуть все равно не могли). Но Софья и Голицын знали, что делали. Они раздули грандиозную шумиху, преподносили «вечный мир» и вступление в «Священную лигу» как величайшую победу своей дипломатии.

А на волне этих торжеств Софья присвоила себе титул «Всея Великия и иных Россий Самодержца» (даже не самодержицы, а самодержца – титула самодержицы не существовало). На лицевой стороне русских монет начали чеканить, как и раньше, Ивана и Петра, но без скипетров, а на обратной стороне Софью в царском венце и со скипетром. Польский художник создал ее портрет без братьев, в шапке Мономаха, со скипетром, державой и на фоне двуглавого орла (все эти атрибуты являлись прерогативами царя). С портрета изготавливались многочисленные оттиски на атласе, шелке, бумаге, их распространяли и по России, и в Европе. Французский шпион и иезуит де Невилль, который лично вел переговоры с Голицыным, докладывал о дальнейших планах. Победы вызовут общие восторги, армия будет на стороне правителей, и под шумок Петра можно будет устранить. Больного Ивана уговорят постричься в монахи. Голицын отправит в монастырь супругу и женится на Софье. А патриарха Иоакима заменят Медведевым, он примет унию…

Между тем вступление в войну России вызвало всплеск надежд на Балканах. Валашский господарь Щербан Кантакузин, бывший Константинопольский патриарх Дионисий (смещенный турками) и сербский патриарх Арсений Черноевич прислали обращение к царям Ивану и Петру. Описывали притеснения православных в Османской империи, просили двинуть армию для освобождения единоверцев… Не тут-то было! Австрия, Венеция и Польша застолбили Балканы для себя. Но они уже поняли, что сил у турок еще много. Особенно им доставалось от лавин татарской конницы. Голицыну они спустили собственный план – отвлекать хана на себя, атаковать Крым. А Софья и канцлер с западными друзьями не спорили. Если они хотят, пусть будет так.

Поход назначили на 1687 г. Главнокомандующим стал сам канцлер. В успехе были уверены. По росписям военного ведомства должно было собраться 113 тыс. пехоты и конницы, к ним присоединятся 50 тыс. казаков Самойловича. Как же татары смогут противиться несметным силам? Дойти, взять Перекоп – и ханству конец. На флангах были предусмотрены отвлекающие операции. Атаман Минаев с донскими казаками делал вид, будто угрожает Перекопу, разгромил большой крымский отряд под Овечьими водами. А в Запорожскую Сечь был направлен с несколькими полками генерал Косагов. Солдаты и казаки спустились на лодках по Днепру, обложили крепость Кызы-Кермен. Разбили турецкий отряд, высланный ей на помощь, но штурмовать не собирались, рейд был всего лишь демонстрацией.

Зато у главных сил дело пошло совсем не гладко. Выяснилось, что 8 лет реформ и политических встрясок совершенно развалили армию. Тех великолепных войск, что громили турок под Чигирином, больше не было. Срок сбора полкам назначили 1 марта, но даже с двухмесячным опозданием вместо 113 тыс. собралось всего 60 тыс. Время потеряли. Войска с огромными обозами и артиллерией потащились по степям летом, под палящим солнцем. Не хватало воды, люди выбивались из сил, падали лошади. Военное ведомство возглавлял в России сам Голицын, но в реальных боевых действиях он оказался полным профаном. Боялся нападений татар, вел армию в едином каре, окружив ее телегами – сотни километров с черепашьей скоростью 10 км в день.

В Крыму знали о подготовке наступления, но хан не верил, что русские решатся на подобное безумие. Когда разведка доложила о количестве войск у Голицына, татары поняли, что атаковать бесполезно, и вообще не стали выводить конницу навстречу. Выжидали – не одумаются ли, не повернут назад? Не повернули, вышли на «финишную прямую», до Перекопа оставалось 100 верст. Что ж, тогда хан приказал поджечь степь. Пламя пожаров разлились быстро и широко. Перед русскими встали стена дыма и выжженная пустыня. Голицын пробовал вести полки по ней, но люди задыхались в тучах дыма и пепла. Пришлось поворачивать. Провал был полный. Не вступая в бой, армия потеряла 24 тыс. человек – умершими от жары, изнурения, болезней, многие дезертировали. За войсками осталась россыпь трупов павших лошадей, побросали тысячи повозок, огромное количество имущества.

А уж главнокомандующий очутился в таком положении, что не позавидуешь. После всего случившегося нужно было позаботиться, с каким лицом предстать перед москвичами и боярами. Но Голицын нашел простой способ. Решил свалить вину на Самойловича. Он давно не любил гетмана, тот противился вступлению в войну, в походе указывал на грубые ошибки. Вот и пусть будет козлом отпущения. Для этого канцлер легко нашел общий язык с заместителем гетмана – генеральным есаулом Мазепой. Этот тип всегда был готов расстараться, оклеветать кого нужно. Состряпал донос, будто казаки по приказу гетмана вместе с татарами жгли степь, и Самойловича арестовали.

Теперь неудачу легко можно было объяснить – предательство! С Мазепой Голицын «честно» расплатился. Единолично, без всякой рады, поставил его гетманом. Правда, казаки возмутились, заволновались, но канцлер выделил Мазепе корпус солдат и рейтар, он с войсками пришел в Батурин и занял гетманскую резиденцию. За такую помощь он отдал Голицыну богатства Самойловича и казачью войсковую казну, 100 тыс. червонцев. Их канцлер прибрал в собственный карман. Со всех сторон выгодно получилось, не только репутацию сохранил, но еще и крупно поживился. Самойловича с сыном сослали в Сибирь. Второй его сын пытался поднять казаков на мятеж, был схвачен и казнен. Ну а Софья, в свою очередь, старалась сделать хорошую мину при плохой игре. Объявила, что поход-то, оказывается, был удачным, отвлек татар от союзников. Всех участников наградили. Начальников – поместьями, рядовых – деньгами. Но популярности в войсках царевне и канцлеру кампания не прибавила. Политические замыслы пришлось откладывать.

Из случившегося Голицын извлек кое-какие уроки. Понял, что для походов в Крым необходима промежуточная база. В 1688 г. воеводе Неплюеву было поручено основать крепость на притоке Днепра Самаре. Донским казакам и запорожцам приказали отвлечь татар от строительства. Неплюев с задачей отлично справился. С 30-тысячным корпусом он выступил в степь весной, до жары. В конце мая был на Самаре, туда же подошел Мазепа со своими полками. По планам голландского инженера Вазаля за месяц возвели крепость, ее назвали Новобогородицком. Оставили в ней гарнизон, запасы, а корпус без боев и потерь вернулся обратно. Донские казаки и запорожцы тоже успешно выполнили приказ, погромили окрестности Азова.

Но даже временное затишье на русском фронте обернулось бедствием для Польши. Хан вывел из Крыма всю орду, она прокатилась по Правобережной Украине, соединилась с турками и еще раз вдребезги разнесла королевское войско. Татары угнали 60 тыс. пленных, бесчисленные стада скота. Собеский возмущался, почему в этом году не повторили наступления на Крым? Угрожал расторгнуть «вечный мир», подписанный с такими трудами (и оплаченный – золотом и кровью). В это время и Людовик XIV рассудил, что настал подходящий момент. Французы вторглись в Германию. Причем союзники России вели себя далеко не лучшим образом. Стали поступать сведения, что австрийцы и разбитые поляки отнюдь не против заключить с Турцией сепаратный мир, а Россию подставить – пускай воюет с султаном один на один.

Кстати, Новобогородицкая крепость была построена во владениях Сечи. Но запорожцы в данном случае ничуть не возражали – в отличие от польского Кодака. Понимали, что эта крепость предназначена совсем не против них. Наоборот, ее соседство и русский гарнизон подкрепляли их положение, помогали прикрыть их земли от татарских отрядов, каждый год катавшихся туда-сюда на Польшу или Венгрию.

А правобережным казакам доставалось крепко. Их то и дело звали в войско. Они погибали в боях. Но сами они никакой помощи от поляков не получали. Когда налетали крымцы, их предоставляли собственной судьбе. Как хотите, так и отбивайтесь. Гетман Андрей Могила, уничтоживший своего предшественника, талантами не отличался. О нем говорили, что он «не тильки пьяный, але и трезвый розума не мает». Казаки стали уходить от него на Левобережье, в трех полках осталось всего 1872 казака. А потом его уличили именно в том, в чем он обвинил Куницкого, – в утаивании казачьего жалованья, и убили. Полковник Палий, герой сражения под Веной, после катастрофического набега 1688 г. обратился в Москву. От имени всех правобережных полков просился перейти со своими городами и землями в подданство России. Объяснял, что Польша сейчас не в состоянии этому помешать.

В общем-то, мысль была здравой. Зачем губить людей в походах на Крым? Не лучше ли взять богатые и плодородные области Правобережья? Без боев, без потерь. Но разве могли Софья и Голицын нарушить интересы своих западных партнеров? Предложение Палия с негодованием отвергли. На 1689 г. назначили следующий поход. По стране третий год подряд трясли чрезвычайные поборы. Правда, генерал Гордон доказывал, что одной промежуточной базы для такой операции мало, земляные городки с припасами надо построить через каждые четыре перехода, заранее заготовить и подвезти поближе к Перекопу штурмовые лестницы, осадные орудия, шанцевый инструмент. Но это оттянуло бы поход еще на год. А царю Петру исполнилось 16 лет, оппозиция женила его. По русским обычаям, это давало статус совершеннолетнего. Вот-вот он мог предъявить права на престол! Победа нужна была временщикам, как воздух.

Чтобы обосновать спешку, они даже запустили ложный слух – хан намерен напасть на Россию, и его необходимо упредить. По росписи численность армии должна была составить 118 тыс. человек, 350–400 орудий, Мазепа обезал привести 40 тыс. казаков. Сколько ратников собралось на самом деле, история умалчивает. Учиывая свои прошлые просчеты, Голицын назначил сбор войск на 1 февраля. Решил не брать тяжелую артиллерию. Намечал проскочить налегке, до летнего зноя. Чтобы двигаться быстрее, распорядился идти не единым каре, а разделиться на 6 корпусов. Но… все его решения оказались выигрышными только с точки зрения дилетанта. Армия выступила по снегу, воины страдали от холодов. Потом грянула оттепель. Переправы через разлившиеся ручьи и реки стали бедствием. Степь залило морями грязи, в ней увязали пушки, телеги, сапоги. А личный состав был перегружен до предела: каждому солдату и стрельцу было велено иметь с собой запасы на 4 месяца! Все это тащили на себе и в обозах. Промокшие до костей люди выбивались из сил, лошади надрывались.

Хана в Крыму не было. Он никак не ожидал, что русские вторично попрутся на Перекоп. Действительно отправился в поход – не на Россию, а на австрийцев. Но в Буджаке его догнала весть о приближении Голицына, и он с 40 тыс. конницы повернул обратно. В Крыму остался ханский сын Нуреддин, у него было всего 10–15 тыс. всадников. Но ведь Голицын на этот раз разделил армию. Нуреддин стал нападать то на один, то на другой корпус, выбирая слабые места. Потом подоспел и хан со всей ордой, атаки посыпались более мощные и яростные. Полки кое-как устояли, отогнали татар. 20 мая армия все-таки дошла до Перекопа. Но здесь были сильнейшие укрепления. Перекопский перешеек пересекал ров глубиной до 30 м и земляной вал с 7 каменными башнями. Единственные ворота в Крым защищала цитадель со множеством пушек. Вся равнина перед валом простреливалась.

Конечно, об этом следовало разузнать заранее, хотя бы распросив запорожцев. Но ведь у Голицына и Софьи возобладали совсем другие соображения, политические. А что оставалось делать теперь? Взять нахрапом мощные укрепления нечего было и думать, у русских не было даже тяжелых орудий. А если вести осаду, подходить к валам траншеями, засыпать ров, это потребовало бы нескольких недель. Но масса людей и лошадей не могла долго стоять в степи без воды, еды, фуража. Да и лето уже наступило, солнце пекло немилосердно. Ночью Голицын собрал военный совет, и все командиры заявили: «Служить и кровь свою пролить готовы, только от безводья и безхлебья изнужились, промышлять под Перекопом нельзя, и отступить бы прочь!» Другого выхода не оставалось.

На следующий день армия выступила в обратную дорогу. Мелкие татарские отряды преследовали, тревожили налетами, поджигали степь. Голицын испугался, что татары окружат его, отрежут от России. Посыпались панические указания подчиненным: готовиться прорываться с боем. Избавлялись от «лишних» грузов, выкидывали поклажу с возов. Потери составили 20 тыс. убитыми и умершими, 15 тыс. пропавшими без вести (пленными и дезертирами), при отступлении бросили 90 пушек. Успеха добились только донские казаки и запорожцы. Они опять «отвлекали», из устья Дона и с Днепра в море вышли флотилии лодок, соединились, захватили несколько турецких судов и разорили Тамань.

Но это уже ничего не значило. Катастрофа в степях ускорила развязку в Москве. 8 июля в праздник Казанской иконы Божьей Матери Петр бросил Софье открытый вызов. Прилюдно объявил, что крестный ход должен возглавлять царь, а «она, как женщина, не может быть в том ходу без неприличия и позора». Правительница опять хотела признать поход «победой», но Петр не согласился, список наград не утвердил. О том, что в России назревают решающие события, прекрасно знали за рубежом. В Москве этим летом оказались послы Голландии, Дании, Швеции, Польши, Бранденбурга, Персии, Австрии. Вместе с поляками приехал де Невиль, иезуит и шпион Людовика XIV. В столицу примчался и Мазепа. Словом, клубок собрался еще тот.

Закручивали закулисные переговоры. Поляки, иезуиты и Невиль навещали Голицына на дому, тайно беседовали. В частности, как писал Невиль, речь шла о том, что после переворота патриархом поставят Сильвестра Медведева, «который немедленно предложит посольство в Рим для соединения церкви латинской с греческой, что, если бы совершилось, доставило бы царевне всеобщее одобрение и уважение». Несколько раз француз переодевался в русскую одежду, доверенный астролог канцлера Силин водил его к Мазепе. Обсуждали, что Украине будет лучше перейти под покровительство польского короля, и гетман уже в те годы изъявлял полную готовность к предательству. Голицын знал об этом. Но считал вполне нормальным пожертвовать и Украиной, и верой за помощь в захвате престола. Канцлер прорабатывал вопрос и о том, чтобы в случае неудачи бежать в Польшу и, «соединившись с казаками и татарами, достигнуть силой того, чего он не мог бы добиться посредством своей политики». То есть раздуть новую смуту в России.

Однако от проектов перехватить власть при широкой поддержке военных, на гребне победных торжеств, Софье теперь пришлось отказаться. Какая уж поддержка, если по России растекались слухи о позоре и огромных бессмысленных потерях. Оставался обычный переворот, и было решено использовать старый сценарий Стрелецкого бунта. В ночь на 17 августа полки подняли по тревоге. Объявили – «потешные» Петра идут на Москву, хотят захватить дворец и убить Софью. Стрельцы заняли Кремль, расставили пушки. Правительница со слезами на глазах благодарила их: «Если бы не мои предосторожности, они бы нас всех поубивали!» Версия выглядела не слишком убедительной. У Петра в двух «потешных» полках, Преображенском и Семеновском, было всего 600 человек, а в Москве располагались 17 стрелецких, 2 гвардейских полка и несколько солдатских и рейтарских. Но в поднявшейся неразберихе отряд во главе с Шакловитым поскакал в Преображенское – убить Петра.

Хотя патриотическая партия оказалась настороже: ее сторону держал начальник Преображенского приказа (политического сыска) Федор Ромодановский, племянник убитого полководца. Петра вовремя предупредили, он ускакал в Троице-Сергиев монастырь. За ним двинулись слуги, «потешные», укрылись за стенами обители. К царю стали съезжаться верные бояре. Разослали указы войскам – идти в Троице-Сергиев монастырь. Софья тоже стала рассылать приказы – идти в Москву. Вот тут-то и выяснилось, какая партия была в России более популярной. В каждый полк приходило два противоположных распоряжения, но все они выступили к Петру, а не к Софье. Туда начали уходить и московские стрельцы.

Остальное было уже делом времени. Подергавшись и пометавшись, Софья была вынуждена капитулировать. В доме Голицына нашли неимоверное количество драгоценностей, украшений, 400 пудов одной лишь серебряной посуды, а в подвале под слоем земли открылись золотые россыпи, 100 тыс. червонцев, украденные у Самойловича и из украинской войсковой казны. Но за него ходатайствовал двоюродный брат, приближенный Петра, и канцлер отделался пожизненной ссылкой в Холмогоры. Медведева, Шакловитого и двух его помощников казнили. Софью заключили в Новодевичий монастырь. Клевретов временщиков тоже отправили в ссылки.

10 сентября 1689 г. двор торжественно вернулся в Москву. Петр обнялся с Иваном, и немощный старший брат уступил первенство младшему. А какие силы боролись между собой, проявилось сразу же. На следующий день первым актом новой власти иезуитам было предписано в две недели покинуть страну. К императору и польскому королю направили грамоты, оповестили – отныне и навсегда иезуитам въезд в Россию закрыт. Было запрещено католическое богослужение. Отменили и договоры с Польшей и Швецией о транзитной торговле через русскую территорию. А Невиль, вернувшись во Францию, рекомендовал Людовику XIV – когда король разберется с австрийцами и голландцами, надо организовывать войну против русских. Потому что они «незнакомы с правилами вежливости» и «чтобы достигнуть каких-либо результатов, с ними не должно обращаться учтиво». Да и впрямь, какие могут быть «правила вежливости» и как можно учтиво «достигнуть каких-либо результатов», если власть изменников закончилась?

Но Мазепа выкрутился. Во время бурных событий августа 1689 г. он сумел остаться в тени. Иезуиты, по понятным причинам, о контактах с ним не распространялись, и Голицын счел за лучшее промолчать – иначе себе дороже. Украинский гетман поздравил победившего Петра. Выражал готовность служить ему верой и правдой. Хотя в конце этого же году он отправил в Варшаву своего доверенного связного, еврея Соломона. Переслал письмо Яну Собескому. Сообщил, что желает возвращения Украины в состав Речи Посполитой, и просил помощи, чтобы избавиться от опеки Москвы. Да, такая уж натура. Изменил Польше, изменил Дорошенко, изменил Самоловичу, теперь взялся готовить новую измену.

Борьба за выход к морю

Война «Священной лиги» против турок шла своим чередом. Из русских жертв союзники извлекли немалые выгоды. Пока Голицын оттягивал на себя татар, войска Габсбургов наступали в Венгрии, вступили в Сербию и Валахию. Венецианцы высадили армию в Греции, завладели Пелопоннесом, подступили к Афинам. Как раз тогда был разрушен знаменитый Парфенон. Древнегреческий храм простоял целых два тысячелетия, а при осаде турки устроили в нем пороховой склад, и туда попало венецианское ядро. Бурлили восстания в Черногории, Македонии, Болгарии.

В самой Турции тоже кипели дрязги. Когда султан Мехмед IV после поражения под Веной решил пожертвовать великим визирем Кара-Мустафой Кепрюлю, к власти дорвались противники этого клана, которых семейство Кепрюлю в свое время «недочистило». Но у покойного великого визиря Фазыл Ахмеда и Кара-Мустафы оставался еще один брат, Фазыл Мустафа Кепрюлю. Он, как и его родственники, был популярен в армии и после следующих поражений объявил виновным султана и его новое окружение. Взбунтовал янычар, заставил Мехмеда IV отречься от власти и посадил на трон его брата Сулеймана II. Этот султан просидел в «клетке» аж 40 лет. Разум он сумел сохранить, потому что был очень набожным, постоянно читал Коран. Но он и на престоле постоянно читал Коран, ни на что другое был не способен. А править и воевать взялся Фазыл Мустафа. Дряхлый и ожиревший Сулейман прожил недолго. Но когда умер, великий визирь заменил его Ахмедом II – точно таким же, 40 с лишним лет просидевшим в «клетке».

А у «Священной лиги» дела пошли совсем не так гладко, как представлялось. Господарь Валахии Кантакузин готов был выступить против турок вместе с русскими. Но к нему-то пришли не русские, а австрийцы. Их власть румыны уже испробовали и считали, что под турками живется лучше. Войскам Габсбургов оказали ожесточенное сопротивление. Потомок сербских королей Георгий Бранкован поверил в освобождение своей родины, обратился в Вену с проектом автономной Сербии под протекторатом императора. Да какая там автономия! Австрия нацелилась попросту покорить южнославянские земли. Бранкована спровадили в распоряжение военного командования. Он присмотрелся и понял, Сербию не освобождают, а оккупируют. Отказался подчиняться имперским генералам, но его арестовали и отправили в заточение, чтобы не мешался.

Фазыл Мустафа снова сумел укрепить армию, одерживал победы. Восстание в Болгарии турки круто вырезали. Разбили и выгнали из Сербии войска Габсбургов, заняли Белград. Опасаясь мести, с австрийцами ушло 100 тыс. сербских беженцев. Император принимал их на службу, сформировал целый корпус. Но денег у него не было, и он придумал устроить сербских воинов наподобие казаков. Селил их в приграничных районах, опустошенных войной, дал землю, некоторые права самоуправления – и воюйте за империю, охраняйте ее. Этих воинов стали называть «граничарами».

Правда, и турки не смогли развить успехи. В битве под Саланкеменом шальная пуля попала в щеку Фазылу Мустафе, он умер. Но и «Священной лиге» не удалось переломить ситуацию. Австрийский главнокомандующий Кроа де Круи опять двинулся на Балканы, осадил Белград. Однако действовал так плохо, что турки совершенно растрепали и прогнали его армию (император уволил Кроа де Круи, но у него были хорошие связи при дворе, ему дали блестящую аттестацию. Он и тыкался с этой аттестацией к разным монархам, пока его не принял на службу Петр I, и Кроа де Круи благополучно погубил русскую армию под Нарвой).

А на русском фронте наступило затишье. Война, затеянная предшественниками, повисла теперь на молодом царе Петре. Его правительство поначалу вело себя осторожно. Союзнических обязательств не нарушало, договоров не расторгало. Но и жертвовать своими воинами ради чьих-то интересов не желало, самоубийственных походов не предпринимало. Хотя затишье было обманчивым. Турки тоже не вели активных действий против русских, перебросили силы на других противников. Но они развернули интенсивное строительство крепостей. В низовьях Днепра в дополнение к Очакову и Кызы-Кермену принялись возводить еще пять штук! Аслан-Кермен, Таван, Мустрит-Кермен, Ислам-Кермен, Мубарек-Кермен. Крепости все ближе придвигались к царским владениям. Если русские будут наступать, на их пути вставали новые преграды. Но крепости служили и прекрасными базами, если удар соберутся нанести турки.

А уж для крымцев война развязала руки. Их загоны постоянно терроризировали Украину, отлавливая «живой товар», угоняя скот. Хан не оставлял без внимания и русскую оборону. В каком она состоянии? Как несут службу войска? Как сказалась на них перемена власти? Может быть, уже саму Россию получится грабить, как Украину? В 1692 г. хан вдруг вывел орду, двинулся к системам пограничных укреплений. Но у воеводы Белгородского разряда Бориса Шереметева служба была налажена образцово, разведка тоже. Получив сведения о приближении татар, он мгновенно поднял войска и выступил навстречу с 40-тысячным корпусом. Хан счел за лучшее не принимать сражения. Повернул воинство куда полегче – очередной раз прочесать польские владения.

На Правобережье в казачьих полках наконец-то выдвинулся толковый гетман, винницкий полковник Самойло Самусь. Навел кое-какой порядок, отбивал города и местечки у очередного «турецкого гетмана» Стецика Ягорлыцкого. Тот уже был совсем слабеньким, о нем никто всерьез не говорил. Единственное, чем известен, – участвовал в набегах вместе с татарами. Но появился еще и «татарский» гетман Петрик Иваненко, бывший войсковой писарь Запорожской Сечи. В 1692 г. он вдруг отделился от своих товарищей, привел в Кызы-Кермен «войско» из 60 человек. Объявил себя гетманом и в таком качестве от лица «Войска Запорожского» заключил «вечный мир» с Крымским ханством. При этом провозгласил, что «поднимает восстание» против России. Правда, Россия этого восстания не заметила. Потому что у Петрика так и не собралось более 500 человек, он поселился в Перекопе и присоединялся к крымцам в их предприятиях.

Запорожская Сечь в эти годы развернулась в полную силу. Татарских набегов казаки не оставляли безответными. Действовали, как привыкли. Перехватывали загоны, возвращавшиеся в Крым, отбивали полон и добычу. Сами нападали на улусы, снова выходили в море вместе с донцами. Кстати, много украинских казаков оказалось к этому времени и в Сибири – ведь туда ссылали участников прошлых мятежей, измен. Но сылали-то их не в тюрьмы, не на рудники. Их зачисляли на государеву службу, платили жалованье (причем довольно высокое, и платили его регулярно). Они оставались казаками. Занимались привычным делом: охраняли границу и сибирские города, отбивали набеги кочевых племен – а жизнь там была очень неспокойной. Казахи, каракалпаки, калмыки, киргизы и прочие соседи не прочь были поживиться грабежом, нападали постоянно. Вчерашние украинские мятежники проявили себя в Сибири с самой лучшей стороны. Службу несли добросовестно, умело. Например, в Красноярске прославился атаман Василий Многогрешный. Отражал набеги тувинцев и киргизов, совершал ответные экспедиции в их земли, одерживал победы. Эта часть малороссийских казаков и запорожцев так и влилась в сибирское казачество.

Ну а Речь Посполитую крымцы совершенно разорили. В Москву приезжали посольства императора, Венецианской республики, привозили послания папы римского. Ян Собеский боялся, что турки, разбив австрийцев под Белградом, навалятся на него. Принялся скандалить. Писал в Москву, будто русские не внесли никакого вклада в общую борьбу. Шантажировал, что разорвет «вечный мир», вместо этого договорится с турками. Но ведь и российское Левобережье татары совсем замучили. Становилось ясно – хоть в войну ввязались Софья с Голицыным, но завершить ее надо достойно, с выгодой для России. Петр с детства мечтал о воинских подвигах, тренировался со своими «потешными». Он мечтал и о море. А древние выходы Руси к южным морям перекрыли турки.

Осенью 1694 г. царь провел маневры, Кожуховский поход, а на 1695 г. наметил нанести удар. У него нашлись умные советники, план составили блестящий. При Голицыне противник привык, что русские лезут на Крым, а с Дона осуществляются отвлекающие операции. Теперь решили сделать наоборот. Под командованием Шереметева собиралась большая армия, 100 тыс. человек. Ей поручали, как и раньше, идти к Новобогородицкой крепости, соединиться с Мазепой и запорожцами. Но дальше двигаться не в крымские степи, а на днепровские турецкие крепости. Оттянуть неприятелей на себя, отрезать турок от татар.

А вторая армия в это время должна была спуститься по Дону и захватить Азов. Она была небольшой, 31 тыс., но Петр отобрал в нее лучшие части: Бутырский и Лефортовский полки (гвардию своего отца – бывшие «выборные» полки Кравкова и Шепелева), собственную гвардию – Преображенский и Семеновский полки, московских стрельцов. Их дополняли пограничные части Тамбовского разряда и донские казаки. Азов был сильнейшей крепостью, после прошлых кампаний его укрепления наращивались и совершенствовались. Но гарнизон был небольшим, 3 тыс. человек, и расчет строился на внезапности – налететь, штурмовать, и десятикратное превосходство гарантирует победу. Чтобы быстрее двигаться, даже не стали брать тяжелых пушек.

Но с самого начала расчеты перечеркнули грубейшие ошибки. У второй армии не было единого командующего, руководила «консилия» при молодом и неопытном царе. О планах болтали на всех застольях, а шпионов в Москве хватало. Турки узнали, увеличили гарнизон Азова до 10 тыс., изготовились к обороне. Даже когда подошло русское войско, к крепости прибывали эскадры с янычарами, боеприпасами. Осада велась бестолково. Обстреливали, атаковали. Но при штурмах и вылазках неприятеля только несли большие потери. Татарская конница в степи перхватывала обозы.

У Шереметева дело обстояло куда более солидно и грамотно. Его армия медленно спустилась вдоль Днепра, 26 июля подступила к крепости Кызы-Кермен. Она была послабее Азова, но тоже крепким орешком – каменные стены, 30 орудий, немалый гарнизон под началом Амир-бея. Поблизости держались татары ханского сына Нуреддина. Но Шереметев выслал против крымцев заслоны кавалерии, укрепил лагерь, велел обкладывать крепость шанцами, ставить батареи. Янычары устроили вылазку, но их смяли во встречном бою и загнали за стены.

С 27 июля открылась бомбардировка, начали рыть минные подкопы. 30 июля взрыв мины пробил огромную брешь в стене. Амир-бей понял, что сопротивляться бесполезно, и капитулировал. У русских обошлось почти без потерь, «полону взяли множество, также и пожитков. А стояли под ним пять дней, в шестой взяли». В других крепостях поднялась паника. Из Аслан-Кермена гарнизон бежал в Очаков, город заняли без боя. Запорожцев Шереметев послал захватить еще одну крепость, Таван. Для подкрепления присоединил к ним солдатский полк Жеребцова. Но и им вести бой не пришлось. Турки из Тавана предпочли «выбежать».

Петру до таких успехов было далеко. После неудачных штурмов, с запозданием, он принял решение подводить мины. Но турки их обнаруживали, взрывали подкопы, другие мины не срабатывали. Проторчали у Азова до конца сентября – а тут вдруг ударили ранние заморозки. Пришлось отступать: в летнем обмундировании, под дождями, потом повалил «великий снег». В общем, войскам крепко досталось. А Шереметев успел еще взять Мустрит-Кермен и Мубарек-Кермен. Удерживать крепости он не имел приказа, да и средств. Порушил их и увел армию на зимние квартиры. Но на Западе расценили кампанию как выдающуюся победу русских и славили именно достижения на Днепре!

В Польше выпустили брошюру на взятие Кызы-Кермена. На заглавной картинке первым в ворота крепости въезжал Петр, вторым с какой-то стати Мазепа. А Шереметев скромно следовал за ними в толпе прочих всадников. Впрочем, такому вниманию к личности украинского гетмана удивляться не приходится. В закулисных политических кругах Польши уже знали, что Мазепа – друг. Следовало поддержать его, создать репутацию выдающегося героя.

Но Петр умел делать выводы из допущенных ошибок и промахов. Он понял – чтобы утвердиться на морских берегах, нужен флот. По его указу в Воронеже развернулось строительство кораблей. Для следующего похода царь нашел и способного главнокомандующего, Алексея Шеина. Из Германии и Голландии выписали специалистов по инженерному, минному, артиллерийскому делу. Снова формировались две армии, но уже иначе. Говорить о внезапности больше не приходилось, поэтому у Шереметева забрали все пограничные полки, дворянскую конницу, 15 тыс. украинских казаков. У него остались только 2,5 тыс. солдат, часть казаков Мазепы и запорожцы. Но и задачи ему предписали сугубо отвлекающие – спуститься на лодках по Днепру и произвести демонстрации под Очаковом.

В январе 1696 г. умер царь Иван. Никакой роли он не играл, «второй царь» был чисто символической фигурой, и его смерть перемен в политике не вызвала.

Все помыслы Петра были заняты вторым походом на Азов. В апреле спустили на воду флот – два 36-пушечных корабля, 23 галеры, 1300 стругов, 300 челнов, 100 плотов. Начались погрузка и отправка войск, артиллерии, припасов. Доставлять их к Азову по воде было куда легче, чем по разбитым степным дорогам. Армия Шеина насчитывала 75 тыс. пехоты и конницы. В мае Петр прибыл в Черкасск. На лодках вместе с донскими казаками отправился к устью Дона. Там стояли турецкие корабли. Перегружали привезенные оружие и припасы в плоскодонные тунбасы, чтобы доставить их по реке в Азов. По приказу царя казаки устроили засаду за островами, захватили 10 тунбасов. Напали и на эскадру, уничтожив 2 корабля.

Вскоре русские вывели в море свою флотилию, перекрыли устье Дона. Подошла и армия. От крымских татар Шеин отгородился заслонами дворянской конницы, казаков и калмыков. А от штурма он отказался. Велел «приступать шанцами». Укрепления придвигали все ближе к городу, дошли до рвов. Шеин приказал насыпать вокруг Азова огромный вал наравне со стенами. На нем поставили батареи, простреливали город. На предложения сдаться турки отказывались. Но вал придвигали дальше, вплотную к стенам, так что «возможно было с неприятелями, кроме оружия, едиными руками терзаться». 17 июля 2 тыс. украинских казаков перебрались с вала на башню и выбили из нее янычар. Многие командиры доказывали – настал лучший момент штурмовать. Нет, главнокомандующий воздержался от экспромта. Он хотел вообще обойтись без рукопашных, без свирепых уличных драк, лишних потерь. Казакам приказал ночью отступить и забрать трофейные пушки.

Он оказался прав. Легкость, с которой казаки проникли в Азов и выбрались назад, убедила неприятеля – город обречен. 18 июля начальник гарнизона Гассан-бей преклонил знамена, соглашаясь на переговоры. Туркам разрешили уйти с личными вещами, а всю артиллерию и припасы они оставляли победителям. На следующий день гарнизон и жители покинули крепость. Гассан-бей вышел последним, сложил к ногам главнокомандующего 16 знамен, преподнес ключи и поблагодарил за честное выполнение договора. В городе нашли 96 орудий, большие запасы пороха и продовольствия. Сопротивляться он мог еще долго, если бы не умелая осада. Но отныне Азов переходил в состав России. Укрепления ремонтировались. Над древними православными храмами, превращенными в мечети, снова поднялись святые кресты. А при разборе руин были найдены две иконы, Знамения Пресвятой Богородицы и св. Иоанна Крестителя. Видимо, их спрятали казаки во время Азовского сидения в 1641 г. Теперь они чудесным образом открылись. Россия получила выход к Азовскому и Черному морям. Петр объехал прилегающий берег, нашел удобное место для строительства порта – Таганрогскую бухту.

Корпус Шереметева на Днепре действовал в меру своих небольших сил. Вышел на подступы к Очакову, соваться к крепости не стал, остановился укрепленным лагерем поодаль, дабы попугать неприятеля. Зато чайки запорожцев вдоволь порезвились по морю, навели ужас, захватили 20 кораблей, шедших в Очаков, – на них везли хлеб, боеприпасы, пушки. Позже выяснилось, что орудия предназначались для восстановления крепостей на Днепре, порушенных в прошлом году. Одновременно с основной армией Шереметев получил приказ возвращаться.

Победа воодушевила царя. Он уже представлял могучий флот на Черном море. Принялся рассылать детей знати за границу, учиться мореходному искусству и судостроению. Пустынное и дикое Приазовье Петр мечтал превратить в цветущий край. Для строительства портового Таганрога он повелел отправлять туда всех заключенных, каторжников. Хотя Азовское побережье нужно еще было удержать за собой. А выход из Азовского моря в Черное запирали Керчь и Тамань. Значит, предстояло продолжать войну. Но теперь царя это не смущало. Он верил, что турок можно разгромить, навязать им нужные условия. Конечно, если и союзники подсобят, навалятся вместе. Но Петр в их содействии нисколько не сомневался. Ему было 25 лет, он был исполнен идеалов рыцарства, благородства – и считал, что иначе быть не может, что такими же принципами руководствуются западные монархи.

Царь загорелся поднять против турок и другие державы. Сокрушить «басурман», освободить христиан! Сам Петр, в отличие от старшей сестры, был твердым патриотом. Но он тоже увлекался зарубежными обычаями. В детстве он оказался предоставлен сам себе, рос «безотцовщиной», и с ним постарались подружиться иностранные офицеры, состоявшие на русской службе. Возили юного государя на пирушки в Немецкую слободу. Ему нравилось. Он с интересом слушал рассказы о Западной Европе. Особенно навязывались «дружить» голландцы и англичане (они от торговли с Россией получали огромные прибыли). Царь полагал, что они-то обязательно откликнутся, вступят в союз против турок. Он снарядил в Европу Великое посольство. И сам решил поехать с послами инкогнито. Ему очень хотелось посмотреть на западную жизнь, о которой ему так много говорили, так красочно расписывали. Да и поучаствовать в переговорах он считал полезным. Если он лично побеседует с европейскими властителями, неужели откажутся? Посольство двинулось в путь. И сразу же чуть не попало в беду.

Потому что Европа жила совсем другими проблемами. Совсем недавно закончилась Девятилетняя война между Францией и коалицией ее противников – Англией, Нидерландами, Австрией, Испанией. Но теперь в Испании тяжело заболел король Карлос II, он был бездетным. Его наследство включало не только Испанию, его владения были разбросаны по всему миру – Фландрия, Сицилия, значительная часть Италии, больше половины Америки, Филиппины. А Людовик XIV был женат на сестре Карлоса! Принялся давить на него, чтобы назначил наследником французского принца.

Тут уж разволновался Вильгельм Оранский – король Англии и штатгальтер Нидерландов. Допустить Людовика к мировому господству он абсолютно не желал. Вторая сестра больного Карлоса была замужем за императором Леопольдом, Оранский выдвинул права австрийцев в противовес французским. Но и Людовик считал, что нельзя упускать уникальный шанс. Он возобновил тайный союз со Швецией. Подталкивал Турцию, чтобы она продолжала оттягивать Австрию на себя. Обе стороны озирались, кого бы еще вовлечь в свой альянс.

А в Польше в это время умер Ян Собеский. Завязался еще один узел жесточайшей грызни. У короля остались два сына и жена, пани Марысенька. Она повела собственную игру, чтобы посадить на трон сына Якуба. Даже захватила королевские регалии, не желая их никому отдавать. Но куда там! Попытка передать власть по наследству была покушением на «святая святых» польских панов и шляхты! Выборы королей были для них самой золотой порой! Кандидаты рассыпали деньги, пожалования, подкупали сановников, мелкую шляхту поили и кормили. Против Марыси поднялась вся знать, регалии отобрали и выгнали ее из Польши в три шеи.

Этой ситуацией воспользовался Людовик XIV – кроме Испании, подобрать под себя еще и Польшу! Выдвинул кандидатом на трон своего родственника, принца Луи де Бурбона де Конти. Вторым кандидатом стал курфюрст Саксонии Август Сильный. Между прочим, оба друг друга стоили. Конти не отличился ни на военном, ни на политическом поприще. Но при дворе он считался всеобщим любимцем за «сексуальную всеядность», готов был кидаться на любых женщин, независимо от внешности, возраста, общественного положения. Август Сильный тоже получил прозвище вовсе не за воинское могущество своей Саксонии. Он прославился умением гнуть подковы и несокрушимую силу с женщинами. Историки насчитали у него 120 только «официальных» любовниц, которые обошлись казне в 23 млн ливров, а количество побочных детей курфюрста достигло 354. Августа считали на западе высококультурным, блестящим и радушным властителем. Когда к нему заезжали другие немецкие князья, хозяин демонстрировал им своих придворных дам в обнаженном виде, по-дружески раздаривал гостям.

Но финансовые возможности Франции превосходили Августа. Дипломаты Людовика истратили 3 млн ливров на подкуп сенаторов и депутатов сейма. Перетянули на свою сторону польского главнокомандующего Сапегу. Чтобы подтолкнуть поляков к нужному выбору, Людовик сговорился со шведами и послал на Балтику свою эскадру. А царь Петр с посольством вляпался в эту кашу. Когда приехали в Ригу, то вдруг узнали – продолжать путешествие по морю нельзя, там крейсируют французские корабли. Но и рижский губернатор Далберг принял посольство весьма холодно. Царь и его присные не догадывались о причине. А она заключалась в тайном союзе шведов с французами. Губернатор встревожился – вдруг нежелательные гости из Москвы разгадают их секреты? Размышлял, не лучше ли схватить царя? Он стал задерживать русских гонцов, отправленных на родину, проверять их корреспонденцию. Арестовать Петра Далберг все-таки не решился, запросил Стокгольм.

Но пока там совещались, посольство обеспокоилось, что в Риге неладно. Государь скрытно покинул город и перебрался в Курляндию – независимую и безопасную. К нему стекались донесения, открывалась картина французского вмешательства в польские дела. А для России такой поворот не сулил ничего хорошего – складывался единый фронт Турции, Франции, Польши, Швеции. Петр разослал ультиматум польским вельможам. Указывал, что они могут избирать на престол любого кандидата – за исключением Конти. В этом случае грозил разорвать «вечный мир». Нет! Французское золото оказалось более эффективным, чем русские предостережения. Сейм избрал королем Конти, и он выехал на корабле в Данциг.

Однако подобный расклад не устраивал не только Москву. Озаботились Австрия, Венеция, Пруссия, Голландия. Император Леопольд выделил денег Августу Сильному, тот поднял свою армию. А Петр с дороги послал приказ: направить войска к польской границе. Саксонские солдаты вступили в Польшу с запада. А с востока двинулась 60-тысячная русская армия. Паны струхнули. Они не обманывались, что сейчас их попросту раздавят. Впрочем, они быстро нашли выход. Ведь французские деньги были уже получены. Цепляться за Конти больше не имело смысла… Сейм «переголосовал». Конти, доплыв до Польши, узнал, что его уже низложили, и повернул обратно. Август вступил в Варшаву.

Правда, для коронации ему пришлось перейти в католицизм, и это вызвало бурный конфликт в семье курфюрста. Его жена как-то привыкла смотреть сквозь пальцы на интимные похождения мужа. Но лютеранкой она была убежденной. Вероотступничества не потерпела и ушла. Что ж, Август не слишком огорчился. Вокруг него увивался целый гарем саксонских дам, добавились польские. Однако положение в Польше оставалось напряженным. «Французская партия» среди вельмож сохранилась, не теряла надежды на благоприятный случай для реванша.

А пока Петр путеществовал, боевые действия на юге продолжались. К летней кампании 1697 г. было сформировано две армии. Главная, Шеина, насчитывала 33 тыс. пехоты и конницы. Ей предписывалось закрепить позиции в Приазовье: усилить фортификации Азова, оборудовать гавань в Таганроге, строить вспомогательные городки и укрепления. С войском направлялось 20 тыс. рабочих. Вторая армия, Якова Долгорукова, состояла из полков Белгородского и Севского разрядов. Она должна была действовать по Днепру, отвлекать на себя турок и татар, не позволять им перебрасывать силы ни против Шеина, ни на австрийцев с поляками. Но и противник готовился к новым боям, усилил гарнизоны Очакова, Анапы, Керчи. В марте большой татарский отряд напал на Левобережную Украину, но полтавские казаки разбили его.

Полки Шеина прибыли в Азов в середине июня и рассредоточились по разным объектам. Часть сил отправилась строить Таганрогскую гавань, для ее защиты начали возводить Троицкую крепость и Павловский форт. Другие отправились за Дон, строить два укрепленных городка. У Шеина под Азовом осталось меньше третьей части его подчиненных. Но неприятель зорко отслеживал эти передвижения. Решил ударить по русским с той стороны, откуда они не ждут, – с Кубани. Флот перевез сюда 5 тыс. янычар, артиллерию, собралось 15 тыс. татарской, ногайской и черкесской конницы. По степям войско сумело пройти незаметно, и на рассвете 20 июля авангард из 2 тыс. всадников налетел вдруг на лагерь Шеина. Смел передовые посты, ворвался в расположение полков, с воплями и гиканьем рушил палатки, рубил выбегающих солдат, промчался бурей и унесся обратно.

Поднялась было паника. Как раз на нее и рассчитывал враг – следом за авангардом разворачивалось все войско, чтобы истреблять мечущихся русских. Однако Шеин и его офицеры сумели быстро восстановить управление, построили солдат и стрельцов в каре, выдвинули в артиллерию. Накатывающуюся лавину конницы подпустили поближе и врезали картечью. Она сбилась в мешанине убитых и раненых лошадей, падающих всадников, а ее хлестали ружейными залпами. Татары повернули назад. В следующую атаку двинулись янычары. Их тоже остановили и отбросили огнем. Турецкие командиры не смирились, снова и снова бросали воинов вперед. Сражение длилось 10 часов. К Шеину спешили подкрепления из Азова, из строящихся городков, и под покровом темноты противник ушел. На поле боя насчитали 2 тыс. только убитых турок и татар. А в море замаячили османские эскадры. Прощупывали оборону, пробовали приблизиться к Азову и Таганрогу. Но подали голос береговые батареи, русские корабли изготовились к бою, и неприятели не стали принимать его, растаяли в морской дали.

В это же время вторая армия, армия Долгорукова, спустилась по Днепру, соединилась с украинскими казаками, а запорожцы сообщили: турецкие крепости, которые брали два года назад, до сих пор как следует не отремонтированы. Артиллерии в них нет – ведь сами же запорожцы захватили суда, везшие сюда пушки. А поскольку пушек не было, то турецкое командование даже не стало посылать гарнизоны в некоторые крепости. Долгоруков не преминул воспользоваться оплошностью противника. Договорился с кошевым атаманом Григорием Яковенко, и его казаки на своих чайках понеслись к крепостям. Успели очень вовремя. Крымский хан, узнав о движении русских, спохватился. Выслал татар побыстрее скакать к крепостям и занять их. Но крымцы опередили только в одной из них, влетели в Ислам-Кермен. А Кызы-Кермен, Таван и Мубарек-Кермен у них под носом захватили отряды запорожцев. Татары завязали с ними перестрелку. Но по берегу и на лодках подходили основные силы Долгорукова, и Ислам-Кермен крымцы тоже бросили, откатились в степи.

А русские сейчас уже не собирались уходить с низовий Днепра. Привезли с собой запасы стройматериалов, взялись восстанавливать крепости. Враги переполошились. Да и было от чего – проморгали Днепр! Начали спешно собирать все силы, какие могли. Гарнизоны и ополчения черноморских городов, отряды молдаван и румын, перебрасывали янычар. Крымская орда оставалась поблизости, пыталась устраивать налеты на солдатские и казачьи лагеря. Кроме нее, появилась буджацкая орда Казы-гирея, притворным отступлением выманила из шанцев один из отрядов казаков и дворян, порубила их.

Следом двигалась большая армия под командованием Али-паши, она насчитывала 50 тыс. турок и вспомогательных войск. В устье Днепра вошел и османский флот – 37 галер, 40 фуркатов, армада лодок. На бортах кораблей находилось более 200 орудий. Долгоруков встревожился. Турки могли связать боями наши войска, а массы конницы бросить на Украину или южные русские города. Воевода решил уклониться от генерального сражения. В ключевых крепостях, Таване и Кызы-Кермене, он разместил сильные гарнизоны под общим командованием думного дворянина Бухвостова, мелкие крепости приказал взорвать, и армия отошла севернее, прикрыла украинские границы.

Али-паша обратился к Бухвостову, предлагал капитулировать на любых почетных условиях. Отдельно турки попытались вступить в переговоры с кошевым атаманом Яковенко и запорожцами. Манили их перейти на службу султану, сулили высокое жалованье, «вольности» и все возможные блага. Однако ни воевода, ни сечевики не стали даже обсуждать таких вариантов. Тогда загремели орудия.

Али-паша обложил обе крепости, но сперва наметил взять Кызы-Кермен, считал это более легкой задачей. Сносил стены шквальной бомбардировкой. Защитники во главе с полковником Шрамченко возводили в городе еще один, внутренний вал. А Бухвостов выслал из Тавана подкрепление в тысячу бойцов. Они ударили по неприятельским тылам и сорвали атаку. 14 августа турки взорвали мину, подведенную под стены. В пролом ринулись янычары, татары пытались забраться на валы по лестницам. Но и этот штурм отразили, а брешь прямо во время боя, под огнем, заделали и засыпали землей.

После этого Али-паша решил, что, наверное, легче будет захватить Таван. Сюда перебросили основные контингенты войск. Подобрались к стенам шанцами, рыли под бастионы минные подкопы. 25 августа начался штурм. Мина вырвала часть стены и вала, турки хлынули в пролом. Флотилия прикрывала их шквалом артиллерийского огня. Но за проломом царские воины и казаки загодя построили новые укрепления, выдержали пять часов непрерывной драки и отогнали врагов. А потом и пролом заделали. 1 сентября рванули новые мины, штурм повторился, но и он оказался безрезультатным.

Али-паша распорядился насыпать вал выше стен Тавана, простреливать с него крепость. Эту работу начали, но было уже поздно. За два месяца осады его воины совсем измучились, погибло 6 тыс. турок и неизвестное число татар. А Долгоруков помогал Бухвостову, раз за разом присылал отряды на подмогу. Кошевой Яковенко с основным ядром запорожской «сиромы» всю осаду держался поблизости. А когда защитникам стало особенно трудно, Яковенко и несколько тысяч запорожцев совершили стремительный и неожиданный рывок через вражеское кольцо, вошли в Таван.

Постепенно становилось ясно, что неприятель крепко застрял у днепровских крепостей, на Украину не пойдет. Поэтому и Долгоруков стал действовать более свободно. Отправил на помощь осажденным 20-тысячный корпус под командованием своего брата Луки и полтавского полковника Искры. Али-паше доложили, что к нему приближаются крупные русские силы, и он не рискнул испытывать судьбу, приказал отступать. В ночь на 10 сентября янычары погрузились на корабли, и флотилия отчалила к Очакову. Крымский и буджацкий ханы повели уцелевших всадников в родные улусы…

Донесения о победах летели к Петру. Он из-за границы прислал указания на 1698 г. Шеину предписал строить еще одну гавань, в устье Миуса, а Стрешневу и Долгорукову – удержать Таван, усилить его гарнизон. Царь полагал, что турки повторят попытку отбить его, и повелел Мазепе сразу же по весне идти в крепость на лодках, опередить врага. Но предосторожности оказались излишними. Возможности Османской империи были уже на пределе. Австрийцы под командованием Евгения Савойского у горы Зента нанесли ей жестокое поражение. Больших армий против русских турки выставить не могли.

Вместо обороны Долгоруков сам предпринял экспедицию на Крым. Теперь она не потребовала ни колоссальных трудов, ни многочисленных жертв. Занятые крепости стали отличными базами, от них до Крыма было рукой подать. Полки за несколько дней дошагали до Перекопа, наголову разбили вышедших против них татар, укрепления штурмовать не стали, да и не собирались. Зато угнали огромные табуны лошадей, без них-то пусть крымцы попробуют повоевать. Россия утвердилась у моря уже в двух местах – в Приазовье и в низовьях Днепра.

От южной войны – к Северной

Царь за границей увидел немало нового и интересного для себя. Западная наука и техника совершила скачок как раз в это время, в конце XVII в. Петр посещал научные общества, передовые для того времени мануфактуры. Сам изучил искусство кораблестроения на голландских и английских верфях. Познакомился и с новинками в военном деле: в зарубежных армиях появились багинеты-штыки, вместо мушкетов принимались на вооружение фузеи – более легкие и надежные. Петр нанимал на службу иностранных специалистов. В просвещенной Голландии среди «диковинок» осмотрел и фешенебельные публичные дома – в России такого не было и еще долго не будет. Но главные цели Великого посольства, расширение и укрепление коалиции против турок, завершились полным провалом.

Голландцев и англичан царь считал самыми надежными друзьями. Но вдруг открылось – они вовсю подыгрывают Турции и подзуживают ее на русских! Чтобы сцепились посильнее, тогда они оставят в покое Австрию, и император сможет бросить все войска на французов. Петр посетил Вену, увиделся с императором. По-братски изливал душу, по-рыцарски оба еще раз поклялись не заключать сепаратного мира. Но… тут же стало известно, что Леопольд солгал, что Австрия, Венеция и Польша при посредничестве англичан и голландцев уже начинают в Карловацах мирные переговоры с Турцией! Туда срочно отправили русского посла Возницына. Но союзники упирались, даже не сразу допустили его на конференцию. Петр передал дипломатам свои запросы – Россия должна за участие в войне получить Азов и Керчь. Нет, державы «Священной лиги» категорически отказались поддерживать русские притязания и включать их в проекты для обсуждения. Ответили, что это частное дело русских, пусть сами разбираются.

Государь намеревался еще посетить Италию. Но из России прилетело тревожное известие – восстали московские стрельцы. При Петре для них закончилась вольготная служба в столице, где они не особо себя утруждали, многие завели мастерские, торговые лавки: налогов с них не брали. Сейчас их гоняли то под Азов, то на западную границу, поддержать Августа. Стрельцы роптали, вспоминали правление Софьи, которая заигрывала с ними, баловала. Царевна переслала им из монастыря письмо, призывала постоять за нее, обещала великие милости. Грамоту зачитывали среди стрельцов, 4 полка в Великих Луках восстали, пошли к Москве. Намеревались взбунтовать столицу и посадить Софью на престол.

За рубежом слухи растекались в искаженном виде: будто восстали все стрельцы, Софья – уже царица, в России идет гражданская война. Петр отменил дальнейшие визиты и помчался на родину, спасать положение. Но вскоре ему прислали точный доклад, что бунт был узким и Шеин с верными частями уже подавил его. Царь успокоился, поехал медленнее. А в Раве-Русской к нему пожаловал Август Саксонский, рассыпался в благодарностях за помощь в получении польской короны. Как водится, попировали. Но Август искал Петра совсем не ради благодарностей. Он изложил масштабный политический план.

В Швеции король Карл XI круто завинтил гайки единоличной власти. Даже несогласие с монархом приравнивалось к измене и влекло смертную казнь. Карл XI устроил и ревизию собственности дворян. Конфисковывал земли и имения, приобретенные без законных оснований. Это сильно задело лифляндское дворянство. Здешние бароны захватывали земли и деревни при распаде Ливонского ордена, в период войн с русскими, поляками. Они зароптали, снова косились в сторону Речи Посполитой с ее «свободами». Заслали своих представителей к Августу, договаривались. А тут как раз умер Карл XI, королем стал несовершеннолетний Карл XII. Момент для войны выглядел исключительно благоприятным. Август заключил альянс с Данией – у нее шведы отняли обширные и богатые провинции. Пригласил и царя, не хочет ли присоединиться? Петр был обижен на прежних союзников, беспардонно обманывавших Москву. А за Швецией числился старинный долг – захваченные ею Карелия, земли у Финского залива (Ингрия), запертый выход к Балтике. Государь согласился. Так стала вызревать новая война, Северная…

Вернувшись в Москву, царь расследовал дело стрельцов. Покарал их круто (впрочем, по закону – согласно Соборному уложению Алексея Михайловича, вооруженный мятеж и злоумышления на государя однозначно заслуживали смерти). Петр казнил половину бунтовщиков, остальных помиловал, заменив казнь каторгой и ссылками. Софья и ее сестра Марфа, передававшая письма, были пострижены в монахини. Но и в других полках московских стрельцов, находившихся под Азовом и Воронежем, были бунты, волнения. Царь счел их ненадежными и решил расформировать. Стрельцов из Москвы расселяли по разным городам (сохранили лишь один полк, Стремянной, он во всех восстаниях оставался верным царю).

А вместо стрельцов Петр решил создавать новое войско. В Пруссии, Саксонии, Нидерландах, Австрии он видел западноевропейские части. Видел только на парадах, но они были прекрасно вымуштрованы, четко маршировали, исполняли перестроения и разные приемы. Молодому царю очень понравилось, и он задумал у себя завести такую же армию. На базарах зазывали всех желающих, обещая высокую плату. Бояре по приказу государя распустили свою многочисленную дворню: лакеев, псарей, конюхов, ловчих. Объявили набор рекрутов из крестьян. Из этих разношерстных контингентов создавалось 29 пехотных и 2 драгунских полка. Их нарядили в немецкие мундиры, командовать наняли иностранных офицеров.

Между тем на мирном конгрессе в Карловацах державы «Священной лиги» упрямо пытались надуть Россию, сговориться с турками за ее счет. Если русские прорвались к Черному морю, они будут распространять влияние и дальше – на Балканы. Можно ли было это допустить? Но и не считаться с Петром было нельзя, посол Возницын настаивал на царских требованиях. Наконец, союзники нашли выход. Просто плюнули на все соглашения с Москвой, и в январе 1699 г. вместо общего мира каждая держава заключила с Турцией отдельный договор. Австрия урвала себе Восточную Венгрию, Трансильванию, Хорватию, Славонию, Венеция – часть Далмации и Греции, Польша вернула утраченные украинские земли. А турки, высвободив руки на западе, воспрянули духом, отказывались уступать русским. Возницын сумел заключить не мир, а лишь перемирие на два года.

Тогда Петр пригрозил султану внушительным кулаком – морским. Сам отправился в Азов и вывел к Керчи 10 кораблей с 360 орудиями. Навел ужас на Крым и Турцию, а думный дьяк Украинцев на 46-пушечном корабле «Крепость» отправился прямо в Стамбул, поприветствовал турок выразительным артиллерийским салютом. Султан Мустафа II сразу призадумался, и его правительство согласилось возобновить переговоры, хотя они были долгими и трудными.

Во время поездок царя на юг перед ним всякий раз старался появиться Мазепа, он и в Москву приезжал. О, украинский гетман умел преподнести себя. Мог подольстить – не грубо, а тонко, как бы искренне. Увлечение царя западными обычаями и науками он учел. Демонстрировал собственное великолепное образование, высокую культуру, сверкал эрудицией – в общем, «европеец». Да и достижения не забывал показывать. Блестящую победу над турками у Кызы-Кермена и Тавана обеспечил героизм русских солдат Бухвостова и запорожцев Григория Яковенко. Мазепы там даже близко не было. Но он преподнес поражение Али-паши как собственную заслугу. Его доклады всегда попадали к царю раньше, чем донесения других начальников, были самыми яркими и убедительными. В заграничном турне Петр перенял еще одно новшество – учредил первый в России орден св. Андрея Первозванного. Первым награжденным стал дипломат Федор Головин, а вторым – Мазепа.

После этого он подправил свой титул. Отныне он звучал: «гетман и кавалер царского пресветлого величества Войска Запорожского». «Войско Запорожское» сохранялось в титуле традиционно, с Богдана Хмельницкого. Правда, мы уже упоминали, что Брюховецкого переименовали в «гетмана Русского». Но смысл нового титула перечеркнулся его изменой. А в условиях разделения гетманов менять титул сочли нецелесообразным. Назовешь одного из них «Русским» – а у соперников старый титул, «Войска Запорожкого». Они получались как бы «настоящими», продолжателями традиций, а свой – всего лишь подручным царя. «Пресветлое величество» в титул добавил сам Мазепа, лишний раз показывая свою преданность. А после награждения орденом приписал еще и «кавалера».

Хотя сигналы о его измене начали поступать в Москву уже с 1690 г. Царю и его правительству поступали челобитные, анонимные письма. Но Мазепа в таких случаях разводил руками – конечно же, у него есть враги, копают под него. Он даже придумал оригинальное «противоядие». Сам составлял на себя доносы. Причем такие, чтобы ложь легко опровергалась. Царь привыкал – жалобы на Мазепу не более чем злопыхательство. Но на Украине гетмана не любили. Он правдами и неправдами набрал себе огромные владения. Присоедилил то, что принадлежало Самойловичу. Присваивал конфискованные села изменников, выморочные владения и стал богатейшим землевладельцем. Такого магната и в Польше не было. Множество крестьян трудились на него, несли оброки. Несмотря на титул «гетмана Войска Запорожского», Сечь его хаяла и презирала, а его распоряжения в грош не ставила и принципиально ему не подчинялась.

А Петр, часто бывавший на юге, обратил внимание и на Слобожанщину. Напомню, она была заселена украинскими казаками, но ее земли никогда полякам не принадлежали и осваивались Россией, казаки подчинялись воеводе Белгородского разряда. Петр распросил у Мазепы, как у него налажено управление, и административную систему полков счел разумной. Повелел распространить ее на слободских казаков. Территорию Слобожанщины разделили на соответствующие области, и были созданы Харьковский, Изюмский, Сумской, Ахтырский, Острогожский слободские полки, Чугуевская казачья команда. Руководство этими полками со стороны белгородского воеводы царь отменил. Но и Мазепе их не дал. Острогожский полк получил задачу охранять судоверфи в Воронеже, и Петр подчинил его воронежскому воеводе. А остальные части – харьковских, изюмских, сумских, ахтырских, чугуевских казаков – передал под начало русского воеводы Киева. Таким образом, киевский воевода тоже получил в распоряжение значительные казачьи силы и территорию нынешних Харьковской и Сумской областей.

Но у правобережных казаков в это время возникли серьезные проблемы. И связаны они были как раз с подписанием мира с Турцией. До сих пор с существованием автономии на Киевщине и Брацлавщине Польша мирилась, заигрывала с четырьмя оставшимися полками и их полковниками. Сейчас повторилось то же самое, что во все времена было характерно для Речи Посполитой. В январе 1699 г. в Карловацах подписали договор. Турецкие чиновники выехали из последних оставшихся у них городов Правобережной Украины. А всего через полгода польский сейм принял постановление: в течение двух недель ликвидировать казачьи полки. Мотивировали откровенно: война закончилась, и надобность в них отпала.

Однако наказной гетман Самойло Самусь, полковники Семен Палий, Захар Искра и Абазин отказались подчиняться. Что ж, поляки оказались готовы к такому повороту. Ведь у них и войска освободились. Их двинули на казачью область. Занимали города, расставляли гарнизоны. Под прикрытием сабель и ружей сразу же обозначились новые хозяева здешнего края. Некоторые паны и шляхтичи выжидали полвека, когда же получится вернуть наследственные имения. Другие спешили поживиться тем, что «плохо лежит». Но казаки с крестьянами не уступали, начались стычки. Палий засел в Фастове, к нему стекались отряды. Полковники попытались урегулировать конфликт мирным путем. Вступили в переговоры с коронным гетманом Любомирским, направили протест в Варшаву, ссылались на прежние обещания правительства. Да где уж там! Сейм напрочь отверг их притязания.

А король Август очутился в очень щекотливом положении. Он всего два года назад уселся на трон Польши, наобещал шляхте золотые горы, а сейчас готовился воевать со Швецией. Восстание в тылу было ему абсолютно некстати. Но и шляхта грозила мятежом, если он не отдаст Киевщину и Брацлавщину на поживу. Август взвесил, какие неприятности серьезнее, и выбрал сторону шляхты. Продолжал ублажать ее, раздавать «привилеи» на украинские земли. Ну а казаков решил обмануть. Опять по старой схеме, как всегда поступали польские короли. Обратился к ним, что они должны верой и правдой послужить на войне. За это получат деньги, награды. А после победы будет гораздо удобнее поднять вопрос о казачьих правах, сослаться на их подвиги, заслуги. Сейм, конечно же, примет это во внимание. Гетман Самусь и полковники согласились.

Тем временем продолжались переговоры между Данией, королем Августом и Россией. Обсуждались планы, сроки ударов. Причем новые союзники нашей страны тоже вели себя совершенно не искренне. Дипломаты Августа наметили составить договоры так, чтобы «крепко связать руки могущественному союзнику», Петру. Отдать ему только то, что отняли у России в Смуту, Ингрию и Карелию. Царь хотел захватить Нарву – чтобы получить порт на Балтике. Партнеры не возражали, пускай берет, отвлечет на себя шведов. Но заранее условились – потом окрутить русских теми же договорами и Нарву у них оттягать. Всю Лифляндию (Эстонию и Северную Латвию) Август собирался прибрать к собственным рукам.

Впрочем, он жульничал и в Речи Посполитой. Возвращение Лифляндии было одним из его предвыборных обещаний, которые он надавал панам. Сейчас он доказывал сенату и сейму, что хочет выполнить свое обещание, надо готовить войска. А между тем с лифляндскими баронами он заключил тайное соглашение, совсем другое – что Прибалтика отойдет не к Речи Посполитой, а станет наследственным владением Августа. Однако польские паны настолько разболтались, что утерли нос ему самому. Раскошеливаться на войну и рисковать в боях они нисколько не желали. Объявили – раз обещал нам Лифляндию, то и отвоевывай ее для нас. Предложения Августа сейм провалил. Речь Посполитая в войну не вступала. Вести ее предстояло только королю со своей саксонской армией – и с казаками, которых он соблазнил.

Но свою закулисную политику вели и Англия, Голландия. Они-то готовились сражаться с Францией. А Северная война позволяла отвлечь Швецию, самую сильную союзницу Людовика XIV. Британцы и голландцы узнали о формировании коалиции Августа, Дании и России. Взялись подталкивать их к драке, изображали друзей. Но обратились и к Карлу XII. Предупредили, что против него готовится война, и предложили помочь, заключили союз с ним. Однако и Францию Северная война вполне устраивала! Людовик XIV рассуждал, что Польша вырвалась из-под его опеки, отвергла французского принца. Вот пусть шведы и погромят ее, восстановят там французское влияние. А потом из Польши ударят на его противников в Германии. Союз со Швецией Людовик сохранил, продолжал платить ей большие субсидии. На эти деньги Карл XII стал усиливать свою армию.

В 1700 г. грянуло. Союзники начали боевые действия совершенно вразнобой. Каждый спешил захватить то, что требовалось для него. Датский король Фридририк IV полез отвоевывать герцогство Голштейн-Готторпское в Германии. Это были владения его предков, а шведы заняли их, вот и взялся возвращать, осаждать замки, где засели неприятельские гарнизоны. Саксонская армия сосредоточилась на границе Лифляндии в феврале. По планам предусматривалось, что она внезапно, без объявления войны, бросится к Риге. Горожане и лифляндские бароны восстанут, и главный город Лифляндии будет взят. Но войска ждали, Самусь привел казачью конницу и пехоту, а Август застрял в столице Саксонии Дрездене. Не спешил оставить балы и театральные представления, объятия своих дам. Но и саксонский главнокомандующий Флемминг по легкомыслию оказался достойным своего монарха. Ему в Польше вскружила голову богатая и знатная красотка, в решающий момент он вдруг уехал справлять собственную свадьбу.

Оставил за себя генерала Пайкуля, но даже не позаботился о четких инструкциях. Пайкуль то ли вообще не знал о секретных планах по овладению Ригой, то ли оробел без короля и Флемминга. Вместо дерзкого броска топтался возле границ. Шведский губернатор Далберг узнал об угрозе, усиливал оборону. Когда саксонцы наконец-то подошли к Риге, они увидели запертые ворота, пушки на стенах. Лифляндская оппозиция выступить не осмелилась, никакими мятежами в городе не пахло. А для осады саксонская артиллерия была слаба. Ее ядра не причиняли ни малейшего вреда мощным стенам Риги.

С запозданием к армии вернулся новобрачный Флемминг. Вместо Риги он решил брать крепость Динамюнде, прикрывавшую вход в Двину. Прикидывал – если Динамюнде падет, Рига будет отрезана от моря и ей придется сдаться. Бросил войска на штурм, но шведы их отшвырнули. Тогда Флемминг придумал хитрость. Начал гонять туда-сюда колонны своих солдат, казаков и распускал слухи, будто к нему подходят бесчисленные подкрепления. Уловка подействовала, гарнизон согласился уйти, если его выпустят. Но взятие Динамюнде на положении Риги никак не сказалось. А Август, выехав из Дрездена, снова застрял на развлечениях – теперь в Варшаве. Под Ригой он появился лишь в июне и обнаружил, что у него не хватает денег, пороха, солдат. Слал гонцов к Петру. Призывал, что пора бы помочь.

Казачье воинство служило королю добросовестно. Рыло под Ригой траншеи, строило батареи, помогало взять Динамюнде. Но к нему вдруг донеслись ошеломляющие известия с родины. Ведь Речь Посполитая в войну со шведами не вступила! А уходом казаков паны воспользовались. Коронный гетман Любомирский с корпусом из 4 тыс. шляхты и наемников налетел вдруг на Фастов, попытался нахрапом захватить его. Но на Правобережье Украины оставался Палий. Полякам он не доверял, подозревал, что они устроят какую-нибудь пакость. Фастов он как следует укрепил, организовал разведку. Паны наткнулись на город, готовый к обороне. Штурмовать не рискнули, сожгли посады, ближавшие села и удалились. Этот набег оборвал мирные отношения с Польшей. Казачья область взялась за оружие, превращалась в воинский стан. С рижского фронта казачьи части снялись, покатились оборонять свои дома.

А Петр не желал выступать, пока не заключен мирный договор с Турцией. Хотя со своей стороны всячески старался ускорить его подписание. Пошел на серьезные уступки, согласился уйти с низовий Днепра. Наконец, выработали условия. За Россией осталось Приазовье, ее владениями признавалось Запорожье. А крепости на Днепре Кызы-Кермен, Ислам-Кермен, Мубарек-Кермен и Таван договорились разорить, чтобы турки их больше не восстанавливали. Мир был подписан, в августе об этом узнали в Москве, и царь объявил войну Швеции. Его армия двинулась к Нарве.

Но и Карл XII уже действовал. 18-летний король оказался талантливым полководцем, а шведская армия была по-прежнему лучшей в Европе. Ее массированного штыкового удара или атаки кулака тяжелой конницы до сих пор не выдерживал еще никто. Солдаты были отличными профессионалами своего дела. Умелыми, выносливыми и очень жестокими. Сплочение и боевой дух поддерживались лютеранской религией. В Швеции она сохранялась в старинном, очень воинственном качестве. Пасторы служили подобием идеологических комиссаров. Пока датский король забавлялся осадами в Голштинии, к его столице подошел вдруг соединенный флот Швеции, Англии, Голландии. Бомбардировал Копенгаген и высадил армию Карла XII. Он пригрозил, что ворвется в беззащитный город, и король Фредерик скис. Запросил пощады и капитулировал, выплатив огромную контрибуцию.

Август узнал, что Дания выбита из игры и Карл собирается перебросить силы в Лифляндию. Сразу снял осаду Риги и отступил. А русские только выдвигались к Нарве, остались со шведами один на один. Чем это закончилось, известно. Неопытные полки из новобранцев, которых толком ничему еще не научили, взять Нарву не смогли. А Карл высадился с армией в Эстонии. Нагрянул в тот момент, когда царь отлучился в Новгород, торопить подмогу, шедшую к нему, – в том числе 12 тыс. украинских казаков под началом племянника Мазепы Обидовского. Командовать русской армией остался бездарный Кроа де Круи с блестящими харастеристиками. Шведы первым же ударом разорвали русские боевые порядки. Иностранные офицеры во главе с Кроа де Круи сразу изменили и сдались. Но все-таки разбитые царские полки сумели сорганизоваться, отчаянно дрались в окружении и выговорили себе право свободно уйти. Армия потеряла 6 тыс. воинов, врагу досталась вся артиллерия, 184 орудия.

По всей Европе заговорили о позорнейшем разгроме русских, их полном неумении воевать. От царских дипломатов во всех западных странах презрительно отворачивались. Хотя вскоре пришел черед саксонцов. Перезимовав в Эстонии и пополнив войско, Карл двинулся в Латвию. Саксонский фельдмаршал Штейнау развернул армию за Двиной, чувствовал себя уверенно за прикрытием такой реки. Но шведы, появившись на противоположном берегу, вдруг с ходу ринулись в воду. Саксонцы ошалели от неожиданности, а когда опомнились, было поздно. Солдаты Карла захватили плацдарм, через реку к ним переправлялся полк за полком. Навалились в штыки и опрокинули саксонцев, обратили в бегство. Шведы гнались за ними, не позволяя остановиться. Без боя захватили Митаву и другие крепости. Им достались и обозы, и склады Августа, множество пушек. Захватили и госпитали, перерезав всех больных и раненых. Грабили все подряд, обчистили даже гробницы курляндских герцогов.

Но теперь перед Карлом встал выбор, куда идти дальше – добивать Августа или русских? Он выбрал Речь Посполитую. Сюда его подталкивал союз с Францией и субсидии от Людовика XIV. А русских он не боялся. Был уверен, что вывел их из строя крепко и надолго. Когда разберется с поляками и саксонцами, не поздно будет вернуться и всыпать им еще. Вот тут уж паны задергались. Сейм прислал к Карлу делегацию, разъяснял, что их страна сохраняет нейтралитет, в войне не участвует. А Август использовал средство, которое сам он считал совершенно неотразимым. Отправил к шведам самую шикарную из своих любовниц, графиню Аврору Марию Кенигсмарк. Поручил ей обольстить Карла и склонить к почетному миру. Но психология у двух королей оказалась совершенно разной. Прелестей графини Карл не оценил – вообще отказался с ней встречаться. А делегатов сейма принял, но объявил им: он не будет разговаривать о мире до тех пор, пока Август остается королем.

Панам пришлось вооружаться уже независимо от своего желания. Дорогу шведам преградила большая армия под командованием литовского гетмана Огинского. Но Карл даже обошелся без основных своих сил. Вырвался вперед с авангардом в несколько сотен человек. Польское и литовское рыцарство знало, что неприятель еще далеко, вело себя беспечно. И вдруг на него налетел сам шведский король! Никто не удосужился разобраться, что у Карла крошечный отряд. Поднялась паника. Сборные отряды панов хлынули кто куда. Шведы победоносно вошли в Вильно…

Сейм с запозданием принял постановление о посполитом рушеньи. Король дополнил его свирепым указом. Угрожал, что все, не явившиеся на службу, будут преданы «очень мучительной и позорной смерти: у них будут сначала отрублены руки и ноги, отрезаны носы и уши, а затем они будут посажены на кол, или колесованы, или разодраны лошадьми». Это были не пустые слова. В Варшаве начались жуткие показательные расправы над дезертирами. Но казнили для отстрастки только мелких шляхтичей. Трогать мало-мальски заметных панов Август не осмеливался. Да и шляхта быстро сориентировалась, стала укрываться в свитах магнатов. Сражаться со шведами находилось мало желающих. Кто-то выжидал, отсиживался по домам. Другие уже перетекали к Карлу, он выглядел победителем. Ожила «французская» партия – а в нее входили высшие католические круги, видные военные. А для польских протестантов шведы были единоверцами.

Но поляки вдобавок ко всему получили «второй фронт». Предводители казаков Самусь, Палий, Искра и Абазин уже убедились, что паны не намерены налаживать с ними добрые отношения. А сейчас Речь Посполитая рушилась! В начале 1702 г. в Фастове собралась рада – делегации от казачьих полков, от городов, духовенства. Приняли постановление, что настало время поднимать народ, скинуть польское владычество и передаться под руку русского царя.

Восстание разлилось мощно и широко. К казачьим отрядам присоединялись крестьяне. На помощь пришли 3 тыс. запорожцев под началом атамана Федора Шпака и развернули наступление по Днестру. За несколько месяцев были освобождены города Богуслав, Корсунь, Бердичев, Бар, Брацлав, Винница, Быхов, Шаргород, Калуш, Жванец, Могилев-Подольский, Умань. Всюду повстанцы истребляли поляков и евреев. Ополчение шляхты под командованием Потоцкого было разбито и рассеяно. Главным городом польской Украины считалась Белая Церковь. После двухмесячной осады Палий взял ее, уничтожив гарнизон. Сильной крепостью считался и Немиров, три дня отражал атаки. Но против поляков восстали жители, и город тоже был взят.

В таких условиях паны сориентировались однозначно. Все силы направляли против повстанцев. В мае 1702 г. Карл подошел к Варшаве, и город сдался без боя. Август сбежал в Краков. Передохнув и пополнив запасы, шведы двинулись за ним. Краков после недолгой осады тоже капитулировал – за то, что сдался не сразу, уплатил контрибуцию в 100 тыс. злотых. А Август удрал еще дальше, в Торунь. Между тем восставшие освободили обширную область по правому берегу Днепра, в Поднестровье, Подолии, на Волыни. Гетман Самусь стал распространять воззвание, что он принес присягу «за весь народ малороссийский» быть верным русскому царю. Указывал: Правобережье должно соединиться с братьями на Левобережье, и он, Самусь, с готовностью уступает первенство Мазепе, признает себя подчиненным.

В ноябре к левобережному гетману приехало посольство от Самуся, Палия и Искры, просило взять их под покровительство. Но… сам-то Мазепа оказался совсем не в восторге от подобного варианта – объединять Украину под властью России. Послам он категорически отказал. Мало того, он под страхом смерти запретил своим подданным ездить на Правобережье, возить туда какие-либо товары и вообще оказывать любую помощь. А перед царем он постарался оклеветать повстанцев, выставлял их смутьянами, злодеями и пьяницами.

Что касается Петра, то ему в данное время было никак не с руки принимать мятежную область! Это значило отшвырнуть от себя Августа и поляков. Уж какие есть, но союзники, других не было! Оттягивают врага на себя – и слава богу… Но царь уже хорошо осознал, что паны для нашей страны могут быть только временными партнерами, да и то коварными. К мятежным казакам он отнесся совсем не так, как Мазепа. Симпатизировал им, решил наладить связи. А со временем, глядишь, и впрямь притянуть к себе Правобережье? Но сейчас ситуация, конечно же, была неподходящей. В декабре 1702 г. Петр прислал письмо Самусю и Палию. Предложил свой вариант урегулирования – сдать полякам занятые города, а казакам уйти в Россию. Палий развел руками и ответил, что это невозможно – если здешние города останутся без защиты, поляки разорят их и вырежут православное население.

Он оказался прав. Ради подавления мятежа паны даже «забыли», что по их стране разгуливают шведы. Желающих сражаться за Августа были единицы. Зато под знамена Адама Сенявского, назначенного усмирять казаков, собралось 15-тысячное войско с 44 орудиями. Тут забыли разногласия сторонники и противники Августа, душить православных объединились все. Это считали менее опасным и куда более выгодным – будет добыча, будут участки земли, очищенной от казаков. Сенявский попросил помочь и соседей: крымского хана, Петра и Мазепу. Татары откликнулись с превеликой радостью, прислали конницу захватать невольников. Но царь подобное приглашение проигнорировал и Мазепе вмешиваться запретил.

Зимой 1702/03 г. повстанцы разошлись по разным городам и местечкам. Считали – пока снега и морозы, их ничто не тронет. Однако каратели обрушились в январе. Уничтожали отряды и отрядики, зимовавшие порознь. Самусь собрал значительные силы, но бойцы у него были разношерстные, казаки вперемешку с крестьянами. Поляки под Староконстантиновом разгромили их. Пленных не брали, истребляли поголовно. Захватив селение, поляки собирали импровизированный суд. Если признавали, что жители участвовали в восстании, казнили всех, не разделяя виновных и невиновных. Разгромив под Немировом и Ладыжиным полковника Абазина, поляки установили целый лес кольев. На них посадили раненого Абазина с пленными соратниками и все население Ладыжина – 2 тыс. мужчин, женщин, детей. Если же за мирными жителями не находили явной вины, а всего лишь подозревали, что они симпатизировали мятежникам, им резали уши – таких наказанных насчитали 70 тыс.

В марте Сенявский хвастался – восстание подавлено. Хотя он лгал. Основные силы Самуся, Палия и Искры отошли на восток. Укрепились в Белой Церкви, Фастове, Корсуни и Богуславе. Атаковать этот район поляки не решались. Да и усмиренные территории оставались неспокойными. В Подолии и на Волыни появлялись отряды мятежников, крестьяне при удобных случаях нападали на врагов.

Петр не оставлял без внимания разыгравшуюся на Правобережье драму, направил в Малороссию своего посла при дворе Августа Иоганна Паткуля. Он вел переговоры с Сенявским, потом приехал в Белую Церковь, изложил Палию предложения царя – заключить перемирие на три месяца, обменяться пленными, дозволить беженцам с обеих сторон вернуться по домам. А правобережным казакам вместе с русскими включиться в борьбу со шведами. Палий доказал ему, что такие условия нереальны. Но подчиняться царю он не отказывался. Наоборот, стремился к этому. На вопрос, согласится ли он сдать полякам Белую Церковь, полковник ответил – согласится немедленно, если получит такой приказ от Петра.

Увидевшись с государем, Паткуль доложил: вина за восстание целиком лежит на поляках. А казаки – искренние сторонники России, могут быть очень полезны для государства. Открыто под покровительство Петр их все-таки не брал, это было нельзя. Но направил им денежную помощь. А сам факт присылки денег от царя стал красноречивым. Повстанцы окрылились. Государь благоволил к ним, это позволяло надеяться на большее.

Интриги Мазепы

В начале XVIII в. атмосфера в Запорожской Сечи стала меняться. Здешние казаки очень ярко показали себя в войне Петра I с турками. Но условиями мира, уходом из низовий Днепра и разрушением взятых крепостей они остались очень недовольны. Турки и татары теперь вели себя тихо, о набегах не помышляли. Но и ответные походы запорожцам были строго запрещены, чтобы не подать повода туркам к расторжению договора. Сечь осталась без своего главного промысла, без высокой сплачивающей идеи, защиты христиан от «басурман».

Между тем приток людей на Сечь не прекращался. Наоборот, ширился. Сюда шли беглые с Правобережья, из вчерашних турецких владений, куда вернулись паны, из Молдавии, с Левобережья, из владений гетмана и его полковников. В Запорожский Кош, как и раньше, принимали всех желающих. Но раньше количество и качество казаков регулировались «естественным отбором» – походами и потерями. Далеко не каждый решался на такую жизнь и выдерживал ее. Теперь ядро «старых» запорожцев стало разбавляться случайным сбродом. Мутил воду и «татарский» гетман Петрик Иваненко. После заключения мира хан выделил горстке его казаков места для поселения в Едисанской орде, в низовьях Буга. От него приходили известия, что ему вольготно живется под ханской властью, и находились новые перебежчики.

Война в далекой Прибалтике сечевиков не заинтересовала – тем более после известий о разгроме под Нарвой. Их единственной задачей оставалась охрана границы, за это запорожцы получали государево жалованье. Но оно было небольшим, на всех не хватало. Правда, Сечь получала доходы от эксплуатации земель, попавших под ее юрисдикцию, от поселившихся здесь крестьян. Но эти средства шли в войсковую казну, ими распоряжалась старшина. Верхушка Запорожского Коша и сама богатела, выделилась из массы «голытьбы». Рядовые казаки становились у нее батраками – пасли табуны и отары начальников, обслуживали речные перевозы. Старшина манипулировала голосами на радах, выставляя бочки с вином.

Стали возникать и «хозяйственные» конфликты. Из-за угодий по реке Самаре разгорелся спор между запорожцами и Миргородским полком. Мазепа принял сторону миргородцев, их полковник Апостол считался самым верным подручным гетмана. Мазепа написал царю, и Петр по его ходатайству рассудил спор в пользу Миргородского полка. Но и сам Петр надумал разрабатывать на Самаре селитренные промыслы, прислал сюда работников. Запорожцы возмутились таким нарушением их владений, принялись нападать на появившиеся артели, выгоняли их, избивали или убивали людей. В этих драках выдвинулся Кость (Константин) Гордиенко – он отличался тупой и беспричинной ненавистью к «москалям». Только из-за того, что они «москали».

Голытьба мечтала о походах, о добыче. На восстание Самуся и Палия Сечь охотно откликнулась. Как уже упоминалось, атаман Федор Шпак повел туда 3 тыс. казаков. Они действовали отдельным корпусом вдоль Днестра, причем можно было отметить, что запорожцы целенаправленно искали заработков. Повстанцы уничтожали «ляхов» подчистую. А сечевики всех поляков и евреев, попавших к ним в руки, додумались не резать, продавали их татарам. Но в это же самое время, в 1702 г., другие отряды запорожцев «отличились» откровенным разбоем, разграбили большой караван греческих купцов. Разразился международный скандал. Турция потребовала от царя оплатить убытки, выставила счет на огромную сумму, 100 тыс. ефимков (серебряных талеров). Наверняка круто завысила. Но ссориться с султаном в такое время было никак нельзя, царскому правительству пришлось уплатить.

Хотя запорожцы отделались только выговорами и предупреждениями. Заняться наведением порядка на южных окраинах Петр был не в состоянии. Он решил воспользоваться ситуацией, пока Карл XII с главными силами бродит по Польше. Захватить те самые земли, на которые претендовала Россия, – выход к Финскому заливу. Разбитая армия восстанавливалась, полки переформировывались. Войска под командованием фельдмаршала Шереметева в нескольких боях растрепали корпус Шлиппенбаха, оставленный Карлом в Прибалтике. Здесь отличились и украинские казаки. Их атаман Обидовский умер, жестоко простудившись в зимних боях.

А в 1702 г. царь начал наступление на Неве. Взял крепость Нотебург, переименовав ее в Шлиссельбург. Следующей весной был захвачен Ниеншанц в устье Невы, рядом был заложен новый город – Санкт-Петербург. Овладели и городами Копорье, Ямбург. Ижорская земля – она же Ингрия или Ингермандандия, вернулась в состав России.

Карл XII не придал этим событиям никакого значения. Он сохранял упрямую уверенность, что русские – слабый противник. Он разгонит их, когда захочет. На донесения о строительстве Санкт-Петербурга король пренебрежительно отмахнулся: «Пускай царь трудится над закладкой новых городов, мы хотим лишь оставить за собой честь впоследствии забрать их…» По Европе в это время загрохотала другая война – за «испанское наследство». Сцепились в клубок Франция, Испания, Англия, Голландия, Австрия, германские и итальянские государства. Но союзниками шведов оказались обе стороны. Франция возлагала на них надежды в Польше и Германии. Англия и Голландия желали, чтобы они подольше оставались в Польше, потом повернули на Россию – не вмешиваясь в германские дела. Для этого голландцы выделили Карлу колоссальный заем в 750 тыс. гульденов.

Шведская армия продолжала преследовать Августа, вступила в западные районы Польши. После осады сдался город Торунь, Карл опять поживился контрибуцией в 160 тыс. злотых. За другой большой город, Познань, сражаться не пришлось. Здешний воевода, молоденький Станислав Лещинский, был горячим поклонником шведского короля. Приехал к нему, передавшись со всеми владениями. Был счастлив пристроиться в окружении Карла. Но Август не испытывал желания сразиться со шведами, а Речь Посполитая была обширной державой. Король сбежал из западных областей и снова очутился на востоке. А паны перекидывались туда-сюда, к кому выгоднее. Когда шведы ушли из Литвы, там оживились сторонники Августа, коронный гетман Сенявский, его помощник Вишневецкий и литовский гетман Огинский.

Гоняться туда-сюда за Августом Карлу надоело. Он решил просто сменить польского короля. В конце 1703 г. опять повернул к Варшаве. Потребовал от сенаторов созвать сейм. Он открылся в январе 1704 г., и послушные делегаты приняли решение, продиктованное Карлом. Объявили Августа низложенным. Вместо него Карл XII задумал посадить такую фигуру, чтобы убить двух зайцев – отработать субсидии Людовика XIV, удовлетворить его, но соблюсти и свои интересы, чтобы новый король слушался шведов. Сперва намечал Якуба Собеского. Сын покойного Яна Собеского, победителя турок! Узнав об этом, окрылилась его мать пани Марысенька, устроившаяся в Риме. Повела в Ватикане агитацию за своего сына и шведских покровителей. Но о Собеском болтали слишком много. Сторонники Августа схватили его и увезли в Саксонию.

Карл XII предложил корону его брату Александру. Поразмыслив, тот отказался. А вести переговоры, оценивать, взвешивать было совсем не в натуре шведского короля. Одержанные победы кружили ему голову, он уже чувствовал себя распорядителем европейских судеб. Карл рубанул сплеча, приказал сейму избрать Станислава Лещинского. Хотя этот кандидат не имел абсолютно никаких заслуг, в Польше он не пользовался мало-мальски весомым авторитетом. Раньше он принадлежал к «французской» партии, сейчас заглядывал в рот Карлу. То и другое в полной мере устраивало шведского короля. Но он, будучи отличным воином, оказался никудышным политиком и дипломатом.

Август только и мечтал о сепаратном мире! Да и для шведов это стало бы куда более выгодным! Заставить польского короля примириться, как датчан, а то и принудить к союзу. Однако Карл перечеркнул такую возможность. А поляков он глубоко оскорбил. Силой низверг одного короля и навязал другого. Одних возмутило, что чужеземец нарушил их «свободы»! Другие негодовали, что поставили Лещинского – чем он лучше их самих? От шведов отпали многие из тех, кто поддержал их. Недовольные паны созвали в Сандомире конфедерацию, объявили делегатов Варшавского сейма изменниками, а их решения – незаконными. Польшу расколола гражданская война.

Мятежные казаки на Правобережье увидели в этом новые перспективы. Самусь и Искра самолично отправились к Мазепе. Доказывали, что польская держава разваливается, и они со своими городами готовы перейти под протекторат царя. Однако Мазепа сделал все, от него зависящее, чтобы переговоры зашли в тупик. А царю опять послал отписки, полные клеветы. Между прочим, сам гетман установил контакты с Лещинским в 1703 г. – когда Станислав еще не был королем и мало кто догадывался, что он вообще может стать королем. Но ведь гетман был связан с иезуитами, а в ордене знали то, что недоступно «простым смертным».

Однако и Петр I, узнав о низложении Августа, внес новый поворот в украинские дела. Он решил вмешаться в польскую смуту. Киевскому воеводе князю Голицыну царь отправил 11 пехотных и кавалерийских полков. Повелел вести их к Августу, поддержать союзника. А Мазепа получил приказ перейти границу, занять своими казачьими частями Правобережье Днепра. Вожди повстанцев явились к Мазепе. Самусь передал ему свои регалии – булаву, бунчук, королевскую грамоту на пост гетмана. Палий безоговорочно согласился сдать Белую Церковь.

А местное население радостно встречало мазепиных казаков, видело в них освободителей! Разлетались слухи, что Россия наконец-то пришла спасать единоверцев – точно так же, как во времена Богдана Хмельницкого. Забурлили и заполыхали области, которые паны считали уже замиренными: Подолье, Брацлавщина. Взбунтовались против поляков жители Немирова. Палий, услышав об этом, не выдержал. Самовольно поскакал туда с отрядом, ворвался в город. Но Мазепа переполошился. Издал универсал, что гетманские казаки прибыли на Правобережье вовсе не для поддержки смутьянов. Они явились защищать Польшу от шведов и их сообщников. Поэтому требовал покориться законным польским властям, угрожая жестокими карами.

Мазепа разослал отряды сердюков, своих личных гвардейцев, занять центры мятежной области – Белую Церковь, Фастов, Корсунь. Немиров возвратил полякам. А судьба предводителей восстания была различной. Самусь проявлял полное послушание, Мазепе это понравилось. Бывшего правобережного гетмана он поставил полковником Богуславского полка. Но Палия арестовал. Царю налгал, будто тот сносился со сторонниками Лещинского. Хотя действительная вина Палия была иной. Он был подлинным, народным лидером. Он мешал Мазепе играть собственные игры и устанавливать собственную власть.

А властвовать «гетман и кавалер царского пресветлого величества» нацелился серьезно. Он даже в очередной раз подправил свой титул. Стал называться «Гетман и кавалер царского пресветлого величества Войска Запорожского обеих сторон Днепра». То есть Левобережной и Правобережной Украины! Он деятельно взялся перестраивать местную администрацию. На Правобережье оставалось четыре казачьих полка, Корсунский, Белоцерковский, Богуславский и Брацлавский. Мазепа учредил еще три – Уманьский, Чигиринский и Могилевский.

Но при этом он поддерживал и поляков. Под эгидой гетмана дворяне Подольского воеводства в декабре 1704 г. созвали местный сеймик и приняли постановление – свободные крестьяне, три года прожившие на панской земле, становятся пожизненными и наследственными крепостными. Это коснулось тех людей, которые заселили брошенные поместья в период смут и под казачьей властью. Подобные постановления начали принимать паны и в других воеводствах. Мазепа ничуть не препятствовал закрепощению. Наоборот, поощрял его. Потому что он сам под шумок захватил на Правобережье обширные владения! А вместе с теми землями, которые он уже имел на Левобережье, гетман стал владельцем 100 тыс. крестьян!

Таким образом, в 1704 г. Украина объединилась. Объединилась под властью Мазепы. Ему подчинялись как левобережные, так и правобережные области со своими казачьими частями. Но эти области оставались в разных государствах, и даже собственные владения гетмана лежали в двух державах. Самусь, Искра и Палий уже неоднократно предлагали такое же объединение – в составе России. Мазепу подобный вариант не устраивал. Объединившуюся Украину требовалось оторвать от России. Что касается Палия, то он почти год просидел в подземелье гетманского замка в Батурине. Там обрывалось немало жизней. Но о нем помнил Петр, и Мазепа не рискнул убить полковника. А царь все-таки не считал Палия врагом. В его мнимую переписку с противником царь поверил, но представлял ее не слишком опасной. Зато Палий был сторонником воссоединения с Россией. Петр затребовал его в Москву и сослал в Сибирь. Причем недалеко, в Тобольск. Когда он пригодится, возвратить будет нетрудно.

Царь продолжал успещные операции в Прибалтике, были взяты Дерпт (Тарту), Нарва и еще ряд городов. Русские войска заняли почти всю Эстонию. Под Нарвой Петр принял делегацию поляков, была достигнута договоренность о помощи Августу. В следующем году царская армия одержала победы в Латвии, захватила Митаву. По приказу Петра его полки стали продвигаться в Литву и Белоруссию.

А на Украине на историческую арену выпорхнула вдруг княгиня Анна Дольская. Она дважды была замужем. В первый раз – за князем Константином Вишневецким, второй раз – за литовским маршалом Дольским. Оба супруга оставили вдове сказочные состояния, и больше она браками не интересовалась. Окружала себя 16-летними «пажами», тасовала и меняла их более «свежими» по мере надобности. Ее страстью стали политические интриги. Польский главнокомандующий Сенявский был поклонником княгини, его заместитель Вишневецкий – родным сыном, а король Лещинский – дальним родственником и одиним из прежних «пажей». Однако сила Дольской состояла не только в богатствах и сохранившихся дамских прелестях. Она была одним из лучших агентов иезуитов. Заодно это позволяло решать некоторые собственные дела. Чтобы состояния двух мужей не разделились и не уплыли на сторону, Анна сумела получить от католической церкви разрешение на брак сына, Михаила Вишневецкого, с собственной сводной сестрой, Катажиной Дольской.

Княгиня приезжала в русскую армию, завела знакомства с фельдмаршалом Шереметевым, генералами. А в 1705 г. она устроила крестины своей внучки. Почему-то понадобилось организовать их на Украине, в Белой Церкви, и на церемонию Дольская пригласила Мазепу. Авторы XIX в. породили романтическую легенду, будто очаровательная княгиня вскружила голову гетману и любовь довела его до измены. Это полная чепуха. Мазепе стукнуло 60, да и Анна была уже бабушкой. Действительно, в распутстве оба стоили друг друга, без амурных развлечений встреча не обошлась. Но Дольская приехала не за этим. Она передала устное обещание Лещинского – если Мазепа изменит, его ждут великие награды. В дальнейшем княгиня еще несколько раз наведывалась к гетману или присылала связного, иезуитского ксендза Заленского. Они привозили письма Лещинского. Король предложил сделать Мазепу князем Черниговским и гарантировать «вольности» запорожцам. Гетмана это не удовлетворило, он запрашивал больше. Обсуждали и вопрос, как втянуть в союз крымского хана.

Что же касается пылкой любви, то Мазепа с молодых лет сохранял повышенную слабость к «прекрасному полу» и в данное время закрутил роман с юной Матреной, дочкой генерального судьи Василия Кочубея. Поначалу они были близкими друзьями, старшая дочь Кочубея вышла за племянника Мазепы Обидовского. Но гетман принялся ухлестывать за младшей и посватался к ней. Кочубей с женой в ужасе отказали – пожилой жених приходился Матрене крестным, такой брак считался кровосмесительным. Но Мазепа продолжал обхаживать ее. А девчонке льстило, что у ее ног оказался первый человек в Малороссии! Да еще такой обходительный, готовый завалить подарками. Она настолько потеряла голову, что сбежала к гетману. Опозоренный отец взывал к совести Мазепы, писал ему, но тот делал вид, будто не понимает, о чем идет речь. Через какое-то время дело утряслось. Как и каким образом, остается неизвестным. Переписка показывает, что Матрена почему-то охладела к любовнику, вернулась к родителям. Мазепа звал ее, она не отвечала. А ее отец продолжал служить под началом обидчика, пытался выдать замуж оскандалившуюся дочку.

Личная драма в семье Кочубея поначалу никак не отразилась на государственных и военных делах. Да и события закрутились так напряженно, что оттеснили подобные дрязги на задний план. Карл решил уничтожить русскую армию, приблизившуюся к нему и расположившуюся в Гродно. Среди зимы, когда никто не ожидал, он вдруг совершил стремительный бросок, очутился возле Гродно, перекрыл дороги к крепости, и царское войско очутилось в блокаде. Петр примчался из Москвы в Белоруссию, но у него под рукой была только кавалерия Меншикова и резервные части, 15 тыс. человек. Было решено генерального сражения не давать. Армия оставалась разделенной, а территория была чужой. В случае поражения местная шляхта сразу перекинется к противнику, отступать к своим границам будет тяжело.

Вместо этого наметили вывести окруженные контингенты из Гродно и отступить. Операцию осуществили мастерски. Карл сосредоточил свои войска с восточной стороны от крепости, а прорыв подготовили на запад, где шведы держали слабые заслоны. Дождались весны, начала ледохода, и армия из Гродно ринулась за Неман. Сшибла шведов, переправилась через реку. Карл срочно кинулся туда с главными силами и опоздал. Русские сожгли за собой мост, по Неману шли льдины. Колонны царских войск, прикрывшись рекой, повернули на юг – на Брест и дальше, на Украину.

Карл был вне себя! Ждать, когда на Немане пройдет лед, значило отстать безнадежно. Но шведский король не желал смириться с неудачей! Он бросился в погоню по другим дорогам, надеясь все-таки перехватить русских. В Ляховичах шведский авангард генерала Крейца наткнулся на украинских казаков полтавского полковника Мировича. Причем они получили от Мазепы неверные сведения. Гетман известил их, что армия Карла далеко, а шведы свалились, будто снег на голову. Тем не менее полтавские казаки не растерялись. Засели в укреплении, начали отбиваться.

Об этом узнал другой украинский полк, Миргородский, под командованием Апостола, он стоял неподалеку. Узнал воевода Неплюев в Минске. Они выступили на помощь. Но Неплюева враги перехватили под Клецком и разгромили. При этом проявили чрезвычайную жестокость. Войсковой капеллан Нордберг с явным одобрением рассказывал, что «шведы убили всех русских, кого смогли догнать», а после сражения прикончили всех пленных, раненых, «и не ускользнул от смерти ни один человек».

Апостол с миргородцами не дошел до места схватки. Он узнал, что на этом направлении действует не отдельный шведский отряд, а вся армия – повернул свой полк назад. А казаки в Ляховичах дрались доблестно, совершали вылазки. Шведы даже назвали захудалое местечко «крепостью». Но через две недели осажденные изголодали, измучились и сдались. Участь их была страшной. Когда Карл узнал, что бой вели не регулярные войска, а казаки, он брезгливо приказал умертвить всех даже не оружием, а забить до смерти палками.

Но догнать русскую армию шведы не сумели. Она ушла лесами на Украину. Соединилась с конницей Меншикова и полками Голицына, приводила себя в порядок, готовилась к боям. Петр остановился в Киеве, приказал укреплять город. Однако Карл добрался только до Пинска. Пошло бурное таяние снегов. Разлились речки Полесья, затопив все окрестности сплошным морем. Погоня измотала шведов. При переправах они утопили часть пушек. По Европе король разослал победные реляции – как заставил русских удирать, разгромил под Клецком и Ляховичами. Но в тылу оставалась саксонская армия, и Карл принял решение вернуться. Добить Августа, а уж потом заняться Россией.

По дороге вознаградил своих солдат, велел грабить имения противников Лещинского. Хотя они особо не разбирались. Какая разница, противники или сторонники?

Шведы покатились по Белоруссии и Литве шквалом погромов. Но метод оказался очень эффективным. Паны и шляхта косяками потянулись ко двору Лещинского и в ставку Карла. Из кожи вон лезли, чтобы засвидетельствовать свою лояльность и избавить поместья от разорения. От Августа отпала большая часть Речи Посполитой. В августе 1706 г. Карл вторгся в Саксонию. Там было много городов с каменными стенами, довольно большая армия. Царь надеялся, что шведы там застрянут надолго. Но… предателем был не только Мазепа. Август и его министры давно уже готовились изменить. Даже заранее арестовали царского посла Паткуля, узнавшего об этих замыслах.

Едва шведские полки вступили в Саксонию, ее армия сразу ушла в противоположную сторону, за границу. Дрезден, Лейпциг и другие города без боя открыли ворота, правительство вступило в переговоры. Царь еще надеялся выручить союзников, послал туда Меншикова с полками драгун, украинскими и донскими казаками. Под Калишем они наголову разгромили шведский корпус генерала Марденфельда и польское войско Лещинского. Но когда Меншиков отправлял Петру реляцию о победе, уполномоченные Августа уже подписали с Карлом мир. Август отрекался от польской короны, признавал польским королем Лещинского. Саксония выходила из войны, расторгала союз с Россией. Она обязалась разместить шведскую армию, кормить, снабжать всем необходимым. Платить огромную контрибуцию все время, пока шведы будут у нее «в гостях», – 240 тыс. талеров в месяц. Русских солдат и офицеров, находящихся в Саксонии, Август согласился выдать шведам в качестве пленных. Выдали и Паткуля, невзирая на дипломатическую неприкосновенность. Царского посла шведы предали мучительной казни, переломали кости на колесе, а потом четвертовали.

Вот теперь оставалось ждать, когда шведы выступят на восток. У поляков альтернативного короля больше не было. Получить какие-нибудь подачки можно было только от Лещинского. К нему переметнулся даже один из главных сторонников Августа Михаил Вишневецкий (ведь он был, ко всему прочему, сыном княгини Дульской). Не подчинился только коронный гетман Сенявский. Получая немалые суммы от русских, держался с жиденькими отрядами в приграничных районах. К решающему столкновению готовились войска, правительства, дипломаты.

Со своей стороны готовились и изменники. Один из сторонников Лещинского, пан Тарло, не знал, что Мазепа уже связан с поляками, и решил проявить инициативу. В 1707 г. прислал ему письмо, уговаривая перекинуться на сторону противника. Но гетману абсолютно не требовались Тарло и его посредничество. Мазепа использовал обращение для очередной комедии, чтобы лишний раз отвести от себя всякие подозрения. Письмо он переслал в Москву канцлеру Головкину. Спрашивал, как ему поступить и как лучше ответить. Дошло до царя. Петр настолько доверял Мазепе, что оставил ответ на его усмотрение. Тот составил высокопарное послание – дескать, раньше звезды упадут на землю, а небо будет вспахано сохой, чем он отлучится «от любви пресветлейшего всемилостивейшего государя». Разумеется, копии были отправлены Головкину и царю.

С окружением Петра гетман поддерживал самые дружеские связи. Не забывал при случае сделать «подарки». И только с любимцем царя Александром Даниловичем Меншиковым у Мазепы сложились отношения несколько натянутые, с «холодком». Шляхтич Мазепа считал его безродным выскочкой. В 1706 г., когда русская армия от Гродно отступила на Украину, Меншиков командовал всей конницей, и гетманские казачьи полки вошли в его подчинение. А царь поручил Александру Даниловичу организовать оборону здешнего края, подготовить Киев к возможной осаде. Меншиков рассылал свои приказы, в том числе и Мазепе. Гетмана это возмутило. Почему он, благородный и заслуженный вельможа, должен подчиняться вчерашнему торговцу пирогами? Конечно, вслух это говорилось только в самом узком и доверенном кругу. Мазепа был слишком опытным проходимцем, чтобы давать волю чувствам. Наоборот, к Меншикову он обращался подчеркнуто льстиво. Но и тот был далеко не простаком. Видимо, почувствовал неискренность и Мазепу недолюбливал. Хотя в служебных делах это пока не сказывалось.

Однако рядом с гетманом находился Кочубей. Он многое замечал. В Батурине появлялись тайком подозрительные люди. Иногда Мазепа в нетрезвом виде позволял себе крайне неосторожные высказывания. Кочубей посвятил в свои наблюдения свояка, полтавского полковника Ивана Искру (они были женаты на сестрах). В августе 1707 г. они отправили в Москву монаха Никанора с жалобой на гетмана. Монах подал ее в Монастырский приказ, оттуда был доставлен в Преображенский приказ, занимавшийся политическим сыском. А пока монах путешествовал, Кочубей с Искрой решили на всякий случай действовать другими путями. Отправили в Москву второго курьера, Петра Яценко. Он передал челобитную царевичу Алексею, а тот переслал отцу. Кроме того, генеральный судья и его свояк рассказали о происходящем ахтырскому полковнику Осипову – у слободских казаков было другое подчинение, Осипов доложил своему начальнику, киевскому губернатору Голицыну.

Однако у Мазепы в различных инстанциях имелись «свои» люди. Кто-то предупредил его об опасности. Он сразу же засуетился организовать противодействие. Состряпал обширное послание к царю. Писал, что изнемогает в трудах и болезнях, но клеветники не оставляют его в покое, готовы очернить даже память о нем, если он умрет. Напоминал, что всегда оставался вернейшим слугой государя. А ради этой верности просил выдать доносителей ему. Обосновывал свою просьбу – если тайные и явные враги увидят наказание клеветников, то прекратят пакостить…

Но царь и сам пребывал в уверенности, что на Мазепу катят очередной поклеп. Он пообещал гетману, что не даст в обиду. А по закону за клевету полагалось такое же наказание, под какое хотели подвести оклеветанного. В данном случае такое же, как за измену, – смертная казнь. Царь поручил провести расследование канцлеру Головкину и вице-канцлеру Шафирову. Причем оба они были заранее убеждены, что Кочубей и Искра оболгали гетмана. Очень вероятно, что Мазепа еще и подогрел их убеждения взятками. Во всяком случае, известно, что Шафиров брал «на лапу» очень охотно, а гетман после следствия горячо благодарил именно его.

В апреле 1708 г. Кочубея и Искру вызвали в Витебск, в расположение царских войск, арестовали. Свидетелей не привлекали, не заслушивали. А самих доносителей уличили, что в их показаниях были разногласия, постановили пытать. Искру били кнутом, и он смалодушничал. Закричал, что «никакой измены за гетманом не знает». Ну а Кочубея даже истязать не пришлось. Ему только показали орудия пытки, и он скис, заюлил. Отказался от всех обвинений и «принес повинную», что никакими данными про измену не располагает. Объяснял жалобу, что хотел лишь отомстить за соблазненную дочь.

В общем, сами же противники Мазепы перечеркнули попытку вывести изменника на чистую воду. Дело выглядело совершенно очевидным. Царь в это время находился в Петербурге, ему доложили – «воры» сознались, и он успокоил Мазепу. Дескать, вскрылось «воровство и сплетенная ложь на тебя, верного нашего подданного». Но гетман дико боялся, что правда все-таки всплывет. Повторно просил выдать жерты ему. Снова и снова настаивал, что у клеветников много подручных. Если же их казнить на Украине, у всех недоброжелателей заткнутся рты. Царь согласился. Кочубея и Искру привезли к гетману. 14 июля в местечке Борщаговке под Белой Церковью им отрубили головы…

Нашествие шведов

Шла тяжелая война, а Сечь по-прежнему варилась в «собственном соку». Впрочем, привлечь ее к боевым действиям было уже проблематично. Год от года в Запорожье скапливалось все больше самой разнородной вольницы. А по мере этого боевые качества здешнего воинства становились сомнительными. Зато анархия нарастала. В 1707 г. Сечь снова добавила хлопот царскому правительству, казаки погромили еще один купеческий караван. Опять пришлось вести нелегкие переговоры с турками, платить компенсации, чтобы накануне шведского нашествия не рассердить еще и Османскую империю.

Но накапливались серьезные проблемы и на Дону. До сих пор казаки привыкли видеть себя привилегированными. Правительство с ними заигрывало, не затрагивало их «вольностей». Службой не слишком обременяло. Кроме жалованья, предоставляло другие заработки, позволяло торговать без пошлин в порубежных городах. Соглашалось и с правилом «с Дона выдачи нет». Петр такого особого статуса не понимал и не воспринимал. Почему одна область России должна жить на каких-то иных правах, чем остальной народ? Почему она становится легальным убежищем для преступников?

Царь начал приводить порядки на Дону в соответствие общегосударственными. Право беспошлинной торговли отобрал. Часть рыбных промыслов передал жителям Азова. Службу казаков дополнил новыми обязанностями – охраной Азова, пересылкой почты. А вокруг Бахмута возник конфликт между донскими казаками и Изюмским слободским полком. Место было богатым – соляные месторождения, рыбные ловы на Донце, сенокосы. Изюмский полковник Шидловский обратился к своему начальнику, киевскому воеводе, через него переслал жалобу царю. Обосновал ее грамотно, и в канцелярии Петра спор решили в его пользу. Донцы не уступали. Но Шидловский, получив высочайшее решение, не церемонился. Направил отряд, погромил и сжег Бахмутский городок донцов.

Но и те не были безобидными овечками. На Бахмуте атаманом был Кондратий Булавин. Человек крутой, убежденный старообрядец – его брат вместе с общинами раскольников вообще переселился на Кубань, во владения Крымского хана. Войсковой атаман Илья Зерщиков поддержал Булавина. Тот вооружил казаков и рабочих, трудившихся на солеварнях. Налетел на изюмцев, спалил их городок и вышиб прочь с Бахмута. Они опять жаловались, из Москвы прислали дьяка Горчакова навести порядок. Но Булавин бесцеремонно арестовал его и выпроводил ни с чем. Пошла переписка, обвинения. Но правительство отвлекала война, а конфликт был мелким, дело заглохло.

Однако самой серьезной проблемой на Дону стали беглые. Сюда удирали ссыльные и каторжники со строительства Азова и Таганрога, с коребельных верфей Воронежа. Много было дезертиров. Они становились не казаками, а бурлаками – работниками в казачьих хозяйствах, на рыбных промыслах, солеварнях. Царь несколько раз посылал чиновников «сыскать» беглых, вернуть к прежним местам работы и жительства. Ничего не помогало, казаки их прятали. Для них дешевая рабочая сила приносила очень ощутимые выгоды. В 1707 г. с этой же задачей был отправлен князь Юрий Долгорукий с тысячей драгун.

В учебниках и советских трудах по истории описывается «крестьянское восстание», которое поднял Булавин, решивший бороться за свободу. Но и это лишь политическая легенда. Исследования специалистов показывают, что уничтожение экспедиции Долгорукого организовала верхушка казаков во главе с войсковым атаманом Лукьяном Максимовым, чтобы самим не попасть под обвинение в укрывательстве беглых (а за укрывательство дезертиров полагалась вообще смертная казнь). Но убить князя и его подручных требовалось так, чтобы это не выглядело восстанием против царя. Якобы прикончили те самые беглые, которых наловила экспедиция, – и шито-крыто. Глядишь, в условиях войны следствие затянется, да и сумеет ли концы раскопать? Исполнителем стал Булавин. Налетел ночью на Шульгин городок, перебил Долгорукого, его офицеров и отряд драгун.

Атаман Максимов с казаками выступили на подавление бунта. Но даже не сражались. Остановились лагерем, а на следующий день «воров» уже не было, им позволили разбежаться. А царю наврали, будто разгромили их и казнили зачинщиков. Петр «за верность и усердие» наградил Дон жалованьем в 10 тыс. руб., и все вроде бы успокоилось. Но остался сам Булавин. Он тайно приезжал в Черкасск, и его не арестовали. Судя по всему, его уговаривали уйти к брату на Кубань. Но вот он-то не захотел угомониться. Погуляв несколько дней во главе мятежной толпы и увидев, как легко она обрастает бурлаками и казаками, он считал, что способен на большее. Задумывал крупную смуту – поднять Дон, захватить Азов, освободить содержавшихся там каторжных и идти на Москву.

Вместо Кубани он поехал в Запорожье. Предложил выступить вместе. Кошевым атаманом был Финенко, он расценил призыв как бессмысленную авантюру, с негодованием отверг. Но Булавин развернул агитацию среди рядовой «сиромы» и всякого пришлого люда, набравшегося в Сечи. Возбудил их, звал бороться за казачьи «вольности», которые попирает царь. Запорожцы вспомнили и свои обиды – запрет ходить на турок и татар, конфликты на Самаре, выговоры за купеческие караваны. Стали бузить. На Рождество Христово как раз была рада, и Финенко низложили. Выбрали кошевым врага «москалей» Костю Гордиенко. Правда, и он оценил, что предложение гиблое, поход на Дон объявлять отказался. В это время и до царской администрации дошли известия, что Булавин мутит воду в Запорожье. Киевский воевода Голицын и Мазепа прислали требования выдать его. Гордиенко ответил, что из Сечи выдавать не принято. Но и не ссорился, пообещал выслать смутьянов. Хотя этого не исполнил. Булавин расположился в городке Терны на Самаре, и кошевой негласно позволил ему набирать добровольцев.

Но в январе армия Карла XII вторглась в Белоруссию. Из Саксонии он выжал 5 300 000 рейхсталеров контрибуции, вооружение, снаряжение, запасы. Его войска отдохнули и пополнились. Король не скрывал – подписывать мир он будет в Москве. Петра низложит. Посадит на престол кого-нибудь из поляков. Или из русских, кто будет хорошо себя вести. Заберет для Швеции западные области: Архангельск, Новгород, Псков. Смоленщину и Украину отдаст Лещинскому. А остальное поделит на удельные княжества.

В Белоруссии начались бои. Русская армия от генерального сражения уклонялась, отступала. Когда Карл остановился в Сморгони, к нему приехали посланцы Мазепы. В прежних пересылках с Лещинским гетман уже заключил договор, на каких условиях он перейдет под польское владычество. Мазепе были обещаны Витебское и Полоцкое воеводства. При этом он сохранял владения на Украине, становился самым могущественным и богатым из польских панов! Хотя о должности казачьего гетмана в договоре умалчивалось, ведь само казачество в Польше предстояло ликвидировать. Ну а теперь шведы готовились добить «русского медведя», и Мазепа рассудил, что пора познакомиться непосредственно с Карлом. Заверил – стоит шведам приблизиться к Украине, она дружно сбросит власть Москвы, радостно встретит короля, и к нему присоединится гетманское войско из 40 тыс. казаков. Поддержит и Булавин на Дону, восстанет Поволжье…

Между тем царь слал гетману приказы прислать на фронт малороссийские казачьи полки. Но смута, которую разжигал Булавин, дала Мазепе отличный предлог уклоняться от выполнения царских повелений. Он отговаривался – в тылу неспокойно. Если гетманские надежные войска уйдут с Украины, выступят «гультяи» и захватят города. В марте 1708 г. вместо Белоруссии гетман отправил целых два полка против небольшого отряда Булавина. Однако тот узнал об их приближении и исчез.

Вынырнул он на Хопре, в Пристанском городке. Сюда подошли и 2 тыс. запорожцев под началом атаманов Хохлача и Кардиаки – откликнулись самые буйные, не посчитавшиеся даже с Костей Гордиенко. И тут-то восстание заполыхало в полную силу. Присоединились казаки окрестных городков, отовсюду стекались бурлаки, воронежские ссыльные, волжские бродяги. Но цели мятежников оказались совершенно неопределенными. Голытьба жаждала пограбить, требовала вести ее «на добычь». Тут как тут оказались раскольники, выдвигая свои лозунги – бить «немцев», стоять «за старину». Возле Черкасска мятежники сошлись с войском атамана Максимова. Но казаки сочувствовали Булавину, он же ратовал за их «вольности». Потребовали от Максимова начать переговоры. А Булавин послал запорожцев в обход, и они напали прямо во время переговоров. Войско развалилось, кто бежал, кто переходил к победителям.

Повстанцы вошли в Черкасск. Булавин созвал круг из представителей 110 городков, и его избрали войсковым атаманом. Максимова и нескольких старшин он предал смерти. Обратился к Петру и отписал ему, что прежнего атамана и его помощников казнили «за их неправду», а «от него, великого государя, не откладываемся». Но он лгал. Разослал грамоты в Астрахань, терским казакам, ногайцам, кубанским татарам, крымскому хану, просил поддержать восстание. Никакой политической линии у него по-прежнему не было. Булавин оказался заложником той разношерстной массы бурлаков и запорожцев, которую сам же поднял. Чтобы удовлетворить их, раздал им имущество казненных. Но оказалось мало. Они принялись грабить и терроризировать казаков. У жителей Черкасска все симпатии к Булавину сразу выветрились, сменились проклятиями. А атаман, чтобы не довести до беды, принялся рассылать свои банды в разные стороны. Они захватили на Волге Камышин, взбунтовали Царицын.

Слухи о восстаниях дошли и до Карла XII. Были ему очень по душе и утвердили его в мысли – Россию легко будет свалить. А Мазепа в это время через своих агентов принялся распускать слухи. Дескать, царь хочет истребить всех запорожцев, а Украину отдать Меншикову. В малороссийских городах подбрасывали манифесты шведского короля, призывавшего избавиться от «царской тирании» и переходить под его покровительство. Такие манифесты (разумеется, не от лица гетмана, а через «случайных» людей) завезли и в Сечь. Через запорожцев они попали к Булавину. Но атаман на них не ответил и никак не отреагировал. Возможно, воспротивились раскольники – ведь они призывали побивать «бояр» и «немцев», а шведы для них были такими же «немцами». А может, Булавин боялся оттолкнуть казаков. Или ему просто стало не до того.

Петр сейчас разгневался уже всерьез. Наступал враг, угрожал самому существованию Российской державы – и в подобный момент кому-то вздумалось бунтовать! Это выглядело настоящей изменой. На усмирение пришлось направить крупные воинские контингенты: 20 тыс. солдат и драгун, слободских казаков, дворянское ополчение, калмыков. На Дон началось наступление с разных сторон. По Донцу двинулся полковник Шидловский со слободскими казаками. Повстанцы неожиданным налетом сумели разбить Сумской полк. Но на них навалились еще 4 казачьих полка. Чернь разогнали. Полторы тысячи запорожцев атамана Кардиаки засели в Бахмуте, отбивались. Потом поняли, что положение безвыходное, и сдались. Однако в плен их не брали, перебили до единого.

Булавин никакого общего руководства не осуществлял. Погибали его отряды в Бахмуте, а он в это же время отправил Хохлача с 5 тыс. запорожцев, донских казаков и голытьбы брать Азов. Это уж было совсем нереально. Беспорядочные толпы обступили мощные стены, их стали косить залпами артиллерии, и они в ужасе покатились прочь. А в Черкасске известие о разгроме ускорило развязку. Местные казаки поднялись против Булавина, окружили его дом. Он отстреливался, убил двоих. А когда увидел, что ко двору тащат пушку и возы с сеном, застрелился. При нем была женщина, по одним источникам дочь, по другим «полюбовница», тоже покончившая с собой. Востание распалось. Отряды, разошедшиеся кто куда, уничтожали порознь. Мятежные городки разорили, 7,5 тыс. человек казнили.

3 тыс. повстанцев атаман Некрасов увел на Кубань, поступил на службу к крымскому хану. Они положили начало общине «некрасовцев». Остатки мятежников пробирались и на Сечь. Киевский воевода докладывал, что в Запорожье появились «черкасы и русские люди… и везут с собой на возах много раненых воров». Эти беженцы рассказывали, будто царь намерен вообще истребить казачество, нагнетали озлобление. Подобные слухи как нельзя лучше ложились в струю агитации Мазепы.

А наступление Карла развивалось медленно. Сперва его остановила весенняя распутица. Потом отсупающие русские части тормозили врага арьергардными боями. Белорусские крестьяне прятали запасы, закапывали их, и шведам приходилось делать остановки, чтобы собрать продовольствие и фураж. Королевский капеллан Нордберг увлеченно описывал: «Солдаты сначала с большим трудом открывали склады, устроенные под землей, в которых жители прятали свой хлеб. Но в несколько дней солдаты так наловчились находить эти склады, что почти ни в чем не нуждались». Почтенный пастор не уточнил, какими способами их находили. Однако эти способы известны, шведы применяли их и в Тридцатилетней войне, и в Польше. Захватывали крестьянскую семью, надевали петлю на шею хозяину и спрашивали жену – где продовольствие? Если не отвечала, мужа вешали и надевали петлю одному из детей. Повторяли вопрос. Потом брали другого ребенка. Хотя чаще до второго не доходило. Женщины не выдерживали…

Но ближе к русским границам царское командование целенаправленно применило тактику «оголожения». Высылало отряды кавалерии и казаков, они прочесывали местность на пути неприятельской армии и в ближайших окрестностях. Угоняли скот, вывозили хлеб, овес, сено. Или поджигали. Шведские солдаты стали голодать. Войска Карла на месяц застряли в Могилеве. Запасы, сделанные перед началом похода, иссякли. А новые взять было негде. Надежды возлагали на корпус Левенгаупта, он собрал в Риге огромное количество продовольствия, боеприпасы и должен был привести обоз в сопровождении 16 тыс. солдат. Но затянул подготовку – требовалось набрать слишком много телег, лошадей.

Шло время, а никаких известий от Левенгаупта не было – гонцов перехватывали русские разъезды. Казаки крутились возле расположения шведов, тревожили наскоками. Выкрали даже королевского генерал-адъютанта Канифера, утащили к царю. В Могилеве уже совсем нечего было есть, и Карл повел армию дальше, к Пропойску. Но опять были бои, стычки. Положение с продовольствием ничуть не налаживалось, только ухудшалось. Солдаты голодали по-настоящему, болели, и король начал понимать: идти на Москву по кратчайшему направлению, через Смоленск и Можайск, нельзя. Если он углубится на русскую территорию, его армию вот так же будут окружать мелкими отрядами, уничтожать запасы и выморят голодом.

Но ведь существовал другой вариант! Идти на Украину. Там ждал Мазепа, заготовил все необходимое. Там присоединится 40-тысячное казачье войско. Там можно будет перезимовать со всеми удобствами. Туда сможет подойти польская армия. А по весне, опираясь на богатые украинские ресурсы, можно ударить на Москву с юга. 11–23 сентября в селе Стариши Карл провел совещание своих генералов. Указывал: «Неприятель безостановочно убегает и всюду на 7–8 миль все сжигает». Признал, что при дальнейшем движении на Смоленск шведы «должны были бы погибнуть». Но это вовсе не означало отказа от проектов сокрушения России. Король провозгласил: «Мы должны дерзать, пока нам улыбается счастье!» – а планы изменили. 14 сентября армия повернула на юг, на Украину…

Известия об этом дошли до царя, 20 сентября Петр послал новую директиву Мазепе. Требовал выслать казачьи полки, которые тот до сих пор придерживал, нацелить их на «сопровождение» противника, не давать шведам покоя. Сам государь с Меншиковым сформировал «корволант», летучий отряд из 10 тыс. воинов, и отправился перехватить корпус и обоз Левенгаупта. Он все-таки приближался, надеялся доставить запасы своему королю. Петр настиг его возле деревни Лесной. 29 сентября в упорном сражении шведов разбили. Положили 8 тыс. неприятелей, переловили тясячу пленных. Левенгаупт с остатками корпуса вырвался. Вместо 16 тыс. привел к Карлу 6700 оборванных и ошалелых солдат. Всю артиллерию и весь обоз, 8 тыс. возов с продовольствием и порохом, он потерял.

Но даже это король не воспринял как предвестие катастрофы. Он был в плену собственных иллюзий: шведы непобедимы, а русские «трусливо бегут», не осмеливаются дать ему битву. Строил аналогии с армией Александра Македонского, которая победоносно прошагала до Индии, круша царства и раскидывая многочисленные полчища местных властителей. Конечно, утрата боеприпасов, артиллерии и продовольствия была досадной и болезненной. Но трагедией это не считали. Впереди ждал Мазепа!

Он и в самом деле готовился к встрече, хотя об измене знал лишь узкий круг его приближенных во главе с Филиппом Орликом, занявшим пост войскового судьи вместо Кочубея. По Украине рассылались универсалы, требующие от крестьян сдавать зерно, овес, сало, мед и прочее продовольствие. Все это свозили в Батурин – якобы для того, чтобы укрыть от неприятелей и снабжать свои войска. Из разных украинских городов в Батурин собирали запасы пороха, снимали со стен пушки. Говорили, что их отправят туда, где они нужнее. В гетманском замке скопилось около 300 орудий! Из них 70–80 тяжелых.

А Карл, вступив на землю Украины, издал новый манифест. Оповещал жителей, что король несет им милости и свободы, избавит от жестокой тирании царя. От них требуется только послушание, их призывали привозить в шведский лагерь продовольствие и фураж, обещали покупать продукцию по хорошим ценам. Мазепа заверил шведов, что они встретят самый радушный прием, поскольку «черкасы» только и ждут освобождения от московского ига. Но действительность оказалась иной. Шведский авангард генерала Лагеркроны вообще не обнаружил местных жителей. Они прятались по лесам или уходили в крепости. Адъютант Меншикова Федор Бартенев, посланный к нашим передовым отрядам, докладывал: «А черкасы збираютца по городкам и в леса вывозят жены и дети, и хлеб по ямам хоронят. А я им сказал, что идут наши полки, и они тому зело рады и ожидают». Да, ожидали не иноземных «освободителей». Ожидали русских!

Шведы сперва двинулись к Стародубу, большому городу, в нем надеялись найти значительные запасы. Но когда неприятельский авангард подошел сюда, ворота оказались заперты, казаки Стародубского полка под началом полковника Скоропадского изготовились к обороне. А потом подоспели русские части, в город ввели 4 батальона пехоты, 400 драгун, следом спешила вся армия Шереметева – раньше-то она перекрывала дорогу на Смоленск, теперь ее срочно перебрасывали на Украину. В таких условиях осаждать и штурмовать Стародуб Карл не стал. Повернул на Черниговский тракт и устремился к переправам через Десну.

От царя к Мазепе летели новые приказы – немедленно прислать казачьи полки, перекрыть врагу дороги. Снова окружить шведов казачьими разъездами, не позволяя им разгуливать свободно. Гетман крутился ужом, придумывая всевозможные отговорки. Затягивал переписку, переспрашивая, куда именно высылать полки. Дальше принялся уверять царя, что Украина неспокойна, по разным городам бродят вооруженные «гультяи». Собираются в банды, побивают начальников, громят кабаки. А из Польши может напасть Лещинский – если отправить казачьи полки, Украина останется беззащитной. Петр терпеливо объяснял гетману прописные истины. Что держава-то одна, если неприятель двинется на Украину, ее придут защищать великороссийские полки. Будут лить кровь вместе с малороссийскими. Однако никаких подозрений поведение гетмана еще не вызывало. А настроения жителей Северщины еще и укрепили доверие к Мазепе. Никто не поклонился врагу! Даже простые мужики, вооружившись чем попало, убивали неосторожных шведов. В этом видели заслугу Мазепы!

Но поступали новые сигналы о его предательстве. Некий рейтар Мирон донес – ему стало известно, что Мазепа обязался выступить против России вместе с Лещинским и крымскими татарами. Под Стародубом поймали шляхтича Улашина, он вез гетману письмо от Лещинского. Правда, оно было составлено очень умело. По тексту нельзя было понять, что Мазепа уже давно связан с поляками. Но таким фактам не придавали значения. Вон как гетман организовал отпор врагу! Очевидно, враги хотят погубить ложью столь ценного человека.

Но приказы Петра прислать войска и самому прибыть в ставку к государю становились все более настойчивыми. Игнорировать их стало невозможно. Все же гетман решил выкручиваться. Написал царю и Головкину, что он тяжело болен – скорее всего, приходит конец. Ему верили, сочувствовали, выражали надежды на выздоровление. Однако болезнь болезнью, а война войной. После битвы при Лесной к армии примчался Меншиков, приняв командование над всей конницей. К Мазепе был послан категорический приказ: привести к Александру Даниловичу казачьи части. Если сам не может возглавить их, пускай назначит вместо себя «наказного гетмана». С кем, с кем Мазепа хотел встречаться меньше всего, так это с Меншиковым, которого считал своим врагом. Но шведы уже приближались, и гетман прикидывал, что надо еще немножко потянуть время.

По украинским городам понеслись его гонцы, поднимая полки. А к Меншикову вместо себя он отправил племянника, Войнаровского. Тот сообщил, что Мазепе совсем худо, он передает «едва ли не последний поклон». Думает уже только о душе, хочет собороваться, и его повезли в Борзну, где болящего ждет митрополит Иоасаф. Хотя на самом деле управляющий гетманскими имениями Быстрицкий скакал в другом направлении, к шведам. Он должен был уточнить последние детали предательства. Кроме договора с Лещинским, Мазепа подготовил еще один, с Карлом. Уступал во владение шведскому королю Стародуб, Новгород-Северский, Брянск и Мглин, обязался снабжать его армию провиантом и фуражом. Вдобавок обещал склонить к войне против царя донских казаков и калмыцкого хана Аюку.

Но предатель переиграл. Настолько красочно изобразил свои страдания, что русским вельможам стало его жалко! Меншиков вызвался сам поехать в Борзну и проведать старика. Пояснял в докладе царю, что Мазепа был бы сейчас очень нужен. Но если даже не получится решить с ним накопившиеся вопросы, надо хотя бы попрощаться. Впрочем, вполне может быть, что Меншиков уже заподозрил неладное, получил тревожные сигналы. Однако он был опытным царедворцем. Мнение Петра хорошо знал и не стал бы озвучивать недоказанных подозрений. В любом случае, он явно не представлял, что у него под боком уже вызрел грандиозный заговор. 20 октября отправил доклад царю, а на следующий день сказал Войнаровскому, что собирается навестить больного. Тот перепугался. Ему померещилось, что тайна уже раскрыта. А Меншиков нагрянет, чтобы схватить виновных. Войнаровский настолько возбудил себя собственными страхами, что ближайшей ночью сбежал.

Ничего не доложил Меншикову, не попрощался. Поскакал к дяде предупредить об опасности. Узнав, что Александр Данилович через несколько часов пожалует в Борзну, Мазепа тоже запаниковал. Счел, что измену обнаружили. А если нет, то вот-вот обнаружат. Глупый племянник напакостил своим побегом. И неужели трудно проверить, что гетман вовсе не лежал на смертном одре? Но в это время возвратился Быстрицкий. Известил – Карл ждет Мазепу, договор подписан. При гетмане состоял русский представитель, полковник Анненков. От него избавились, послали к Меншикову с извинениями за нелепый поступок Войнаровского.

А Мазепа рассудил, что пришла пора сбросить маски. Сперва он заехал к себе в Батурин. Его личную гвардию, сердюков, возглавлял полковник Дмитрий Чечель, а генеральным есаулом у гетмана служил немец Фридрик Кенигсек. Оба были преданы Мазепе. Им было поручено во что бы то ни стало удерживать Батурин и не пускать русских. 24 октября гетман покинул свою резиденцию. Возле Десны, в местечке Короб, он назначил сбор полков. Здесь уже ожидали 16 тыс. казаков. Мазепа приказал им переправляться за Десну. 26 октября построил свое воинство, и только сейчас большинство казаков узнало, что их ведут не против шведов, а наоборот! На соединение со шведами, чтобы сражаться против русских!

Мазепа произнес речь, выплеснув на Россию ушаты грязи. Лгал, будто он сам подвергался постоянным преследованиям «и не нашел иного способа спасения, кроме как обратиться к великодушию шведского короля». Извещал, что Карл обязался соблюдать их «права и вольности» и переход Украины на шведскую сторону продиктован только заботой о благе «казацкого народа». «Что за народ, когда он о своей пользе не радит?» Мазепа доказывал, что шведы наверняка победят Петра и «разрушат царство». Пугал, что они могут отдать Украину в рабство полякам. Но выход есть – стать равными союзниками со шведами! Гетман благоразумно умалчивал, что он сам уже отдал Украину полякам.

Но и без того информация оказалась слишком ошеломляющей. Казаки после всего услышанного некоторое время пребывали в шоке. А потом заволновались, забурлили. Мазепа понял, что сейчас будет, и предпочел не ждать, когда реакция проявится в полной мере. Крикнул, чтобы выступали, и поскакал, увлекая за собой, кого смог. Причем с ним последовало уже не 16 тыс., а 4–5 тыс. казаков. Но и они лишь послушно выполнили приказ. Начали отставать, разбегаться. 29 октября Мазепа явился в ставку Карла – вместо обещанного 40-тысячного войска с ним было 2 тыс. сердюков. Гетман произнес пышную речь на латыни. Но шведы с трудом скрывали разочарование. Они-то ждали встретиться с правителем союзной державы! И вся Украина склонится перед ними, передаст в их распоряжение войска, города. А к ним прибыл всего лишь отряд беженцев! Впрочем, Карл и гетман не унывали. Рассчитывали – через несколько дней дойдут до Батурина, и все надежды исполнятся…

А в это же время на русской стороне раскручивался другой сюжет. Меншиков отправился в Борзну и не доехал. Встретил посланного к нему полковника Анненкова. Тот рассказал, что гетман вовсе не собирается помирать, и в Борзне его нет, он поехал в Батурин. Тут уж Меншиков однозначно понял – дело нечисто. Поскакали в Батурин, а по дороге поймали гонца от прилуцкого полковника Горленко. Он извещал сообщников, что уже соединился со шведами! Причем подтверждалось, что изменники действуют по приказу «ясновельможного пана гетмана». 25 октября Меншиков подъехал к Батурину. На стенах стояли пушки, ворота были не только заперты, но и засыпаны землей. Впустить приехавших гарнизон отказался и сообщил, что гетман уехал в Короб.

В Коробе его тоже не нашли, ушел за Десну – 26 октября светлейший князь отправил царю доклад: Мазепа перекинулся к шведам. Известие поразило Петра! Царь даже сейчас не исключал, что Меншиков ошибается, писал о «безвестно пропавшем» гетмане. Но сразу же разослал повеление казачьей старшине собираться к нему в Глухов. Писал, что необходимо обсудить ситуацию и, если нужно, выбирать нового гетмана. Вскоре к нему приехал Меншиков. Привез сбежавшего из Батурина канцеляриста, тот сообщил еще много интересного о предательстве и о колоссальных складах, устроенных в гетманской резиденции.

Вот сейчас-то стало ясно, куда направляется Карл. Меншиков вызвался опередить врага. 30 октября поднял корпус кавалерии. На следующий день прискакали к стенам Батурина, предъявили именной царский указ коменданту Чечелю – впустить русские войска. Мазепинцы отказались. Меншиков отправил к ним парламентера. Извещал, что гетман изменил, и требовал немедленной сдачи. Чечель и Кенигсек ответили, будто не верят в предательство. Хотя вскоре прислали своего гонца. Писали, что допускают возможность измены, а сами они верны царю. Ворота замка откроют, но просят на размышление трое суток.

Меншиков без труда догадался, что его водят за нос. В этот же день царь прислал предупреждение – шведы вышли на Батуринский тракт, медлить нельзя. А Чечель как раз и хотел потянуть время. Получив отказ, мазепинцы утром 1 ноября открыли огонь из пушек. Они были уверены, что продержатся. Спасение было совсем близко! Переправы через Десну прикрывал отряд генерал-майора Александра Гордона. Он не был изменником, он был типичным иностранным наемником. Стоять насмерть он не считал нужным. Карл XII развернул 28 орудий, открыв шквальный огонь, пехота ринулась в атаки, и Гордон отступил. Неприятель захватил паромы, шведская армия переправилась через реку.

К Меншикову полетело новое предостережение Петра – враг совсем рядом. Если следующей ночью или утром с замком покончить не получится, то лучше уйти. 2 ноября царь уточнил – в распоряжении осаждающих этот день и ночь. Дольше утра 3 ноября оставаться возле Батурина слишком опасно. Но Александр Данилович успел. Он развернул артиллерию, подготовил штурм. А в Батурине даже из ближайших слуг и воинов Мазепы далеко не все были изменниками. Казаки прилуцкого полка во главе с Иваном Носом драться с братьями не пожелали. Выбрались и рассказали о тайной калитке, ведущей в замок.

Меншиков бросил спешенных драгун на приступ. Они лезли на стены, защитники стянулись на одной стороне, а в это время отряд солдат проскочил через калитку. Мазепинцы дрались остервенело, но через два часа крепость пала. Победители быстро отсортировали, что можно вывезти, – знаки гетманского достоинства, казну, орудия. Остальное подожгли. Рванули запасы пороха. 3 ноября, когда истекал срок, названный царем, корпус уже удалялся от полыхающего Батурина. Шведская армия и Мазепа опоздали на день. Стояли и смотрели на дымящееся пожарище. Огромных складов, пороховых погребов, сотен орудий больше не существовало. Потрясенный Мазепа рыдал. Развеялись дымом его богатства! Сгорело и обрушилось все, что он строил и лелеял в течение жизни…

А 5 октября в Глухове в присутствии царя открылась украинская рада. На площади соорудили виселицу. Вынесли чучело Мазепы при всех регалиях в гетманском облачении. Священнослужители предали его анафеме. Кавалеры ордена св. Андрея Первозванного сорвали с чучела андреевскую ленту и изодрали патент на орден. После этого манекен вздернули в петле. Рядом повесили Чечеля. 6 ноября рада выбрала нового гетмана. Им стал Иван Скоропадский – полковник Стародубского полка, на деле показавший верность царю и России.

Предатели сдуру

За рубежом измену Мазепы восприняли вполне определенно – сочли, что от царя отпала вся Украина. Британский посол в Москве Витворт в своих донесениях начал величать бывшего гетмана очень уважительно, «мистер Мазепа». Поляки приходили к выводу, что теперь-то шведы явно победят, отряды коронного гетмана Сенявского почти растаяли, остатки его сторонников уходили к Лещинскому. А в Германии была даже издана ода, где к шведскому королю обращалась река Днепр. Россия виделась уже разгромленной, Днепр благодарит короля, выражает уверенность, что русских прогонят до моря и утопят. Мечтает, чтобы его воды «поднялись от русской крови». Карл получит на Днепре «державное обладание», а его солдаты вознаградят себя московскими сокровищами.

Хотя на самом деле население Малороссии и раньше-то не любило своего властителя. А сейчас вообще отшатнулось от него. Разоряло дома начальников, примкнувших к гетману. Свои главные богатства он хранил на польской территории, в Белой Церкви. Но гарнизон сердюков, охранявший их, без боя сдал город русским. Царь надеялся образумить и казаков, ушедших с гетманом. Гарантировал им неприкосновенность, сохранение чинов и владений, если вернутся в течение месяца. Обратно стали перебегать не только рядовые, но и полковники Апостол, Галаган. Даже сам Мазепа начал было прощупывать, нельзя ли дать обратный ход. Передавал через перебежчиков, что готов заслужить прощение, захватить в плен Карла XII.

Что ж, Петр не отверг переговоров. Вдруг и впрямь поможет завершить войну? Мазепе ответили, что готовы рассмотреть его предложения. Но его устных обращений недостаточно. Ведь неизвестно, уполномочены ли посыльные делать такие предложения. Пускай изложит письменно. Но гетман был слишком матерым интриганом, на удочку не попался. Понимал, что письмо отдавало его в руки царя, передай его Карлу – и Мазепу казнят шведы. А вскоре стало ясно: никаким раскаянием даже не пахнет. Старый крамольник морочил головы и прорабатывал запасные варианты на всякий случай.

Он вовсе не считал свое дело проигранным. Строил расчеты, что шведов поддержат турки, крымцы. А Польша была кровно заинтересована в присоединении Украины, там оставался и шведский корпус Крассау. В декабре перехватили еврея Феско Хлюса, везшего послание гетмана к Лещинскому. Мазепа призывал его поскорее прийти с польской армией, а подписался «вашей королевской милости верный подданный и слуга нижайший Ян Мазепа, гетман». Это письмо царь размножил и разослал по всем украинским городам. В народе оно стало лучшим средством агитации, вызвало бурю негодования. Петр вспомнил и Палия, оклеветанного Мазепой. Его срочно вызвали из Тобольска, на перекладных примчали к государю. Петр лично беседовал с ним, убедившись, что это друг России. Попросил его не держать зла за допущенную ошибку, Палию помогли деньгами и оружием, и он снова появился на Правобережье, где его знали и любили. Начал организовывать казаков на борьбу со шведами и отрядами Лещинского.

В общем, шведские надежды на Малороссию никак не оправдались. Но все-таки предательство Мазепы оказалось крайне важным для Карла и его армии. Гетман лучше других знал свою страну. Как укреплены города, как охраняются, где находятся склады, запасы. Он подсказал шведам захватить Ромны и Гадяч. Внес разброд среди местных казаков, послал им приказы открыть ворота. Кто-то заколебался, кто-то оробел. Зацепившись в этих городах, шведы смогли устроиться на зиму. Оставшихся у него полковников и старшин Мазепа заставил перевезти в Ромны жен и детей – так было надежнее, чтобы мужья не сбежали. Шведы описывали, что в городе собралась многочисленная колония «казачьих дам». Но и самому гетману Карл не слишком доверял, его повсюду сопровождала шведская охрана.

На местных жителей сразу же наложили контрибуцию. От каждого двора требовалось сдать по быку, по четверти ржи, овес. По деревням вообще пошел повальный грабеж. Шведы наконец-то избавились от угрозы голода. А вместо казаков нашли другой источник пополнений, договорились с турками, и те разрешили в своих владениях вербовать «волохов», вспомогательные отряды из молдаван и румын. Но зашаталась вдруг и Запорожская Сечь. Это могло показаться диким, парадоксальным. Запорожцев всегда считали «народными» воинами, защитниками православной Украины от поработителей и иноверцев. С Мазепой Сечь постоянно конфликтовала. Но сейчас вся Украина оставалась на стороне царя! А сечевики стали склоняться к Мазепе!

Впрочем, ведь и Сечь стала «не та». Времена Сирко ушли в прошлое, там колобродила сбродная вольница, заправлял Кость Гордиенко. Агитация и сплетни агентов гетмана делали свое дело. Добавили смутных настроений укрывшиеся в Запорожье остатки мятежников Булавина. Осенью 1708 г., когда вскрылась измена гетмана, в Сечь доставили два манифеста – от Петра и Мазепы. Происходили бурные обсуждения, хотя делегаты государя и сторонники России все-таки сумели удержать массу сиромы от предательства. Однако буза продолжалась. В ноябре в Сечь прибыли царские послы, привезли щедрое жалованье кошевому атаману, старшине и рядовым казакам. Деньги у них взяли, но самих обругали и бесчестили, чуть не избили. Это был плохой признак. Скоропадский советовал Петру использовать запорожскую «демократию», постараться скинуть Гордиенко и поставить более лояльную кандидатуру. Но царь опасался затевать такие игры, чтобы не подтолкнуть Сечь в лагерь врагов. Он пытался завязать переговоры.

А шведам спокойно перезимовать не пришлось. Население отказывалось сдавать продовольствие. Сопротивлялось, вооружалось чем попало. Король выслал карательную экспедицию генерала Функа. Она погромила Терейскую слободу, перебив больше тысячи человек, сожгла непокорный городок Недрыгайлов. Генерал Адлерфельд с явным одобрением описывал, что Функ «испепелил также несколько враждебных казачьих деревень и велел перебить всех, кто повстречался, чтобы внушить ужас другим». Но и царское командование не оставляло противника в покое. Изобразило, будто хочет атаковать Гадяч. Карл повел на помощь всю шведскую армию. В лютые морозы потерял много солдат замерзшими, обмороженными. Но русские захватили не Гадяч, а Ромны, откуда король увел свое войско.

Карл злился, хотел отомстить за наскоки казаков и драгун. Больше недели осаждал и штурмовал крошечную крепость Веприк, положив больше тысячи своих подчиненных. А в Гадяче его армии было тесно, продовольствие в округе заканчивалось. Когда ослабели морозы, король выступил в рейд на Слобожанщину, к Харькову. В этом последнем походе шведы совсем озверели. Разграбив села, попавшиеся на пути, поджигали их. Всех людей, не успевших скрыться, истребляли. Уничтожили местечки Опошня, Краснокутск, Олешня, Коломак, Хуры, Лутище, Городню, Мурахву, Рашевку, Рублевку. Но подоспели царские драгунские полки. Вместе с местными казаками стали обкладывать шведов со всех сторон. Нападали мелкими наскоками. Они были очень злы. Видели пепелища селений, видели валявшиеся повсюду трупы замученных крестьян, баб, детей. Налетев на шведский отряд, пощады не давали.

А в тылу у Карла русские захватили его базу Гадяч. Король повернул обратно и решил брать Полтаву. Он ошибочно считал, что в городе имеются большие склады боеприпасов и продовольствия. Здесь можно будет дождаться армии Лещинского и Крассау из Польши. Мазепа обнадеживал помощью татар. А кроме того, изменили запорожцы. В январе 1709 г. царю доложили – в Перекопе делегация Гордиенко от имени Мазепы вела переговоры с крымским ханом. Уговаривала татар вступить в войну. Доказывала, что для их вторжения сложилась самая благоприятная ситуация. Да, из этого было видно, насколько изменилась Сечь! В свое время Сирко казнил украинцев, надумавших переселиться к «басурманам». А теперь с «басурманами» сговаривались, как им лучше напасть на Украину, по какой дороге идти, как взаимодействовать с казаками.

Неожиданным образом сказалось и возвращение из ссылки Палия. В Сечи было немало его приверженцев. Как только пролетел слух, что популярный предводитель появился на Киевщине, многие казаки засобирались к нему. Уходили именно идейные борцы за Украину, сторонники единства с Россией. Оставались противоположная партия и всякий сброд. В феврале Гордиенко с тысячей казаков выступил в Переволочну. В русской ставке и в окружении Скоропадского его поход расценили правильно – хотят соединиться с врагами. Полетели приказы войскам перекрыть запорожцам путь к шведам. Через миргородского полковника Апостола обратились к запорожскому полковнику Нестулею, державшемуся отдельно от Гордиенко. Апостол приглашал его к себе. Намекал, что для Нестулея и его отряда отложиться от кошевого атамана будет выгодно.

Но предательство уже вызрело, закружило головы сиромы. Если Украина не подчинялась Мазепе, то для казачьего сброда наказание непокорных оказалось отличным поводом поживиться! В феврале-марте мелкие отряды запорожцев рассыпались по Полтавщине, принялись грабить деревни. Якобы за непокорность Мазепе! А Нестулей некоторое время кочевряжился, изображая независимость, но к Апостолу все-таки не поехал. Снялся с места и двинулся к своему кошевому. Гордиенко в Переволочне созвал раду, поставил вопрос – с Москвой идти или с Мазепой? Сюда, на казачью раду, приехали и послы крымского хана. Уверяли, что они готовы выступить.

Правда, более проницательный человек на месте Гордиенко мог раскусить, что татары лукавят, всего лишь провоцируют запорожцев. Все обещания они давали только устно, ни разу не подтвердили их на бумаге. Но Гордиенко на это не обратил внимания. Он зачитал универсал Мазепы – будто Петр намерен ликвидировать их «вольности», выслать всех казаков за Волгу. Звучало не слишком оригинально и не слишком убедительно. Но бочки с вином обеспечили нужный энтузиазм, и сирома дружно заорала – идти с Мазепой и шведами.

17 марта запорожцы неожиданно напали на отряд русских драгун бригадира Кэмпбэла. Он стоял беспечно, был захвачен врасплох. Казаки перебили около 100 драгун, 154 захватили в плен. Часть из них послали «в подарок» крымцам, а 90 русских повезли к шведам. 19 марта Гордиенко с отрядом приехал в село Будищи, где остановился Карл. Запорожцы передали ему пленных и принесли присягу. Шведский король наградил их, выделил по 20 талеров на казака. Мазепа добавил по 10 талеров. Итого получилось по 30 сребреников. Молва о разгроме Кэмпбэла растекалась по Украине, масштабы этой победы фантастически преувеличивались. К Гордиенко начали стекаться всевозможные разношерстные отряды, раскатавшие губы погулять и пограбить. Численность его войска достигла 6 тыс. (Сам он хвастался даже о 15 тыс.)

Хотя действительное положение шведов оставалось невеселым. В Польшу царь послал корпус генерала Гольца. Вместе с правобережными казаками он возле Подкамня разгромил армию Лещинского и приданные ему шведские полки. А польский «барометр» был чутким. Шляхта стала разбегаться от слишком уж ненадежного короля. Вишневецкие закинули удочки, что готовы обратно перейти на сторону Петра. Как выяснилось, даже жена гетмана Сенявского успела удрать от него ко двору Лещинского. Теперь прислала царю трогательное письмо, просила заступиться перед мужем, чтобы простил и позволил вернуться. О приходе подкреплений из Польши больше говорить не приходилось. Но в ставке Карла об этом не знали. У короля не было связи с Лещинским и Крассау. К ним писали повторные призывы поспешить, а гонцы не доезжали до адресатов.

В апреле 1709 г. шведская армия подступила к Полтаве. Там было 4270 солдат полковника Келина, 19 орудий. Крепость была слабенькой. Оплывшие от дождей и талых снегов земляные валы, поверху деревянный палисад, по сути, забор. Но к гарнизону присоединились 2 тыс. местных горожан и казаков. Сдаваться отказались. Отбили несколько штурмов, сами ходили на вылазки. А Петр решил, что шведов достаточно измотали, ослабили, можно дать генеральную битву. К Полтаве двинулась вся русская армия.

Авантюра запорожцев развивалась своим чередом. С Гордиенко из Сечи схлынула самая буйная часть казаков. Царь и Скоропадский задумали этим воспользоваться. Среди казачьей старшины всегда существовало соперничество, и родилась идея устроить «переворот». Конкурентам Гордиенко намекнули – их поддержат. Подпитали деньгами, подогрели недовольство кошевым. Один из старшин, Сорочинский, взбудоражил казаков, оставшихся в Сечи, созвал внеочередную раду, и Гордиенко объявили низложенным. Кошевым атаманом стал Сорочинский – он бывал с делегациями в Москве, царь знал его и считал «добрым человеком».

Однако царская игра с перевыборами все-таки провалилась. «Добрый человек» Сорочинский… тоже изменил! Ведь в Запорожье политика зависела не только от начальников. Но и начальник, если хотел завоевать популярность, должен был потакать желаниям сиромы. Сорочинский и казаки, оставшиеся с ним, сидели в Сечи, истинной обстановки не представляли. К ним доходили слухи, что Карл и Мазепа одолевают русских, вот-вот возьмут Полтаву. А провокация крымцев удалась в полной мере. Запорожцы поверили – со дня на день появится хан с ордой. Вместе с татарами и шведами их ждет сказочный грабеж, фантастическая добыча – русские города!

Но хана не было. А в Киеве по приказу царя было сосредоточено три пехотных полка для экспедиции против Сечи. Возглавили ее Григорий Волконский и полковник Яковлев. Солдат посадили на лодки и двинулись вниз по Днепру. Запорожцы пытались остановить экспедицию у Переволочны. Тут стояла тысяча казаков, они сагитировали часть местных жителей, собирали вокруг себя всякие буйные ватаги. Вооруженная толпа достигла двух тысяч. Но это была именно толпа. Ее опрокинули единственной атакой. Гнали, кололи и рубили. Бегущие прыгали в Ворсклу, многие утонули.

На подмогу Яковлеву шла конница – драгуны и донские казаки. Они обнаружили, что под Керебердой стоят еще полторы тысячи запорожцев, а рядом, в Решетиловке, шведы. Донцы скрытно подкрались к ним. Сперва налетели и разгромили сечевиков, а потом обрушились и побили их иностранных союзников. Царь до последнего момента не терял надежды образумить изменников. Посылал увещевательные письма, обещал прощение. Но все усилия остались тщетными. 11 мая экспедиция достигла Сечи. Ворота были заперты. Стены усыпали защитники, дымились фитили у пушек.

Яковлев все-таки пытался избежать кровопролития. Вступил в переговоры. Сходились несколько раз с казачьей делегацией. Вроде бы она склонялась к сдаче, вырабатывали условия. Запорожцы спорили о тех или иных пунктах, просили прерваться для совещаний. Но неожиданно открылось, что они обманывают. Кошевой Сорочинский сбежал в Крым, обещал привести татар. А сечевики ждали помощи и тянули время. 14 мая полки Яковлева пошли на приступ. По ним ударил страшный залп десятков орудий. Ошарашив солдат картечью и ядрами, запорожцы выплеснулись в яростную контратаку. Штурмовые колонны отшвырнули. Около 300 человек было убито, несколько десятков защитники захватили.

Причем пленных вывели на вал и принялись умерщвлять после страшных мучений и надругательств. Таким способом сечевые предводители силились запугать русских, а своих подчиненных повязать намертво, отрезать для них возможность капитуляции. Но солдаты, видя жуткую смерть товарищей, разъярились. К вечеру подошла подмога, полки драгун и украинские казаки полковника Галагана, раскаявшегося мазепинца. Он когда-то сам был запорожцем, жил в Сечи, знал особенности и слабые места укреплений. С его помощью спланировали второй штурм, и войска ворвались в Сечь. Ожесточившиеся солдаты пленных не брали. Командиры их и не удерживали. Только нескольких «знатнейших воров» уберегли для расследования и публичной казни. Собрали богатые трофеи, накопленные запорожской старшиной, насчитали более 100 пушек. А Сечь разорили и сожгли, «дабы оное изменническое гнездо весьма искоренить».

Другим запорожцам, разошедшимся по Украине, тоже стало припекать. Правда, они старались избегать встреч с регулярными войсками. Но украинские крестьяне разобрались, что это не войско, а сборища грабителей. Взялись уничтожать их безо всякой жалости. Одна из таких банд добралась аж до Чугуева. Основной состав здешних казаков находился в армии. Но вооружились оставшиеся дома старики, молодежь. Окружили и перебили 150 запорожцев. Группы и отряды, разгулявшиеся по окрестным районам, стали отходить к шведам. Сюда же устремились казаки, разбежавшиеся после разгрома Сечи. У Карла и Гордиенко собралось 8 тыс. запорожцев.

Хотя и здесь их участь оказалась довольно жалкой. Шведы с ними не считались. Жалованья не платили. Предоставляли питаться тем, что сами добудут. Король со своими солдатами их не равнял, ответственных задач не доверял. Но нашел отличное применение нахлынувшим к нему изменникам. Направил их на осадные работы. Чтобы сберечь кровь и жизни шведов, запорожцы под пулями рыли траншеи и апроши вокруг полтавских стен. Роптали, стонали. Некоторые удирали. Но это было опасно. Теперь запорожца могли прикончить в любой украинской деревне. Большинство вынуждено было смиряться, отирались у шведов в качестве чернорабочих.

А боевые действия вокруг Полтавы разгорались все жарче. Меншиков сумел провести в город подкрепления. 2 июня Карл забросил осажденным уже седьмое свое послание. Предлагал сдать крепость на любых условиях – пускай гарнизон сам выберет, чего он хочет. Но в случае отказа король грозил уничтожить всех защитников и жителей. Келин ответил спокойно. Дескать, о ваших предложениях мы уже знаем из писем, «коих семь имеем». «Тако же знаем, что приступов было восемь», и неприятели «более 3 тысяч человек на валах полтавских положили. Итак, тщетная ваша похвальба: побить всех не в вашей воле состоит, но в воле Божьей».

4 июня к армии приехал царь. Его полки стали выдвигаться к городу. Численность войск оказалась примерно равной, с обеих сторон по 47–48 тыс. Но теперь у Петра были боевые, обкатанные части, отлично обученные и вооруженные. А у Карла осталось 30–32 тыс. шведов, причем часть из них была ранеными и искалеченными, кадровых бойцов разбавили слугами, поставленными в строй, – среди пленных их насчитали 3,5 тыс. Остальные войска были разносортными добавками: 3 тыс. мазепинцев, 8 тыс. запорожцев, 8 хоругвей вспомогательной кавалерии из волохов, неизвестное число поляков, разохотившихся сходить на Москву. По артиллерии у русских было подавляющее превосходство – 102 орудия против 39 вражеских. Да и для них уже не хватало пороха, весь расстреляли.

Петр действовал спокойно и уверенно. Выманивал неприятеля на себя, на свои полевые укрепления и батареи. Карл, как обычно, горячился. Сам гонялся за казаками и накануне битвы получил пулю в ногу. Узнав, что к русским идут значительные резервы, он принял решение – в ночь на 27 июня приказал атаковать. А дальше как раз и сказалось, насколько изменилось качество армий. Первый, самый страшный удар шведской конницы и штыковую атаку лучших королевских частей наши солдаты выдержали. Подкрепить их оказалось нечем. Когда русские контратаковали, враг сломался и побежал. Мазепинцы и запорожцы в Полтавской битве не участвовали. Их сочли слишком ненадежными и оставили в тылу прикрывать обоз. Но это дало им возможность вовремя удариться в бега.

Откатывались вместе с поредевшими и растрепанными шведскими войсками. Вдогон выступил Меншиков с корпусом из 9 тыс. кавалерии. Карл и остатки его воинства собрались в Переволочне, на берегу Днепра. Средств для переправы не было, поступали известия, что русские уже близко. Приближенные уговаривали короля оставить войска и уезжать. Мазепа тоже доказывал, что надо перебираться за Днепр. Широкая река прикроет, и можно будет укрыться в Очакове, в турецких владениях. Он даже не стал дожидаться своего покровителя. Его казаки обшарили берег, нашли лодки, перевезли не только гетмана, но и его телеги с барахлом. Запорожцы и без лодок обошлись. Конные поплыли через реку, держась за лошадей. Пешие пользовались подручными средствами – бревнами, досками, бочками. Наконец, и Карла уговорили. Вместе с ним переправились 729 офицеров и драбантов.

А через пару часов появился Меншиков с конницей. Шведы были совершенно деморализованы, измучены и сдались. Пленных набралось 16 295 человек. Да под Полтавой взяли 6 тыс. Убитых начситали 9300. Неприятельская армия перестала существовать. За Днепр, в погоню, отправили отряд Волконского. Киевский губернатор Голицын тоже выслал драгун на перехват короля и Мазепы. В общем-то, поймать их было вполне реально. Турецкое начальство в Очакове уже получило известия, что случилось под Полтавой, с русскими оно теперь ссориться боялось и не пустило беглецов в город. Шведы и мазепинцы повернули к Бугу. Но и преследователей тормозили различные препятствия. Сперва они столкнулись с той же проблемой, что и враги, – как перебраться через Днепр? Когда все же переправились и доскакали до Кременчуга, Волконский докладывал – устают лошади, плохо с продовольствием.

Ну а беглецы напоследок переругались. Запорожцы с запозданием сообразили, куда их завела измена. Удирают на чужбину, и ждет их участь жалких изгнанников. Они взбунтовались против Мазепы. Намеревались разграбить телеги с имуществом, которые гетман сумел сохранить. А кто-то подбросил идею выдать Мазепу царю. Это понравилось, зашумели, что Петр за такой подарок наверняка простит их, еще и наградит. Но судьбой союзника обеспокоился Карл. С ним находился посол Лещинского, Понятовский, король поручил ему заступиться за гетмана. Дипломат с задачей справился, ловко оплел казаков речами. Внушил, что сейчас не подходящий момент для разборок, надо держаться вместе. В результате запорожцы упустили свой шанс.

А нового им уже не представилось. Карл и Мазепа быстренько перемахнули через Буг, турецкий паша города Бендеры предоставил им убежище и охрану. Тут как тут появились и русские драгуны. Налетели, порубили шведов, не успевших уйти за реку, – спаслось всего 350 человек. Запорожцев и мазепинцев уцелело гораздо больше. Они разбежались кто куда, посыпались в воду, форсируя Буг вплавь.

А в России и на Украине праздновали победы, награждали героев. Для Мазепы учредили особую награду, «Орден Иуды». Он был изготовлен из серебра весом 10 фунтов (4 кг) на цепи весом 2 фунта (800 г). На нем был изображен Иуда, повесившийся на осине, рядом мешочек с 30 сребрениками и надпись: «Треклят сын погибельный Июда, еже за сребролюбие давится». Предполагалось «наградить» изменника, когда он попадет в руки государя. Турки Мазепу тоже презирали. Он остановился в шатре возле Бендер, просил пашу выделить ему какой-нибудь дом. Тот ответил – если гетмана не удовлетворили дворцы, которыми жаловал его царь, то здешние дома ему и подавно не подойдут.

Поэтому русские дипломаты полагали, что османские власти не будут держаться за него. Петр назначил за его выдачу 300 тыс. руб. Посол в Стамбуле Толстой подтверждал – перед такой суммой вряд ли устоят. Опасались лишь, как бы предатель не «обрезался». То есть не прошел через обряд обрезания, не принял ислам. Единоверцев Турция не выдавала. Но для бывшего гетмана обрезание не понадобилось. Крушение планов, утрата блестящего положения и богатств стали для него слишком болезненными. На чужбине он прожил меньше трех месяцев, 22 сентября 1709 г. он умер.

Кстати, именно тогда был впервые использован безграмотный оборот «в Украине» вместо «на Украине». Он родился в шведской пропагандистской реляции о Полтавском сражении. В Стокгольме плохо представляли, что речь идет об «окраине». Только слышали о некой далекой стране под таким названием. Для шведского народа было составлено воззвание, что «в Украине произошел не слишком удачный бой». Русские навалились огромнейшими силами, 200 тыс. человек, поэтому «среди шведских солдат было много убитых и раненых. Но король жив и здоров, так что не произошло ничего страшного, надо благодарить Бога!..».

Запорожцы в изгнании

В конце 1708 г. Петр I разработал губернскую реформу. Изначально губернии были гораздо больше, чем в последующие времена. Царь разделил всю страну на шесть частей, и в составе одной из губерний, Киевской, он впервые объединил несколько разнородных частей Украины – «Киевщину», Гетманщину, Слобожанщину и Запорожье. Хотя, конечно же, еще никто не мог предполагать их будущего выделения в одно государство. Наоборот, они объединялись под властью русского губернатора и Гетманщина прочнее привязывалась к России.

А Полтавская битва не только ознаменовала перелом в Северной войне. Она перетряхнула весь мир, невиданно подняла престиж России. Наша страна одолела «непобедимых», уничтожила армию, которую боялась вся Европа! Англичане, голландцы, немцы ошалело освобождались от штампов, которыми сами же ослепили себя, – о «слабости» русских, «позоре Нарвы». Обхаживали царских дипломатов, будто еще вчера не корчили презрительных гримас. Теперь льстили, изображали лучших друзей. У французов одним махом рухнули надежды, что Швеция, разобравшись с русскими, придет им на помощь. Они начали прощупывать почву для замирения, и война за испанское наследство покатилась к концу.

Польшу словно выдуло порывом сквозняка. Шведский корпус Крассау не стал дожидаться, пока его раздавят. Ушел в свои пределы. Вместе с ним исчез Лещинский. Откуда ни возьмись, вынырнул Август. Что ж, Петр не отбросил блудного союзника. К этому времени царь стал уже опытным и мудрым политиком. Он видел, что оптимальным решением для Польши будет восстановить Августа на троне. Встретился с ним, не обвинял в измене. Только выразительно поддел. Поинтересовался, почему он не надел богатую шпагу, украшенную драгоценностями, – подарок Петра. Август стал врать, что забыл ее в Дрездене. Государь утешил, что это не беда: «Я дарю тебе другую, точно такую же». И принесли шпагу – ту же самую. На самом деле Август преподнес ее Карлу XII, а под Полтавой в вещах короля ее нашли…

Был возобновлен союз с Польшей и Саксонией, к нему примкнули Дания, Пруссия. Но условия сейчас диктовали русские. Август отправил к Петру своего министра Флемминга, чтобы подтвердить старые договоры: царь возьмет земли возле Невы и Карелию, а Лифляндию отдаст Речи Посполитой. Но государь откровенно заявил – прежние соглашения перечеркнул сам Август: «Все мои союзники меня покинули в затруднении и предоставили меня собственным силам. Так вот теперь я хочу также оставить за собой и выгоды и хочу завоевать Лифляндию, чтобы соединить ее с Россией, а не за тем, чтобы уступить ее вашему королю или Польской республике». Эти задумки блестяще были исполнены. В конце 1709 – первой половине 1710 г. русские войска один за другим брали оставшиеся прибалтийские города. Пали Рига и Ревель (Таллин).

А у Польши царь наметил забрать Правобережную Украину. По крайней мере, ее часть, прилегающую к Днепру. Здесь было семь казачьих полков, Корсунский, Белоцерковский, Богуславский, Брацлавский, Уманский, Чигиринский и Могилевский. Они подчинялись тому же гетману, что левобережные казаки, – Скоропадскому. Петр продолжал поддерживать Палия, настроенного на воссоединение с Россией. В городах стояли русские гарнизоны. А царским дипломатам давались указания уклоняться от обсуждения статуса Белой Церкви, Фастова, Корсуни и других правобережных городов. Их надеялись закрепить за собой постепенно. Поставить панов перед фактом – отнять все равно не сумеют.

За границей в это время очутилось несколько казачьих общин, не похожих друг на друга. Одной из них стали некрасовцы на Кубани, спасшиеся участники восстания Булавина. Большая часть этого отряда была не из казаков, а из бурлаков и волжской вольницы. Но во время мятежа они объявили себя казаками. А сам Некрасов был хорошим организатором и ярым раскольником. Он сплотил своих подчиненных, ввел казачьи воинские порядки и общую идеологию, она определялась «Заветами Игната Некрасова». Согласно этим «Заветам», требовалось строго хранить старую веру, язык, обычаи – но никогда не возвращаться в Россию. С Отечеством они порывали навсегда. Ведь по раскольническим понятиям, государство и Православная церковь признавались уже окончательно погибшими, значит, против них не грешно было воевать даже вместе с «басурманами». Уже в 1709 г., когда русская армия сражалась под Полтавой, крупный отряд некрасовцев появился на Верхнем Дону, пограбил, пытаясь раздуть новый мятеж.

В 1703 г., когда поляки громили восстание Самуся и Палия, часть беженцев с Правобережья тоже подалась в крымские и турецкие земли. Одни из них потом вернулись, другие остались, хотя называли себя «палиивцами». А в 1709 г. добавилсь запорожцы и мазепинцы. Всего во владениях хана и султана набралось около 20 тыс. казаков, и турки предлагали отдать их Польше. Но паны отказались от подобного «подарка». Кость Гордиенко позвал запорожцев, к нему присоединились и некоторые «палиивцы», ушли на Днепр. Построили «новую Сечь» на ханской территории, у впадения в Днепр речки Каменки (недалеко от современного Никополя). Гордиенко созывал вчерашних соратников, скрывавшихся на Украине, принимал дезертиров, беглых.

А «гетманом в изгнании» после смерти Мазепы стал Филипп Орлик. Вот он-то боялся, что турки выдадут его. Чтобы застраховаться от подобной участи, «обасурманился» – перешел в ислам, женился на турчанке. Хотя среди казаков вероотступничество не афишировал, об этом известно только из донесения французских дипломатов. Орлик стал первым идеологом либеральной «самостийной Украины». Он составил «Пакты и Конституции прав и вольностей Войска Запорожского» (то есть Украины). Причем действовал точно так же, как будут действовать все украинские либеральные самостийники. Добывать «свободу» для «казацкого» государства он намечал сугубо с помощью иностранцев. Свою «конституцию прав и вольностей» представил для утверждения торчавшему в Бендерах Карлу XII и отирался около него.

Ну а Карл прилагал все усилия, чтобы подтолкнуть против России Османскую империю. Засыпал письмами султана и великого визиря, в Стамбуле постоянно крутились посланцы короля. Возы золота и серебра, награбленные шведами в Саксонии, достались под Полтавой русским. Но султан назначил Карлу и его воинам довольно неплохое содержание. Однако все деньги уходили на взятки и подарки турецким вельможам. Рядовые шведы голодали, и посол в Стамбуле Петр Толстой докладывал – ради пропитания им приходилось даже подрабатывать «метресками» у турок, то есть заниматься мужской проституцией.

Но усилия увенчались успехом. Короля поддержали французские, польские дипломаты. Султанскому правительству напоминали об утраченном Приазовье. Пугали, что распространение царского влияния на Правобережье Днепра и выход русских к турецким границам вызовут восстания на Балканах. А Лещинский за свое возвращение на трон пообещал отдать султану Подолию. По мере нагнетания напряженности турки обратили повышенное внимание и на Орлика, признали его «законным» гетманом Украины. Гордиенко тоже признал его гетманом и объявил, что запорожцы будут подчиняться ему. Возникшие вдруг симпатии османских властей к Орлику были отнюдь не случайными. Потому что в готовящейся войне они наметили разыграть «казачью карту».

Осенью 1710 г. Турция предъявила России ультиматум из 7 статей. Требовалось вернуть все, что Петр отобрал у шведов и у турок, не вмешиваться в польские дела. Пятая статья гласила: «Казакам возвратить их прежние вольности и преимущества». Царь подобные условия, естественно, отверг. Но в ответ последовало вторжение татар. Одна орда докатилась до Изюма, другая – до Белой Церкви. Причем вместе с крымцами ворвались запорожцы и орликовцы. Нашествие оказалось неожиданным. Но на Левобережье полки Скоропадского, слободские казаки и русские гарнизоны быстро сорганизовались, дали отпор. А на Правобережье Палий умер, заправлял Самусь. Он вдруг изменил, тоже объявил, что подчиняется Орлику.

Хотя ему очень быстро пришлось раскаяться. Татары, как обычно, растеклись грабежами. Жгли села и местечки, хватали полон. Самая безбашенная часть запорожцев с удовольствием присоединилась к ним, спешила набрать побольше добычи, крестьян на продажу. Но казаки Самуся возмутились, бросились защищать свои дома и родных. И к ним тоже примкнула часть запорожцев – те, кто сохранил в душе какие-то идеалы, искренне верил, что борется за благо для своего народа. А царь выслал войска, на хищников двинулись драгунские корпуса. Крымцы сочли за лучшее с ними не встречаться. Развернулись и ушли в степи, угоняя огромные стада чужого скота, многотысячные колонны невольников. Кто из запорожцев слишком увлекся грабежами и промедлил – попал под сабли.

Самусь был настолько потрясен случившимся, что не хотел больше иметь ничего общего с такими «освободителями» и не пошел с ними. За измену его арестовали. Правда, ненадолго. Учли раскаяние и выпустили. А Сечь на Каменке царь велел разорить, этот гнойник был совсем рядом от российских границ. Но близость и погубила его. Драгуны и казаки Скоропадского совершили поход туда. На этот раз запорожцы не сумели, да и не пытались оказать серьезное сопротивление. Контингенты в Сечи были уже совсем не те. Хлынули разбегаться. Экспедиция перебила немногих пойманных «воров», забрала брошенные трофеи и сожгла Сечь. А Гордиенко после этого сделал вывод, что вблизи границ гнездиться слишком опасно. Выпросил у хана новое место, и Сечь построили подальше. В самых низовьях Днепра, в Алешках (возле нынешнего Херсона).

Петр на нападение отреагировал. Была объявлена война. В мае 1711 г. царь выступил в Молдавию, в Прутский поход. Повел 38 тыс. регулярных войск, 10 тыс. донских и украинских казаков. Молдавский господарь Кантемир и валашский Бранкован заключили с русскими тайные союзы, обещали выставить свои войска. А дальше, как расчитывали, восстанут болгары, сербы. Но царя и его генералов постигла та же беда, что Карла XII. После Полтавы они вели себя слишком самоуверенно. Шведов громили – а уж с турками легко справимся! Союзники подвели. Кантемир привел лишь плохо вооруженные отряды ополчения. Бранкован вообще струсил, стал подыгрывать туркам. Небольшую русскую армию окружили огромные полчища противника. Ей грозила полная гибель.

Спасло лишь то, что дрались умело и отчаянно, положили множество врагов. Янычары грозили взбунтоваться, отказывались идти в атаки. Поэтому великий визирь предпочел заключить мир и позволить русским уйти на родину. Но условия стали очень тяжелыми. Пришлось возвратить Азов и Приазовье, уничтожить или продать туркам азовскую эскадру. Султану отходило и Запорожье, он получил право «защищать казаков». Кроме того, властитель Османской империи признавался гарантом безопасности Польши. Россия обязалась не вмешиваться в ее дела и вывести войска с ее территории. Этот пункт перечеркнул проекты присоединения Правобережья.

Обстновка на юге еще долго балансировала на грани возобновления войны. В 1713 г. крымский хан прокатился по Украине, угнал 14 тыс. полона и 90 тыс. голов скота. А когда соседи поняли, что Россия не будет отвечать, чтобы не нарушить мира с Турцией, они обнаглели. В 1715 г. предводитель кубанских татар Бахты-Гирей совершил набег на окрестности Астрахани. Вместе с ними участвовали черкесы и некрасовцы. Историк Г.П. Надхин писал, что они «были гвардией крымского хана; в набегах крымцев на Россию некрасовцы всегда шли вперед, указывали знакомый путь, выискивали скрывавшихся в знакомых местах жителей, были самыми злейшими нашими врагами: зеленые их знамена носились всегда в тех местах, где проливалось больше русской крови, где более было пожаров и более забиралось пленников». В 1717 г. Бахты-Гирей с кубанскими татарами и некрасовцами напал на Дон. Но тут им крепко всыпали, войсковой атаман Фролов «с малым числом превосходную силу разбил».

Но постепенно становилось ясно – большой войны Турция опасается и на север не полезет. У Орлика это вызвало разочарование. С немалыми трудами султан выслал совершенно надоевшего ему Карла XII. «Гетмана в изгнании» тоже выдворили, чтобы не мутил воду и не устроил ненужных провокаций. Орлик отправился в Швецию, по-прежнему околачивался возле короля. Северная война еще продолжалась, хотя шведы безнадежно проиграли ее. Они утратили не только Прибалтику, но и свои германские владения. Англичане подзуживали их сражаться дальше, сулили помощь своего флота, щедрые субсиди. Но уже и Карл XII понял – пора мириться, начал переговоры с Петром. Завершить их не удалось. В ноябре 1718 г. в Норвегии при осаде крепости Фредеристен он был убит. Сразу заподозрили, пуля прилетела не из крепости, стрелял убийца где-то рядом с королем.

В Стокгольме фактически произошел переворот. Власть перешла к сестре Карла Ульрике Элеоноре и ее мужу Фридриху Гессенскому. Они ориентировались на Англию, переговоры сразу сорвали. В союз со Швецией вступили британцы и Ганновер, на их сторону перекинулась Дания. А особенно активным противником России выступил… Август! Обвинял Петра, что тот не отдал Ригу, хотел отобрать Правобережную Украину. Август взялся наводить мосты со Швецией и Англией, заключил союз с австрийским императором. При таком раскладе паны чрезвычайно воодушевились. На сейме зазвучали призывы о возвращении Смоленска, Киева, Левобережной Украины. Но русские наращивали флот на Балтике. Стали одерживать морские победы, высаживать десанты на шведском побережье. Даже самым упорным сторонникам войны в Стокгольме становилось ясно – это конец. Англичане не спасут. Переговоры возобновились, и 30 августа 1721 г. был заключен Ништадтский мир. Россия приобрела все, что хотела, – Неву с Петербургом, Карелию, Прибалтику.

Украинские казаки участвовали в разных сражениях, заграничных походах. Охраняли и свою границу. Петр их не ущемлял, даровал дополнительные права – например, винокурения (в России спиртное было монополией казны). После Северной войны царь предпринял поход на Каспийское море, привел в повиновение Дагестан, его войска проследовали дальше, подчинили часть Азербайджана и прибрежные районы Персии. В этот поход Малороссия выставила 10 тыс. казаков под началом полковника Данилы Апостола, они снова проявили себя с лучшей стороны.

Вместо разогнанных запорожцев царь в 1713 г. учредил украинскую ландмилицию – ее формировали на базе гарнизонных солдатских и стрелецких полков, находившихся в малороссийских городах. Добавили дворян-однодворцев, охранные части, выведенные из Азова. Переводили сюда служилых казаков с Белгородской засечной черты – она теперь оказалась уже «в тылу». Ландмилиция считалась силами местной охраны и самообороны от татар, ее содержало население, платило особую подать (очень небольшую).

А управление Украиной царь решил упорядочить и взять ее после всех измен под более пристальный контроль. Раньше здешними делами ведал Малороссийский приказ. Петр, преобразуя структуры правительства, создал в 1722 г. Малороссийскую коллегию. Но находилась она не в Петербурге или Москве, а в Глухове, в резиденции гетмана. В нее вошли семь старших офицеров из различных гарнизонов, расквартированных на Украине, – то есть местную обстановку они хорошо знали, и полномочия им Петр дал большие, коллегия была одним из министерств России. Казачьи начальники переполошились, встали на дыбы. Скоропадский пробовал возражать, что учреждение коллегии – это нарушение «пунктов Хмельницкого», то есть Переяславского договора об автономии Малороссии.

На самом деле о прежних договорах упоминать было смешно – их похоронили Выговский, Юрий Хмельницкий, Брюховецкий, Дорошенко, Мазепа. Но царь указал, что с юридической точки зрения никакого нарушения «пунктов Хмельницкого» нет. В них оговаривалось, что гетман должен сноситься с русскими воеводами, а теперь их заменили начальники гарнизонов. Но Скоропадский в том же 1722 г. умер. Среди казачьей старшины забурлила возня, встречи и совещания о необходимости отстоять «вольности». Гетманом выдвинули одного из главных их поборников Павла Полуботка. Но выбрала его только старшина. Узнав о ее настроениях, царь откладывал созыв рады. Украинская легенда гласит, что Полуботок дерзнул отстаивать «вольности» перед Петром, тот разгневался и заточил его в Петропавловскую крепость. Этот сюжет вошел и в российские труды, исторические книги, учебники.

Однако действительность была иной. Петр в конце своего правления был уже не прежним мальчишкой, принимавшим решения под наплывом эмоций. Он действовал трезво и взвешенно. В 1723 г. Полуботка и еще ряд казачьих начальников вызвали в Петербург. Они выработали и повезли с собой челобитную, перечислив список требований: упразднить Малороссийскую коллегию, русской администрации не вмешиваться во внутренние дела Гетманщины, отменить подати в государственную казну. Но в это время царь развернул кампанию борьбы с казнокрадством и хищничеством. Сибирский губернатор Гагарин вообще был за это повешен. А на Украине подобные преступления процветали. Причем особенно выделялся как раз Полуботок. Известен факт, что огромные богатства, нажитые неправедными путями, он догадался прятать получше, чем канцлер Голицын, зарывавший золото в подвале. Полуботок положил его в голландский Ост-Индский банк.

В Петербурге гетман и старшины заикнулись было о своих требованиях, о притеснении их прав Малороссийской коллегией. Но им пояснили – они вызваны по другому вопросу. Вывалили кучу жалоб, поступившую в Малороссийскую коллегию от простонародья. Не на русских, а на их собственные злоупотребления. Царь без труда раскусил – за права они борются как раз из-за того, что контроль мешает им хищничать. Обвинил, что они своими челобитными хотели отвлечь его внимание от притеснений простых людей. Было следствие, суд. Вызвали и полковника Даниила Апостола, возглавлявшего в это время казачью службу на границе. Его имя в жалобах не фигурировало, но всплыло, что он покрывал других старшин, не давал ходу обращениям рядовых казаков, подправлял доклады. Строго по закону, по приговору суда, а не в припадке царского гнева, Полуботок и его коллеги отправились в камеры Петропавловской крепости. Решение по поводу Апостола затянулось, он оставался жить в Петербурге.

Петр после ареста Полуботка вообще упразднил пост гетмана. Управление Украиной возложил на Малороссийскую коллегию. А другой гетман, Орлик, когда не стало его покровителя Карла XII, ездил по разным странам Европы. Он состряпал еще два документа, «Свод прав Украины» и «Манифест к европейским правительствам» – искал, кого еще заинтересуют подобные проекты, кто захочет выступить очередными «освободителями». Долго околачивался в Вене при дворе императора, жил в Чехии. Но Россия при Петре проявила себя слишком мощной державой. Желающих конфликтовать и воевать с ней не находилось. В 1722 г. Орлик вернулся в Турцию. Сперва жил в Салониках, потом в Бухаресте, наконец, перебрался в Яссы. Продолжал попытки переговоров с турецким начальством, ему благоволили французские дипломаты – Польшу они держали под особым вниманием, и Орлик стал фактически их агентом.

А запорожцам в Алешках пришлось очень не сладко. Хан им выплачивал жалованье лишь первые пару лет, пока не завершилась война с Россией. Потом платить перестал. Правда, и налогов не брал. А для прокормления предоставил рыбные ловы на Днепре, Тилигуле, Березани, право охотиться на дичь, несколько переправ через Днепр и Буг с собиранием платы за перевоз. Выделил Сечи и район земли вокруг Алешек. Она принимала беглых из российской и польской Украины, Молдавии, разрешала селиться на этих землях и считала «своими» крестьянами. Объявила подданными и поселян на р. Самаре, которая по Прутскому миру снова отошла к Крыму. Подати брала очень высокие, по сути, превратилась в «коллективного феодала». Но эти средства, как и прежде, шли в войсковую казну.

Простым казакам заработков не хватало. Они нанимались батрачить к жителям Очакова, Аккермана, Бендер, Измаила. Нанимались и на службу, несколько сотен запорожцев охраняло границу с польскими владениями в Приднестровье. Но запорожцы оставались в ханстве на положении униженных пасынков, как они сообщали, «имели много нужд и кривд». Торговать в Крыму и турецких городах им не дозволили, чтобы не нарушать итересов собственных купцов. Те же купцы приезжали в Сечь, по дешевке скупая рыбу и другую продукцию казаков. Запрещалось возводить укрепления Сечи, держать пушки. Каждый год по приказам хана 300, а иногда и больше человек должны были прийти в Крым, на работы по ремонту фортификационных сооружений Перекопа. Трудились без платы, это считалось повинностью запорожцев.

Ногайцы, кочевавшие по соседству, с границами запорожских владений не считались. Рубили там лес, пасли скот. При случае угоняли у казаков коней, скот, похищали людей. А когда запорожцы совершали ответные нападения, правительство всегда принимало сторону ногайцев, заставляло возмещать ущерб. Впрочем, сечевики и сами были не прочь пограбить. Ради заработков несколько раз совершали набеги на польскую территорию. Но из Варшавы шли жалобы к хану, и поблажки он не давал, строго взыскивал с запорожцев польские убытки. А нечем платить – отдавай людьми. Был случай, когда по такой жалобе хан заставил Кош раскошелиться на 24 тыс. руб. В другой раз убытки тоже насчитали большие, а денег в Сечи не оказалось. Но крымцы забрали 1500 казаков и продали туркам на галеры.

Если из татарского плена бежал человек, то «хотя они, казаки, о том и знать не будут, однако принуждены были за него платить, понеже они аки бы стража при границах татарских имелись». Или плати за раба, или замени его запорожцем. Периодически наведывались и проверяющие от султана и хана, соседние мурзы «в гости» со свитой не менее ста человек. Таких, сколько ни пробудут, требовалось кормить, содержать, подарки подносить. Но по договору с ханом Кош должен был и выставлять войско в татарские походы. Без всякой платы, только за добычу. А у Турции возобновилась война с персами за Закавказье. Походы туда даже крымцы никогда не любили. Добираться далеко, через горы, жара, болезни. Трофеи и пленных еще попробуй довези обратно. Теперь туда стали гонять и запорожцев.

В казачьих песнях эмиграцию вспоминали как каторгу: «Ой, Олешки, будемо вам знаты и той лихой день и ту лиху годыну, ох будемо довго пом`ятаты тую погану вашу личину». В 1725 г. умер Петр I, и Сечь переслала тайное обращение в Россию, просилась вернуться под ее власть. Но на престол взошла вдова государя, Екатерина I, которую поддержал Меншиков. Она подтвердила инструкцию покойного мужа: «Казаков изменников запорожцев и прочих ни с товары, ни для каких дел… и ни с чем отнюдь не пропускать».

К ней апеллировали и украинские старшины, сидевшие в заключении. Возможно, их родственники задобрили Меншикова подношениями. Гетман Полуботок успел умереть в камере, а остальных Екатерина помиловала, выпустила на свободу. Хотя на родину не отпустила, повелела «безвыездно» жить в Петербурге. Это решение распространилось и на Данилу Апостола, проходившего с ними по одному делу. Но для него оно обернулось выигрышем. В столице он познакомился с подрастающим наследником престола Петром Алексеевичем – внуком Петра I. Апостол умел интересно рассказывать о романтике казачьей жизни, о степях, схватках с татарами. Мальчик полюбил старика. А тот подсуетился внушить ему и преимущества казачьей «вольности», расписывал идеализированные легенды о прежних порядках на Украине.

В 1727 г. Екатерина скончалась. На престол взошел 11-летний Петр II. За влияние на него развернулась жестокая грызня между придворными группировками. Победили князья Долгорукие. Меншиков отправился в ссылку. Петр II принялся менять многие начинания своего деда. Возвратил столицу в Москву, амнистировал ряд осужденных. Исполнил и пожелания, которые подсказывал ему Апостол. Упразднил Малороссийскую коллегию, отменил ее решения и подати, кторые она собирала. Самому Апостолу был предложен пост гетмана. Он поехал на Украину, в Глухове собралась рада. Апостол для приличия отказывался, ссылаясь на 70-летний возраст. Но близость к царю значила гораздо больше. Делегаты на раду съехались именно такие, чтобы избрать его единогласно.

А у запорожцев как раз грянула новая беда. Против крымского хана восстали черкесы, сечевиков снова позвали на войну. Лазили под пулями по горам, штурмовали аулы. Но выяснилось, что казаки круто допекли и слишком обирали своих собственных подданных. Пока их войско путешествовало на Кавказ, крестьяне, жившие по реке Самаре, взбунтовались. Захватили, разграбили и сожгли Алешковскую Сечь, а тех, кто оставался в ней, перебили. Вернувшись из похода, казаки отомстили, разорили самарские поселения, порубив и перевешав восставших. Восстанавливать Сечь решили не в Алешках, а там, где пробовали угнездиться раньше, на Каменке. Теперь Петра I не было, русские экспедиции не угрожали. А от ханского начальства было подальше, посвободнее.

К Петру II запорожцы тоже обратились, молили простить их. За них ходатайствовал Апостол, и юный царь склонялся согласиться, принять Сечь в подданство. Но она все-таки располагалась на ханской территории, в правительстве обсуждали, как избежать осложнений. А в январе 1730 г. Петр II умер, и вопрос остался нерешенным.

Сечь возвращается

На трон взошла племянница Петра I Анна Иоанновна. Теперь покатились в опалы вельможи, пристроившиеся вокруг Петра II. Но Даниил Апостол сохранил позиции. Дело в том, что на малороссийских казаков обратил повышенное внимание президент Военной коллегии фельдмаршал Миних. Он был немцем, но прекрасным полководцем, умелым администратором и казаками заинтересовался с практической точки зрения. Обстановка на юге оставалась напряженной, не прекращались наскоки татарских шаек. Франция сколачивала блок из Швеции, Польши и Турции – его направленность против России была очевидной. Наша страна заключила союз с австрийским императором, и было ясно, что надвигается война. Это означало не только боевые действия с турками, но и массированные набеги татар.

Корпус ландмилиции, созданный Петром специально для защиты от нападений соседей, был к этому совершенно не готов. Он получил очень неопределенные функции местной самообороны, но в сменах власти, и особенно после упразднения Малороссийской коллегии, никто ландмилицией не занимался. Зачисленные в ее состав дворяне, казаки и солдаты занимались собственными хозяйствами, никакой службы налажено не было, разве что в хатах висели на стене сабли. А регулярная кавалерия после Петровских реформ почти целиком состояла из драгунских полков, «ездящей пехоты». Они были хороши в боях со шведами. Но гоняться за легкой и стремительной татарской конницей, перехватывать крымские загоны не могли. Драгуны плохо знали особенности действий в степях, местные условия, разведка получалась слабой и неэффективной.

А казаки издавна учились именно этому, вырабатывали свою тактику, приемы. Миних стал их покровителем, вплотную занялся Украиной. Гетман Апостол, приехавший в Москву на коронацию Анны Иоанновны, получил подтверждение «вольностей», но и указания готовиться к предстоящим схваткам. Украинские историки обвинили царское правительство, что оно продало «вольности» за дорогую цену, и Апостол, вернувшись из Москвы, вынужден был гонять казаков на тяжелые и изнурительные работы – перекапывать степь рвами и насыпать земляные валы, хотя эти работы нужны были в первую очередь самим казакам и населению Малороссии. Военная коллегия решила защитить их понадежнее – тем же способом, как защищали свои владения от татар Иван Грозный и Михаил Федорович.

В 1731 г. развернулось строительство Украинской линии. Она протянулась на 285 верст – по притоку Днепра р. Орель и до Северского Донца. На пути набегов вставала серьезная преграда, закрывшая густонаселенные районы Левобережья. Для строительства и службы на Украинской линии были определены Полтавский, Сумской, Миргородский, Харьковский, Ахтырский, Изюмские казачьи полки и ландмилиция – ее полки переформировывались, получали конкретные задачи, подтягивались их служба и мобилизационная готовность. Миних проявил интерес и к запорожцам. Ведь они отлично знали театр предстоящих боевых действий. А к России давно уже просились в подданство. Киевскому генерал-губернатору Вейсбаху было приказано начать с ними секретные переговоры.

А вскоре произошло первое серьезное сражение. При походах на персидские владения в Закавказье крымцы пользовались дорогой через Кабарду. Царское правительство заявило протест. Указало, что запрещает рейды через свою территорию. Но татары успели подмять Кабарду под себя. Некоторых горских князей погромили, другие согласились подчиниться крымскому хану. В Стамбуле и Бахчисарае русским заявили как отрезали: эта часть Кавказа принадлежит им. Но правительство Анны Иоанновны не согласилось: Кабарда приносила присягу еще Ивану Грозному. Войскам полетели приказы, и в 1733 г. в верховьях Кубани крымской орде преградил путь корпус генерала Еропкина и принца Гессен-Гомбургского. Он был маленьким, 4 тыс. солдат, терских и донских казаков. А татар было 25 тыс. Но их смело атаковали, разметали и прогнали прочь. Обозленные крымцы набезобразничали по Тереку, докатились до Дербента.

А в Польше в это время умер король Август Саксонский. На трон выдвинулись два главных претендента. Одним стал сын покойного, Август II. Вторым вынырнул Станислав Лещинский, его поддерживала Франция. Снова сыпала золото, и большинство панов приняло его сторону. Опять зазвучали антирусские лозунги, требования отобрать давно потерянные земли Украины и Смоленщины. Но Россия по понятным причинам не желала такого соседа, в помощь Августу II выступила царская армия под командованием Ласси. В ее составе было 16 тыс. малороссийских и донских казаков. Но Польша сохранила только былой гонор и русофобию. Реальную силу паны выставить не смогли, и их рыхлые отряды легко громили. Адъютант Миниха Х. Манштейн писал: «Никогда русский отряд в 300 человек не сворачивал с дороги для избежания 3000 поляков, потому что русские привыкли бить их при всех встречах». Французы старались подкрепить Лещинского, прислали десантный корпус, он высадился в Гданьске. Но его в нескольких боях загнали в город и после осады вынудили капитулировать.

Однако на стороне Лещинского вмешалась Турция. Ведь султан, согласно Прутскому договору, выступал гарантом независимости и целостности Польши, обязался защищать ее от русских. В начале 1734 г. татары совершили налет на окрестности Полтавы. А запорожцы получили приказ хана выступить в Польшу против русских. Очень оживился Орлик. Решил, что его проекты «вольной Украины» под турецким владычеством наконец-то воплотятся в жизнь. Но запорожский кошевой атаман Иван Белецкий сразу же сообщил генералу Вейсбаху, куда направляют казаков. Тот вместе с Минихом и Апостолом обратился к Анне Иоанновне, и давняя проблема решилась. Это было одно из последних свершений Даниила Апостола. Вскоре он умер. А нового гетмана накануне войны императрица назначать не стала. Руководство малороссийскими казачьими полками было передано киевскому генерал-губернатору.

Ну а Белецкий в Польшу вроде бы выступил, но дошел только до Буга и остановился, ожидая вестей из России. Они были благоприятными. К запорожцам выехала миссия генерала Тараканова. В Лубнах состоялась встреча с делегацией сечевиков, и был заключен договор – императрица принимала Кош под свое покровительство, даровала казакам все их прежние вольности и земли, за службу выплачивалось ежегодное жалованье в 20 тыс. руб. Место для поселения запорожцы присмотрели заранее – урочище Красный Кут на реке Подпильной. Казаки двинулись туда со всем своим скарбом. Принесли присягу Анне Иоанновне, взялись строить так называемую Новую Сечь. Правда, имелось одно «но». По условиям Прутского мира вся территория Запорожья считалась владениями крымского хана. Царица могла дать ее казакам только в результате войны. Но уже никто не сомневался, что пушки скоро загремят.

Узнав о присяге запорожцев, турки и татары всполошились. Прислали делегацию уговорить их одуматься. Ее приняли без почестей и выдворили ни с чем. Для Орлика прилетевшие известия вообще стали трагедией. Он-то до сих пор числил запорожцев «своим» войском, зародышем будущей «казацкой державы». В переговорах с турками и европейцами Сечь была его главным и единственным козырем, подкрепляла его собственное положение «гетмана». И все вдруг рушилось! Орлик погнал в Сечь своих подручных, агитировать и переубеждать. Сам ехать не рискнул и оказался прав. Его посланцев казаки вообще не стали слушать и выдали Миниху.

Хан рассвирепел. Прислал грамоту – если вы приняли подданство России, то и уходите с моих земель, но впредь не возвращайтесь, любому вернувшемуся будут рубить головы. Если же не уйдете, то пеняйте на себя. А Сечь и впрямь построили за пределами русских границ. Казаки забеспокоились, просили прислать им в помощь регулярные войска. Этого договор с запорожцами не предусматривал, но поскольку они сами выразили такое желание, Миних согласился. Еще не нарушая формального мира с ханом, под предлогом покупки лошадей, в Сечь прибыли 800 солдат и военные инженеры. Построили рядом с ней Новосеченский Ретраншемент, где разместился гарнизон. Но вмешиваться во внутреннюю жизнь Коша русским офицерам и солдатам строго воспрещалось.

Хотя фактически мира уже не было. Татары не прекращали набегов, и, чтобы наказать их, осенью 1735 г. корпус генерала Леонтьева с запорожцами двинулся на Крым. Но в октябре вдруг ударили ранние и очень сильные морозы, выпал снег. Пришлось отступить, потеряв 9 тыс. солдат от холодов и болезней. А в 1736 г. война была объявлена официально. Русское командование уже ждало ее, и сразу же пришли в движение две армии. Одна из них быстро вышла к Азову. 3 тыс. донских казаков с ходу захватили передовые укрепления, что и определило судьбу города. Когда подвезли тяжелые орудия, фельдмаршал Ласси сумел выдвинуть батареи поближе к стенам, открыл бомбардировку, и 20 июня Азов сдался.

А главная армия, Миниха, вышла к Перекопу – под его началом было 33 тыс. солдат, 6 тыс. запорожцев, 10 тыс. малороссийских казаков и 5 тыс. донских. Хан поднял всех подданных, вывел в поле 80 тыс. конницы. Но, погнавшись за количеством, потерял качество. Посадил в седло стариков, молодежь, слуг. Решительной атакой рыхлую массу прогнали, она откатилась в Крым. Без остановок и пауз Миних скомандовал штурм. Укрепления, во многих местах полуобвалившиеся, даже не успели изготовиться к обороне. Запорожцы сами чинили их, знали, где легче пройти. Первыми преодолели ров и вскарабкались на вал.

После этого Миних отправил корпус Леонтьева к крепости Кинбурн, она была взята. А основные силы армии ворвались в Крым. Разорили Бахчисарай, Султансарай, Ак-Мечеть, Евпаторию. Но татары, не принимая крупных сражений, повели партизанскую войну. Жгли степи, портили колодцы, клевали наскоками. От жары, нехватки воды и фуража падали лошади, начались болезни. Из строя выбыло 15 тыс. человек. Большинство из них удалось сохранить (погибло 924), но армии пришлось отойти на Украину.

Разъяренный хан нанес ответный удар. Украинская линия оставалась еще недостроенной, и 40 тыс. татар прорвались через нее среди зимы. Принялись крушить и жечь села и местечки. Войска и казачьи полки были подняты по тревоге с зимних квартир. В жестоких схватках крымцев побили, заставили уходить прочь. А запорожцы под предводительством кошевого Ивана Малашевича соединились с донскими казаками походного атамана Краснощекова, напали на отходивших крымцев, отбили множество пленных и добычи. Но стало известно, что движется еще и кубанская орда с черкесами и некрасовцами. На Егорлыке она столкнулась с дружественными России калмыками, завязался бой. 4 тыс. донских казаков помчались туда. С марша смяли врагов, пленили кубанского мурзу. А потом вместе с калмыками нагрянули на Кубань, разорили здешние селения.

Следующим летом снова выступили две русские армии. Миних осадил и взял штурмом Очаков. А на Крым теперь пошла армия Ласси. Татары ждали ее возле Перекопа, однако их обманули. Царские полки и казаки прошли на полуостров по Арабатской стрелке. Ханское войско узнало, что русские уже у него в тылу. Развернулось, поскакало навстречу. При этом перемешалось, растянулось. Столкнулось с полками Ласси возле Карасубазара и было вдребезги разбито. Но все повторилось. Жара, сожженная степь, болезни, и армия вынуждена была отойти на Украину. А осенью и зимой снова разыгралась страшная степная война. Крымские, ногайские, черкесские, некрасовские загоны силились прорваться в густонаселенные места, а казаки и кавалерийские части перехватывали их. Сталкивались в снегах и метелях, рубились насмерть…

В 1738 г. Миних двинулся на Днестр. Но и турки собрали и отправили на север большую армию. 2400 запорожцев во главе с кошевым Белецким шли в авангарде и вдруг у речки Савраны наткнулись на авангард неприятелей – он насчитывал 30 тыс. воинов. Турки, заметив казаков, хлынули в атаку. Запорожцы окружили себя возами и удерживали неприятельский натиск пять часов, пока не подошли главные силы армии. Противник откатился прочь. Но когда русские полки, преследуя его, достигли Днестра, то обнаружили, что переправы прикрывают 60 тыс. турок. А в тылы Миниху вышли 30 тыс. крымцев. Вдобавок из Молдавии распространялась эпидемия чумы. Решено было отступить. Отход был тяжелым, враги нападали, жгли степь, из-за падежа лошадей и волов приходилось уничтожать обозы. В это же время на Азовском море была уничтожена только что построенная русская эскадра – командовать ею назначили воронежского вице-губернатора Лукина, а флотоводцем он оказался никудышним.

Турки и татары окрылились. Готовили контрнаступление. Кубанцы с черкесами и некрасовцами вторглись на Дон, вырезали два городка. Главный удар готовился на Украине. Но и русское командование усиливало оборону, вело разведку. Запорожцам предложили – тем, кто пожелает, перейти в Миргородский казачий полк полковника Капниста, им дадут землю для поселения. Руководство Коша протестовало, возмущалась и сирома – переманивают! Но запорожские законы не нарушались, дело было добровольное, а из Сечи мог уйти каждый. Согласились 550 человек. Это было важно, Миргородский полк располагался на самой границе, а сейчас он получил отличных разведчиков. В конце 1738 г. эти разведчики Миргородского полка вместе с запорожским отрядом Часника обнаружили приближение татар и турок. Войска успели изготовиться, нахлынувшую лавину крымцев отбили от укреплений Украинской линии, а 20-тысячное турецкое войско отбросили от Кременчуга.

Кампания 1639 г. стала гораздо более удачной. Миргородский полк по приказу Миниха совершил глубокий рейд по вражеским тылам, посеял панику и ввел противника в заблуждение. Турки сочли, что русские идут на Бендеры, перебросили туда свои силы. А царская армия пошла другой дорогой и форсировала Днестр у Хотина. Великий визирь Вели-паша срочно повел туда 90 тыс. пехоты и конницы. Но уже вся русская армия успела переправиться через реку, и в битве под Ставучанами турки были разгромлены. Хотин сдался. Открывался путь в Молдавию и Валахию. Но наложились совсем иные факторы. Союзники австрийцы потерпели от турок поражения и подписали с ними сепаратный мир. Нарастала угроза со стороны Швеции, она явно готовилась воевать. В таких условиях продолжать боевые действия было опасно. Анна Иоанновна решила тоже заключить мир. По его условиям Турция обязалась возвратить всех русских невольников, когда бы они ни были захвачены, наказывать татар за набеги. К России отходили Кабарда, Азов (без права укреплять его и иметь флот на Черном море) и Запорожье.

Вот сейчас построенная Новая Сечь оказалась уже на своей территории. Кстати, эта война имела еще некоторые последствия. Донские казаки не простили некрасовцам их нападения. Стали наказывать ответными рейдами на Кубань. Те поняли, что их селения досягаемы, и часть их общины отделилась. Перебралась подальше от разозленных донцов, на Дунай. А от запорожцев, поступивших в Миргородский полк, пошли семьи местных казаков и крестьян. Пересказывали детям и внукам запорожские предания, легенды, и в здешних краях они сохранялись особенно бережно. Как раз здесь их собирал Н.В. Гоголь, когда писал свои знаменитые сборники «Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Миргород», в том числе повесть «Тарас Бульба».

Закат малороссийского казачества

После войны в Петербурге опять покатились перемены. В 1740 г. умерла Анна Иоанновна. Наследником назначила своего внучатого племянника, младенца Иоанна Антоновича, а регентом стал фаворит покойной царицы Бирон. Его сверг и арестовал Миних, передал власть матери ребенка Анне Леопольдовне, герцогине Браунгшвейг-Люнебургской. Кутерьмой в России решила воспользоваться Швеция, начала войну. Но дочь Петра I Елизавета, опираясь на гвардейцев, произвела в 1741 г. еще один переворот. Шведов побили, отобрали у них южные районы Финляндии. Елизавета Петровна короновалась императрицей.

Ее правление было безалаберным, в дела она мало вникала. Предоставляла их сенату и своим министрам. А к Украине Елизавета особенно благоволила. Еще в 1730-х годах в Петербург привезли молодого киевского казака Алексея Розума. Он был певчим в церкви, и его заметили из-за уникального голоса. Царевна Елизавета Петровна горячо полюбила его, забрала к своему двору, а в 1742 г. после коронации тайно обвенчалась с ним. Он стал графом Разумовским, ему были пожалованы огромные владения, в том числе имения сосланного Миниха. В Петербург привезли и его родню. Елизавета лично занялась их устройством. Неграмотного младшего братишку Алексея, Кирилла, она вместе с опытным педагогом Григорием Тепловым отправила учиться в Германию и Италию. А когда он вернулся, Кирилла Разумовского, которому исполнилось лишь 18 лет, поставили вдруг президентом Российской академии наук. Императрица сосватала ему и невесту, свою родственницу Екатерину Нарышкину, в приданое он получил сказочное состояние, стал одним из богатейших людей России.

Муж государыни Алексей Разумовский, несмотря на свой головокружительный взлет, оставался простым в общении, душевным, отзывчивым человеком. Сохранил и любовь к Малороссии, на его столе всегда были украинские блюда – борщ, гречневая каша. Он радушно принимал земляков, по доброте готов был помочь в их просьбах. Этим быстро научилась пользоваться казачья старшина, решая через него свои дела. Она очень хорошо сумела найти общий язык и с братом Алексея. Императрица предприняла поездку на Украину, и здешние полковники постарались угодить ей пышными встречами, праздниками, «казачьими» зрелищами. А при этом высказали просьбу – конечно же, от лица всех казаков: что Малороссия мечтает восстановить традицию, иметь своего гетмана. Намекнули на Кирилла Разумовского, и Елизавета благосклонно согласилась.

Старшина организовала раду. Делегатов определила таких, каких нужно, и 22-летнего гетмана избрали не только единогласно, но даже заочно. А он-то был совсем другого поля ягодой, чем его брат Алексей. Принялся возводить себе в Глухове и Батурине великолепные дворцы, устроил пышный двор, выписывал лучших французских поваров, завел французский балет и итальянскую оперу. Сразу посыпались жалобы на чудовищные злоупотребления и коррупцию. Кирилла вызывали в Петербург для разбирательства. Но Елизавета и других-то вельмож почти не контролировала, а тем более родственника. Гетман отделывался объяснениями или внушениями. Он вообще подолгу жил в России, блистал на столичных приемах и балах, занимался делами Академии наук, под Москвой у него был другой дворец – где он воссоздавал «кусочек Украины».

А в гетманском правительстве Малороссии неограниченно распоряжалась старшина – войсковой судья и обозный. Управляли так, как считали выгодным для себя и своей касты. Украинские казачьи полки и сотни стали полными «вотчинами» полковников и сотников, они даже передавали свои посты по наследству. Одним из помощников Кирилла Разумовского оставался его прежний учитель Теплов, его поставили во главе только что созданного Московского университета. Но даже он писал в Сенат, что гетманство надо упразднить, оно несет развал и хищничества, притеснения простонародья. Однако при Елизавете такие предложения не проходили.

На южных рубежах России появились и новые образования. На царскую службу поступило несколько авантюристов, офицеров из Хорватии. Они предложили проект «Ново-Сербии». Рассказывали о сербских «граничарах», живших и несших службу на границах Австрийской империи. Вызвались переманить их, чтобы переселялись в нашу страну, нашли высоких покровителей среди вельмож и смогли заинтересовать Елизавету. В 1751 г. под Ново-Сербию выделили часть земель, отошедших к России после войны с турками – по соседству с Запорожьем, в нынешней Кировоградской (Кропивницкой) области. Построили крепость Елисаветград.

Хотя из проекта ничего не вышло. Хорошие сербские пограничники на чужбину, конечно же, не поехали. Удалось собрать лишь немногих и не лучшего качества. Стали зазывать переселенцев из румын, молдаван, евреев. Сформировать из них войско не получалось, и в «сербский» полк набирали русских солдат, малороссийских казаков. Зато под «Ново-Сербию» участникам авантюры и их покровителям участникам удавалось вытянуть казенные деньги, имения на выделенной территории. Поэтому вскоре стал раскручиваться еще один такой же проект, «Славяно-Сербии» – в нынешней Луганской области.

А Запорожье жило своей жизнью. Кстати, львиная доля дошедших до нас документальных описаний и воспоминаний очевидцев касается именно Новой Сечи, возникшей после возвращания из эмиграции. Историки (особенно современные украинские) и авторы художественных произведений обычно распространяют эти сведения и на прошлое, на «старую» Сечь. Но это глубоко не верно. «Старая» была казачьим воинским поселением, не более того. А традиции строила наподобие воинского ордена, «лыцарского братства» – по крайней мере, декларировала себя таковым. Новая Сечь во многом отличалась. Она стала не только военным, но и сложным хозяйственным и политическим организмом.

Обязательства, взятые при возвращении запорожцев, правительство нарушило почти сразу. При Анне Иоанновне с деньгами всегда были проблемы, и уже с 1738 г. вместо положенных 20 тыс. руб. жалованья стали выдавать 4–7 тыс. Остальное предписывалось выплачивать за счет армейской казны. Но она тоже была пуста. Власти пытались выйти из положения, поручив офицерам, привозившим в Сечь жалованье, выдавать «публично» 4 тыс., а остальное тайно – руководству Коша и куренным атаманам, чтобы они «удерживали себя во всякой верности» (и казаков чтобы тоже удерживали). Но правительство не учло запорожских обычаев. В 1739 г., узнав про тайные раздачи, сирома разбушевалась, низложила кошевого атамана Тукала и старшин, разграбила их имущество и жестоко избила. Кошевой, «лежавши несколько дней больным, помер».

Однако казакам вполне честно были даны обещанные земли для поселения и полное самоуправление. Именно они стали главным капиталом Сечи. Они, а не жалованье, стали основным источником доходов. Со всех сторон сюда устремились беглые крестьяне – ведь никакой розыск на запорожских территориях не допускался. Приходили из Малороссии, России, из польских, турецких, ханских владений. Раньше «зимовчаками» называли женатых казаков, живших на хуторах в окрестностях Сечи. Теперь этот термин перенесли на крестьян. Они были не казаками, а только подданными Сечи, поставляли ей продовольствие и платили по 1 руб. в год.

Возникли новые структуры, «паланки». Как бы «провинции» Сечи на Самаре, Миусе, Буге, Ингульце и т. д. Или «полки», как в Малороссии. Система управления усложнилась. Общее руководство Кошем, как и раньше, осуществлял кошевой атаман. При нем были войсковые старшины – войсковой писарь, судья, есаул, обозный. А куренями управляли куренные атаманы. Но и в каждой паланке было свое руководство. Возглавлял ее полковник, у него были полковые старшины – полковой писарь, полковой есаул, полковой судья. Они подчинялись кошевому начальству. (Только стоит иметь в виду, что в те времена казачьи чины еще не приравнивались к армейским. Российские офицерские чины давали потомственное дворянство, и казачьим начальникам их присваивали за особые заслуги. Например, казачий полковник мог быть поручиком, а мог вообще не иметь офицерского чина.)

Запорожцы на своих землях были хозяевами пастбищ, рыбных ловов, речных переправ. За перевоз установили очень высокие пошлины: по 1,5 руб. с пустого воза и 2,5 руб. с полного. Кроме того, пошлины в пользу старшины взимались со всех товаров, ввозимых в Сечь, и с многочисленных торговцев, угнездившихся в ней. Отдельные курени также владели лавками, мастерскими, угодьями, использовали их или сдавали в аренду. Жили сугубо по собственным законам. По мелким спорам и преступлениям судились в паланках, высшая инстанция – у кошевого. Преступника могли выдать российским властям, но чаще карали сами вплоть до смертной казни. Кош богател. В короткое время паланки (их было восемь) покрылись деревнями, хуторами, возделанными нивами. В Сечи была построена красивая церковь Покрова Пресвятой Богородицы, куда приглашали служить иеромонахов Киевского Межигорского монастыря. Возникла школа певчих из мальчиков. Они тоже пользовались самоуправлением и выбирали своего атамана.

Но стали накапливаться и противоречия. Богатела-то старшина. Причем богатела очень заметно. Например, в одном из налетов татар они угнали у полковника Ковпака 7 тыс. голов скота. А кошевой атаман Калнышевский однажды продал 14 тыс. лошадей из собственных табунов. Однако рядовая сирома оставалась нищей. Старшина разве что поила все войско по праздникам да на выборах. Казаки трудились на ту же старшину. Ради пропитания рыбачили. «Лыцарского братства» больше не было. Старшина в общем-то была не против закрепить за собой достигнутое положение, приобрести прочный и наследственный статус. Но и сама она оказывалась заложниками традиций, заложниками сиромы. В 1754 г. войсковой писарь Чернявский послал в Военную коллегию предложения отменить раду и сделать руководящие посты назначаемыми. Но просил не упоминать его имени в документах, опасаясь расправы со стороны рядовых казаков. Хотя такая перемена грозила слишком серьезным потрясением. На нее не решилось ни правительство, ни гетман Разумовский. Да и большинство запорожской старшины цеплялось за иллюзии былых традиций. Их приходилось поддерживать, потому что они были приманкой для сиромы и беглых. Иначе само существование Сечи потеряло бы смысл.

Но кроме легальных промыслов, пошлин, развития собственного хозяйства, Сечь изрядно подрабатывала и контрабандой. Ведь границу охраняли сами запорожцы. А вдобавок развилось «гайдамацтво». То есть обычный разбой, его стали называть «козацким хлибом». В низовьях Буга сходились российские, турецкие и польские границы, что открывало отличные перспективы: пограбил в одном государстве – удрал в другое. В 1750–1760-х гг. гайдамачество стало сущим бедствием, через здешние места люди боялись ездить. Петербург засыпали жалобами от турок и поляков, что гайдамаки нападают и грабят их селения, поместья.

В 1755 г. началась Семилетняя война с Пруссией. Донские казаки выставили на нее крепкие дисциплинированные полки, в боях громили даже знаменитых «черных гусар» и кирасиров Фридриха Великого, до сих пор считавшихся лучшей конницей в Европе. Но малороссийские полковники через своего гетмана постарались сделать все возможное, чтобы их на войну не послали. Доказали, что их полки нужны на юге, прикрывать Малороссию от татар. А запорожцев туда посылать не рискнули. Речь Посполитая пропускала русские войска через свою территорию, и вполне можно было ожидать, что сечевики там наделают бед, напрочь испортят отношения с поляками.

Их все-таки решили взять под более строгий контроль. В 1756 г. вывели из подчинения Кириллу Разумовскому, напрямую подчинили Сенату. Но все равно выправить ничего не удавалось. В 1757 г. Польша прислала в российский Сенат список выловленных гайдамаков, из них 474 значились запорожцами с четкими указаниями, кто из какого куреня. В Сечь отправлялись строгие приказы принять меры против разбойников. Но их спускали на тормозах. Потому что многие старшины и власти паланок тоже были в доле. Или сами же посылали подчиненных на грабеж, имея с этого неплохую прибыль.

В 1760 г. после очередных требований и понуканий из Петербурга кошевой атаман Белецкий все-таки вывел казаков в рейд против гайдамаков. Прочесали степь, но поймали лишь 40 человек. Белецкий хотел выдать их правительству. Но куренные атаманы воспротивились, разобрали их по куреням и после покаяния отпустили. Бывало и иначе – крымский хан поднял большой скандал об угоне 3 тыс. лошадей. Однако старшина спрятала концы в воду. Повесила 13 казаков, непосредственных исполнителей, а лошадей разобрала по своим личным табунам. Российское военное командование вынуждено было установить патрулирование границ. Стало высылать отряды регулярной кавалерии и слободских казаков. Это приводило к стычкам, были убитые и раненые с обеих второн.

Появилась и другая причина конфликтов. На момент возвращения под власть России Сечь была выдвинута далеко на юг. Вокруг лежали безлюдные земли. Но потом появились соседи. С западной стороны осваивалась Ново-Сербия. С восточной стало заселяться предполье Украинской линии. Продвигались в Дикое Поле селения полтавских, миргородских, слободских, донецких казаков и крестьян. Стали возникать споры за те или иные угодья, ведь никакого размежевания здесь никогда не проводилось. Запорожцы полагали – чем больше они застолбят для себя, тем лучше. Именно тогда родилась фальшивка, «копия с грамоты Стефана Батория», где король якобы даровал запорожцам огромные владения.

Среди них перечислялись город Чигирин (который до восстания Богдана Хмельницкого являлся вовсе не запорожским, а центром польского староства), земли по Самаре и Бугу (принадлежавшие в XVI в. не Баторию, а крымскому хану), Левобережье до Северского Донца (которое сам Баторий в письмах называл «московскими владениями»). А поскольку русские цари, начиная с Алексея Михайловича, подтверждали «прежние запорожские вольности», то и слово «вольности» стало трактоваться территориально. Дескать, эти земли и есть «Запорожские Вольности». (Причем данную версию на полном серьезе приняли украинские историки.)

Отстаивая свои «законные» земли, запорожцы перед силой не останавливались. От крестьян, обосновавшихся якобы во владениях Сечи, требовали признать себя ее подданными и платить положенный «оброк». Если они отказывались, их грабили, выгоняли, иногда и убивали, селения сжигали. А в Петербург для урегулирования вопросов о «гайдамаках» и столкновений с крестьянами ездили делегации запорожцев. Перед правительством они откровенно наглели. Поспорив о претензиях, ставили вопрос ребром: «Нужны мы вам или нет?» Разводили руками, что они-то, сечевые начальники, верны правительству, но сирому задевать нельзя – если обидится, уйдет к татарам. При Елизавете это сходило с рук, власти шли на уступки.

Но в 1762 г. она скончалась. Ненадолго пришел к власти сумасбродный Петр III, взявшийся круто ломать политику государства. Обожая Фридриха Прусского, уступил ему все плоды русских побед в Семилетней войне, заключил с ним союз и даже принял чин прусского генерала. С гетманом Разумовским обсуждал, чтобы ему послать своих казаков воевать с Данией. Православие он ненавидел, намечал реформировать русскую церковь наподобие протестантской. Но через несколько месяцев гвардейцы свергли Петра, возвели на трон его жену Екатерину. Она была немкой, но женщиной умной и решительной. Политику стала проводить русскую. Очень хорошо умела угадывать талантливых деятелей и выдвигала их.

В разболтавшемся государстве Екатерина взялась наводить порядок. Кстати, злоупотребления казачьей старшины в правление Елизаветы разгулялись не только в Малороссии и в Запорожье. Они очень сильно проявились на Яике. На Дону чуть не привели к восстанию, императрице пришлось сместить верхушку войска Донского, атаман Ефремов был приговорен к смертной казни с помилованием и заменой на ссылку. Государыня серьезно занялась и Малороссией. О том, что там неладно, она слышала уже давно. Но до сих пор кардинальных мер не принималось. А в 1763 г. гетман Разумовский закинул было удочки, чтобы сделать свой пост наследственным. Но вместо этого ему «намекнули» совершенно обратное, и он подал в отставку «по собственному желанию». Пост гетмана Екатерина упразднила и возродила Малороссийскую коллегию. В нее вошли четыре человека от российской администрации и четверо из местной, а президентом царица назначила генерала Петра Алексеевича Румянцева – в недалеком будущем прославленного полководца.

Приехав в Глухов, в бывшую гетманскую канцелярию, и начав разбираться со здешними делами, он был совершенно ошеломлен. Засилье старшины дошло до полного беспредела. Войсковая верхушка, правившая от имени Разумовского, превратилась во всемогущих вельмож. Не только полковники, но и сотники жили «князьками» в своих владениях, даже воевали между собой – вооружив казаков и крестьян, отбивали у соседей спорные угодья. Нещадно эксплуатировали подчиненных, впрягали в работы, обирали. Казаки разорялись, нищали, не могли купить снаряжение, коней и нести службу. Впрочем, о службе давно было забыто. «Справные», зажиточные казаки занимались личным хозяйством. А бедные превращались у них в батраков.

За некоторыми сотнями числились обязанности по несению караулов в городах, за это платилось жалованье. Его прикарманивали сотники, но и с подчиненными обращались «честно» – вообще не посылали их на службу. Другие начальники выступали «благодетелями». Объявляли казакам, что в дозоры на границу посылать их не будут, но вместо этого они должны отрабатывать в имениях своих начальников. Обнаружилось нередкое явление, что казаки продавали по дешевке свои участки земли или даже меняли за кружку водки – потому что владение землей являлось оплатой за службу. А без нее они переставали числиться казаками и освобождались от всех обязанностей. Крайне пагубные последствия имел указ Петра, изданный в 1721 г., в качестве поощрения дозволивший казакам свободное винокурение. Как раз он положил начало украинскому самогоноварению. Многие хозяева целенаправленно переключились на этот промысел, люди спивались. Раньше Украина была покрыта густыми лесами и дубравами. За несколько десятилетий их количество резко сократилось, их повырубали на дрова для производства «горилки».

Малороссийское казачье войско, по сути, развалилось. Его силами Румянцев не сумел наладить даже перевозку почты. Бедные казаки служить не могли, богатые не хотели и уклонялись. Было обращено внимание и на мертворожденные образования Ново-Сербии, Славяно-Сербии. К ним добавили земли Украинской линии, и была образована новая губерния – Новороссийская. А Румянцев, заручившись поддержкой императрицы и решением правительства, начал переформировывать казачьи и части в регулярные. Из малороссийских казаков и малочисленных «сербских» подразделений в 1764 г. было создано 5 гусарских полков – Черный, Желтый, Голубой, Сербский и Угорский. На базе Новослободского, Бахмутского, части Миргородского и Полтавского полков формировались четыре пикинерских: Елисаветградский, Днепровский, Донецкий и Луганский. В 1765 г. Сумской, Ахтырский, Острогожский, Харьковский и Изюмский казачьи полки тоже преобразовались в гусарские. Из ландмилиции стали создавать пехотные части.

Но запорожское «государство в государстве» оставалось серьезнейшей головной болью. Сечь продолжала жестокую борьбу за «свои» владения. В 1762 г. казаки выжгли две слободы под Елисаветградом, разогнав селян. На требование императрицы расследовать преступление и наказать виновных Кош ответил, что «искать не на ком», поскольку это «сделал весь Кош». В другой раз кошевой отдал приказ полковнику Деркачу (по-украински деркач – веник) «вымести незваную погань» – и он «вымел» поселян с реки Самары. А в том же 1762 г. случилась эпидемия чумы. Но запорожцы, ссылаясь на собственную автономию и неприкосновенность своих земель, не позволили установить на этих землях карантины и санитарные кордоны, не пустили лекарей. Результат был печальным для самих казаков – в Запорожье вымерло 9 тыс. человек.

Киевский генерал-губернатор Леонтьев докладывал государыне, что самоуправление в Сечи давно пора ликвидировать. В 1764 г. правительство пошло на такой шаг. Запорожский кош был передан в подчинение Малороссийской коллегии и получил предписание: выборов больше не проводить. А руководству во главе с кошевым атаманом Григорием Федоровым было велено оставаться на своих постах «до указу». Куда там! Запорожцы забуянили и распоряжение самой императрицы демонстративно нарушили. Тут же провели новые выборы, Федорова скинули и избрали кошевым Ивана Калнышевского. Он самовольно выехал с делегацией в Петербург. Повез требование переподчинить Сечь коллегии Иностранных дел (как «суверенному» государству!) и признать границы запорожских владений, которые отстаивала старшина.

Румянцев писал государыне, что за столь дерзкий вызов делегатов надо арестовать. А начальник Украинской линии генерал Штофельн представил и проект «реформирования» Сечи: убрать нынешнее руководство, военной силой заставить переменить порядки. Но Екатерина воздержалась от этих мер. В воздухе снова пахло порохом. Турция при поддержке Франции готовилась к войне. Причем опять прослеживался старый альянс – связи с Польшей, Швецией. В таких условиях открытый бунт запорожцев выглядел совершенно нежелательным, поэтому государыня изобразила милость. Согласилась с избранием Калнышевского, обещала рассмотреть территориальные претензии. Вернувшись в Сечь, делегаты хвастливо объявляли перед казаками, как они пуганули правительство! Но в Запорожье уже имелись агенты царской администрации, государыне доложили об этих речах.

А в январе 1767 г. Румянцеву прислал донос полковой старшина Савицкий. Он писал, что прошлой осенью, вернувшись из очередной поездки в Петербург, Калнышевский имел конфиденциальную беседу с войсковым писарем Иваном Глобой. Говорил ему: «Как видно, нечего надеяться на них», на правительство. Приходили к выводу – если Екатерина не выполнит требований, надо направить послов для переговоров с султаном. После этого Глоба две недели объезжал паланки. Обсуждал данный вариант со старшиной и развозил секретный приказ: готовиться воевать с русскими, а туркам и татарам чтобы обид «под смертною казнию не чинили».

До поры до времени царица и этот донос оставила без последствий. Но сделала себе заметку на будущее. А руководство Сечи само продолжало копать для себя яму. В Турции знали о трениях между запорожцами и правительством. Из Стамбула и Бахчисарая присылали письма к казакам. Их соблазняли перейти на службу к султану и хану, обещали жалованье втрое больше российского. Калнышевский вел себя двойственно. Туркам отказал, но и переписку с ними не прервал. А с приближением войны в Сечь приехал от имени султана французский эмиссар Тотлебен. Там как раз находились офицеры из штаба Румянцева, потребовали выдать его. Но Калнышевский отказался. Выслушал Тотлебена, позволил ему выступить перед казаками и отправил обратно в Крым.

Нет, кошевой атаман не стал предателем. Но он взвешивал разные варианты, а русское правительство шантажировал, хотел вынудить к уступкам. Однако игра была слишком опасной. В казачьей массе пошел разброд. Рождались и пересказывались небылицы о прежнем прекрасном житье под властью хана. Тем более что и состав запорожцев за 30 лет мирной жизни разбавился гультяями всех сортов, гайдамаками, разорившимися казаками с гетманщины, беглыми крепостными с польского Правобережья. А изменить Калнышевский то ли не решился, то ли обстоятельства ему не позволили. Война началась совсем не так, как ожидали. Не на юге, а на западе.

Польшу ее «демократия» совершенно погубила. Когда умер король Август III, Россия возвела на престол своего ставленника Станислава Понятовского. Причем на этот раз возвела уже откровенно, ввела в Польшу войска. Самой важной фигурой в Варшаве стал посол Екатерины Репнин. Вел очень сложные переговоры и игры с панами. Но в Речи Посполитой, невзирая на развал, притеснения православных не ослабевали, а усиливались. В Литве осталась единственная православная епархия, Полоцкая. В Польше (включавшей Правобережную и Западную Украину) структур православной церкви не осталось вообще, все было отдано униатам. Киевскому митрополиту ставили препоны, не позволяя назначать епископов на территории Речи Посполитой, мешая окормлять православные монастыри и храмы. Дошло до того, что православные в Польше оказались вообще «вне закона» – им не разрешалось занимать никаких официальных должностей, содержать мастерские и другие предприятия, торговать (в отличие от евреев).

В начале правления Екатерины последовали новые жалобы православных, Полоцкий епископ представил список 150 храмов, отнятых униатами. Императрица вступилась за единоверцев. Потребовала уравнять православных в правах с католиками. В 1767 г. проект такого закона был вынесен на сейм. Он бурно воспротивился. Но посол Репнин просто арестовал четверых главных противников, остальные перепугались и дружно проголосовали за равноправие православных. Паны и шляхта забушевали. Возмущались и уступками православным, и попранием их «свобод». Самые активные собрались в городе Бар, создали конфедерацию, объявили короля и сейм низложенными. Их поддержали папа римский и Франция. Она направила в Польшу инструкторов, офицеров и солдат под началом генерала Дюмурье.

А отряды конфедератов принялись повсюду крушить и жечь православные церкви, убивали священников, монахов, мирян. В Мотронинском монастыре находился состарившийся запорожец Максим Железняк. Он был послушником, готовился принять постриг. Услышав об этих зверствах, он покинул обитель и призвал крестьян к восстанию. Говорил, что он посланец из России, у него есть грамота Екатерины – бороться за веру, побивать панов и католиков. Вокруг него собралась толпа, провозгласила его гетманом Правобережного войска Запорожского. Из Умани против него выслали отряд Ивана Гонты – он был сотником «надворного войска» Потоцкого (личных вооруженных слуг). Но он перешел на сторону Железняка.

Повстанцы ворвались в Умань. Сперва были настроены довольно мягко. Но униаты из базилианского ордена полезли агитировать их и разозлили. Произошел погром, было убито около 2 тыс. католиков, евреев и случайных людей. Польские и еврейские историки превратили цифру в 20 тыс., да еще украсили ее описанием жутких изощренных казней, как всех иудеев подолгу мучили, вынуждая отречься от веры. Хотя это не более чем ложь. Повстанцев было всего 800 человек, и в протоколах допросов фигурирует 2 тыс. жертв. Погромив Умань, они расположились неподалеку. Один отряд, около 200 человек, пошел «зачищать» поместья и местечки. Поляки и евреи побежали в турецкий город Балту, их приняли под защиту. А отряд мятежников, преследуя их, столкнулся с турками. В бою они потеряли 15 человек, но и повстанцы повернули обратно.

А Екатерина уже направила против конфедератов русские войска. Они вступили на Правобережье Днепра. Генерал Кречетников узнал про резню в Умани, послал туда отряд карабинеров, нашел стан бунтовщиков, после короткой стычки разоружил и арестовал все их войско. Железняк и еще 65 человек оказались российскими подданными, их отправили своим властям. Остальных выдали полякам. Участь двух частей повстанцев очень отличалась. Царицу в основном обеспокил налет на Балту, который мог спровоцировать войну с Турцией. Железняка и еще нескольких предводителей привезли к Балте, на виду у турок били кнутом, вырвали ноздри, после чего всех пленных повстанцев (в разных местах собрали 130 запорожцев, участвовавших в мятеже) повезли на каторгу в Нерчинск.

Поляки казнили всех мятежников самыми зверскими способами – сажали на кол, четвертовали, колесовали. Для Гонты персонально расписали казнь на 13 дней. В течение 10 дней сдирали полосы кожи, потом отрубили ноги, потом руки, а после этого вырвали сердце. Румянцев сделал выговор генералу Кречетникову за то, что выдал пойманных людей, и строго запретил это делать. После призыва Железняка и погромов православных церквей шляхтичами крестьяне забунтовали повсюду. Но русских встречали дружелюбно, и их только разоружали. Многие охотно соглашались служить солдатами в царской армии, и их принимали в полки. Из правобережных казаков начали формировать новое, Бугское казачье войско.

Конфедератов били довольно легко. А польско-французскую армию Дюмурье Александр Васильевич Суворов разгромил у крепости Ландскрона. Но предосторожности Екатерины избежать войны с Турцией оказались тщетными. Султана подтолкнула Франция, отвалила ему 3 млн ливров субсидий. Предлог нашли первый попавшийся. Один из разбитых отрядов конфедератов бежал в ту же самую турецкую Балту, гнавшийся за ними генерал Вейсман влетел туда с конницей, и для Османской империи оказалось достаточно, она объявила войну. Как только это произошло, Екатерина помиловала Железняка и его соратников. Заменила им пожизненную каторгу на рудниках обычной ссылкой. В исторических работах обычно указывается, что дальнейшая судьба Железняка неизвестна. Да, документов нет. Но сведения сохранились в преданиях забайкальцев. Все повстанцы были зачислены в Забайкальское казачье войско и стали нести службу на восточных рубежах России. Сто лет спустя Железняка там еще помнили.

В Сечь повеление о войне с Турцией пришло в декабре 1768 г. Но прежние виляния, интриги, агитация не прошли бесследно. Сирома принялась бузить. Постановила, что воевать за русских не пойдет, потребовала вести ее поддержать восставших братьев на Правобережье, бить панов и грабить усадьбы. Хотя никакого восстания уже не было, Железняка и Гонту арестовали в июне. Калнышевский и старшина запретили туда идти. Но запорожская масса взбунтовалась против старшины, стала созывать казаков, бросила кордоны в степи, чтобы идти в свой собственный поход. Кошевому атаману пришлось не только собирать вокруг себя верных казаков, но и позвать солдат из соседнего Новосеченского Ретраншемента. С их помощью мятеж он усмирил, нескольких заводчиков для отстрастки казнил.

А в январе 1769 г. крымский хан с 70-тысячной ордой ринулся на Украину. Запорожских застав в степи из-за мятежа не оказалось. Своевременно сигналы тревоги не подали. Татары прорвались. Прокатились страшными опустошениями от Елисаветполя до Бахмута. Спешно были подняты кавалерийские и казачьи полки, стали обкладывать врага, заставили повернуть назад. Но пленных крымцы утащили с собой очень много. Хотя к весне Калнышевский уже полностью восстановил дисциплину и мобилизовал сечевиков. Да и императрица поспособствовала. Для участников боевых действий она назначила очень высокое жалованье, рядовым казакам – по рублю в месяц.

На войну Запорожский Кош выставил 9,5 тыс. казаков. Из них 7,5 тыс. были конными. Отряды возглавили сам Калнышевский, невзирая на то что ему уже было под 80 лет, войсковой судья Головатый, полковники Чепига, Ковпак, Нос. Они совершали поиски к Кинбурну, Очакову, Гаджибею (Одессе), разведывая дороги для русских войск, расчистив степь от татарских отрядов и наблюдателей. А на Днепр вышла казачья флотилия из 38 лодок. В эту эпоху их называли «дубами» или «байдаками». На каждой лодке стояла одна легкая пушечка-фальконет, а в командах насчитывалось 2 тыс. казаков.

Но и турки прислали на Днепр эскадру под командованием Хасана-Кызыл-Исарли, у него было 20 больших кораблей с тяжелыми орудиями, они везли десант из 12 тыс. воинов. В мае они вошли в устье реки и двинулись вверх по течению. А запорожские лодки под началом Филиппа Сягайло как раз спускались вниз по Днепру. Противника они заметили раньше и сделали засаду в плавнях. Подпустив врага в упор, первым же выстрелом отбили руль у флагманского корабля, и он сел на мель. В ходе сражения турки потеряли еще 3 судна и повернули назад.

Запорожцы вышли в море. Другого флота, кроме них, у России на юге еще не было. Ведь только начало войны перечеркнуло прежний договор. Начались заново оборудование порта в Таганроге, строительство первых кораблей. Так что запорожские лодки были нарасхват. Вели морскую разведку, высаживали десанты, осуществляли сообщение со своими частями, вступившими в Молдавию. А в 1770 г. казачья флотилия под руководством Данилы Третьяка выиграла возле Кинбурна морской бой против неприятельской эскадры из 11 кораблей. В это же время Румянцев за несколько дней одержал три блестящие победы. У Рябой Могилы разбил орду крымского хана Каплан-Гирея, при Ларге окончательно разгромил ее, а на речке Кагул ничтожными силами наголову разнес 150-тысячную турецкую армию Халил-паши.

На следующий год императрица приказала перебазировать половину запорожской флотилии на Дунай. Плаванию придавалась огромное значение. Екатерина назначила особые награды – тысячу рублей экипажу той лодки, которая пойдет первой, 500 руб. экипажу второй, по 300 на остальные. На каждую лодку требовалось взять по одному писарю, чтобы составить описание берегов, глубин, селений. На 19 «байдаках» отправились 988 казаков, возглавил поход полковник Яков Седловский. По дороге с честью провели несколько боев. Возле острова о. Березань захватили вражеский корабль, а возле Дуная победили и взяли на абордаж 8 неприятельских галер с 26 пушками.

Отряд стал ядром формирующейся Дунайской флотилии капитана I ранга И.И. Нагаткина. Турки чувствовали себя на Дунае хозяевами, плавали спокойно. Теперь этому пришел конец. Запорожцы захватывали и топили их суда. 11 июля 1771 г. 6 казачьих лодок под командованием секунд-майора Белича сделали засаду в камышах у горы Буджак, разгромили большой конвой из 4 галер и многих мелких судов. Не потеряли ни одного человека, уничтожив свыше тысячи врагов. Такие операции прервали речные коммуникации турок, их крепости были изолированы друг от друга. Это способствовало взятию дунайских твердынь Тульчи, Исакчи, Бабадага, Мачина, запорожский десант овладел городом Гирсово. Командир сечевиков Седловский в этих боях был ранен и вскоре скончался.

Когда удалось разделаться с польскими конфедератами, на Дунай прибыл и Александр Васильевич Суворов. Одной из его операций стал рейд за Дунай на город Туртукай. Суворов переправился через реку, но турки прислали флотилию, блокировавшую его с тыла. Выручили его запорожцы. Подоспели 20 лодок полковника Ивана Дуплича и заставили неприятельские суда убраться. Через две недели Дуплич погиб в бою под Силистрией. В общем, запорожцы проявили себя в сражениях достойно. Многие казаки были награждены, Калнышевский и еще 16 запорожских начальников удостоились золотых медалей «с диамантами» (алмазами). В 1774 г. был подписан Кючюк-Кайнарджийский мир. К России отошли территории между Днепром и Бугом, крепость Кинбурн, Приазовье. Турция потеряла Крым и Кубань, отказалась от протектората над Крымским ханством – и русские стали притягивать их к себе.

Но Сечь и ее начальство слишком испортили себе репутацию еще до войны, напакостили сами себе в период ее подготовки. А в 1774 г., сразу по окончании боевых действий, запорожцы бросили освободившиеся силы… в массированный набег на соседние районы. Погромили селян бывшей Ново-Сербии, успевшей превратиться в Елисаветградскую провинцию. Как докладывали в Петербург здешние начальники, казаки при этом похвалялись, «что в нынешнее лето всю состоящую под Елисаветградскую провинцию землю получат в свое ведомство». Это стало последней каплей.

В мае 1775 г. в Запорожье двинулся корпус генерала Текели. Узнав о приближении войск, сирома возбудилась, собиралась драться. Хотя старшина поняла, что это бессмысленно. Вместе со священниками кое-как утихомирила казачью массу, вступила с Текели в переговоры. Генерал передал, что верхушку Запорожского коша вызывают в Петербург. Там приехавших арестовали, и Екатерина обнародовала указ, согласно которому Сечь, «как богопротивная и противоестественная община, не пригодная для продления рода человеческого», упразднялась. Но на рядовых казаков никаких репрессий не было. В указе говорилось: «Всем приватным членам бывших запорожских казаков всемилостивейше велено, не желающих оставаться на постоянном проживании в своих местах, отпустить их на родину, а желающих тут поселиться – дать землю для вечного проживания».

Не было и разгрома Сечи. Войска Текели встали поблизости лагерем. Казаки, оставшись без предводителей, не знали, что им делать. Потом собралась партия, обратилась к генералу с просьбой отпустить их на рыбную ловлю. Он разрешил. Узнав об этом, стали уходить другие. Что и требовалось правительству – ликвидировать общину без крови и потрясений. Можно ли квалифицировать такие действия правительства как коварство? Использовали героев, а когда отпала нужда, разогнали? Многие историки, особенно украинские и «казачьи», принимают именно эту точку зрения. Но при внимательном рассмотрении она рассыпается в пух и прах. Да, конфликт назрел давно. В преддверии столкновения с Турцией кардинальных мер не принимали во избежание осложнений. В войну запорожцы действительно отличились, прошлое стало сглаживаться. Но когда прежние безобразия возобновились, правительство приняло жесткие меры.

Кстати, и героями-то себя проявили далеко не все запорожцы. Меньшая часть. Только в начале боевых действий вышло 9,5 тыс. А 4 тыс. казаков оставили в Сечи – охранять свои владения. Потом численность боевого состава значительно сократилась. Да и из тех, кто в составе запорожских отрядов совершал на фронте подвиги, не все… были казаками. Сам кошевой атаман Калнышевский в 1774 г. издал приказ, отмечая, что многие казаки вместо себя выставляли на войну «наймитов». За плату или по каким-то иным взаимным договоренностям нанимали в походы тех же крестьян, своих подданных, или других пришлых людей, не принадлежавших к Кошу, а сами оставались дома (кошевой требовал, чтобы впредь такого не было).

Казаки, действительно показавшие себя с лучшей стороны, были замечены в боях. Немало запорожских командиров получило российские офицерские чины – войсковые старшины Сидор Белый, Логвин Мощенский, полковники Иван Белый, Иван Высочин, Апанас Ковпак, Захарий Чепига, полковые старшины Павел Тимковский, Антон Головатый и др. Они остались служить – но уже служить России. Получали назначения в армии, администрации. Значительное количество рядовых казаков (и «наймитов», выразивших склонность к воинской службе) после ликвидации Сечи поступало в гусарские, пикинерские, драгунские полки. Да и других никто не разгонял и не изгонял. Не лишал пристанища и заработков. Согласно указу императрицы, желающие получали землю для «вечного проживания» в том же Запорожье, могли обзаводиться хозяйствами – но уже своими собственными. Из вчерашних сечевиков составились речники и перевозчики на Днепре.

Ну а остальные расходились. Современники описывали, как толпы и группы казаков некоторое время бродили в низовьях Днепра и Буга. Некоторые возвращались в российские владения. Некоторые перетекали за кордон. Это тоже в полной мере соответствовало задумкам Екатерины – оставить лучших, а бродяги пусть идут куда хотят. И только троим императрица не простила прежних выходок. Кошевому Петру Калнышевскому, войсковому судье Павлу Головатому и войсковому писарю Ивану Глобе. Они были осуждены по обвинению в измене и разосланы в заточение по монастырям. Головатый – в Тобольский, Глоба – то ли в Туруханский, то ли в Белозерский, Калнышевский – в Соловецкий. Сохранились предания, что его содержали строго, выпускали из кельи только по великим праздникам – в храм. Павел I ослабил режим заключения, а Александр I амнистировал узника. Но Калнышевский отказался покинуть Соловки, постригся в монахи и умер в 1803 г. в возрасте 112 лет. Недавно Украинская церковь признала его местночтимым святым.

Черноморский кош

В 1775 г. генерал-губернатором Новороссийского края был назначен фаворит Екатерины II Григорий Александрович Потемкин, деятель талантливый, энергичный и облеченный огромными полномочиями. Новороссийская губерния разрасталась. К Малороссии она отношения уже не имела. В нее включались земли, лежавшие за пределами исторической Украины, которые присоединялись Россией в ходе войн с турками. После заключения Кючюк-Кайнарджийского мира в состав Новороссии вошли новые приобретения: низовья Днепра и территории до Буга, а также территории ликвидированной Запорожской Сечи. Центром губернии сперва был Кременчуг. В 1776 г. Потемкин заложил новую губернскую столицу – Екатеринослав (Днепропетровск, а ныне просто Днепр). А потом перенес административный центр в другой новый город, Херсон. Поближе к морю. Здесь началось строительство Черноморского флота. Население в Новороссии стало смешанным: сюда перебирались малороссы (особенно с польского Правобережья), оседали отставные русские солдаты, офицеры получали землю и переводили сюда крепостных из русских имений. Из турецких владений переселелись молдаване, греки, болгары, сербы, арнауты (албанцы). В Приазовье была образована другая губерния, Азовская. Она также была подчинена Потемкину, как и Астраханская.

А Малороссию включили в Киевское генерал-губернаторство. Полковая структура управления была ликвидирована, заменена обычным в России административным делением уездов и волостей. Не стало и малороссийских казачьих полков. Их окончательно упразднили, на их базе создавались части регулярной кавалерии. Это позволило заменить развалившиеся полки полноценными боевыми формированиями. Но Потемкин был не только прекрасным администратором, но и опытным военным. Он видел, что со многими функциями казаков регулярные войска не справляются. Например, Россия после войны вышла на Кубань и столкнулась с непрестанными набегами горцев. Суворов строил по новым границам посты и крепости и возмущался – его превосходных солдат, «чудо-богатырей» горцы попросту «расхищали». На Кавказскую линию стали переселять волжских казаков, посменно высылали дежурить полки донских казаков.

Они оказывались незаменимыми разведчиками и на турецкой, татарской границах. Обстановка в Крыму долгое время балансировала туда-сюда. По условиям мира ханство стало «независимым». Но теперь оно оказалось зажато между владениями Российской и Османской империй, и обе боролись за то, чтобы перетянуть его под свое влияние. Потемкин возвел на ханский престол своего ставленника Шагин-Гирея. Но крымские ханцы были многоженцами, у Шагина было много братьев. Турки засылали то одного, то другого из них, организовывали заговоры. В Крыму то и дело вспыхивали восстания, мятежные татары убивали сторонников Шагин-Гирея, заодно резали и христиан, попавшихся под руку, и возводили на престол новых ханов. Шагин убегал к русским, приходилось раз за разом вводить в Крым войска и с боями возвращать его в Бахчисарай.

А запорожцы издавна изучили все пути-дорожки на полуостров. В ходе этих свистоплясок Потемкин начал создавать команды из бывших запорожцев. Он обратил внимание и на Бугское казачье войско. Его в свое время формировали из правобережных украинских казаков, ушедших к русским из владений Речи Посполитой. Во время войны к бугским казакам добавли подразделения некрасовцев, перешедших на сторону России, добровольческие «арнаутские» команды из молдаван, румын, болгар, сербов, греков. Всего казаков набралось 1,5 тыс., из них сформировали Бугский полк. Ему были выделены земли в междуречье Ингула, Еланца и Мертвовода. Потемкин переселил сюда более 3 тыс. крестьян, покупая их у помещиков, – по его расчетам, содержание 1 боевого казака должны были обеспечивать 4 крестьянина.

Крымские дергания туда-сюда императрице надоели. После очередного мятежа и свержения Шагин-Гирею указали, что таким играм пора положить конец, и в 1783 г. он окончательно отдал Крым в подданство России – его тоже включили в Новороссийскую губернию. В 1787 г. Екатерина предприняла путешествия на юг, Потемкин показывал ей новые города, недавно заселенные земли. Во время этого визита Григорий Александрович представил государыне и делегацию запорожцев, она ходатайствовала о создании «Коша Верных Казаков» – или «Войска Верных Казаков». Екатерина согласилась.

Подтолкнула формирование Коша война. Турки с потерей Крыма не смирились, активно готовились к реваншу. На этот раз их покровительницей выступида Англия. Помогала сколачивать все тот же антироссийский блок: турки, поляки, шведы. Причем открыть боевые действия турки предоставили запорожцам-эмигрантам. Осенью 1787 г. высадили их отряд десантом в Днепровском лимане. Русские кордоны быстро смяли их и скинули в море. Но о них никто не сожалел, турки пожертвовали ими преднамеренно, чтобы отвлекли царские войска от главного десанта – 5,5 тыс. янычар высадились у крепости Кинбурн, где находился гарнизон Суворова. Однако жертва запорожцев не помогла. Александр Васильевич одержал одну из своих блестящих побед, разгромив и истребив превосходящие силы противника.

А Потемкин с началом войны учредил два новых казачьих войска. Одним из них стало Екатеринославское. Атаманом был назначен уже прославивший себя в боях герой Дона Матвей Иванович Платов. Ядром войска стали 4 полка донских казаков, к ним присоединили бугских и чугуевских казаков. Из добровольцев и рекрутов создавались Малороссийский, Екатеринославский, Конвойный его светлости князя Потемкина-Таврического полки, арнаутские команды. Вторым стал Кош Верных Казаков из запорожцев. Изначально в нем было 600 человек. Но они созывали сечевиков, рассеявшихся по Украине. Возвращались некоторые эмигранты, не желая воевать против соотечественников. К 1788 г. состав вырос до 2 тыс. Структура сохранялась запорожская, те же 38 куреней, но выборное начало было отменено. Кошевым атаманом был назначен Сидор Белый (в русской армии он имел чин секунд-майора).

Белый возглавил пешую команду, конную – Захарий Чепига, флотилию – войсковой судья Антон Головатый. А Потемкин принял титул Верховного гетмана казачьих войск Юга Украины. Стоит отметить небезынтересный факт – по запорожским законам их предводители сами должны были являться казаками. То есть принадлежать к какому-то куреню. Потемкина приняли в Кущевский курень – хотя, разумеется, его казачье положение было чисто символическим. Конная команда была маленькая, около 200 казаков, ее придали корпусу Михаила Илларионовича Кутузова. Корпус был не простым – егерским. В то время егерские части только начали создаваться, они стали «спецназом» российской армии. В них отбирали лучших, учили действовать не только в строю, но и индивидуально, вести разведку, снайперски стрелять. Казаки как нельзя лучше подходили для таких войск. А пехота и флотилия, по сути, были едиными – пешие казаки становились экипажами лодок и десантниками. Их включили в состав гребной флотилии.

Черноморский флот возглавлял адмирал Войнович, и на первых порах он действовал плохо. Вяло и слишком осторожно. Опасался столкновений с противником, берег корабли. Командующий гребной флотлией Мордвинов тоже всячески избегал боев. Но Потемкину это не понравилось, он заменил Мордвинова принцем Нассау-Зигеном. Это был отчаянный авантбюрист и забияка, успевший послужить и во французском, и в испанском флоте, участвовал в кругосветных плаваниях и экспедициях в Африку, разных войнах. Под его начало вербовали волонтеров со всех морей, на гребную флотилию стекались такие же, как он, авантюристы, пираты, искатели приключений и наград.

В этой среде запорожцы тоже оказались «своими» людьми, пришлись очень даже впору. 7 июня 1788 г. турецкий флот Хассана-паши подошел к Очакову, намеревался прорваться к Херсону. Его отогнали, но 17 июня он повторил попытку. Однако к сражению подготовились и Нассау-Зиген, и Суворов в Кинбурне, он выставил на береговой косе тяжелую батарею. Гребные суда атаковали турок, подожгли линейный корабль. Остальной флот повернул назад. Но флотилия насела на него и захватила отставший флагманский корабль. Хассан-паша едва спасся и все-таки решил вернуться в Очаков – проскочить ночью. Не тут-то было. Его уже подкарауливали, и он попал под огонь суворовской батареи – на фоне полной луны артиллеристы били, как по мишеням, раздолбали 7 кораблей. Неприятельские суда заметались, садились на мели. Подоспела гребная флотилия и довершила разгром. Турки потеряли 6 тыс. погибшими и 1763 пленными.

В этих боях был смертельно ранен кошевой Сидор Белый. Запорожцы созвали раду и избрали кошевым Ивана Сухину. Раньше он был полковником Бугогардовской паланки, ушел в эмиграцию, а в 1788 г. вернулся. Но Потемкин рассердился. Ему не понравилась ни кандидатура кошевого, ни попытка возродить сечевую демократию. Наместник юга России своей волей назначил кошевым секунд-майора Чепигу. Он служил в коннице, многие из пешей сиромы его плохо знали. Забушевали, даже приплыли к ставке Потемкина качать права. Но всемогущий фаворит в данном случае не стал применять силу и усмирять явный бунт. С запорожцами стали разбираться «по-хорошему», крепко поили. Кое-как уломали подчиниться. А Сухине подсказали, чтобы он тоже по-хорошему отказался от атаманства.

Но Чепига быстро завоевал популярность среди сиромы. Показал себя и настоящим воином, и настоящим «батькой». В 1788 г. он возглавил десант под Гаджибей (Одессу), где запорожцы разгромили турецкие магазины (склады) боеприпасов и продовольствия. А отряд Головатого 7 ноября с жестоким боем захватил сильно укрепленный остров Березань. Он и стал первой базой Коша Верных Казаков. Ну а когда обосновались на острове, у их войска появилось еще одно название – Черноморский Кош.

Противники России напрягали все силы. В войну вступила Швеция, и Нассау-Зигена перевели на Балтику, гребную флотилию возглавил граф де Рибас (тот самый, чье имя носит в Одессе Дерибасовская). Но наша страна была достаточно сильной, чтобы сражаться на два фронта. Шведов быстро и крепко побили, принудили просить мира. Благополучно развивались операции и на юге. Суворов разметал турецкие полчища под Фокшанами и на речке Рымник. Были взяты Гаджибей, Бендеры. Черноморский Кош так хорошо зарекомендовал себя в этих кампаниях, что Потемкин разрешил принимать в него всех желающих, кроме крепостных и дезертиров. Но уже и молва разнеслась, что вновь возродились запорожцы. Добровольцы хлынули так же, как прежде в Сечь. Количество казаков достигло 12 тыс.

Конная команда составила 2700 казаков, остальные сражались в пехоте и в экипажах лодок, строились новые «дубы». Флотилия перебазировалась на Дунай, овладела крепостями Тульча и Исакча. В знаменитом суворовском штурме Измаила участвовали и донские, и бугские казаки, а запорожские десанты вместе с гренадерами атаковали крепость со стороны реки. Осажденные янычары предприняли яростную вылазку, сбили запорожцев и прижали к берегу Дуная. Им грозила гибель, но гренадеры выручили их штыковой контратакой.

Потемкин благоволил к Черноморскому войску, в реляциях о боевых действиях характеризовал его как «бесценное». Выделил Кошу земли в Приднестровье, центром запорожцев стало село Слободзея. Здесь возвели укрепление наподобие Сечи, разместили управление. Сюда казаки перевезли своих родственников, стали заводить хозяйство, основали 25 селений вперемежку с молдавскими. Потемкин обещал им дать еще земли между Бугом и Днестром, под Кинбурном, Еникальский округ в Крыму, подарил собственные рыбные ловы на Тамани. Но… все это оставалось только на словах. В 1791 г. кошевой Чепига и войсковой судья Головатый отправились к Потемкину просить документально оформить пожалования. Однако застали наместника в дурном настроении – лодка с 25 запорожцами была захвачена турками. Делегатов он отругал и прогнал: дескать, позже поговорим.

В январе 1792 г. был подписан Ясский мир – Турция признавала присоединение к России Крыма, отдавала земли между Бугом и Днестром и правобережье Кубани. Но Потемкин до этого не дожил. Во время переговоров заразился какой-то лихорадкой и умер. Запорожцы остались без своего покровителя. Земли, выделенные им, были несплошными. Вклинивались делянками между помещичьих, казенных, городских владений. Края на юге были благодатными. Здешние угодья раздавали в награды отличившимся военачальникам, офицерам. К ним присматривались и влиятельные вельможи, имеющие солидные связи при дворе. А на запорожцев сразу посыпались жалобы от помещиков и властей, что к ним бегут крестьяне.

Черноморское войско в это время возглавляли кошевой атаман Захарий Чепига и войсковой судья Антон Головатый. Они были очень не похожими людьми. Чепига – простой неграмотный казак из беглых крепостных. В Запорожье поступил в Кислякивский курень, участвовал в войнах, выдвинулся до полковника Протовчанской паланки. После ликвидации Сечи служил при штабе Потемкина. Головатый был из семьи украинской казачьей старшины. Учился в Киевской академии, но не закончил ее, удрал в Запорожье. Стал казаком Кущевского куреня. Был лихим казаком, поэтом, слагал песни, прекрасно играл на бандуре. Но в Сечи оценили и его ум, хитрость, образование. С 1768 г. стали посылать в Петербург с делегациями. В 1771 г. он стал писарем Самарской паланки. Потом находился при войсковом судье и кошевом атамане, хотя и нарушил традицию – женился. После упразднения Сечи получил должность капитана-исправника в Новомосковске.

Оба вместе с Сидором Белым стояли у истоков Коша Верных Казаков. Похоже, что какое-то время были соперниками. Но затем кошевой и войсковой судья составили дополняющий друг друга дуэт. Чепига – такой «батько», будто вышел из казачьих легенд. Прямой, грозный в бою, способный вздуть нагайкой провинившегося казака, но и простой, добродушный, доступный для каждого. Головатый – тоже доблестный воин, но и прекрасный дипломат, организатор, администратор. Между прочим, оба были богатыми людьми. Потемкин приближенных жаловал щедро. Чепиге принадлежали деревня на Херсонщине, дача на Громоклее, Головатому – селение под Новомосковском, хутора, мельницы, стада. Они вполне могли бы оставить войско и зажить состоятельными помещиками. Но они слишком любили Сечь, положили все силы, чтобы сохранить ее в новых условиях.

Чепига и Головатый пришли к выводу – на Днестре запорожцам оставаться нельзя. Никаких официальных документов о выделении запорожцам земли не существовало. А охотники на здешние земли с высокими связями были. После победы их число должно было ох как умножиться! Наверняка будут накапливаться какие-то прегрешения, возникать конфликты. Недоброжелатели найдут, к чему придраться, и запорожцев затрут, задавят и расформируют. В феврале 1792 г. делегация во главе с Головатым выехала в Петербург. Объясняла, что разместить войско на Днестре и Буге «за многолюдством» нельзя. Просили переселиться на Кубань. Переговоры шли 4 месяца и были трудными. Императрица все еще не до конца доверяла запорожцам – и вдруг они выразили желание обособиться.

Но в пользу Коша сыграли события на Дону. По новой границе на Кубани строились крепости, и правительство решило перевести сюда на постоянное жительство 3 тыс. семей донских казаков. На Кавказе несли службу 6 донских полков, и было издано распоряжение оставить их здесь насовсем – пускай заберут семьи с Дона и селятся. Известие об этом вызвало бунт в полках. Они отправили делегацию в Черкасск – выяснить, действительно ли поступил такой приказ. За ними самовольно оставили службу и отправились на Дон несколько сот казаков. Начались волнения в станицах. Их усмирили, мятежников выпороли. Но масштабы переселения сократили, на Кубань отправили не 3 тыс., а 1 тыс. семей – именно тех, кто бунтовал (из них составился Кубанский полк).

А черноморцы как раз в это время предлагали другое решение проблемы. Готовы были переселить гораздо больше казаков – у них насчитывалось 12,5 тыс. боевого состава, 10 тыс. членов семей! Головатый умело привлекал в союзники и тех, кто уже раскатал губы на приднестровские земли. Помогал ему и образ простоватого, бесхитростного казачуры, который умело создавал себе Головатый: он мог и выпить, и «спивать» под бандуру, и сплясать, вызывая к себе симпатии. 30 июня 1792 г. была подписана Высочайшая грамота, жалующая Черноморскому войску «в вечное владение состоящий в области Таврической остров Фанагорию со всею землей, лежашей на правой стороне реки Кубань от устья Еи к Усть-Лабинскому редуту».

Еще в ходе переговоров «для осмотру» на Кубань поехал войсковой есаул Мокий Гулик, представив Кошу подробный отчет. При этом он на Тамани записал в казаки 114 «разных бурлак». Кстати, это был не единичный случай. Некоторые казаки отказались уходить с насиженных мест, зато к черноморцам пристало изрядное число сдружившихся с ними молдаван, украинских беглых. Переселение началось сразу же после подписания указа – чтобы продемонстрировать четкое исполнение воли императрицы (и пока она не передумала). В августе 1792 г. в море вышла флотилия под командованием капитана Пустошкина – флагманская бригантина «Благовещение», 50 лодок и яхта черноморцев, 11 транспортных судов, сопровождающих крейсера. Они доставили на Тамань около 3200 казаков.

Остальные двинулись посуху – со стадами, обозами. Шли несколькими эшелонами, разными маршрутами, чтобы в пути обеспечивать себя фуражом и питанием. Колонна Чепиги зазимовала на Ейской косе, по весне отправилась к Усть-Лабинской крепости. Здесь кошевой договорился о взаимодействии с начальником Кавказской линии генералом Гудовичем, а потом выбрал в урочище Карасунский кут место для «войскового града». Будущего Екатеринодара. Последние колонны подтянулись летом 1793 г.

Когда казаки ходатайствовали о переселении на Кубань, они попросили, чтобы сама императрица высказала свои взгляды о порядке управления и структуре войска. Екатерина повелела, чтобы устройство было сообразно с «учреждениями об управлении губерний». Кроме того, ей не нравилось буквальное следование запорожским традициям, и к 38 куреням она приказала добавить еще 2 – Екатерининский и Березанский. На основе этих указаний к январю 1794 г. руководство Коша разработало законы черноморцев, «Порядок общей пользы». Авторы постарались соединить традиционный казачий уклад с государственными административными структурами. Учреждались должности городничих, полиция. Но подчинялись они войсковому правительству из кошевого атамана, войскового судьи, войсковых писаря и есаула.

Екатеринодар сперва строился по образцу Сечи – земляные валы с пушками, войсковая церковь Св. Троицы, правление Коша, 40 куреней-казарм для «бездомовных» и несущих службу – при войсковом правительстве «на непредвиденный случай» должна была оставаться тысяча казаков. Как и в Сечи, были учреждены паланки, но это слово было непонятно русским чиновникам и заменилось на «округа». А основная масса казаков, получив места поселения, основывала слободы, будущие станицы. Они получили название запорожских куреней – Пластуновская, Брюховецкая, Кущевская, Кисляковская, Ивановская, Крыловская, Щербиновская, Титаровская, Нижнестеблиевская, Стеблиевская, Минская, Переяславская, Каневская, Шкуринская, Березанская и др. Некоторые названия исказились, и от Куреновского куреня пошла Кореновская, от Тимошевского – Тимашевская, от Жералевского – Журавская…

Хотя времени на мирное устроение почти не было. Заставы казаков сразу же вышли охранять границу. А на западе началась новая война. Разразилась междоусобица в Польше. Одну партию поддерживала Франция, другая обратилась за помощью к России. В Польшу двинулись войска. К русским присоединилась Пруссия. Сопротивление противников быстро подавили. Сейму продиктовали условия: сократить армию с 50 до 13 тыс. человек, в крупных центрах до успокоения оставались русские гарнизоны. И если после прошлой войны произошел «первый раздел» Польши, императрица забрала восточные районы Белоруссии, то теперь победители осуществили «второй раздел» – Россия и Пруссия отобрали у панов еще ряд областей.

Но поляки затаились. Приказ о роспуске своих войск спускали на тормозах. Из революционной Франции ехали агенты и агитаторы, из Америки прибыл один из видных поборников «свободы», масон Тадеуш Костюшко, он стал диктатором, на первых порах тайным. Восстание было тщательно спланировано и подготовлено. 17 марта 1794 г., на Пасху, в Варшаве мятежники с криками «Кто в Бога верует, бей москаля!» набросились на русских. Было вырезано 2265 человек. Убивали и тех, на кого указывали, что он «москальского духа». Такая же бойня была организована в Вильно, распространилась по всей стране. И если в прежних польских восстаниях участвовала только шляхта, то сейчас Костюшко революцонными лозунгами поднял простой народ, создавал полки из крестьян. Очаг революции полыхнул рядом с Россией, и его подавление стало очень тяжелым.

Екатерина направила туда лучшие войска под командованием Суворова. Черноморский Кош в апреле 1794 г. тоже получил приказ выслать в Польшу 2 полка под началом своего кошевого атамана. У черноморцев полки были врменными. Знамена, перначи полковникам и есаулам выдавались на время походов, а потом сдавались и хранились в войсковой церкви. Чепига сам отобрал, кого поведет с собой. А государыня пожелала познакомиться с ним лично, и он по дороге в Польшу сделал крюк, заехал в Петербург. В беседе с ним последнее недоверие Екатерины растаяло. Кошевой ей понравился, был приглашен к ее столу, императрица собственноручно угощала его вином, виноградом и персиками, а на прощание пожаловала саблю, сказала: «Бей, сынок, врагов Отечества!»

Бил он хорошо. Суворов, чтобы избежать затяжной войны и лишних жертв, решил покончить с восстанием одним ударом – прямо на Варшаву. Костюшко, пытавшийся помешать этому, был разбит и попал в плен. Но польская столица сдаваться отказалась, основательно укреплялась, вооружилась. Последовал штурм Праги – укрепленного предместья Варшавы на правом берегу Вислы. Схватка была жесточайшей и очень кровопролитной. Полки Чепиги состояли в корпусе генерала Дерфельдена. Они наступали на фланге, перешли вброд речной залив, отсекли неприятельскую конницу и загнали ее на косу между Вислой и ее притоком. А один из отрядов черноморцев прорвался в тыл противнику, захватил мост через Вислу и перекрыл полякам путь к отступлению. Врагов было перебито 8 тыс., еще 2 тыс. утонуло, спасаясь вплавь. Русских погибло 2 тыс. Но продолжать штурм, атаковать левобережную часть Варшавы, не пришлось. После такого побоища она капитулировала.

Думал ли Чепига о том, что он завершает великое дело, начатое при Богдане Хмельницком и Алексее Михайловиче? То самое дело, которое не сумели осуществить Семен Палий и Петр I… Результатом победы стал «третий раздел» Речи Посполитой. Она прекратила существование. А к России присоединились и Правобережная Украина, и оставшаяся часть Белоруссии, и Литва.

Ну а пока кошевой воевал в Польше, на Кубани управлял Головатый, руководил строительством Екатеринодара. Он был очень хозяйственным человеком, собирал мастеровых, кузнецов, иконописцев. На свой кошт построил Покровскую церковь в Тамани, соединил «греблей» (каналом) Большой и Малый Карасуны, лично следил за обустройством куренных слобод и кордонов. В Кизилташском лимане оборудовал гавань для флотилии. Было проведено размежевание территорий с Кавказским наместничеством – Черноморское войско ему не подчинялось. Запорожцы по инерции остались в подчинении генерал-губернатора Новороссии. Он сидел далеко и в их дела не лез, что позволило войску сохранить очень широкую внутреннюю самостоятельность.

Но не успела отгреметь одна война – надвинулась следующая. Персидский шах напал на Грузию, взял Тифлис, устроив массовую резню. Русская императрица вмешалась. Отряд генерала Гудовича совершил труднейший переход через кавказские перевалы, отбросив персов и защитив единоверцев. А весной 1796 г. на Тереке сосредоточилась 35-тысячная армия Валериана Зубова для наступления на Азербайджан. Под его командование черноморцам было велено выставить тысячу казаков. На Головатого в это время обрушилась полоса несчастий. Трагически погибла дочь, при родах умерла жена. Отряд в Персию возглавил он – возможно, напросился сам, чтобы на войне преодолеть душевные травмы.

Поход начался успешно. Русские войска взяли штурмом Дербент, без боя заняли Кубу, Баку, Шемаху, Гянджу. Черноморцы совершали рейды по Каспию, высадились в Зензелинском заливе и отбили у неприятеля большую партию армян, насильно угоняемых в Персию. Но умерла Екатерина Великая, на трон взошел Павел I. Войну с Ираном он прекратил, приказал вывести войска из Закавказья. Головатый даже в походе не забывал об устройстве новой родины, Кубани. 31 декабря 1796 г., уже планируя возвращение, писал Чепиге: «Слова ваши, говоренные противу Карасунской гребли под дубом, стоящим близ вашего двора, я не забув, а исполнил прошлого года: рыбы напустыв с Кубани, а раков – привезенных с Темрюка на почтовых чрез сутки три воза; но дабы оные могли для настоящего удовольствия всем гражданам расплодиться, да еще оных и по речкам, где ставы есть, развесть, прикажите чрез городничего всем ловящим в ставу рыбу, попадающихся раков возвращать в воду и через два года не истреблять».

Чепига этого письма не получил. Правитель огромной области, он до последнего дня сохранял старые привычки, ходил в простой казачьей одежде, жил холостяком в хате-мазанке. В этой же хате заболел и скончался 14 января 1797 г. Лишь для похорон его одели в генеральский мундир, вынесли все ордена и регалии. Кошевым был назначен Головатый. Но и он об этом не узнал. В эвакуирующихся войсках вспыхнула эпидемия малярии, косила личный состав флотилии, вывозившей солдат и имущество. Умерли контр-адмирал Федоров, бригадир Апраксин. Головатый стал командующим Каспийской флотилии. В суматохе дел переносил болезнь на ногах, и 28 января 1797 г. его не стало. Кошевым атаманом царь назначил войскового писаря Котляревского. Но дальнейшая судьба черноморских казаков относится уже к истории Кубанского войска, а не Запорожской Сечи.

Задунайская сечь

Во владениях султана поселилось несколько общин эмигрантов из России. Одной из них были уже знакомые нам некрасовцы. Турки называли их «игнат-казаки» – по имени основателя общины, «кара-игнат» – поскольку они всегда носили черные кафтаны, или «ин`ат-казаки» – «упрямые казаки». Некоторые из них покинули Кубань в 1740-х гг. после ударов донских казаков. Другие оставались до 1770-х, когда сюда выдвинулись русские крепости и войска. Суворов, возглавлявший строительство укрепленной линии, повел переговоры с некрасовцами, часть из них согласилась вернуться в Россию. Остальные разделились. Кое-кто ушел в Малую Азию. Большинство перебралось в низовья Дуная и на Днестр, где уже обосновались более ранние переселенцы.

В здешних местах сложилась и другая община старообрядцев, бежавших из России, – липоване. Некрасовцы поселились с ними, но не смешивались, презрительно называли их «дунаки», «мужики». Сами они, как казаки, традиционно не занимались землепашеством. Считали достойными занятиями только военное дело, рыболовство и охоту. Фирманом султана некрасовцам были выделены земли. Центром войска стало село Верхний Дунавец на реке Дунаец. Высшим органом был общий круг, выбиравший атамана. В селах выбирались станичные атаманы. Появился даже свой епископ Анфим. Но вскоре выяснилось, что он самозванец, и некрасовцы утопили его в Днестре. В военном отношении «игнат-казаки» были подчинены сераскиру Бабадага, охраняли границу, несли службу в подунайских крепостях. Из них состоял и особый отряд личной гвардии султана, которому было разрешено построить в Стамбуле свою церковь.

А после того как в 1775 г. была упразднена Сечь, на турецкой территории появились запорожцы. Они группами кочевали под Очаковом, на Тилигуле, в Молдавии, к ним присоединялось много беглых крестьян из Малороссии, и паша Очакова доносил, что их количество достигало 12 тыс. В 1778 г. султан принял запорожцев в свое подданство. Для поселения им выделили село Кучурганы в низовьях Днестра, они принесли присягу. Легенда гласит, что казаки схитрили: во время присяги высыпали в сапоги родную землю, которую носили в ладанках, и клялись: «На чьей земле стоим, тому и присягаем». Но это, конечно же, только сказка. Ее придумали казаки, вернувшиеся в Россию.

А в то время сечевики и сами еще не определились насчет дальнейшей судьбы. У некоторых возникла идея перейти на службу Австрии. Запорожцы слышали о сербских граничарах, которым предоставлялись значительные права автономии. Вот и возникла задумка, чтобы их взяли на подобных условиях. Заслали гонцов, повели переговоры с австрийской администрацией. Выставили свои условия о самоуправлении, сохранении запорожских традиций и обещали привести 8 тыс. казаков. Однако австрийцы отнюдь не спешили ухватиться за подобные предложения. Торг шел долго, требования казаков отводились. Лишь в 1785 г. последовало согласие. Но за сторонниками этого плана последовали отнюдь не все запорожцы. А среди тех, кто решился совершить очередной поворот своей судьбы, австрийские власти устроили жесткий отсев. Брали только молодых и крепких, остальных отсылали прочь.

Приняли всего 1–1,5 тыс. человек. Идея нести службу, как в Сечи, с собственным оружием и снаряжением, отпала сразу. У большинства не было не только оружия, но даже приличной одежды. Им выдали австрийские ружья, австрийские мундиры и послали на турецкую границу, в Банат и Бачку. «Самоуправление» ограничилось тем, что нескольким старшинам присвоили младшие офицерские звания. А над ними поставили немецких или хорватских начальников. Никакой «новой Сечи» им создавать не позволили. Распределили по 150–160 человек по разным местам: Нови Сад, Титель, Ковель, Панчево. Да и сведения казаков о вольной жизни сербских граничар оказались очень устаревшими.

Еще в 1735–1748 гг. князь Гильдбурхаузен провел на австрийском войсковом кордоне реформы, лишившие граничар всякой автономии. Их служба приближалась к армейской, насаждалось католичество. В ближайшей войне между австрийцами и турками, в 1788–1791 гг., часть здешних запорожцев погибла в боях. А остальные, испытав такие разочарования, сбежали обратно к туркам.

Тех сечевиков, которые остались в Османской империи, в 1787 г. привлекли к войне против России. Мы уже рассказывали, как их отряд использовали в качестве приманки при десанте турок на Кинбурн. Прочих запорожцев вместе с некрасовцами включили в состав иррегулярного корпуса Селима и Бехты-Гиреев. Но война вызвала расслоение. Отделились запорожцы, не пожелавшие участвовать в боях против братьев, вернулись в Россию, вступали в Черноморский Кош. Раскололись и некрасовцы. И в прошлой, и в этой войнах с турками русские войска прорывались на Дунай. Селения «игнат-казаков» попадали в зону боевых действий и серьезно пострадали. А по новому мирному договору граница передвинулась на Днестр. Часть некрасовцев стала перебираться вглубь Турции – в Анатолию, на острова Майнос и Эйдос.

Однако многие приднестровские некрасовцы отказались эвакуироваться (тем более что при Екатерине II старообрядчество было разрешено). Они приняли российское подданство, некоторые вступали в Бугское, Екатеринославское казачьи войска. Впоследствии общины некрасовцев наряду с обычными старообрядцами отмечались в приднестровских селах Слободзея, Собручи, Гура-Роже, Маяки, где они получили статус государственных крестьян. Но… для тех, кто сохранил верность Турции, они перестали быть «некрасовцами». Ведь они нарушили один из «заветов Игната» – никогда не возвращаться в Россию.

А запорожские эмигранты, когда граница переместилась, потеряли выделенные им земли. Султан отвел им новые места поселения – в дельте Дуная, разрешил построить Сечь в селе Катерлез на реке Дунаец. Теперь две казачьи общины очутились по соседству. Одна состояла из некрасовцев и липован. Но и во второй, запорожской, были не только казаки. На турецкой территории скрывались и беглые крестьяне, дезертиры, преступники. Большинство из них не было старообрядцами. Поэтому они примыкали не к некрасовцам, а к запорожцам. Хотя и здесь казаками становились не все, многие просто заводили крестьянское хозяйство, занимались каким-нибудь ремеслом. Для этой категории запорожцы переняли турецкое слово «райя». В Османской империи оно означало «тягло», податное сословие. Но имело и презрительный смысл: «быдло». В таком значении турецкие воины именовали «райей» подданных христиан.

А положение христиан в османских владениях к концу XVIII – началу XIX в. значительно ухудшилось. Прежде Валахия и Молдавия жили автономно, только выплачивали султану дань. После всех измен господарей ужесточался турецкий контроль. Когда начались периодические войны с Россией, на Дунае стало расти количество османских гарнизонов, их численность. Простонародье попадало под гнет и своих феодалов, и турецких чиновников, терпело притеснения и унижения от солдат. В дела некрасовцев и запорожцев турки не вмешивались. Казаки выступали защитниками для своей «райи» – и современники писали, что она жила гораздо более вольно и благополучно, по сравнению с другими «райями».

Но отношения между двумя общинами сразу стали враждебными. Некрасовцев возмутило, что часть земли, прежде дарованной им, отдали запорожцев. А главным промыслом для тех и других была рыба. Началась борьба за места ловов, переросшая в кровавые драки. Ненависть подогревалась религиозными лозунгами – чья вера правильная, а кто еретик. Впрочем, турецкие начальники быстро разобрались в истинной причине конфликтов и доносили, что «казаки в войне между собой за рыбные ловы». В 1794 г., выбрав удобный момент, некрасовцы захватили и уничтожили Сечь в Катерлезе. Только после этого власти вмешались и перевели запорожцев выше по течению Дуная, в Сеймены, под начальство назира города Браилова. Для рыболовства и земледелия новое место было гораздо хуже прежнего. Разгром Сечи и переселение вызвали обиды, ссоры. В результате кошевой атаман Помело с 500 казаками ушел в Россию. Хотя община все-таки сохранилась. Оставшиеся запорожцы выбрали нового кошевого и построили новую Сечь.

В это время в самой Османской империи покатилась очередная волна смут и беспорядков. Один из здешних сановников, Пазванд-оглу, поднял мятеж. Некрасовцам он пообещал отдать все земли на Нижнем Дунае, и «игнат-казаки» приняли его сторону. Против них власти использовали запорожцев. В ходе турецких междоусобиц обе стороны понесли большие потери. Восстание было подавлено, и назир Браилова наградил запорожцев за верность. В 1803 г. добился возвращения Сечи в Катерлез. Но не тут-то было. У некрасовцев тоже нашелся покровитель, комендант Измаила Пехлеван-оглу. В 1805 г. они организовали массированное нападение, сожгли Сечь, перебили значительное число ее обитателей и запорожской «райи». Уцелевшие сечевики бежали в Браилов.

А в 1806 г. грянула следующая Русско-турецкая война. Запорожцы были обозлены, что турки не защитили их. Кошевой Задунайской Сечи Трофим Гайдабура и Иван Губа с двумя отрядами запорожцев перешли на сторону России. Их приняли, и царь Александр I издал указ – сформировать на их базе Усть-Дунайское Буджацкое войско. Предполагалось, что оно будет таким же, как Черноморское, казаков расположили в Килии и Галаце. Но войско просуществовало лишь 5 месяцев. Узнав, что возникла «новая Сечь», в Килию и Галац потекли крепостные крестьяне из Малороссии и Новороссии. Посыпались жалобы помещиков, что казаки принимают беглых. Военное командование докладывало, что они укрывают дезертиров. 20 июня 1807 г. войско расформировали. В нем к этому моменту насчитывалось 1387 человек. Из них изъяли беглых, дезертиров. Некоторые разошлись по Молдавии, и осталось около 500 казаков. Их отправили на Кубань. Часть задунайцев готова была последовать примеру кошевого и тоже перейти к русским, но после ликвидации Усть-Дунайского войска передумала.

У некрасовцев каша заварилась еще круче. Сторону русских приняло большинство липован. Встречали хлебом-солью, оказывали помощь войскам. Тогда «игнат-казаки» обрушились на «бунтовщиков», сурово карая их. В 1807 г. стерли с лица земли село Караорман, мужчин перебили, женщин и детей увели. Неоднократные карательные рейды совершались на Вилково, Старую Килию и другие селения. Но и у самих некрасовцев единство нарушилось. В 1811 г. генерал С.А. Тучков доносил главнокомандующему М.И. Кутузову, что некоторых из них можно перетянуть на свою сторону. Переговоры прошли успешно, желающим перейти в подданство России Кутузов от имени царя выдал грамоту, где даровалось «вечное прощение в прежних их винах против государя и Отечества», освобождение от налогов на 3 года, земля, а тем, кто захочет вступить в казачество, – освобождение от рекрутской повинности. По Бухарестскому миру, подписанному в 1812 г., левый берег Нижнего Дуная отошел к России, и многие некрасовцы туда благополучно переселились.

Но ослаблением «игнат-казаков» и их ссорой с липованами не преминули воспользоваться запорожцы и в начале 1813 г. отбили Катерлез. Причем этим не ограничились, развернули наступление на другие владения соперников. Разгорелась война настолько жестокая, что удивляла даже турок. Историк Ф. Кондратович писал, что чуть ли не с каждым «бугром в болотах и плавнях дельты связаны тайны стычек запорожцев с некрасовцами, полного уничтожения целых отрядов с той или другой стороны». В 1814 г. запорожцы овладели «столицей» противника, селом Верхний Дунавец, где и устроили свою последнюю Сечь.

Некрасовцев изгнали из дунайских гирл. Одни ушли к своим сородичам на Майнос и Эйдос. Другим турки выделили места для поселения на речках Магалица и Мандрозе, в Бандроме и окрестностях Бабадага. Часть липован и некрасовцев осталась на прежних местах и признала главенство запорожцев. Больше конфликтов между ними не возникало. Они стали постепенно сживаться между собой, сглаживалась даже религиозная рознь. Некоторые сыновья липован и некрасовцев поступали казаками в Сечь – а при этом приходилось принимать греческий (или, как говорили старобрядцы, «никонианский») обряд православия. Нередко заключались смешанные браки.

Однако мирная жизнь опять была недолгой. В 1821 г. из России тайком от царского правительства выступил греческий отряд этерийцев Александра Ипсиланти, ставил себе целью поднять на Балканах восстание против турок. Заполыхала Греция. Очаги мятежей занялись в Валахии, Болгарии, Сербии. Для подавления освободительного движения турки привлекли и казаков. Отряд запорожцев под командованием кошевого Никифора Белуги бросили в Валахию, поставили задачу вместе с турецкими войсками перехватить и разбить Ипсиланти. А потом кошевой Семен Мороз поднял 5 тыс. сечевиков, их послали в Грецию. Они воевали в Морее, в 1824 г. участвовали в упорном и остервенелом штурме Миссолунги. Многие сложили там головы, а сам Мороз погиб в морском сражении у Хиоса. В Греции сражались также майносские и эйдосские «игнат-казаки». Но дунайские некрасовцы от этого уклонялись. Потеряв господствующее положение, рассеявшись вперемежку с молдаванами и румынами, они стали смотреть на местные проблемы иными глазами. Сочувствовали балканским христианам, начали группами перебегать в Россию. Турки ответили репрессиями, ввели круговую поруку – за каждого изменившего отвечает все селение.

А Задунайская Сечь, казалось, достигла расцвета. Вместе с «райей» ее население составляло 10–15 тыс. человек. Кошу принадлежали 6 сел, а фактически он контролировал все дунайские гирла. В Верхнем Дунавце сосредоточились 38 куреней под прежними традиционными названиями. Но здешняя Сечь уже значительно отличалась от днепровской. Ее структура упростилась. Не было войсковых старшин, полковых управлений, паланок. Казаками считались только холостые, а женатые переходили в «мужики» и селились с «райей». Полковники назначались кошевым временно, из куренных атаманов. Не было уже ни конницы, ни флота, только пехота на лодках. Да и боевые качества значительно снизились. Пополнялся-то Кош извне – перебежчиками, случайным сбродом. Прежней запорожской службы по охране границ не было. Соответственно, не вырабатывались воинские навыки, не приобретался опыт.

А главное, сама идея «лыцарского братства» изжила себя. Кому служить-то? Вере православной – под турецкими знаменами? Защищать христиан от «басурман» – вырезая греков? Абстрактному «братству»? Но и его больше не было. Произошло очень заметное имущественное разделение. С одной стороны – богачи из казаков и «райи», их называли «дуки», «серебряники». Им принадлежали рыбные заводы, сельские угодья, торговля. С другой стороны – казачья беднота и батраки: «бесштанники», «голоколеночники». Причем за Дунаем это разделение не совпадало с казачьей иерархией! Ведь для того, чтобы вести прибыльное хозяйство (и жениться, передать дело по наследству), нужно было выйти из казаков. А Сечь для богачей становилась всего лишь «крышей», защитой от турецкого произвола и рынком рабочей силы.

Пока дрались с некрасовцами – вроде бы бились «для себя». Но походы в Грецию и огромные потери стали открывать казакам глаза на истинное положение воинов в чужом отечестве. О кризисе говорит беспрецедентный случай, в 1825 г. кошевой Литвин «кудысь утик». Удрал неведомо куда, не желая возглавлять следующую экспедицию! Вдобавок ко всему греческие события обострили отношения Турции с Россией. Надвигалась новая война. Среди задунайцев возникли «турецкая» и «российская» партии. К первой относились богатые хозяева, но и отъявленная шпана, жившая одним днем – пограбить и прогулять награбленное. А если для этого нужно громить христиан, то какая разница? Ко второй партии склонялась «золотая середина», считавшая за благо вернуться на родину, если получит прощение.

Узнав об этом, градоначальник Измаила С.А. Тучков в 1827 г. вступил в тайные переговоры с кошевым Василием Незмаевским. На этот раз шла речь не о переходе очередного отряда, а о том, чтобы перевести в Россию Кош как таковой. Лишить Турцию «марки» Сечи, пропагандистского козыря, центра притяжения перебежчиков. Незмаевский и сам был сторонником русских, но ответственность на себя брать не хотел. Отговаривался: «Нехай хто заводыв на Сич, той и выводит, а я не буду». Пояснял свою позицию: «Багато народу запропастымо – турок выриже».

Согласие дал другой человек – Осип Михайлович Гладкий. Продувной авантюрист, хитрый, энергичный. Кстати, его биография показывает, каким образом пополнялся казачий стан за Дунаем. Гладкий родился в богатой крестьянской семье на Полтавщине, женился, имел четверых детей. Но после смерти отца и раздела хозяйства между братьями разорился. В 1820 г. он оставил семью в родном селе и ушел на заработки. Но участь простого батрака его не прельщала, да и вообще к добросовестному труду душа не лежала. Нанялся вести чумацкий воз в Крым – загулял и лишился доверенного ему имущества. Он удрал. Подрядился строить мельницу – ее смыло водой. Гладкий сбежал в Одессу, пристроился в мастерской бондаря. Здесь он вздумал жениться на служанке своего хозяина. Но священник послал запрос на родину жениха, и открылось, что он уже женат.

Дело было подсудным, пахло тюрьмой, и Гладкий скрылся за границей. Явился в Сечь, соврал, что он холостой, и его приняли в Платнировский курень. Он участвовал в походе на Миссолунги, после чего был избран куренным атаманом. С ним генерал Тучков тоже вступил в контакты, и на Покров 1827 г. при поддержке «российской» партии его выбрали кошевым. Вполне вероятно, что царское командование уже достигло с ним нужных договоренностей и помогло, подбросило денег, чтобы он сумел победить на выборах. Но сам факт, что казак, пришедший в Кош всего 5 лет назад, занял высший пост, говорит не только о талантах Гладкого. Он красноречиво свидетельствует, насколько разложилась Сечь, насколько упал престиж руководства.

А вскоре после этого события закрутились. Русская эскадра, действовавшая в составе миротворческих сил в Греции, пресекла попытку турок возобновить резню. Встретив под Наварином османский флот, высланный против греков, атаковала и уничтожила его. Взбешенный султан, подстрекаемый западными «друзьями», в декабре 1827 г. объявил России не просто войну, а даже «джихад». На Дунай выдвинулась армия генерала Витгенштейна, к ней приехал сам царь Николай I. Тогда-то и осуществилась операция по ликвидации Задунайской Сечи. Кошевой Осип Гладкий готовил ее в глубокой тайне, сколачивал круг единомышленников. Если бы просочилась хоть какая-то информация, рассчитывать на пощаду со стороны турок не приходилось. Да и изрядная часть сброда и перебежчиков, скопившихся в Сечи, растерзала бы за «измену» (хотя и непонятно – кому?).

Поскольку русские продвигались к Дунаю, турки приказали эвакуировать Сечь в Адрианополь (Эдирне), а казакам прибыть в Силистрию в армию великого визиря. Гладкий привел туда 2 тыс. задунайцев. Постарался отобрать тех, кого подозревал в симпатиях к туркам. А сам отпросился у визиря организовать эвакуацию. Но когда вернулся в Сечь, созвал раду, и было принято решение о переходе на сторону России. За это высказалось большинство. Правда, когда дошло до дела, идти с Гладким решились немногие. Кто-то предпочел выждать, как оно дальше пойдет. А многим было жалко бросать нажитое имущество. Но те, кто решился, не медлили ни единого дня, пока турки не узнали. Сразу же после рады поспешно собрались, сели в лодки и отчалили.

10 мая 218 казаков (в том числе войсковой писарь, войсковой есаул и 23 куренных атамана) и 578 человек «райи» прибыли к русской армии, привезли войсковую казну, походную церковь и были представлены Николаю I. Положили к его ногам полученные от турок клейноды Коша – булаву, бунчуки, знамена, фирманы, ярлыки. Царь сказал запорожцам: «Бог вас простит, Отчизна прощает, и я прощаю. Я знаю, что вы за люди».

27 мая начался штурм крепости Исакча. Во время сражения император продемонстрировал особое доверие к прибывшим казакам. Переехал через Дунай на лодке, которой правил Гладкий, а на веслах сидели куренные атаманы. Задунайцы проявили себя и в атаке крепости, шли на стены в первых рядах, 10 человек были награждены Георгиевскими крестами, а бывший кошевой получил чин полковника. Тем же, кто не последовал с Гладким или промедлил со сборами, пришлось об этом горько пожалеть и кусать локти. Турки, проведав о случившемся, рассвирепели. На Сечь были брошены янычары, резали всех подряд, невзирая на пол и возраст. Спаслись только люди, сумевшие схорониться в плавнях или попрятаться по липованским селам. Потом переходили к русским поодиночке и группами. 2000 запорожцев, находившихся в османской армии в Силистрии, и еще 600 в гарнизонах крепостей турки разоружили и угнали вглубь страны на каторжные работы. Сечь прекратила существование.

А из вернувшихся задунайцев царь велел сформировать Отдельное Запорожское войско, Гладкий стал наказным атаманом. Войско было небольшим, один пятисотенный пеший полк, поступивший в распоряжение Дунайской флотилии. Кроме того, запорожцев использовали как разведчиков, специалистов по переправам. Гладкий был причислен к Главному штабу в должности советника по турецким дорогам. Он воссоединился и со своей семьей. Потеряв кормильца, 9 лет назад ушедшего на заработки и исчезнувшего, жена с детьми бедствовали, батрачили, Осипа считали погибшим. А тут вдруг он объявился – полковником, дворянином, знакомым самого царя! Это было похоже на сказку.

В 1828 г. Николай I распорядился создать еще одно казачье войско – Дунайское. В него предполагалось набирать запорожцев и некрасовцев, перешедших в Россию раньше, добровольцев из числа балканских славян. Из них формировались два полка. К войску были приписаны села Аккерманского повета, где жили казаки и волонтеры прошлых войн, – Акмангит, Староказачье, Волонтеровка. В боях на Дунае отличились и другие потомки запорожцев, черноморский Полтавский полк. Он действовал на лодках и под Браиловом разгромил турецкую флотилию.

А на другом берегу Черного моря, в боях на Кубани, прославился батальон пластунов. Их название произошло вовсе не от «пластания» по земле, как иногда полагают, а от Пластуновской станицы (которая была названа по запорожскому Пластунивському куреню). На Кубани эта станица оказалась самой бедной, располагалась на границе казачьих владений с черкесами, поэтому чаще других подвергалась набегам. Большинство казаков было неспособно купить лошадь и воевало пешими. Но они и служили больше других – сделали это своим заработком, нанимаясь на кордоны вместо богатых казаков. Они стали профессионалами высочайшего класса. К ним примыкала беднота из других станиц, и возник казачий «спецназ». По одежде пластуны не отличались от черкесов, носили бороды – обязательно крашеные, как у горцев, знали местные языки. Они стали лучшими разведчиками, диверсантами. От них пошло переползание «по-пластунски», выработались особые системы условных знаков и сигналов, приемы рукопашного боя. А в стрельбе их не мог превзойти никто. Приказом по Черноморскому войску пластунам было даже запрещено ночью или в лесу «стрелять на хруст», поскольку «бывали случаи, когда пластуны, при невероятной способности этих стрелков попадать в предмет, невидимый глазу», случайно поражали своих.

Но после заключения мира с Турцией с бывшими задунайцами возникла проблема. Первоначально планировалось перевести их на Кубань, к сородичам. Атаман Гладкий ездил туда, осматривал земли. Но на Кавказе шла непрестанная война с горцами. Задунайцы не обладали такими навыками и боевыми качествами, как черноморские казаки, – куда им было до пластунов! Переселение обернулось бы для них бедой. Одних сразу же перережут и утащат в неволю, другие разбегутся. Впрочем, имелся еще один фактор – на Кубани сам Гладкий потерял бы положение лидера. Он обратился к царю, описав все трудности. Просил временно, пока обстановка на Кавказе не улучшится, оставить задунайцев в Новороссии.

Государь, в общем-то, не возражал – при условии, что получится найти незаселенный участок земли, а на юге это было уже очень сложно. Но тут Гладкий постарался, изъездил все здешние края и отыскал «бесхозный» участок на Бердянской пустоши возле Азовского моря. Задунайцев переселили сюда, и в мае 1832 г. Отдельное Запорожское войско было преобразовано в Азовское. Оно стало единственным морским казачьим войском – в его задачу входило морское патрулирование у берегов Кавказа и Крыма. Но задунайцев было мало, на момент переезда в Приазовье их насчитывалось 2336 человек (в том числе 687 женщин). Поэтому к войску приписали крестьян села Новоспасовка, мещан Петровского посада, переселили добровольцев из Черниговской губернии. В 1839 г. в Азовское войско было принято 217 некрасовцев из тех, кто оставался на турецком берегу Дуная и с неимоверными трудностями вырвался потом в Россию. О былой вражде уже помину не было, азовцы жалели их, оказали всяческую помощь в устройстве.

Азовские казаки несли службу добросовестно и эффективно. Было сформировано 10 команд по 20 казаков (позже число команд дошло до 26), они патрулировали вдоль кавказского побережья на специально построенных баркасах, которые базировались на Сухумской и Константиновской станциях. Перехватывали контрабанду, грузы оружия, посылаемые горцам от турок и англичан. Помогали в десантных операциях русских войск. Отличились и в Крымской войне. Отразили нападения британских кораблей на Бердянск и Кривую Косу. У Петровской станицы после артиллерийского обстрела английская эскадра спустила на воду 100 лодок десанта. Но азовские казаки отбили их, не допустили высадки.

Однако поселение войска под Бердянском с самого начала считалось временным. Вопрос о переводе на Кубань поднимался неоднократно – в 1837, 1843, 1856 гг. Предполагалось разместить азовцев в районе Геленджика в качестве «береговых казаков», чтобы охраняли и осваивали берег. Но каждый раз проект натыкался на прежние препятствия – к кавказской войне азовцы были не приспособлены, выделенные им места находились под ударами горцев, и переселение стоило бы многих жертв. Войско было маленьким, 10 тыс. человек обоего пола, но стало очень богатым и благоустроенным. За 30 лет казаки освоили приазовские земли, завели интенсивное земледелие и скотоводство, рыбные промыслы, выгодно торговали.

Но война на Кавказе пошла к завершению. В Чечне и Дагестане сопротивление было сломлено, Шамиля взяли в плен. А турки после Крымской войны поняли, что прорваться на Кавказ у них не получится. Стали зазывать черкесов переселяться к себе, формировали из них подобие казачьего войска, башибузуков. Русские войска наступали, кто-то покорялся им, кто-то уходил. Помощник наместника на Кавказе генерал Евдокимов составил планы строительства новых казачьих станиц, чтобы взять под контроль здешние края, и в 1862 г. царь Александр II принял окончательное решение о переселении Азовского войска.

По проектам Евдокимова, следовало перевести на Кавказ 8 офицерских и 800 казачьих семей азовцев. Обещались денежная компенсация, земля, бесплатный перевоз имущества. Тем не менее власти понимали, что оставление насиженных мест принесет людям большие убытки. Поэтому предполагалось провести жеребьевку. От нее освобождались семьи казаков старше 45 лет, не имеющих взрослых сыновей, несовершеннолетние сироты и еще ряд категорий. А те, кто оставался в Приазовье, переводились в сословие государственных крестьян, офицеры – в дворяне. Могли заниматься своим хозяйством уже без службы, Азовское войско упразднялось.

Но жеребьевка не потребовалась. Казаки Никольской и Покровской станиц, потомки запорожцев, единогласно высказались за переселение. Согласились ехать и казаки Стародубской станицы, потомки переселенных черниговских крестьян, помнивших о своем казачьем происхождении. А жители Новоспасской и Петровской станиц, потомки местных крестьян и мещан, пожелали остаться. Со времени образования войска сменилось поколение, разнородные составляющие 30 лет служили вместе, но теперь расслоились! Одни предпочли сохранить звание казака, хотя для этого требовалось бросать хозяйство, ехать в неосвоенные края. Для других оказалось важнее материальное благополучие. Всего переселилось 1093 семьи, 5224 человека – половина войска. Они были размещены в станицах Абинского и Адагумского полков. Но их дальнейшая жизнь и боевой путь тоже относятся к истории уже не запорожского, а кубанского казачества.

Заключение

В 1786 г. по югу России путешествовал француз Жильбер Ромм, он привел в своей книге воспоминания одного из запорожцев о Сечи: «Их было записано 40 тысяч, они делились на 40 куреней, или деревень, каждая по 100 домов. Этот народ, составившийся из представителей различных соседних наций, жил на берегах Днепра против порогов и оттуда расселялся по необъятным степям влево от Ингульца. Они почитали за честь жить холостыми, и законы запрещали им жить с женщинами, поэтому в их среде и не встречалось последних. Любой беглец из Турции, Греции, Польши, России находил у них приют и мог записаться в запорожцы, если только подчинялся их законам». Вот так и рождались легенды. Запорожцев никогда не было 40 тыс. Подобное количество казаков они вывели только один раз, в 1621 г. под Хотин. Но тогда к ним примкнула вольница со всей Малороссии. 40 тыс. запорожцев водил в походы и Богдан Хмельницкий – когда «Войско Запорожское» объединило всех малороссийских казаков. А община в Сечи оставалась довольно компактной, даже во времена максимального разрастания она не превышала 15 тыс. казаков, и называть ее «народом» было бы совершенно некорректно.

Саму эту общину характеризовали по-разному. Российская и особенно советская традиция представляла запорожцев как борцов за свободу Украины против польских поработителей, сражавшихся за воссоединение с Россией. Да, они были такими. Украинские националисты рисовали их врагами русских. Что ж, они были и такими. Польские историки и литераторы изображали их скопищем сброда, разбойников и грабителей. Да, такими они тоже были. А современные украинские идеологи вообще возводят от Сечи истоки своей государственности, видят в запорожцах его основателей. Нет, вот такими они не были никогда.

Запорожский Кош стал в некотором роде уникальным явлением и след в истории оставил очень заметный. Возникло устойчивое военизированное образование на «ничейной» территории, на стыке границ нескольких государств – Речи Посполитой, Турции, Крымского ханства и России. Оно стало центром притяжения для элементов, которые так или иначе не вписывались в структуры этих государств. Хотя подобные элементы сами по себе были очень и очень разнородными. Среди них были молодые искатели приключений. Честолюбцы, мечтающие о славе, о каком-то собственном выдвижении. Были бунтари, недовольные существующими властями. Были идейные борцы, желающие отомстить панам за те или иные беззакония. Или татарам за убитых или угнанных в рабство родных. Были любители поживы, беглые крестьяне, преступники, разбойники. Были и всевозможная голь перекатная, бродяги, шпана.

Этот конгломерат связывался воедино структурой и законами Сечи, подпитывался высокой идеей «лыцарского братства», защиты христиан. Но нацелить буйную энергию разношерстной общины можно было куда угодно. Поэтому и след ее в истории оказался совершенно неоднозначным, резко «зигзагообразным». Можно выявить четкую закономерность: самые выдающиеся свершения запорожцев совершались в те периоды, когда их дела соответствовали чаяниям большинства народа Малороссии. При освоении дикого приграничья, защите от хищничества крымцев, во время борьбы с польским и католическим порабощением. Именно в эти отрезки времени создавался героический образ Сечи, рождались самые яркие ее легенды. Кстати, нетрудно отметить – как раз в эти периоды нацеленность запорожцев нередко ложилась и в струю политики России.

Но сечевиков оказывалось совсем не трудно использовать и в войнах польских королей, бросать на русских. Причем стимулы применялись чисто меркантильные – богатая добыча в грабежах, обещания улучшить материальное положение казаков: признать их полноправными мелкими землевладельцами, платить жалованье. Тут уж никакими высокими идеалами не пахло, но такие стимулы действовали неотразимо. Даже невзирая на то, что они постоянно оборачивались пустыми обманами!

Впрочем, и сама основополагающая идея Сечи, борьбы с «басурманами», нередко превращалась в благовидное прикрытие для обычного разбоя с чисто корыстными интересами. Взять хотя бы втягивание казаков в польские и австрийские войны по «освобождению» Молдавии и Валахии – хотя сами молдаване и валахи предпочитали власть турок, а не поляков или немцев, их гнет был куда тяжелее. А на православие султан, в отличие от западных властителей, абсолютно не покушался. Другой пример – морские походы запорожцев в мирное время. Отчаянные, смертельно опасные. Но ради чего они шли на риск и погибали? Ради добычи. Так же, как любые другие пираты. В данном отношении запорожцы и татары вполне стоили друг друга. На попытки пресечь вылазки те и другие оправдывались одинаково – если прекратить набеги, чем они будут жить? Наконец, запорожцы выступали оппозицией любой силе, стремящейся установить в Малороссии твердую власть и порядок. Потому что само их существование на «особых правах» было возможно лишь в условиях разброда, рыхлости и слабости пограничных структур управления.

Самым близким аналогом Сечи можно считать донское казачество. Однако оно во все времена оказывалось гораздо более принципиальным, чем запорожское. Разорять и грабить Малороссию оно не приходило никогда. Во время польско-турецкой войны 1620–1621 гг. патриарх Филарет держал союз с султаном. Наша страна еще не оправилась от Смуты и воевать не могла, но патриарх решил направить на помощь туркам донских казаков. Они ответили однозначно: если Россия вступит в войну – они пойдут, а под началом «нечестивых пашей» служить не будут. У запорожцев менталитет был более «западным». Они не отказывались служить и под началом пашей, и под началом татарских ханов, и под началом шведских, венгерских, австрийских офицеров.

Когда рубежи России сдвинулись на юг, полуанархическое военное приграничье стало превращаться в прочную часть империи, а идея защиты единоверцев от «басурман» изжила себя. Дон, хоть и болезненно, но сумел пережить этот кризис. Сумел приспособиться и реформироваться, перейти в обновленное качество. Расцветал, богател, выставлял могучие и многочисленные полки, вписавшие немало славных страниц в историю войска Донского. Сечь к изменившимся условиям адаптироваться не смогла. Цеплялась за безвозвратно уходящее прошлое, что и определило ее конец. Уцелели лишь ее осколки – более здоровые и жизнеспособные, чем вся община. Они также сумели трансформироваться и дали начало Черноморскому, Азовскому войскам.

А Запорожская Сечь в итоге не была разгромлена, раздавлена. После своего высшего подъема и героических времен она выродилась и умерла. Но и смерть ее породила легенды. В основном среди украинских националистов. Они подхватили на вооружение «брэнд» Сечи. Пытались реанимировать его в годы гражданской войны под началом Центральной Рады и Петлюры, в Закарпатье во время раздела Чехословакии в 1938–1939 гг., в бандеровских, мельниковских, бульбовских формированиях в период Великой Отечественной войны. Этот «брэнд» четкой антироссийской ориентации раскручивается на Украине и сейчас. Но к реальной Сечи и ее истории подобные псевдореконструкции не имеют ни малейшего отношения.

04.12.2016 г.,

Монино

Content

Валерий Евгеньевич Шамбаров
Быль и легенды Запорожской Сечи
Подлинная история малороссийского казачества

О корнях казачества

Воины Днепровского рубежа

Иван Грозный и рождение Сечи

Днепровские казаки на царской службе

Схватка с Османской империей

«Бескоролевье» и фальшивка Стефана Батория

Куда направить сабли?

Сечь формирует свой облик

Клеймо унии

От Молдавии до Прибалтики

В месиве русской Смуты

Под знаменами короля Сигизмунда

Хотин и Кураковский договор

Смоленская война

Пожар Украины и заселение Слобожанщины

Богдан Хмельницкий

Быть с Польшей или без нее?

Сабли и дипломатия

Ляхи атакуют

Переяславская рада

Вместе с Россией

Удар в спину

Украина разделяется

Изменники и герои

Запорожцы пишут турецкому султану

Битвы у стен Чигирина

«Священная лига»

Борьба за выход к морю

От южной войны – к Северной

Интриги Мазепы

Нашествие шведов

Предатели сдуру

Запорожцы в изгнании

Сечь возвращается

Закат малороссийского казачества

Черноморский кош

Задунайская сечь

Заключение