Алексей Резник

Гробы спасения

Гробовые деревья были открыты совершенно случайно. Как известно, случайность всегда являлась широко распространенным сопутствующим фактором многих великих человеческих открытий, и обнаружение в одном из пустынных и диких районов крупнейшей центрально-азиатской пустыни Гоби тенистой рощи Гробовых Деревьев не явилось исключением из этого золотого правила.

Однажды на территории дружественной МНР один рядовой советский геолог, некто Сергей Кобзев, во время банкета, посвященного окончанию работы разведэкспедиции, напился до поросячьего визга и в таком вот сумеречном состоянии неожиданно предложил монголке-переводчице свои руку и сердце. Кривоногой маленькой и коренастой, как и подавляющее большинство монгольских девушек, переводчице, высокий симпатичный Кобзев давно уже нравился, и она ему, дура, поверила. С другой стороны, конечно же, нельзя судить ее за это так строго – наивную доверчивую душу, урожденную жительницу бескрайних степей, ничуть не испорченную тлетворным влиянием современной цивилизации.

Переводчице недавно исполнилось двадцать лет, звали ее Бурта, и она никуда не выезжала из родного аймака за исключением трех поездок в Улан-Батор, два раза с родителями, и один раз ее посылали от школы за хорошую успеваемость. Русскому языку ее научил дедушка, воевавший еще в гражданскую войну в составе красногвардейской бригады, разгромившей так называемую банду барона Унгерна. Отец Бурты являлся председателем богатого аймака и в личном пользовании имел тысячу голов крупного рогатого скота, пять тысяч баранов и косяк в двести лошадей. Кобзев не мог об этом знать, и доверчивая Бурта восторженно выслушала его неожиданное предложение, ничего не зная о влиянии на мужскую психику алкоголя, принятого в большом количестве. И более того – в чудовищном порыве нереализованного платонического любвеобильного потенциала многих сотен тысяч когда-либо рождавшихся и еще не рожденных монгольских и татарских женщин, Бурта в достаточно навязчивой форме засунула психически коченеющему Кобзеву между резинкою трусов и левым воспалившимся паховым узлом десять, хотя и мятых, и грязноватых, но, тем не менее, абсолютно настоящих стодолларовых купюр. И в данной нештатной ситуации любой европейский мужчина не оказался бы способен отреагировать на неадекватное поведение азиатской девственницы, иначе, как в стереотипной форме банального искреннего изумления. Но ввиду того, что Сергей Николаевич Кобзев в эти исторические секунды пребывал практически в невменяемом состоянии, он ничуть не изумился, ну и, разумеется, нисколько не удивился, приняв неожиданную прибавку у себя в семейных трусах, как нечто должное и обязательное.

Дальше – хуже. Вдрызг пьяный Кобзев в категоричной форме потребовал от Бурты, чтобы она немедленно познакомила его со своими родителями. Бурта это требование совсем сходившего с ума геолога восприняла с еще большим восторгом, правда, тут же заметила, что до родного аймака от экспедиционного лагеря было чуть больше трехсот километров. Самое плохое заключалось в том, что в беседу молодых людей совершенно некому было вмешаться – во всем лагере к тому довольно позднему вечернему часу последнего дня мая не оставалось ни одного трезвого человека. Как никак, в этих глухих местах, в предгорьях Тибета на самой границе между Монголией и Китаем, российской геологической партии после полутора месяцев напряженного труда и крайних бытовых лишений удалось разведать залежи молибденовых руд, предположительно, крупнейшего в Азии месторождения.

Начальник экспедиции одним из первых упал под стол, чем фактически дал команду подчиненным отпустить тормоза и расслабиться на полную катушку. Сергей Кобзев не являлся исключением и, услышав от Бурты, что до ее дома триста километров, он немедленно предложил ей лететь туда на экспедиционном вертолете «Ми-8». Постоянный собутыльник Кобзева – командир экипажа вертолета, пилот второго класса Николай Осадчий отозвался на просьбу геолога резко положительно.

– За три часа обернемся туда и обратно! Никто и не узнает, что мы туда слетали! – уверенно заявил он, и вся троица направилась к винтокрылой машине, стоявшей на импровизированной площадке с полными баками.

Из пустыни как будто потянуло легким ветерком, но едва заметное движение в ночном воздухе, обычно предвещавшее пыльную бурю, заметила одна лишь трезвая Бурта, не сделавшая, однако, из своего наблюдения должных выводов.

В общем они благополучно взлетели, но через пять минут после необходимого набора высоты произошли две вещи, предопределившие, в конечном итоге, дальнейший ход более чем удивительных событий данного повествования, тесно связанных с судьбами, как самого Сергея Кобзева, так и двух ветеранов Второй мировой войны, один из которых скучно доживал свой век в глубинке провинциальной России, а другой – в Бразилии на берегах величайшей реки мира Амазонки, в ее среднем течении.

Во-первых: началась знаменитая Гобийская пыльная буря, а во-вторых: неожиданно уснул беспробудным пьяным сном пилот второго класса Николай Осадчий. В результате вертолет сбился с курса и вскоре вторгся в воздушное пространство Китайской Народной Республики, со скоростью пятьсот километров в час полетев прямиком в сторону Тибетского нагорья.

Что конкретно произошло дальше с вертолетом, Осадчим и Буртой, Кобзев не помнил – он очнулся под куполом парашюта-крыла (сам ли он одел парашют или кто-то ему помог, он этого тоже не помнил) от свиста ледяного ветра в ушах и от дикого холода, пробравшегося, казалось, в каждую клеточку его большого тренированного тела. Сначала внимание Сергея привлекла полная круглая луна, сиявшая посреди звездного безоблачного неба, а затем – вечные снега горных вершин, осиянных этой самой полной луной и проплывавших у него далеко под ногами.

– Мама дорогая – да как же это меня угораздило? Зарекался же я больше литра не пить, и не смешивать самогонку с пивом! – Кобзев, если бы умел, то обязательно бы расплакался.

Решив не предаваться бесполезному отчаянию, он сосредоточился на решении самой актуальной задачи: где он может находиться?!

Мозг его работал вхолостую, а между тем отяжелевший от ночной влаги купол парашюта начал резко снижаться. Вскоре прямо под самыми ногами геолога возникла крутая отвесная пикообразная скала и ему оставалось лишь горячо молить Бога о том, чтобы парашют успел его перенести через эту скалу, а не забросил умирать от голода, холода и жажды на ее бесплодную вершину. Суровый безымянный тибетский Бог услышал горячую мольбу российского геолога и дал его парашюту необходимый запас кинетической энергии перелететь через скальный кусочек филиала Ада на Земле и опуститься прямо посреди Райского Сада.

Во всяком случае, так Кобзеву твердо показалось, когда, едва не задевая валуны, усыпавшие вершину скалы, рифлеными подошвами тяжелых ботинок, обессилевший намокший парашют перенес его в уютную котловину, защищенную со всех сторон от ветра сплошной стеной утесов. Со дна котловины пахнуло странным, почти домашним, теплом и густым ароматом незнакомых цветов. Лунный свет щедро проливался на дно котловины и десятками тысяч призрачных огоньков зажигал белые лепестки крупных цветов, усыпавших кроны высоких раскидистых деревьев, чьи стройные прямые стволы покрывала светлая желтоватая, даже, как почудилось незадачливому геологу, слегка золотившаяся под лунным светом кора, заметно выделявшаяся среди ночного мрака.

Сергей мягко приземлился в густую шелковистую траву, а сверху на него плавно опустилась отяжелевшая шелковая ткань парашюта. «О, Боже – как иногда бывает прекрасен мир!» – мелькнула в раскалывавшейся от похмельной боли голове Кобзева светлая и легкая, словно перышко лирохвоста, мысль. Он с жадностью вдохнул полной грудью прохладного чистого воздуха, напоенного совсем незнакомым ему ароматом таинственных цветов. Головная боль почти сразу умчалась к себе на Родину – в мрачное царство головных, грудных, паховых и прочих болей, и Кобзев почти мгновенно крепко уснул безмятежным сном младенца на опушке тенистой рощи еще не занесенных в Энциклопедию Растений деревьев.

Всю ночь напролет ему снился удивительный сон… А, быть может, это был и не сон, а с ветвей цветущих деревьев спустилась прекрасная зеленоволосая дриада, забралась под шелк парашюта к зябнувшему геологу, крепко и нежно обняла его и нашептала на ухо удивительную сказку про деревья, чьи семена прилетели из дальнего-предальнего космоса…

«…Над северо-восточным Тибетом одной майской ночью примерно десять миллионов лет назад разразилась страшная гроза. Ливневые струи толщиной в мизинец взрослого мужчины хлестали несколько часов подряд под аккомпонемент грома и молний. Незадолго перед рассветом ливень резко прекратился, небо очистилось от туч. На нем, как новенькая, засияла яркая луна и в ее волшебном свете на хорошо увлажненную землю уединенной горной котловины просыпалось несколько сот тысяч продолговатых крепких семян, каждое из которых достигало величины среднего дубового желудя.

Некому было восхищаться феерическим зрелищем их падения, и никто не радовался серебристым всходам, которые дали семена через несколько дней после грозовой достопамятной ночи…». Сергей Кобзев всю ночь, подарившей ему крепкий безмятежный сон протяженностью в целых восемь часов, видел только одно зрелище: как в свете луны, сверкая и переливаясь всеми оттенками серебра, сыпались космические семена, таившие в себе неведомые на Земле виды энергий…

Кобзев проснулся на рассвете и глазам его предстало зрелище, достойное кисти пейзажиста фламандской школы – роща стройных деревьев со стволами, покрытыми гладкой золотой корой. Во всяком случае, кора вспыхивала под лучами утреннего солнца настоящими золотыми бликами. А между тем, в загадочной роще стоял тенистый полусумрак, наполненный сверхъестественной тишиной и неподвижностью – по ветвям золотоствольных деревьев не бегали деловито на коротких лапках и не выискивали вредных насекомых мелкие певчие птички, а по стволам не шныряли то вверх, то вниз пушистые тибетские белки и колонки. Все там напомнило Кобзеву о мирной кладбищенской тишине и у него в голове вдруг сама собой возникла мысль-убеждение о том, что из этих деревьев нужно напиливать доски, а из этих досок сколачивать гробы для хороших людей. Мысль прилетела неожиданно и выглядела настолько свежо-оригинальной, что Кобзев не сдержался и глупо широко улыбнулся, даже не улыбнулся, а осклабился – мерзко, чисто по лошадиному. Тут же он испугался, что сходит, просто-напросто, с ума. Но, однако, идиотская мысль о существовании несомненной связи между этими деревьями и гробами не упорхнула наружу через правое ухо мотыльком, как это обычно бывает со случайным бредом, а еще сильнее укрепилась не только в уме геолога, но и в его сознании, и, что самое плохое – в подсознании. Причем невольно всплывающие в воображении гробы не вызывали, как это обычно бывало раньше, вспышки острой тоски по изначально утраченной родом людским возможности жить вечно.

Сергей освободился от парашютных строп и осторожно зашагал по направлению к роще Гробовых Деревьев (так он их стал почтительно величать). Причем после первых двух шагов выяснилось, что у него сильно поврежден коленный сустав на правой ноге. Повреждение он получил, очевидно, при приземлении. Сергей задрал порванную штанину и увидел, что правая коленка безобразно распухла, а ее кожные покровы приобрели синюшно-багровый цвет. Кобзев еще удивился – насколько мало встревожило его это печальное обстоятельство и перестав нервировать себя видом обезображенной коленки, он похромал по направлению к роще, причем каждый шаг отдавался острой болью в порванных коленных связках и в мениске, изодравшимся на мелкие клочья.

Когда отчаянный геолог пересек незримую границу Гробовой Рощи, в коленке что-то громко щелкнуло и внутри ее сустава, полыхавшего огнем воспаления, начались бурные ремиссионные процессы. Кобзева мягко обнял ароматный полусумрак, в толще которого ярче вспыхнуло золотое сияние гладкой древесной коры, чьи-то невидимые губы ласково шепнули ему на ухо: «Обними меня скорей!» и, подчиняясь ненавязчиво высказанной просьбе, он подошел к ближайшему стволу, протянул руки и крепко прижал ладони к золоту коры, великолепно отполированной наждаком самой природы. Ствол дерева оказался теплым и на прикосновение человеческих ладоней он, как это ни показалось Кобзеву парадоксальным, ответил приветственной дрожью, горячей волной пробежавшей от глубоко спрятанных под землею корней до самой верхушки кроны, купавшейся в мареве лучей рассвета.

Землю между деревьями сплошным серо-белым ковром покрывал пушистый упругий мох, на поверхности которого играли в догонялки и изменчиво переливались золотые блики отражений древесных стволов. Причем создавалось ощущение, что ковер этот неизвестные хозяева волшебной златоствольной рощи ежедневно тщательно обрабатывали пылесосом – нигде не было видно никакого мусора, обычного для любого леса – ни прошлогодних палых листьев, ни обломанных ветром сухих веток. Кобзев наклонился и потрогал растопыренными пальцами мох – на ощупь он оказался сухим и теплым, и словно приглашал на него опуститься, лечь, широко раскинуть в стороны руки-ноги и, как следует, набраться сил. Кобзев так и сделал, опрокинувшись навзничь и расслабленно прикрыв глаза веками. И тотчас же ему опять привиделись радостно, можно было даже сказать – приветливо, сиявшие свежей теплой позолотой, заменяющей им улыбку, симпатичные, совсем не страшные, гробы. «Как здесь здорово, Бог ты мой! Я никогда не уйду отсюда обратно – ни за что!», – сквозь сладкий, вновь неудержимо навалившийся на него сон, смутно подумал геолог. Во сне он опять видел серебристые семена, по дуге безостановочно валившиеся из космоса на землю, и на этот раз их падение было озвучено тонким звонким журчанием.

Проснулся Кобзев спустя несколько часов, когда солнце достигло зенита и его лучи, пробравшиеся сквозь лиственные кроны Гробовых Деревьев, зажгли из мириадов тоненьких ворсинок мохового ковра бесшумный и не обжигающий золотой пожар. Геолога что-то не больно стукнуло по лбу, и он открыл глаза, сразу увидев несколько серебристых точек стремительно падавших откуда-то сверху прямо на него. Одна из точек снова попала ему прямо по лбу. «Это же семена!» – догадался Сергей и сам не зная почему, радостно улыбнулся. Несколько секунд он еще полежал в праздном ничегониделании. Внимательно вслушиваясь в звучавшее теперь уже точно наяву тоненькое звонкое журчанье, он рывком поднялся на ноги, забыв о раненой коленке. Причем коленка не напомнила о себе обязательной при подобных травмах вспышкой острой боли. Изумленный Кобзев задрал штанину кверху и увидел, что за прошедшие несколько часов сна под сенью рощи Гробовых Деревьев, коленка приобрела свой прежний, совершенно здоровый, внешний вид.

– Чудеса, да и только! – счастливо пробормотал он и поднял со мха одно из семян, осторожно взяв его двумя пальцами. Семя достигало в длину примерно трех сантиметров, было покрыто твердой оболочкой зеленовато-серебристого цвета, а по форме… По форме, с какой бы стороны и в каком бы ракурсе ни пытался Кобзев его рассматривать, семя напоминало миниатюрную копию человеческого гроба, накрытого сверху крышкой характерной формы. Сходство выглядело настолько полным и впечатляющим, что у Сергея даже мелькнула сумасшедшая мысль о крохотном покойнике, находившемся внутри серебристого семени. «Наверное, это – гробы цветочных эльфов!», – решил он и автоматическим движением положил семя Гробового Дерева в карман куртки.

Множество самых фантастических мыслей зароились в голове у Кобзева, но он пока решил не останавливаться ни на одной из них, а приказал себе выяснить, прежде всего, природу происхождения не утихавшего ни на секунду звонкого переливчатого журчания. Определив при помощи слуха направление, в котором следовало его искать, он пошагал навстречу источнику искомого звука. Им оказался узкий неглубокий ручей, по ложу которого бежала темная прозрачная вода. Сергей наклонился и зачерпнул сложенной лодочкой ладонью воды из ручья. Вода сильно пахла цветами, а на вкус чем-то неуловимо напомнила апрельский березовый сок.

Темный прозрачный прохладный ручей утолил не только похмельную жажду Сергея Кобзева, но и, что самое удивительное, и голод. Он предусмотрительно набил удивительными семенами карманы куртки и решил выбираться из этого странного места, справедливо полагая, что ему как можно скорее необходимо было вернуться домой в великую державу под названием Советский Союз…

Так были открыты для мира Гробовые Деревья…

Через десять лет после открытия. Территория новой независимой России. Период перестройки…

На скамейке возле калитки большого частного дома неподвижно сидел ветеран Великой Отечественной войны Павел Петрович Астахов и безучастно смотрел прямо перед собой на узкую пыльную улочку, выцветшими от времени, близорукими бледно-голубыми глазами. Дяде Паше (так его называли друзья-ветераны, соседи и многочисленные родственники-домочадцы) через два месяца должно было исполниться девяносто лет, но он безошибочно предчувствовал, что, скорее всего, не доживет до этой знаменательной даты, так как страдал, по меньшей мере, десятком серьезных возрастных дегенеративных изменений основных жизнеобеспечивающих систем организма. Молодым, не стареющим оставались лишь острота восприятия радостей жизни и сама, собственно, жажда жизни – никогда не дряхлеющий в человеке инстинкт самосохранения и жгучее желание продолжения рода. Больше всех остальных возрастных категорий населения жить хотят старики – в силу понимания ими неизбежности очень близкого конца. И дядя Паша не являлся исключением.

Сидя на скамейке собственного дома этим теплым майским вечером, Павел Петрович думал о неумолимо приближающейся смерти и о своей прожитой жизни, горько сожалея о том, что она заканчивается, одновременно, однако, ощущая полное стоическое спокойствие по этому прискорбному поводу, понимая, что время поворотить вспять невозможно. Он часто вспоминал любимую жену, покинувшую его тринадцать лет назад благодаря раку печени, единственного сына, погибшего в автокатастрофе в позапрошлом году и размышлял о том, заканчивается ли жизнь после смерти и сможет ли он увидеться там с женой и сыном, и его земное безутешное отчаяние является ничем иным, как простой тратой нервов. А еще у него была мечта, которую он пронес через всю жизнь, начиная с раннего детства, с той минуты, когда в их маленькой сельской школе учительница по географии рассказала на уроке про самую большую реку планеты Земля – Амазонку. Павел Петрович так хотел увидеть ее – колоссальный водный поток, поражающий своей шириной и глубиной, богатейшим растительным и животным миром, плодородием почв и самым романтическим в целом мире ореолом легенд и таинственных недосказанностей. Он часто представлял себя индейцем – охотником на анаконд, проверяющим сети в узкой глубокой протоке среди густых и диких джунглей, или безумно храбрым торговцем каучука – регатаном, в постоянном одиночестве ежедневно бросающим вызов самой смерти, стерегущей его на каждом шагу в виде кровожадных пираний, ядовитых змей, лягушек и пауков, гигантских водоворотов, внезапно возникающих на речных стремнинах самой огромной пресноводной системы планеты, одураченных им, затаившими жажду мести, недалеких серингейро. Эти яркие красочные фантазии, всегда переполненные изобилием броских тропических красок и сладких экзотических ароматов, призраками невесомых колибри, свирепых пятнистых ягуаров и ревущих обезьян, помогали ему выжить под холодными тоскливыми дождями на бесконечных посевных и уборочных родного колхоза, на дне окопов и на нарах землянки в промежутках между боями на фронте…

Скрипнула калитка. Дядя Паша повернул голову на скрип – это выходили со двора его семнадцатилетняя внучка Марина, ученица выпускного класса и ее такая же семнадцатилетняя подружка-одноклассница, одетая в аналогичную короткую джинсовую юбку, что и Марина. От обоих за километр несло дешевыми духами и крепкими мужскими сигаретами. На дедушку они раздраженно покосились густо подведенными глазами и у них не нашлось для него ни одного доброго слова. Пошли они, кстати, к своей третьей, ничем от них не отличавшейся, подруге, чтобы уже потом, в наступивших развратных сумерках, втроем запереться на дискотеку местного районного клуба.

– Маринка, ты к экзамену – то приготовилась?! – сипло прошамкал Павел Петрович беззубым ртом. – А-то на танцы собралась!

– Приготовилась! – не повернув ради элементарной вежливости головы, словно собака, огрызнулась Маринка, и процедила сквозь зубы, рассчитывая на то, что ее услышит только подружка: – Козел старый – сдохнуть все никак не может!

Недалекая подружка хихикнула в ответ, выказав тем самым в своем характере полное отсутствие какой-либо почтительности перед убеленной сединами старостью.

Дедушка догадался, что любимая младшая внучка сказала своей подружке что-нибудь обидное, гадкое в его адрес. Ничья психика так не ранима, как психика стариков и лицо Павла Петровича исказилось от невыносимой душевной боли, но он по-прежнему оставался мужчиной и солдатом, сумевшим пройти живым через четыре года мясорубки Великой Отечественной. Он справился с собой и лицо его приняло прежнее безучастное выражение. Боль в душе, однако, осталась, вместе с упрямым непониманием: откуда в такой молоденькой девочке, тем более, его родной внучке, которую он нянчил на руках, подобная жестокость? Конечно же, он не судил ее сильно строго, уже хотя бы в силу того, что приходился ей родным дедушкой, и она была кровиночкой его погибшего сына, мудро учитывая к тому же объективность сегодняшней реальности, поставившей в полный логический тупик каждого человека его поколения. «Лишь бы в старости, если она конечно доживет до моих лет, ее не обижали так, как обижает она меня. И некому ее будет пожалеть – меня-то уже лет шестьдесят, как не будет на свете». И непрошеные слезы навернулись на глаза. «Да что это со мной сегодня такое?!» – сокрушенно подумал ветеран, – «Как баба, прямо, расклеился! Может, правда – смерть где-то уже совсем рядом! А хоронить-то меня ведь совершенно будет не на что! Нельзя мне сейчас умирать, никак нельзя!» – и он внимательно посмотрел сначала на безоблачное вечереющее майское небо, а затем – вдоль пыльной улочки, как будто и там, и там опасался увидеть злейшего врага рода человеческого. Но и небо, и дальний конец улочки пока выглядели абсолютно пустынными, и Павел Петрович более или менее успокоенным вернулся к своим ностальгическим мемуарным размышлениям-воспоминаниям…

В эти же самые минуты другой Павел, но только – Васильевич и по фамилии Ефремов, никогда и нигде не воевавший, занимавший ныне ответственный пост главы администрации города, на территории которого доживал свой век Павел Петрович Астахов, сидел у себя в рабочем кабинете и отвечал на вопросы дотошных журналистов о планах, перспективах и о текущем моменте. Самым неприятным был именно текущий момент, выразившийся, прежде всего, в состоявшихся четыре дня назад похоронах на одном из не элитных городских кладбищ. Хоронили там неизвестно кого, но похороны сделались знаменитыми, в своем роде, на весь город. В результате этих злосчастных похорон репутация главы городской администрации получила еще одно жирное черное, дурно пахнувшее, несмываемое пятно. Похоже было на то, что репутация Ефремова, если ее расстелить на грешной земле, по площади бы не уступила безразмерной солдатской плащпалатке. Павла Васильевича утешало только то, что кроме черных и просто темных пятен, на его репутации имелось немало и пятен светлых праздничных оттенков. В общем, в конечном итоге, компромиссное душевное спокойствие городского мэра оказалось достигнутым благодаря всячески культивируемому им убеждению, что чисто внешне его репутация вкупе с совестью обладает наиболее оптимальной, для современной общественно-политической ситуации, камуфляжной раскраской. А тут еще этот внезапный и странный звонок аж из Австралии, с обещанием некоего мистера «Икс» «обязательно хорошо помочь родному городу!», возможно бы и окончательно помогшим перекрасить мэровскую репутацию в праздничный цвет. Хотя сам он пока не понимал, каким образом ему может помочь этот австралийский телефонный звонок, но великолепно развитым политическим чутьем скользкий, как угорь, мэр, безошибочно определил предстоящую свою личную крупную выгоду.

– Павел Васильевич! – вывел наяву загрезившего городского голову дотошный журналист из центральной областной газеты, давно ожидаемым всеми собравшимися на пресс-конференцию, вопросом, – Как вы можете прокомментировать вопиющий случай погребения жителя вашего города без гроба?!

«Вот сволочь!» – подумал о бестактном журналисте Ефремов, а вслух ответил на предельно ясный вопрос журналиста вопросом совершенно бессмысленным, машинально подчиняясь иезуитской привычке изворачиваться и тянуть время в щекотливых ситуациях:

– В смысле?!

– В прямом смысле, Павел Васильевич – шестидесятипятилетнего пенсионера Артема Хоржункова донесли до кладбища в гробу, взятом напрокат, а затем по свидетельству многочисленных очевидцев тело вынули из гроба, завернули в несколько слоев полиэтилена и в таком, так сказать, виде предали погребению! Как собаку, по сути! – не мог не добавить журналист.

Павел Васильевич, у которого нервы итак последние две недели плясали пляску Святого Витта в результате деятельности всякого рода проверочных комиссий, неожиданно взбесился. Внутренне, конечно, не внешне.

– Глава городской администрации, господин дотошный журналист, в конце-концов, не Господь Бог, и не может контролировать каждую мельчайшую деталь в жизни к а ж д о г о, я подчеркиваю, жителя своего города! – с трудом сдерживая себя, возбужденно заговорил мэр. – И не моя вина в том, что этого Хоржункова закопали в землю обернув полиэтиленом, как собаку! Сам, наверное, Хоржунков и виноват в том, что даже на гроб себе не заработал! Это же надо так умудриться – шестьдесят пять лет прожить и даже на гроб себе не заработать! А может он и не жил вовсе, этот самый Хоржунков, а, как у нас в народе говорят, небо коптил, а?! Кто он, вообще, такой, этот Хоржунков, господин дотошный журналист – вы знаете об этом, не успели, случайно, навести справки?!

– Бывший рабочий городского комбината химволокон, проработал там более тридцати лет, – совершенно спокойно пояснил журналист. – Пять лет назад вышел на пенсию. Умер неожиданно, скоропостижно, то есть – обширный инфаркт. Вдова обратилась за помощью в местный районный комитет по социальной защите населения, там отказали, в профкоме комбината химволокон тоже отказали. А родственников у них никаких не было – вот вам и результат. Об этом случае уже говорил «Голос Америки», над нашей областью издеваются и смеются во всем мире!

– Если бы я знал, что такая петрушка получится с похоронами этого бедолаги Хоржункова, я бы, конечно, из своего личного кармана дал вдове на покупку гроба и предлагаю закрыть эту неприятную прискорбную тему – она имеет ярко выраженный скандальный, провокационный характер! – настроение Ефремова неожиданно улучшилось после того, как он услышал от нападавшего на него журналиста о «Голосе Америки», связав эту информацию, неизвестно чем мотивируя, с недавним загадочным звонком из Австралии. – Спросите меня лучше о чем-нибудь другом, господа! И любой ваш вопрос, не касающийся темы похорон, всем нам сразу улучшит настроение – поверьте мне! – и Ефремов позволил себе улыбнуться, вызвав ответные улыбки в конференц-зале. Не улыбнулся лишь один человек – тот самый «дотошный журналист», визуально выглядевший волосатым худым, прихрамывающим на правую ногу очкариком с желчным выражением угрюмого угреватого лица. Он моментально среагировал сообразно мрачному складу своего острого ума, предвосхитив развитие ситуации в мажорном направлении, следующим вопросом:

– Как вы можете объяснить тот печальный факт, что после избрания вас на пост главы городской администрации три года назад, смертность городского населения сразу начала опережать рождаемость бешеными темпами, и сейчас ваш город по этому показателю прочно удерживает первое место по области, намного обгоняя второго призера?!

«Спокойно!» – дал себе установку Павел Васильевич, хотя кровь ему ударила в большую дородную голову с такой силой, что сидевшие перед ним в конференц-зале журналисты на несколько секунд покрылись сплошной непрозрачной темно-багровой пеленой, – «Эта сволочь не случайно под меня копает! Они ждут моего срыва, но не дождутся! Лишь бы сегодня позвонил этот австралиец Серж Кобзи, как пообещал – в десять вечера!».

– Вся Россия проигрывает сражение между рождаемостью и смертностью, господин дотошный журналист! И не думаю, что вас эта проблема интересует, как патриота России. Ваши хозяева нацелили вас на выполнение совсем других задач, науськивая вас на меня, как на законно избранного народом главу городского самоуправления! – он помолчал немного, собираясь с мыслями, и плюнув на возможные последствия, добавил: – Если бы я был бесчестным мздоимцем и казнокрадом, со мной не заключила бы договор одна старинная австралийская фирма о постоянных фиксированных поставках серьезной гуманитарной помощи для жителей нашего города!

Сергей Николаевич Кобзев, преуспевающий австралийский бизнесмен, хозяин фирмы «Икс, игрек, зет», бывший советский гражданин, десять лет назад эмигрировавший из СССР с клочка нейтральной территории, затерявшимся между Китаем и Монголией, не заезжая на Родину, в те минуты, когда мэр его родного города отражал острые журналистские атаки, стоял на бетонных плитах взлетно-посадочной полосы международного аэропорта Дарвина и наблюдал, как в тяжелые транспортные самолеты С-130 «Геркулес» грузились аккуратно сложенные штабеля гладких золотистых гробов, изготовленных из древесины открытых им когда-то деревьев.

Самолетов было два. Оба воздушных судна являлись собственностью корпорации «Икс, игрек, зет», так же, как и восемь автофургонов-десятитонников, на которых привезли в аэропорт гробы. Вокруг стоянок загружавшихся самолетов по периметру бдительно несли вахту сотрудники собственной службы безопасности корпорации, вооруженные автоматическим огнестрельным оружием. Второе внешнее кольцо охранения располагалось параллельно внутреннему с промежутком в сто метров. Над местом погрузки на высоте трехсот метров барражировали три боевых вертолета. Во избежание ненужных случайностей меры безопасности руководством корпорации были предприняты беспрецедентные.

Один самолет отправлялся в столицу России Москву, другой – в столицу амазонской сельвы город Манаус. И там, и там Кобзев подписал два контракта общей стоимостью в один миллиард долларов. Небольшая партия гробов численностью в пятьдесят экземпляров передавалась с личного разрешения Кобзева безвозмездно в распоряжение мэрии небольшого российского городка Капустограда, уроженцем которого Кобзев являлся. В личной беседе с мэром Капустограда, состоявшейся по телефону, Сергей Николаевич объяснил господину Ефремову, что обещанная гуманитарная помощь прибудет в Капустоград поздно вечером седьмого мая и лично он, Кобзев, очень хотел бы, чтобы она была распределена именно девятого мая, в День Победы, среди ветеранов Великой Отечественной Войны. Ефремов клятвенно обещал выполнить просьбу Кобзева, не удосужившись почему-то спросить о том, что именно представляет из себя любезно предложенная гуманитарная помощь. А сам Кобзев отнюдь не вкладывал утонченный цинизм в затеянную им гуманитарную акцию, совершенно справедливо предполагая, что лучшего подарка больным старым и нищим российским ветеранам (хотя бы крохотной частице их, как произошло в данном конкретном случае) придумать трудно. Объяснять же по телефону за много тысяч километров мэру Ефремову о главной уникальной особенности даримых ветеранам гробов из гладкой золотистой ароматной древесины, представлялось делом во всех отношениях нелогичным и, главное, неблагодарным. То есть то обстоятельство, что стоимость каждого отдельно взятого гроба, производимого в цехах, разбросанных по всему свету, многочисленных мебельных фабрик «Икс, игрек, зет», колебалась под влиянием, сопутствующих заключению сделки обстоятельств, от пяти до пятидесяти миллионов долларов, должно было по мысли Кобзева остаться коммерческой тайной для мэра Капустограда. В противном случае, мэр обязательно оказался бы выбитым из нормальной нервно-психической колеи и мог бы натворить каких-нибудь глупостей околокриминального характера.

Семьдесят пять гробов, под строжайшим секретом от прессы и широкой общественности своей страны закупаемых бразильским правительством, оплачивались в полном объеме – на территории Бразилии у Сергея Николаевича Кобзева не проживало ни земляков, ни знакомых, ни родственников.

Было уже очень поздно, на небе высыпали звезды, засияла полная луна, дядя Паша опять вышел посидеть на скамейке после вечернего чая, подышать свежим воздухом, что говорится, на сон грядущий. Да и какой там, честно говоря, был уже сон – последние недели он обычно ворочался до рассвета на своей узкой панцирной койке в душной комнатке, пропахшей лекарствами и другими специфическими обонятельными ингредиентами, неопровержимо доказывающими, что комнатка эта – обиталище очень старого и очень больного человека. И, если ночи выдавались теплыми, как, например, эта, Павел Петрович с удовольствием растворял свое безмерное одиночество в романтическом свете луны и звезд, среди сонма таинственных ночных шорохов и вздохов. Ночь нивелировала и маскировала все дефекты мироздания, создавая иллюзию всеобщей гармонии. Зрелище мириадов звезд, индифферентно мерцающих в черно-синем небе, подводило окончательную черту под целой серией логических умозаключений, доказывающих истинность утверждения о суетности кипения человеческих страстей, особенно – в душе и уме отдельно взятого человека, к тому же больного и старого, и никому не нужного. «Нужно твердо поверить, что после смерти ты превратишься вот в такую вот звезду на ночном небе и умирать тогда будет совсем не в тягость!» – часто думал дядя Паша, глядя на звездное небо во время своих ночных посиделок на скамейке, отдавая, тем не менее, отчет, что подобная формулировка может послужить утешением лишь для слабоумных и всю невыразимую прелесть земного существования ничто не сможет заменить ни в каких иных мирах.

Сильная боль, внезапно возникшая в области сердца, грубо напомнила Павлу Петровичу о крайней отвлеченности его космических фантазий, вернув на землю – к пропахшей лекарствами душной каморке и солдатской панцирной кровати, на которой, судя по всему, и окоченеет его худое изболевшееся тело. У изголовья кровати стояла убогая фанерная тумбочка, несколько лет назад выкрашенная голубой краской. В верхнем выдвижном ящичке тумбочки хранилось сто тринадцать рублей – весь наличный капитал ветерана, которого, по его мнению, должно было хватить на льготный ветеранский гроб. В венках он сомневался – городской Совет ветеранов действовал в последнее время неэффективно, а на родню он не надеялся. Родне – снохе, брату снохи и ее родителям он давно уже был чем-то вроде кости в горле, и смерти его они бы, чего тут греха таить, только бы порадовались. Подумав об этих людях, Павел Петрович невольно поежился – ощущение на душе получилось слишком зябким, как если бы в душу ему по какому-то трагическому недосмотру вползли холодные болотные гадюки, покрытые черной скользкой чешуей.

«Не расслаблятья!» – дал себе приказ гвардии старший сержант в отставке, кавалер ордена Боевого Красного Знамени Павел Краюшкин и попытался сосредоточиться исключительно на мыслях об Амазонке. О том, как, наверняка, божественно красиво отражаются по ночам те же самые звезды, которые он видит сейчас, в черных водах огромной реки, на берегах которой ему так и не суждено было побывать.

В конце улочки послышались чьи-то шаги и возбужденные нетрезвые голоса – это внучка Маринка с приятелями возвращалась после дискотеки. Павел Петрович внутренне подобрался и постарался сделаться как можно незаметней на своей скамеечке.

Они и вправду его не заметили – Маринка и ее парень. Как раз шальная туча закрыла луну, и улочку накрыла непроглядная тьма, да и от Маринки с ее ухажером за три метра перло спиртным – какой-то дешевой бормотухой. Они встали возле калитки совсем рядом с притаившимся дедушкой, почти переставшим дышать, и принялись громко взасос целоваться. Маринка, правда, нужно отдать ей должное, вроде как отпихивалась обеими руками, с придыхом приговаривая, как водится в подобных наибанальнейших случаях:

– Перестань, перестань, Коля! Ну же прекрати, а то я обижусь!

– А пойдем к тебе! – не переставая лапать девушку, предложил пьяный Коля, – В твою комнату!

– В какую это мою комнату?!

– Ну ты же говорила, что у тебя своя комната скоро будет!

– Это мамка мне пообещала дедову комнату отдать, когда тот помрет!

– Он еще не помер?! – дыбыловато хихикнув, спросил Коля.

– Все еще небо коптит, за…л уже в доме всех! – в голосе внучки Павел Петрович с горьким удивлением различил настоящую тяжелую злобу, – Дядька говорит нам с мамкой, чтобы мы широко «варежку» не разевали – дед еще всех нас переживет!

«Лучше бы я умер до того, как услышать такое от родной внучки!!!» – заметался под сводами черепа Павла Петровича вопль боли и возмущения. Он сумел не застонать и не охнуть, лишь схватился рукой за левую сторону груди, чтобы ощутить и почувствовать, как сократится его сердце последний раз в жизни, протолкнув вверх по аорте к задыхающемуся без кислорода головному мозгу заключительную порцию остывающей крови…

Алинкейро Пигос Орельяна – профессиональный охотник на анаконд, которому вчера исполнилось восемьдесят два года, ветеран Второй мировой войны, затушил лампу на столе и вышел из комнаты на открытую веранду ветхого бунгало, в котором он прожил последние сорок лет своей жизни. Облитая жидким серебром лунного света сельва встретила старого змеелова и рыбака привычными звуками своей ночной жизни, включающими в себя широкий реестр голосов от тонкого дисканта певчих пичуг до грозного рева ягуара. Концентрированные медовые запахи распускавшихся цветов знаменитого душителя деревьев лианы апуизейро причудливо перемешивались со сладковатым ароматом гниения многочисленных растительных и животных останков, сплошным ковром устилавшим поверхность почвы между древесными стволами; свежая прохлада, поднимавшаяся от поверхности большой лесной протоки, протекавшей буквально в двух метрах от ступенек, ведущих на веранду бунгало Орельяно, сталкивалась с воздушными потоками влажной жаркой духоты, спорадически струившимися из непролазной лесной чащи, отдающей по ночам переизбыток солнечной энергии, накопленной в течение дня.

Примерно в полутора милях на юг от бунгало старика Орельяно, протока впадала в Амазонку. На север, сквозь зеленое царство сельвы, протока уходила миль на восемь до водоема, из которого и вытекала – большого озера, где в мелких прибрежных водах водилась целая уйма капибар, на протяжении многих лет являвшихся для старика и его семьи постоянным источником вкусного свежего мяса. Сейчас семьи у Алинкейро Пигаса уже не было, он доживал остаток отпущенного ему судьбой времени наедине с живьем пожиравшим его раком мочевого пузыря, проводя дни в ловле и заготовке мяса и кожи анаконд и кайманов, а ночи – в напряженном ожидании истинной хозяйки амазонских вод – Боуины. Где-то неделю назад в ночь молодой Луны он как-будто слышал неподалеку ее характерный ужасающий вой. Всем коренным жителям амазонского бассейна хорошо было известно, что, чудовищных размеров, анаконда Боуина рано или поздно приплывает к одиноким, больным, беззащитным старикам и жадно высасывает из них жизнь. Алинкейро свято верил в способность Боуины в ночи периода ущерба Луны принимать облик заколдованной ладьи с поднятыми и надутыми даже при полном безветрии парусами. Ладья эта светится неживым бледно-зеленым светом, оставляя после себя кильватерную струю, состоящую из искрящейся пены. Вот и сейчас, затушив лампу в доме, Алинкейро вышел в прохладные объятия ночи понаблюдать за посеребренными луной водами протоки – не начнут ли закручиваться на их поверхности подозрительные бурунчики и водовороты. Но нет – все казалось спокойным, только крупная рыба порой сонно шевелила хвостовым плавником, отчего слышался слабый плеск, и по воде расходились круги. Да где-то вдалеке вверх по течению тишина ночи время от времени грубо распарывалась громким хрюканьем выплывшего на охоту каймана. А, возможно, что спокойствие казалось обманчивым, и, обычно молчаливый во время охоты, кайман оказался выбитым из равновесия каким-то неожиданным, чуждым родным джунглям, фактором, что и заставило осторожное пресмыкающееся тревожно и яростно начать хрюкать.

Старик неподвижно замер, внимательно к чему-то прислушиваясь – где-то далеко на юге ночь родила еле заметный пока звук, возникший высоко – под самыми небесами. Участок леса, предположительно росший вокруг только что хрюкнувшего каймана, вдруг разразился целым хором истошно-пронзительных голосов – это почему-то пробудилась от крепкого ночного сна стая обезьян-уакари. Вслед за обезьянами энергично начали перекликаться многочисленные птицы. Там, в сельве появился кто-то чужой, какой-то чужой человек, который имел веские основания скрываться, как безошибочно определил опытный следопыт и бывший воздушный десантник Орельяна. Брови старого рыбака нахмурились – восемнадцать лет назад точно такие же невидимые в ночной темноте незваные гости, оказавшиеся бандой уголовников, нанятых его основным конкурентом по промыслу анаконды, вырезали всю семью Орельяна. Самого Орельяны тогда не оказалось дома. Спустя месяцы он ухитрился убить их всех, включая конкурента, но на душе ему почти ни насколько не сделалось легче, и он навсегда удалился жить в сельву, стараясь пореже встречаться с людьми.

А между тем, небесный звук, неумолимо приближавшийся с юга, сделался совершенно отчетливым и Алинкейро понял, что это достаточно низко летит большой реактивный самолет. Аэропортом назначения самолета мог быть только Манаус, находившийся в пятидесяти милях к западу от его бунгало. Алинкейро не мог, разумеется, знать, что это снижается перед посадкой в аэропорту Манауса транспортный «С-130» с грузом Чудо-Гробов на борту, принадлежавший транснациональной корпорации «Икс, Игрек, Зет». Зато об этом прекрасно были осведомлены боевики из известной перуанской террористической организации «Сендера Луминоса», притаившиеся неподалеку от ветхого бунгало Алинкейро Орельяно. Они знали, что самолет на несколько секунд окажется не особенно высоко прямо над ними в чистом небе, не загороженном непроницаемым зеленым пологом сельвы и поэтому трое из них держали наготове переносные ракетно-зенитные комплексы американского производства «Стингер»…

Дядю Пашу парализовало минут через пять после того, как разняли пьяные объятия и наконец-то расстались Маринка с Колькой и каждый из них пошел спать к себе домой. Его еще живого обнаружили на скамейке соседи. Оперативно вызванная машина «скорой помощи» довезла старика до центральной городской больницы, где он и скончался около двенадцати часов дня. Листки календаря показывали восьмое мая – канун Дня Победы. В десять вечера этого дня к товарному пирсу речного вокзала города должно было прибыть судно с долгожданным грузом гуманитарной помощи из Австралии. По инициативе мэра Ефремова церемония приема груза должна была быть обставлена самым торжественным образом и широко освещена средствами массовой информации, как-то: в газетах и на телевидении. По мнению Ефремова, после проведения запланированной гуманитарной широко разрекламированной акции, его ставки во внутригородской политической борьбе резко возрастут. Он ничуть не сомневался в предстоящем грандиозном успехе, всецело положившись на слова их бывшего земляка(!) Сергея Николаевича Кобзева, ныне одного из богатейших людей западного мира, сказавшего в заключительной части их последнего телефонного разговора буквально следующее: «Поверьте мне, господин мэр, что намерения мои чисты, глубоки и искренни в моем стремлении сделать обездоленным пожилым людям, ветеранам самой страшной войны, подарок, вполне достойный затраченных ими усилий в течении их долгой жизни, сверх всякой меры полной лишений, горя и разочарований. Эти подарки ценны не только своей крайней практичностью, но в них заложен также и глубокий философский смысл, облеченный в совершенство формы и глубину бесконечно доброго, мудрого и жизнеутверждающего содержания!». «Это – новейшие памперсы?!» – не сдержался и импульсивно крикнул тогда в мембрану телефонной трубки заинтригованный мэр, но в ответ услышал лишь длинные гудки. Он выругал себя за несдержанность, надеясь, что господин Кобзев не услышал его дурацкого вопроса. Но, с другой стороны, Павел Васильевич слышал, что памперсы были изобретены в Германии специально для стариков, любивших пить много пива в барах. Ну, вот ему, то есть мэру, и втемяшилась в голову такая вот немного вздорная мысль.

В полдень, когда в отделении реанимации центральной городской больницы умер ветеран Великой Отечественной Войны Павел Петрович Астахов, мэру секретарша принесла список ветеранов ВОВ, проживающих в городе. Их оказалось шестьдесят два человека. Ефремов подчеркнул красной жирной линией фамилии пятидесяти – по числу комплектов гуманитарной помощи. Двенадцать ветеранов, не попавших в заветный список, оказались, просто-напросто, младше своих более счастливых товарищей. Павел Петрович Астахов оказался в числе пятидесяти.

Всю вторую половину рабочего дня Павел Васильевич провел в телефонных переговорах с редакциями газет, как городских, так и областных, с руководством телекомпаний, различных Советов и Комитетов. С каждым последующим звонком грудь мэра все сильнее распирало чувством гордости и не совсем адекватной эйфорией, несколько даже его настораживавшей. Другими словами, весь день мэр находился в состоянии телячьего восторга и никак не мог дождаться наступления десяти часов вечера.

В восемнадцать тридцать ему сообщили, что в город прибыла съемочная группа из Москвы, с одного из центральных каналов – Павел Васильевич прямо таки подпрыгнул в кресле от внезапного приступа настоящего экстаза, и на радостях позволил себе даже маленькую рюмочку французского коньяку, бутылка которого всегда хранилась у него в сейфе. Коньяк он пил не в одиночестве, а пригласил секретаршу, Софью Павловну – красивую, пока еще не начавшую увядать сорокалетнюю блондинку с большой тяжелой грудью, вызывающе выпиравшей сквозь тонкую ткань белой блузки.

– Я рада, Павел Васильевич, что у вас сегодня такое хорошее настроение! – с улыбкой произнесла Софья Павловна, поднося к ярко накрашенным чувственным губам маленькую золоченую рюмочку, наполненную ароматным сорокаградусным напитком.

– У меня сегодня День Рождения, дорогая Софья Павловна! – объяснил ей свое состояние мэр.

– В самом деле?! – светлые выщипанные ниточки бровей секретарши выгнулись удивленными дугами.

– Не в календарном смысле, а, как бы это выразиться поточнее, в идеологическом – я сегодня заново родился, как мэр! Вернее мое новое рождение состоится сегодня вечером на городской пристани, когда начнет разгружаться гуманитарная помощь для городских ветеранов войны. Я, кстати, официально приглашаю вас, Софья Павловна!

– Ну мне, вообще-то, по моей должности необходимо там быть – вы не находите, Павел Васильевич, а?! – выпитая рюмка коньяку подействовала моментально на секретаршу сокрушающе развратно. Павел Васильевич в воображении уже много раз раздевавший неприступную на вид Софью Павловну, не ожидал такого эффекта. Из головы мэра сразу вылетели мысли о предстоящем вечере. Лишь минут через пятнадцать после, черт знает насколько нелепо выглядевшей со стороны, неуклюжей эротической сцены, сделавшаяся тайной любовницей мэра замужняя женщина, мать двоих детей, Софья Павловна напомнила ему об этом неожиданным вопросом:

– Паша, а, что именно решили подарить нашим ветеранам эти твои австралийцы?

Павла Васильевича, которому после завершения спонтанного полового акта сделалось эмоционально холодно на душе, сильно покоробило столь фамильярное обращение к нему, но, понимая неизбежность ломки субординации после физической близости с подчиненной, он ответил, правда, откровенно сквозь зубы:

– Дорогостоящие наборы новейших омолаживающих препаратов! – и почему-то Павлу Васильевичу стало невыразимо стыдно перед этими, совсем незнакомыми ему ветеранами. Какое-то неясное тягостное предчувствие вдруг закралось в душу Ефремова скользкой тоненькой змейкой-аскаридой и приподнятое настроение его внезапно рухнуло в мрачную пропасть осознания окончательного морального падения. «Сука ты хорошая, Софья! А меня не спасет даже австралийская гуманитарная помощь!» – с горьким убеждением подумал он, застегивая ремень на брюках и стараясь не смотреть на безмятежно улыбавшуюся секретаршу, совсем не торопившуюся застегивать блузку на большой белой груди.

Бархатную черноту тропической ночи прорезала красная звезда, вылетевшая из под сплошного покрова сельвы и с шипением и свистом полетевшая наперерез гигантскому корпусу широкофюзеляжного реактивного лайнера, снижавшегося для посадки в аэропорту столицы амазонской сельвы города Манаус. У Алинкейро Пигаса, наблюдавшего за силуэтом огромного лайнера, при виде красной свистящей ракеты, устремившейся вертикально вверх с бешеной скоростью, сначала мелькнула мысль, что это в последний самоубийственный полет отправился исполинский жук-светляк, решивший поменять надоевший ему густой и влажный тропический лес на бескрайние ледяные просторы звездного неба. Но… тепловая зенитная ракета «стингер» представляла собой чересчур целеустремленный и предельно рационалистичный механизм, чтобы сеять вокруг своего кратковременного полета красивые сентиментальные грезы – через несколько секунд она ударила точно в сопло хвостового двигателя «Геркулеса». Страшный грохот, немедленно последовавший за огненной вспышкой, словно расколол небеса, испуганно вздрогнула сельва и разразилась писком, криком и ревом тысяч своих обитателей. Пораженный ужасом Алинкейро с изумлением наблюдал, как предсмертно взревевший оставшимися двигателями «С-130» тяжело завалился на бок и стал неудержимо разваливаться на куски прямо в воздухе.

– Иезус Мария! – только и мог произнести Алинкейро, машинально сотворив перед собой крестное знамение. Из зарослей сельвы, вплотную подступавших к бунгало, прямо на старика выпорхнула целая стая живых изумрудных и смарагдовых искр – настоящих жуков-светляков, перепугавшихся небесного тарарама. На поверхности протоки появилась черная голова гигантской амазонской выдры и тут же скрылась обратно – лишь специфическое волнение воды на поверхности протоки показало направление, в котором поплыла выдра. Невысоко над головой Орельяно, с шумом рассекая ночной воздух сильными крыльями, пролетела стая испуганных большеносых туканов. В небесах раздался еще один, более мощный, чем первый, взрыв и разламывающийся «геркулес» разлетелся по сторонам ослепительным праздничным фейерверком, осветив огромный участок неба над убогим бунгало одинокого умирающего старика сполохом настоящего северного сияния.

«Какая прекрасная смерть!» – бесспорно не жизнеутверждающая мысль, красноречиво свидетельствующая об упадническом настроении Орельяно, словно отражение гибельного фейерверка в ночном небе, ярко вспыхнула у него в голове, – «Почему я не оказался в этом самолете?!». И вдруг что-то совсем уж странное, не укладывающееся в рамки прежних представлений о различных типах человеческих эмоций, взволновало Алинкейро почти до слез – среди пылавших обломков самолета, рухнувших вниз, резко выделились окутанные дымкой яркого золотистого сияния продолговатые предметы одинаковой овальной формы, вызывавшие ассоциацию с огромными семенами каких-нибудь неземных растений. Обломки фюзеляжа давно уже упали в сельву, а россыпь золотых семян дружной стаей плавно закачалась в воздухе, растворяя в своем сиянии насыщенную темноту тропической ночи. Видимо, таинственный груз, перевозившийся на погибшем «Геркулесе» обладал весом, ненамного превосходившим удельный вес воздуха земной атмосферы, приближаясь по этому показателю к птичьему перу. Старику Орельяно показалось даже, что золотой узор на небесах в трех сотнях метров прямо над его головой, будет висеть вечно, но через пять минут стало ясно, что «золотые семена» все-таки медленно планируют к поверхности земли. А еще через минуту чуткий натренированный слух Алинкейро уловил, как в паре миль вверх по течению протоки заработал двигатель моторной лодки. «Это – враги!» – безошибочно определил он и инстинктивно потянулся к теплой рубчатой рукоятке крупнокалиберного «магнума», висевшего на поясной кобуре. С оружием Орельяно не расставался никогда, а особенно сейчас, в последние дни своей жизни – возможно потому, что надеялся напугать грозным видом «магнума» саму смерть, если даже она примет внешний облик Великой Анаконды Боуины и, тем самым, заставив отступиться ее от своего навязчивого намерения забрать его с собой…

Командир «Геркулеса» успел передать сообщение о катастрофе на землю и Сергей Кобзев узнал о гибели самолета и безвозвратной потере груза, обладающего многомиллионной стоимостью через пять минут после падения «С-130» в непролазные дебри амазонской сельвы. Несколько транспортных вертолетов, нагруженных вооруженными до зубов «коммандос», поднялись с базы ВВС Бразилии в Манаусе и на предельной скорости направились к месту катастрофы.

Президент корпорации «Икс, игрек, зет» получил сообщение о случившемся, сидя в своем рабочем кабинете. Несмотря на то, что стоял поздний час, Кобзев напряженно работал, разбирая бухгалтерские отчеты за последние три месяца деятельности корпорации. Работалось легко и радостно. Сквозь приоткрытые жалюзи окон в просторный уютный кабинет свободно проникали ароматы цветущих Гробовых Деревьев, чьи пышные кроны составляли основу композиции чудесного вида, открывавшегося из окон кабинета. Известие о крушении «Геркулеса» с грузом поступило примерно в два часа ночи – в самое продуктивное для работы время Сергея Николаевича. Молча выслушав краткий доклад начальника службы безопасности корпорации, президент среагировал внешне совершенно спокойно, сказав после окончания выслушанного доклада лишь одно слово: «Ясно!» и положил трубку.

Но секунд через десять зазвонил другой из десяти установленных на необъятном рабочем столе телефонных автоматов. Звонил директор аргентинского филиала корпорации, потомок немецких колонистов, осевших в Аргентине еще за много десятилетий до эсэсовской волны эмиграции, Гюнтер Литтбарски.

– В чем дело, Гюнтер? – как можно более спокойным голосом спросил Сергей Николаевич.

– Сергей Николаевич! Фабрика окружена целым батальоном аргентинской полиции, вооруженной автоматами! Над территорией Фабрики кружат два армейских вертолета! – Гюнтер Литтбарски, в отличие от своего босса, сообщил об этом голосом, совершенно, не спокойным.

– Что им нужно?

– Требуют пропустить на территорию Фабрики с целью ревизионной проверки!

– Сколько на складах экземпляров готовой продукции? – автоматически спросил Кобзев, думая совсем о другом: о том, что кто-то из чиновников высшего ранга корпорации оказался предателем, а также – о многом другом.

– Триста штук! – услышал он ответ директора аргентинского филиала. – И восемьсот – в стадии производства!

– Объявите тревогу первой степени, сами с персоналом спускайтесь в метро, (под территорией каждой из четырнадцати Фабрик Корпорации, осуществлявших производство Чудо-Гробов в четырнадцати странах мира на четырех материках, помимо обязательного мощного самоликвидаторного комплекса, имелась эвакуационная линия подземной железной дороги для экстраординарных случаев, протяженностью в пятьдесят километров, имеющей конечную станцию, как правило, где-либо в достаточно глухом лесистом безлюдном месте). Фабрику поставить на пятиминутный режим самоликвидации, предупредите об этом полицию! За последствия не волнуйтесь – Страсбургский Суд оправдает ваши действия! – и Кобзев закончил разговор с Литтбарски, позволив себе, после того, как положил трубку, улыбнуться мудрой философской улыбкой.

Немного подумав, он сделал тринадцать последовательных звонков в дирекции Ирландского, Малазийского, Непальского, Норвежского, Исландского, Мексиканского, Канадского, Чилийского, Нигерийского, Индонезийского, Филиппинского, Малагасийского и Южно-Африканского филиалов корпорации и дал те же самые четкие, не терпящие возражений, инструкции, аналогичные данной директору аргентинского филиала Гюнтеру Литтбарски.

Затем, чувствуя странное успокоение на душе, какое не появлялось у него за последние десять лет жизни, рывком поднявшись из-за необъятного рабочего стола, он подошел к высокому широкому окну и задумчиво посмотрел вниз, на плантации Гробовых Деревьев, залитых ярким лунным светом. Те из Деревьев, чьи стволы уже мягко золотились под лучами луны, считались созревшими и были готовы к эффективной эксплуатации – переработке на доски для Чудо-Гробов. Взгляд Кобзева всегда невольно задерживался на таких вот золотящихся самих собой экземплярах. Он знал, что желтый цвет в своих различных оттеночных вариациях обладает могучим психотерапевтическим эффектом и притягательную силу окраски стволов Гробовых Деревьев, по его мнению, можно было объяснить только тем обстоятельством, что позитивная терапевтическая эволюция желтого цвета достигала кульминационной точки развития именно в коре и древесине фантастических деревьев, открытых им в глухом районе Тибета. Кстати, он отправлял туда три поисковые экспедиции, и лишь третья экспедиция обнаружила ту котловину, зажатую неприступными утесами, где когда-то простой советский геолог Сергей Кобзев обрел свое второе кармическое рождение. Но заветной рощи там не оказалось – на ее месте плескались зеленые воды глубокого круглого озера, образовавшегося, вероятнее всего, в результате глобальных тектонических процессов. Это произошло восемь лет назад и тогда-то Сергею Николаевичу впервые пришла в голову мысль о невероятности стечения поразительных обстоятельств, в результате которых им были открыты Гробовые Деревья – удивительный, чисто сказочный, дар совсем не для такого несовершенного биологического вида, каким являлось человечество. С тех пор, как посаженные им семена дали фантастически быстро растущие всходы (хотя ничего особо фантастического в сверхъестественно быстром росте Гробовых Деревьев не было – такое вполне земное растение, как бамбук, росло примерно в два раза быстрее), Сергей Николаевич стал замечать в себе, ранее несвойственную ему сдержанность в поступках, мыслях и категоричности выводов. Он боялся себе в этом признаться, но ему уже несколько лет стало твердо казаться, что, некогда набрав полные карманы твердых серебристых семян в той спрятанной от мира уединенной тибетской котловине, им был обворован, на время забытый, чрезмерно утомленным Богом, отдаленный участок Райского Сада. В серебристых семенах таилась разгадка человеческой жизни и смерти, и это неожиданное открытие поставило Сергея Николаевича в полный логический и нравственный тупик. Но жизнь складывалась так, что, в конце-концов, ему пришлось пойти на поводу глубоко запрятанного в каждом человеке инстинкта самосохранения, выразившемся, прежде всего, в желании жить богато. Бывший советский геолог, по вине которого когда-то едва не разбился экспедиционный вертолет с людьми на борту, фактически бежавший из своей страны и за это, долгое время разыскиваемый ее правоохранительными органами, а ныне настоящий западный миллиардер Сергей Николаевич Кобзев, ни одного дня за последние десять лет не прожил без присутствия в душе мощного комплекса вины, связанного с полным пониманием абсолютной моральной неприемлемости продажи Чудо-Гробов за деньги. И тем более – за очень большие деньги. Ему порой казалось, что он торгует кусочками бессмертной души того неизвестного Божества, какое вдохнуло в златоствольные Деревья их чудесные свойства.

Между прочим, тогда – десять лет назад, ему пришлось пережить немало удивительных и подчас смертельно опасных приключений, прежде чем он сумел выбраться из волшебной горной котловины, на дно которой до него не ступала еще нога человека. Благодаря тысяче долларов, влюбившейся в него до беспамятства простой монгольской девушки Бурты, предусмотрительно сунутой ею под резинку трусов отважного геолога, Сергей сравнительно благополучно пересек границы трех высокогорных государств и осел, в конце-концов, в нейтральном королевстве Непал – абсолютно свободной международной экономической зоне, в ту пору еще являвшейся настоящей Меккой для туристов и бомжей со всего необъятного земного шара. Всего за двести долларов, в небольшом городишке Бахутанаравале, почти рядом с индийской границей, Сергей купил небольшое уютное бунгало, целиком выстроенное из прочных, как железо, стволов высокогорного бамбука и примыкавший к нему крохотный участок возделанной жирной светло-коричневой гималайской земли, небольшими островками встречавшейся среди восьмитысячных, вечно обледеневших и заснеженных, горных хребтов и пиков. Бунгало предприимчивого бывшего советского геолога оказалось выстроенном в очень удачном месте – на краю большой караванной тропы, ведущей к заоблачным гималайским высям. Поэтому Сергей Николаевич довольно быстро переоборудовал бунгало под небольшую гостиницу на двенадцать постояльцев. С помощью одной шустрой и симпатичной местной двадцатипятилетней уроженки, по имени Шиарга, на первом этаже импровизированной гостиницы они соорудили что-то наподобие небольшого кафе, где постояльцы и проезжающие туристы всегда могли заказать какое-нибудь специфическое шерпское горячее национальное блюдо и выпить большую кружку дымящегося, обжигающего внутренности, грога, столь необходимого человеческому организму в этих дьявольски холодных и высоких горах. Небольшой, но плодородный участок драгоценной гималайской земли щедро снабжал гостиничную кухню свежими овощами и фруктами. Темноглазая худенькая красавица Шиарга сделалась для Кобзева почти с первого дня знакомства не-то преданной женой, не-то нежной и утонченной любовницей. Во всяком случае, каждую ночь они проводили в одной постели, уделяя друг другу максимум нежности, что особенно удивляло Шиаргу. Она как-то раз, в одну из таких ночей не выдержала и сказала, предварительно одарив Сергея нежным долгим поцелуем: «Спасибо Тебе, мой любимый Сержи за то, что ты так ласков и нежен со мной, как если бы, действительно, по настоящему любил меня!». «А с чего ты взяла, что я люблю Тебя, моя крошка, не по настоящему?!» – ответил ей Сергей. «А потому что такому великану, как ты должны нравиться высокие яркие блондинки с огромными синими глазами! Как бы я мечтала родиться такой вот синеглазой блондинкой и дарить любовь такому богатырю, как ты! Но вторая часть моей мечты сбылась, а вот первая никогда не сбудется!». «Дурочка!» – рассмеялся тогда Кобзев и покрепче прижал к себе ее маленькое стройное тело, заключавшее в себе огромные запасы любви, нежности и сексуальной изобретательности. Вскоре, вот так вот крепко обнявшись, они крепко уснули и видели во снах яркие счастливые фантастические сны.

В соседней деревне за несколько километров от Бахунатаварала, жили родители Шиарги, вместе с ее несколькими младшими сестрами и братьями. Двухметровый русский, добродушный светло-русый гигант с большими голубыми глазами, Сергей Кобзев сразу им понравился, и между ними сложились теплые доверительные, вполне родственные отношения.

Но несмотря на видимость почти счастливого безоблачного существования в затерянном среди гор и облаков гостеприимном Непальском королевстве, вдали от упорно разыскивавшей его суровой отечественной Фемиды, Сергей Николаевич ни на секунду не забывал о своем недавнем странном приключении и каждый день, когда рядом с ним никого не находилось, извлекал на свет божий твердые серебристые семена, по форме напоминавшие гробики для цветочных эльфов, и подолгу пристально их разглядывал. Что-то, некое непонятное предчувствие или элементарная осторожность, тесно переплетенная все с тем же инстинктом самосохранения, удерживало геолога пока показывать семена Гробовых Деревьев даже преданной и искренне влюбленной в него Шиарге. Сергей безошибочно чувствовал глубоко спрятанный в таинственных семенах большой, можно даже сказать, грандиозный секрет и считал совершенно преждевременным кому-либо этот секрет выдавать. Но естественное нетерпение его и здоровое любопытство росли в геометрической прогрессии день ото дня, и вот однажды, когда маленькая верная ему Шиарга уехала на пару дней погостить к родителям в деревню, он наконец решился незаметно высадить пару-тройку серебристых семян на своем крохотном огородике. Знаменательное событие произошло ранним-преранним утром, когда вечные снега на горных пиках едва-едва окрасились нежно-розовым светом, а кромешная ночная темнота в горных долинах только-только начала разбавляться светло-серыми красками зарождавшегося дня. Сергей Николаевич, почти неразличимый в ранних горных предрассветных сумерках, неслышной походкой спустился в покрытый холодной росой огородик и глубоко вдавил во влажную, хорошо взрыхленную, почву твердые серебристые семена – одно в самом центре рядом с грядкой сочной желтой тибетской моркови, второе – возле северной изгороди, где росла вкусная мясистая спаржа и третье – вплотную к южной изгороди, среди зарослей сельдерея. А уже через день, когда из деревни вернулась Шиарга, то она не узнала свой собственный участок – его украшали три стройных молоденьких деревца трехметровой высоты, покрытых удивительно красивой гладкой золотой корой. Деревца, несмотря на эфемерный вид, придавали всему их крохотному участку неземной волшебный колорит, словно бы отбросив на каждую грядку по настоящему золотому блику, отчего между грядками протянулись фантастические узоры загадочных темно-фиолетовых теней, заполонивших воздух над всем огородиком сказочной атмосферой странной неземной тишины и нездешнего инфернального покоя.

– Что это, мой любимый Сержи?! – только и могла произнести остолбеневшая от изумления девушка, зачарованно разглядывая молодые побеги Гробовых Деревьев.

– Еще не знаю, – загадочно улыбаясь, не совсем ясно ответил Сергей. – Но скоро, я думаю, что все нам с тобой станет предельно ясно.

– Откуда эти сказочные деревья, мой милый?! – еще раз настойчиво спросила Шиарга Сергея, пристально глядя ему в глаза.

– Из сказки, дорогая! – совершенно серьезным голосом ответил ей Кобзев. – Это мой тебе сказочный подарок – я привез их семена из одной сказочной долины, но до поры до времени не хотел никому о них говорить. Сегодня ночью, когда над горами засияет полная луна, я расскажу тебе эту чудесную сказку – как я в ней очутился!

Остаток дня, с нетерпением ожидая вечера, Шиарга проходила сомнамбулической походкой, попеременно бросая очарованные взгляды то на стройные силуэты удивительных деревьев, то – влюбленные – на Сергея.

– Я тебя сегодня угощу традиционным праздничным ужином по шерпски! – внезапно заговорщическим голосом сообщила она ему и, выдержав небольшую томительную паузу, добавила красивым волнующим шепотом: – А потом, когда полная луна зальет весь мир серебряным светом, и уснут даже самые неугомонные птицы на деревьях, я подарю тебе настоящую ночь любви по шерпски, и ты никогда уже не сможешь меня забыть – никогда!

– С чего ты взяла, что я когда-нибудь тебя забуду, родная моя шерпочка! – нежно обняв девушку за талию, ласково проворковал ей в самое ухо Сергей Николаевич.

Затем они вместе, под чутким руководством Шиарги, готовили праздничный ужин – как специально в этот вечер у них не было ни одного клиента, и они оказались совершенно одни – наедине с распускавшимся в их огородике, незаметно превращавшемся в благоухающий сад, златоствольным волшебством.

Когда Сергей Николаевич деревянным молоточком отбивал нежное мясо молодой самки гималайского кабана, а Шиарга колдовала над приготовлением салата из молодых ростков бамбука и маринованного мяса нежных моллюсков, в изобилии водившихся в местных горных речках, им обоим послышался загадочный слабый шум, донесшийся со стороны игрушечного огородика. Когда странный звук повторился трижды, и Шиарга, и Сергей, отложив в сторону кулинарные приготовления, не сговариваясь, выбежали прямо в залитую потоками яркого лунного света прохладную гималайскую ночь и увидели, как на их чудо-деревьях с негромким торжественным треском распускаются гигантские белоснежные цветы, распространяя в ночном воздухе неповторимый тонкий аромат. И могла бы еще поклясться влюбленная пара в том невероятном явлении, что с роспуском очередного цветочного бутона, юные деревца содрогались от корней до верхушек крон, вытягиваясь при этом сразу на пятнадцать-двадцать сантиметров вверх и одновременно делаясь заметно толще по периметру ствола.

Сергей Николаевич, и его подруга стояли молча и неподвижно, с широко раскрытыми ртами, никак не менее пяти минут, лишь по истечении которых могли чуть-чуть прийти в себя и слегка расслабленной походкой вернуться в бунгало к прерванному занятию приготовления пикантного шерпского ужина. Молодость, здоровье, непреходящее ощущения счастья от присутствия рядом друг друга, аппетитные запахи готовившихся невероятно вкусных блюд, стремительно вернули влюбленных на нормальную нервную стезю. Тем более, что процесс фантастически быстрого роста Гробовых Деревьев вскоре начал казаться им обоим вполне логичным антуражем к начинавшейся ночи неземных наслаждений и сказочных чудес.

Ужин, проходивший при свечах, получился на славу, чему в немалой степени способствовали чудесные свойства местного вина. Оно приготовлялось из особого сорта грибов и обладало тонким изысканным вкусом. Своеобразный цвет грибного вина, слабо отсвечивавший в лунном полумраке красивым и необычным лиловатым оттенком, создавал у сентиментального от природы Кобзева стойкое ощущение, что он сделался персонажем одной из знаменитых сказок «Тысячи и одной ночи». Любовью молодые люди занимались до самого рассвета, и изобретательная в постели Шиарга превзошла самую себя, подарив Сергею, действительно, незабываемые впечатления.

Их только что начавшаяся чудесная сказка оборвалась на следующий день самым жестоким в мире образом – Шиаргу прямо перед воротами бунгало сбил шедший на огромной скорости тяжелый джип-«внедорожник» с мертвецки пьяным водителем-американцем за рулем. Сергей, выбежавший на поднявшийся шум увидел, что вместо красавицы Шиарги на каменистой караванной тропе лежал окровавленный кожаный мешок с выпирающими во многих местах наружу костями.

Не дожидаясь появления полиции и составления всевозможных протоколов, подчиняясь внезапному глубинному душевному порыву, он подхватил на руки изуродованный труп любимой и внес его в бунгало, плотно закрыв за собой на все засовы двери. Затем он схватил электропилу и срезал под корень самое большое из трех, бурно продолжавших расти, Гробовых Деревьев. С помощью все той же электропилы он разрезал золотистый, ароматно пахнувший, ствол на ровные тонкие доски и к вечеру сколотил из них изящный гроб, вспыхивавший под лучами, заходящего за горные вершины, низкого гималайского солнца, ослепляющим сиянием настоящего червонного золота.

Впоследствии, уже через много часов после свершившегося чуда первого воскрешения, он отдал себе отчет, что действовал в почти бессознательном состоянии – как пилил дерево, как сколачивал гроб и крышку для него и, как бережно укладывал в гроб изуродованные останки Шиарги, и как накрыл их сверху такой же изящной, как и остальной гроб, крышкой. Собственно, это трагическое событие послужило началом коренной перемены в судьбе Сергея Николаевича Кобзева, в результате которого ему пришлось вскоре срочно покинуть гостеприимное королевство Непал и очутиться через некоторое время в далекой Австралии…

Ну а пока, вечером того злосчастного дня, многочисленные родственники трагически погибшей Шиарги, включая, разумеется, и самого Кобзева, отнесли золотистый ароматный гроб с останками юной прекрасной шерпки, высоко в горы, к священной усыпальной пещере, служившей данному шерпскому клану родовым кладбищем. Постояв у входа в пещеру несколько положенных минут, вся процессия отправилась вниз в деревню, дабы приступить к обильной поминальной тризне. Никуда не пошел один только Сергей Николаевич Кобзев, в одиночестве решивший остаться на всю ночь рядом с телом любимой. Его никто не удерживал, молча отдавая дань уважения и сочувствия такому глубокому и неподдельному горю, поразившего этого славного русского в самое сердце.

А он стоял и терпеливо ждал, когда внизу окончательно затихнут шаги участников траурной процессии. И когда вокруг установилась полная тишина, нарушаемая лишь очень далеким воем волков и беспокойной возней каких-то более мелких горных зверушек и птиц, Сергей включил предусмотрительно захваченный мощный ручной фонарь и решительно вошел во мрак пещеры, где царила прохладная и сухая атмосфера хорошо проветриваемого склепа. Он легко достал из соответствующей ниши золотистый гроб с телом Шиарги и осторожно опустил его на ровный, великолепно отшлифованный, каменистый пол пещеры. Присев на корточки перед гробом, испускавшим яркое золотое сияние в полном мраке пещеры, Сергей принялся терпеливо ждать того невероятного чуда, в которое истово верил, вопреки всем законам логики, здравому смыслу и собственному, достаточно рациональному и богатому, жизненному опыту. То, чего он так ждал, случилось перед рассветом – внезапно под крышкой гроба послышался слабый скребущий звук, как если бы кто-то начал царапать внутреннюю поверхность крышки ногтями пальцев. Сергей крепко взял крышку обеими руками за края и с силой отшвырнул ее в сторону. И едва сумел удержать крик изумления – внутренность гроба до самых краев была наполнена словно бы золотистой пеной, многочисленными хлопьями переливавшейся на каменный пол пещеры, освещая ее самые дальние углы и заполняя высокие своды уже хорошо знакомым тонким ароматом. Из золотистого омута гробового ложа на Сергея не мигая смотрели огромные, широко раскрытые глаза Шиарги – живой Шиарги. И в них светились только два чувства – огромная любовь и бесконечная благодарность.

– Ты видишь меня, моя милая?! – продолжая не верить глазам своим, спросил Сергей.

– Не только вижу, но и слышу, мой любимый! – услышал он в ответ родной голос, раздавшийся как-будто из бесконечного далека.

– Ты спас меня и я тебе очень благодарна! – продолжила она. – Но я должна срочно уходить – меня ждут совсем в другом месте – в той прекрасной чудесной сказке, про которую ты мне рассказал еще только вчера… Но я там буду страшно тосковать без тебя, я вечно буду любить тебя! – она порывисто поднялась из гроба, обвила его шею своими теплыми нежными руками, жарко и томительно долго поцеловала в губы и внезапно оттолкнув его обеими руками, рыдающим голосом крикнула: – Прощай, мой любимый! Я буду приходить к тебе во снах!

Дальше что-то случилось – ослепительная вспышка золотого света больно ударила по глазам Сергея, так что он невольно должен был плотно зажмурить веки, а когда он открыл их, то увидел, что Шиарга стояла в нескольких метрах от него перед какой-то золотой дверью, висевшей словно бы в воздухе, не цепляясь ни какими петлями за более или менее осязаемые опоры. Сергей почти сразу догадался, что воскресшая девушка стояла перед вертикально зависшей в воздухе крышкой Гроба Спасения, представлявшей в эти удивительные секунды не что-нибудь, а волшебную дверь в другой мир. Шиарга повернула к Кобзеву голову, прошептала одними губами еще раз:

– Прощай, мой любимый! – и легонько толкнула золотую дверь обеими руками, немедленно плотно закрыв ее за собой. Сергей Николаевич успел заметить лишь там, в, на секунду, открывшемся дверном проеме, незнакомое зеленое небо, сверкающие розовым светом горные вершины и целое поле незнакомых огромных цветов. А она, как ни странно, нашла время еще раз повернуться к нему, перед тем, как исчезнуть навсегда и улыбнуться неожиданной загадочной улыбкой, словно в приоткрывшейся перед ней дверью в волшебный мир, Шиарга успела увидеть какой-то скрывавшийся там, более чем удивительный, секрет.

– Надеюсь – ты будешь там счастлива! – запоздало крикнул он ей вслед, сразу же вслед за этим криком потеряв сознание…Очнулся он лишь через несколько часов и в, ясно и легко заработавшем мозгу его, сложился совершенно четкий и оптимальный план дальнейших действий, связанный с наиболее эффективным способом использования фантастических свойств Гробовых Деревьев. Спустя три месяца уже была создана транснациональная корпорация «Х.Y.Z.», через многочисленные фирмы-посредники начавшая продавать Чудо-Гробы по всему свету. Сами же плантации бурно росших Гробовых Деревьев оказались наиболее глубоко законспирированным сельхозугодьем на всем Земном Шаре…

Сообщение о гибели бразильского трансфера, сознательно спровоцированное нападение с ведома официальных властей на аргентинский филиал, способствовали тому, что в голове Кобзева произошел так называемый «мысленный обвал» (выражение, широко распространенное в среде врачей-психиатров), оголивший склоны давно растущей и крепнувшей скалы убеждения в необходимости полного уничтожения всех Гробовых деревьев. «Я же, положа руку на сердце, не Господь Бог и не имею права кощунственно пользоваться его возможностями!» – подумал он, продолжая пристально глядеть на ласкающее взор золотистое сияние бурно растущих будущих матерей Чудо-Гробов. – «Трансфер в Россию будет моей последней акцией!».

Именно поэтому он распорядился уничтожить все оставшиеся тринадцать филиалов в тринадцати странах мира. И сразу после твердо принятого решения по крутым склонам его принципиально новых убеждений начали низвергаться целые потоки мыслей: мысли-вопросы, мысли-рассуждения и мысли-ответы. На вопросы он не находил правильных ответов – ответы казались непонятными и неубедительными по причине отсутствия точных формулировок в самих вопросах, на которые они были получены; рассуждения не удовлетворяли его из-за естественного отсутствия исчерпывающих знаний о происхождении Деревьев.

Гробовые Деревья представляли сплошную загадку, и невозможность разгадать хотя бы малую частицу ее мучила Кобзева, словно постоянная зубная боль. Сейчас он напряженно размышлял над тем, как воспримут его подарок в далеком родном городке и сумеют ли правильно воспользоваться Чудо-Гробами ветераны войны и труда?

На пристани речного вокзала собралось довольно внушительное сборище: съемочная группа с Первого Канала, телевизионщики из городской и областной телестудий, корреспонденты городских и областных радио и газет, несколько десятков чиновников различного ранга, и просто – зеваки, пришедшие поглазеть на широко разрекламированную заморскую гуманитарную помощь. В центре внимания корреспондентской братии находился мэр Капустограда Павел Васильевич Ефремов. На него было направлено большинство софитов и объективов, и чувствовалось, что такое пристальное внимание представителей СМИ здорово будоражило мэра. Он не успевал отвечать на многочисленные вопросы, сыпавшиеся на него со всех сторон от журналистской братии, часть из которой за поздним временем и ощутимой прохладой, веявшей с реки, была слегка, что говорится, «на взводе» и, вследствие этого за словом в карман не лезла. После животного, грубого, во всех отношениях аморального и противозаконного совокупления с дебелой сорокалетней секретаршей Софьей Павловной и немедленно последовавшего вслед за ним нервно-психического срыва, к десяти вечера настроение мэра все-таки резко поднялось и, отвечая на вопросы журналистов, он часто жизнерадостно хохотал, с удовольствием показывая окружающим четырнадцать золотых и шесть фарфоровых зубов. Кто-то очень верно, негромко, так что его никто не услышал, заметил по поводу сверкавших в полумраке поздних майских сумерек острых, крепких и дорогих зубов Павла Васильевича: «Такому палец в рот не клади!».

Где-то в половине десятого автобус мэрии подвез оркестрантов духового оркестра и руководителей городского совета ветеранов. Председатель совета семидесятипятилетний кавалер всех трех Орденов Славы красивый крепкий старик Николай Иванович Орлов подошел к мэру и, отведя его в сторонку, вежливо поинтересовался:

– А все-таки, Павел Васильевич, объясните пожалуйста: какого рода гуманитарную помощь прислали австралийцы нашим ветеранам?! Точно ли угадали они их самые насущные нужды, а то…, ну, в общем, несуразности какой бы не вышло. А то мы ведь всех предупредили – завтра у Вечного Огня вручать будем… а что вручать, и сами не ведаем!

– Не беспокойтесь, Николай Иванович, дорогой – не беспокойтесь! Это будет сюрпризом, очень приятным сюрпризом, как заверяли меня солидные люди, заслуживающие всяческого доверия!

– Вы знаете, Павел Васильевич, – обратился, предварительно немного помявшись, к мэру еще раз орденоносец Орлов.

– Что такое, Николай Иванович?

– У нас сегодня случилось несчастье.

– Какое несчастье? – участливейшим тоном спросил Ефремов.

– Умер один из наших ветеранов.

– Что вы говорите?!

– Да, к сожалению. Павел Петрович Астахов – один из старейших наших ветеранов, всю войну прошел, с июля сорок первого по май сорок пятого. И вот сегодня – обширный инсульт, общий паралич и затем смерть. И по этому поводу я хотел бы обратиться к Вам со следующей просьбой…

– Говорите, говорите, не стесняйтесь, Николай Иванович – сделаем все, что в наших силах! – клятвенно пообещал Ефремов.

– Астахов жил с родственниками жены своего покойного сына… Отношения у них складывались крайне неважные, ну, в общем, сейчас его не на что практически хоронить. А у Совета ветеранов в финансовом плане сейчас тоже не особенно… В общем, я хотел бы попросить вас о том комплекте гуманитарной помощи, который ему предназначался, каким-нибудь образом обратить в деньги, чтобы достойно похоронить заслуженного человека.

– Безусловно, безусловно, Николай Иванович! – согласился нахмурившийся Ефремов, – Все сделаем, все сделаем, чтобы не было повторения того позорного случая с этим самым Хоржунковым! Может быть, слышали?!

– Нет, не слышал, Павел Васильевич! – поспешил ответить Орлов, – Но спасибо вам большое за отзывчивость!

Пронзительный протяжный гудок, раздавшийся со стороны реки, затянутой вечерней мглой, возвестил о приближении долгожданного теплохода. Мэр и председатель городского Совета Ветеранов, как по команде повернули головы в сторону реки и сразу увидели приближавшуюся самоходную баржу.

– Наконец-то! – воскликнул Ефремов и, не сумев совладать с нахлынувшими эмоциями, звучно ударил кулаком правой руки о раскрытую ладонь левой, бодрой рысцой бросившись к пристани, на которой уже выстроился духовой оркестр. Прожекторные установки поймали в перекрестье лучей подходивший корабль, на чьей палубе смутно темнела какая-то неясная масса. «Вот она!», – вожделенно подумал о неясной массе на палубе, полагая, что это и есть гуманитарная помощь, Павел Васильевич.

Минут через пятнадцать обычной возни, связанной с пришвартовкой судна, наступила долгожданная развязка – портовый кран, при помощи чему-то ухмыляющихся матросов баржи, подцепил неясную массу, темневшую на палубе, и под музыку духового оркестра легко поднял ее высоко в воздух, чтобы перенести на пристань. Навязчивое перекрестье прожекторных лучей поймало груз с гуманитарной помощью на высоте двадцати, примерно, метров над пристанью. Оркестр, как раз играл «Прощание Славянки», когда прожектора ярко осветили аккуратно сложенный штабель красивых золотистых гробов, медленно плывущих по воздуху. «Прощание Славянки» развалилось бесформенной кучей неприятных звуков, бессмысленно выдуваемого через трубы воздуха и, лишь только умерли голоса труб оркестра, на пристани наступила гробовая, под стать, так сказать, заграничной гуманитарной помощи, тишина. Ее нарушил где-то через полминуты председатель городского Совета Ветеранов Орлов, звучно произнесший голосом веселым и злым:

– Для Паши Астахова – лучше не придумаешь!

– Суки американские! – крикнул чей-то пьяненький голосишка.

И тут сразу вышедшую из ступора толпу, как прорвало гневными обиженными выкриками почему-то антиамериканского характера. Председатель Совета ветеранов Орлов стоял некоторое время на одном месте, испепеляюще сверкая глазами на повисшие в воздухе гробы (как назло, что-то там заклинило в подъемной стреле крана), а затем, вдруг приняв какое-то решение, энергичной походкой подошел к растерянному и совершенно подавленному Ефремову, и со словами: «Ежа бы Вам через жопу родить, Павел Васильевич! От имени всех ветеранов…», широко размахнулся и врезал Павлу Васильевичу звонкую тяжелую пощечину…

Заслышав шум вертолетных винтов, Алинкейро удалился обратно в бунгало и лег там на кушетку, не став зажигать свет, решив всецело отдать себя на волю провидения. Сделав обезболивающий укол и положив у изголовья верный «магнум», он закрыл глаза и попытался уснуть, не взирая на поднимавшийся в окрестных джунглях тарарам. Обезболивающий снотворный состав подействовал довольно быстро, и сознание Орельяно провалилось вскоре в тревожное черное забытье, чья относительная тишина постоянно вспарывалась автоматными очередями и глухими разрывами гранат – в сельве, пока он спал, около трех часов длился ожесточенный бой между «коммандос» и боевиками «Сендера Луминоса» («Светлый Путь»). Но звуки боя никак не влияли, что самое любопытное, на ход и размеренность спокойного сновидения смертельно больного старика. Всю эту ночь, освещенную вспышками автоматных очередей и разрывами гранат, плавное медленное течение какой-то широкой реки, не похожей на Амазонку, уносило невесомое тело Орельяно к океану вечного забвения.

Он проснулся через несколько минут после того, как на сельву, вместе с последним раздавшимся выстрелом, обрушилась полная тишина. Ее нарушил громкий крик большого попугая, усевшегося на крышу бунгало почистить перышки. От него-то Алинкейро и проснулся, с немалым удивлением чувствуя, что на этот раз он проснулся по настоящему отдохнувшим и освеженным, как и подобает всякому человеку чувствовать себя после ночного сна. Обычная боль в паху почти не ощущалась – обезболивающий препарат, какой он употреблял, действовал, как правило, двенадцать часов, так что, возможно, ничего удивительного в отсутствии боли и не было. Он рывком поднялся с кушетки и, сняв «магнум» с предохранителя вышел из бунгало. Первое, что Алинкейро увидел, оказался прибитый к берегу прямо напротив ступенек высокого крыльца, роскошный золотистый гроб с гостеприимно распахнутой крышкой.

Силы оставили Орельяно и он медленно опустился на ступеньки крыльца, с непередаваемым выражением в глазах глядя на мирно покачивающийся перед ним на волнах протоки гроб. Острота мышления разведчика-десантника, сумевшего выжить при высадке на берега французского Ла-Манша шестого июня сорок четвертого года, ничуть не притупилась за прошедшие десятилетия, поэтому Алинкейро сделал правильный, но от этого не ставший казаться ему менее парадоксальным, вывод, что вчера ночью в небе он видел именно вот такие вот гробы, один из которых приплыл к его бунгало. Сбитый самолет вез груз гробов и сбили его, опять же, как ни крути, чтобы завладеть этими красивыми странными гробами. Прущая наружу вопиющая странность упавшего с неба гроба сразу же болезненно поразила воображение старого змеелова на подсознательном уровне. Гроб заключал в себе какой-то дорогой секрет, настолько дорогой, что из-за него сбили целый самолет, а потом в сельве всю ночь напролет длился ожесточенный бой. А раз так, то рано или поздно за гробом, приплывшим к бунгало Орельяно, явятся либо хозяева гроба, либо ночные грабители, сбившие самолет. В любом случае, особенно, если выпадет второй вариант, Орельяно оказывался в весьма незавидном положении. Он внимательно прислушался, но никаких подозрительных звуков, раздававшихся бы в окрестностях, пока не уловил. А может, просто не сумел, как следует прислушаться, не в силах отвлечься от созерцания Чудо-Гроба, невольно заставляющего девяносто процентов внимания обращать на себя.

Ничего подобного Орельяно еще не приходилось видеть и чувствовать в течение своей долгой, насыщенной событиями жизни. Внешний вид гроба пробудил в нем какое-то сильное чувство, какому он не мог подобрать определения, потому что оно было совсем новым, незнакомым, ранее не являвшимся составляющим богатой эмоциональной палитры внутреннего мира Алинкейро. Он лихорадочно пытался определить породу дерева, из которого неизвестные талантливые мастера сколотили такого симпатягу, но мягко золотившаяся под лучами утреннего солнца древесина таинственного гроба не давала ему никакого намека на правильный ответ. «В сельве такое дерево не растет!» – уверенно самому себе сказал Орельяно, – «Такое дерево вообще нигде не растет!»

Прошло минут восемь-десять после начала знакомства, и Орельяно твердо решил: «Этот Гроб – мой! Он достоин того, чтобы в нем покоились останки человека!». Чудо-Гроб вызывал чувство умиротворения и покоя, теплой волной разливавшееся по доброй широкой душе Орельяно, впервые за последние несколько месяцев заставив его не думать о скорой неминуемой мучительной смерти, с бессильной яростью и безнадежным отчаяньем обреченного. Вспышка необъяснимого оптимизма ярко осветила мрачнейшие перспективы недалекого будущего, показав Орельяно призрачную сущность инстинктивного страха человека перед смертью и саму, по сути, призрачную сущность смерти, как таковой. «Смерти нет!!!» – победно и радостно захотелось закричать Орельяно. – «И лучшее этому доказательство – приплывший ко мне сегодня на рассвете в гости чудесный гроб из золотого дерева, растущего в Райском Саду! Его нужно срочно куда-то спрятать – другого такого шанса у меня уже не будет!»

Алинкейро даже не показалось странным – почему простое созерцание золотистого гроба вызвало в душе и голове такую эйфорию, целый, можно сказать, вихрь эйфорий, перевернувший с ног на голову все его прежние представления о моральной атмосфере заката человеческой жизни. Из невидимых пор древесины Гроба сочился солнечный свет, перемешанный с медом, распространявшим вокруг аромат индийской ванили, чуть-чуть разбавленной горечью кайенского перца.

За спиной Орельяно послышался характерный лязг передергиваемого затвора огнестрельного оружия. Он оглянулся и увидел двух молодых мужчин в камуфляжных комбинезонах, державших в руках автоматы «Калашникова». По некоторым признакам Орельяно догадался, что неизвестные мужчины не принадлежали к «коммандос» и, скорее всего, сейчас уничтожат его раковую опухоль вместе с ним самим при помощи короткой меткой очереди. Он незаметно потянулся за «магнумом», ничуть не надеясь, что сумеет выстрелить раньше своих врагов…

Стационарный «Бетакам» государственной областной телестудии позволил десяткам тысячам телезрителей вдосталь полюбоваться на беспомощно повисшую в воздухе связку австралийских гробов для ветеранов Великой Отечественной, показанных крупным планом в разных ракурсах. Иногда вместо гуманитарных гробов весь экран целиком заполняло налитое кровью, злое и растерянное лицо главного «виновника торжества» – мэра Капустограда, Павла Васильевича Ефремова. Он, кажется, постоянно порывался что-то сказать, но его либо никто не хотел слушать, либо ему совершенно нечем, в словесном плане, было поделиться с телезрителями. На душе у мэра, конечно, накипело. Накипело черт знает чего и сколько, и поговорить ему очень хотелось – отматерить хотелось страшно какого-нибудь своего личного злейшего врага, замечталось вдруг заветно плюнуть в подлые бессовестные глаза этого самого Кобзева, подстроившего или, лучше сказать, подложившего ему, Павлу Васильевичу такую чудовищную свинью!!! «Ой, дур-рак-к!!! О-о-й, дур-рак-к!!!» – горько сетовал на собственную политическую близорукость, недальновидность, непригодность Павел Васильевич. Он видел перед собой множество злорадно ухмылявшихся в открытую лиц, в частности – ехидную рожу этого очкарика – «господина дотошного журналиста», среди них только одно, густо намазанное не особенно дорогой косметикой, лицо секретарши Софьи Павловны выражало неподдельное сочувствие. Но сочувствие ее ничего, кроме раздражения, не вызывало у Павла Васильевича, и он метался по пристани, как затравленный свирепыми таежными волками вепрь или, как «последняя падла» (так он сам о себе выразился в приватном ночном разговоре, состоявшимся спустя несколько часов между ним и Софьей Павловной в его рабочем кабинете), на каждом шагу натыкаясь полусумасшедшим взглядом на эти проклятые гробы, упрямо продолжавшие висеть в воздухе над головами собравшихся горожан, в качестве отягчающего вещественного доказательства деловой некомпетентности главы городской администрации. Тут еще и вертелся, и не ускользал из памяти неприятный еж, которого от души посулил Павлу Васильевичу председатель городского Совета ветеранов Орлов. Наверное, все-таки, самым трудно переваримым из всего этого скандального мероприятия выглядел более чем определенный, до предела жесткий, демарш, предпринятый всегда таким лояльным уравновешенным человеком, каким по праву считался Николай Иванович Орлов. С ним у Ефремова никогда не возникало конфликтов. Хотя и особой какой-то горячей симпатии тоже не было. Имели, короче говоря, место, ярко выраженные нейтральные отношения – городской Совет ветеранов и городская администрация существовали, не замечая друг друга, исключительно, разумеется, по вине главы администрации, которому никогда не хватало времени на рассмотрение нескончаемых и неразрешимых проблем городских ветеранов. Павел Васильевич, как человек более или менее дальновидный, предполагал, конечно, что когда-нибудь ему придется вступить с Советом ветеранов в состояние конфронтации, и в глубине души он всегда лелеял мечту каким-нибудь неожиданным деянием исключить возможность наступления подобной ситуации. Именно поэтому он и ухватился с таким жаром за предложение господина Кобзева с его гуманитарной помощью. Но в самых мрачных снах не могло привидеться мэру Капустограда то, что произошло между ним и Орловым.

Не меньше Ефремова переживал случившееся и сам Николай Иванович Орлов. Сразу после краткого, но бурного и красочного объяснения с мэром, он впал в ступорообразное состояние и, остановившись посреди пристани прямо под неподвижно парившим в воздухе штабелем гробов, задрал благообразную седую голову кверху и, словно оцепеневший кролик перед голодным удавом, принялся буравить облитые жидким золотом прожекторного света гробы неподвижным, ничего не выражающим, взглядом, в глубине которого, если, однако, хорошенько вглядеться, можно было заметить отлично замаскированный суеверный ужас.

Между прочим, очень скоро выяснилось, что Чудо-Гробы заставили смотреть на себя внимательно, не отрываясь, не только лишь одного председателя городского Совета ветеранов, но и многих других людей – против их воли, вследствие чего на пристани сделалось намного тише и спокойнее, чем еще каких-нибудь несколько минут назад. И сразу вдруг выяснилось, что в природе, оказывается, давно уже собиралась гроза – вдали, у кромки горизонта полыхнуло ослепительное оранжево-голубое зарево, с запада прилетел мощный порыв влажного свежего ветра и под аккомпонемент низких громовых раскатов качнул висевшие на металлическом тросе Гробы. Отчего они со скрипом закачались из стороны в сторону, напомнив наиболее продвинутым в Вере горожанам чудовищный маятник Времени, неумолимо отсчитывающий строго регламентированные секунды жизни, отпущенные Создателем каждой земной твари, включая человека.

Сразу после молнии и грома в воздухе запахло озоном с примесью незнакомого, но довольно тонкого и приятного экзотического аромата.

– Наверное, эти гробы – из древесины эвкалиптов, как вы думаете, Николай Иванович? – вывела Орлова из оцепенения неожиданным вопросом его заместитель старушка – божий одуванчик, Скаредникова Екатерина Ивановна. – Их же нам прислали, если я не ошибаюсь, из самой Австралии. Мне кажется, что они с нами очень некрасиво поступили. Если уж они вправду решили проявить настоящую заботу о наших ветеранах, могли бы прислать что-нибудь другое.

– Что, например? – против воли вовлекаясь в разговор со Скаредниковой и не отрывая взгляда от Гробов, машинально спросил Орлов.

– Ну не знаю! – несколько раздраженно ответила Екатерина Ивановна, – Сувениры бы какие-нибудь – плюшевых мишек-коала или кенгуру, утконосов там прислали бы. Пустяк, казалось бы, а настроение старикам бы поднялось! Ну не гробы же присылать, в самом-то деле, Николай Иванович! – возмущенно закончила раздухарившаяся старушка.

– Ой, Катя – ты-то помолчи, ради Бога! – с внезапной злостью оборвал Скаредникову Николай Иванович, – Может обычай у них там такой в Австралии – признаком самого хорошего толка считается подарить на день рожденья старому человеку дорогой, добротно сколоченный гроб!

Екатерина Ивановна испуганно выпучила на председателя близорукие глаза и молча принялась пережевывать и глотать рвущиеся наружу скользкие мятно-горькие карамельки слов обличения и справедливого бичевания.

– Эти гробы нам прислали не случайно, Катя! – почти спокойным тоном вдруг доверительно сказал ей Орлов, – Мы еще из-за них наплачемся! Паша-то Астахов неспроста крякнул, ой – неспроста! – Николай Иванович опустил голову и смачно сплюнул себе под ноги.

Тут опять молния полыхнула, ярко осветив растерянно-изумленные лица людей, молча рассматривавших Гробы. Небо, казалось, раскололось пополам прямо над головами собравшихся. Новый порыв ветра качнул штабель с гробами по еще большей амплитуде, чем в прошлый раз. Что-то там сдвинулось – в штабеле, опасно накренилось, блеснуло дугой изломавшегося отражения луча прожектора и от штабеля медленно, как бы нехотя, отделился один из Гробов. Он лениво перекувыркнулся в воздухе, щеголевато и даже чуть кокетливо сверкнув на прощанье в перекрестье прожекторных лучей великолепной полировкой изящных обводов и плавно, по вращательной траектории, как если бы весил чуть больше атмосферного воздуха, опустился на щербатый заплеванный асфальт пристани, прямо под ноги Николая Ивановича Орлова, издав при этом глухой стук.

Николай Иванович наклонился, взял Гроб за угол двумя пальцами и попытался приподнять или сдвинуть его с места. Но у него ничего не получилось.

– Тяжелый какой! – с удивлением произнес председатель Совета ветеранов, – А по воздуху спланировал, что твоя пушинка.

– Екатерина Ивановна! – выпрямился Николай Иванович, оставив в покое Чудо-Гроб и официальным голосом обратился к Скаредниковой, – Этот гроб мы подарим Паше Астахову, он ему сейчас очень кстати, а остальные публично сожжем. И позаботьтесь о том, чтобы мероприятие это оказалось широко освещенным средствами массовой информации.

– А когда вы планируете… сжечь?

– Завтра – Девятого Мая, прямо на митинге. Это будет наш ветеранский ответ всем тем, кто хотел бы поскорее увидеть нас в гробу! И завтра же выставим тело Павла Петровича Астахова в нашем клубе для прощания. Сейчас собирай всех активистов и вместе с этим гробом едем к нему домой, пока Пашу там не выкинули в выгребную яму от нетерпения поскорее занять жилплощадь покойного! – последние слова он, правда, процедил сквозь зубы, так что Скаредникова не расслышала про выгребную яму и жилплощадь.

– А остальные гробы… мы, что – так их и оставим здесь? – растерянно спросила Скаредникова.

– Это уже проблемы Ефремова – он обязан обеспечить доставку их, как гуманитарную помощь, в помещение Клуба Ветеранов! – сухо объяснил старушке Николай Иванович.

Они быстро уехали на стареньком «ПАЗике», предварительно погрузив гроб с помощью штатных грузчиков Совета ветеранов из числа самих же, наиболее хорошо сохранившихся, ветеранов.

Примерно через пять минут после их отъезда, новая молния ударила прямо в штабель Чудо-Гробов, продолжавших беспомощно висеть на тросе лебедки портового крана, окончательно вышедшей из строя. Эффект прямого попадания молнии получился потрясающим – гробы моментально окутались сверкающим облаком зеленых искр, а затем вспыхнули ярко-голубым гудящим пламенем. Испуганная толпа хлынула прочь с пристани. В начавшейся давке оказалось сбитыми с ног несколько пьяных и просто хилых человек, в их числе оказался личный враг Ефремова «господин дотошный журналист» – ему растоптали очки и случайно сломали пару ребер.

Никуда не побежали только, продолжавший оставаться в состоянии тяжелейшего двигательного и мыслительно-логического ступора, мэр города Павел Васильевич Ефремов, преданная ему Софья Павловна и четверо членов съемочной группы Первого Канала, не захотевшими упустить случая отснять сенсационные кадры. К их числу, по квалифицированному мнению руководителя группы, несомненно, следовало отнести и безумные глаза, стоявшее дыбом каре густых волос на голове, мертвенно-бледную с явственным синеватым отливом кожу широкощекого лица Павла Васильевича Ефремова – нетипичный портрет современного российского руководителя среднего провинциального масштаба, мужественно переживавшего критические дни своего, если так можно выразиться, политического либидо. Ефремова снимали и крупным планом, и общим, где разрешающий фокус объектива «Бетакама» фиксировал мэра на фоне роскошных австралийских гробов, полыхавших неугасимым голубым пламенем.

– А вы – молодец! – неожиданно подошел и сказал Павлу Васильевичу в большое мясистое волосатое ухо руководитель съемочной группы Первого Канала.

– Что, простите?! – тревожно встрепенулся Ефремов, не способный пока что-либо ясно соображать.

– Я говорю, что вы – молодец! – повторил тележурналист и далее подоходчивей пояснил свои слова: – Необычные ситуации порождаются нестандартным стилем руководства! А я слышал про вас, что именно вы были инициатором всего этого мероприятия! – улыбающийся беспечный журналюга повел вокруг себя рукой. А вокруг повсюду в черноте ночного воздуха вспыхивали голубые зарницы, отражавшиеся на оконных стеклах здания речного вокзала, хозяйственных служб и в иллюминаторах пришвартованных к пирсам пассажирских теплоходов. Хлынул сильный ливень, никак не отразившийся на интенсивности горения штабеля Чудо-Гробов.

Зато холодный небесный душ отрезвляюще подействовал на мэра Ефремова – четко чеканя слова он дал короткий исчерпывающий ответ на навязчивые двусмысленные комплименты московского тележурналиста:

– Я искренне сожалею, что не сгорел вместе с этими гробами!…

Золотистый ароматный Чудо-Гроб с телом Павла Петровича Астахова утром следующего дня был выставлен в просторном фойе Клуба Ветеранов. Сноха и ее родственники ничуть не возражали против предложения приехавшего накануне поздно вечером к ним домой председателя городского Совета ветеранов Орлова забрать тело покойного в Клуб Ветеранов и все хлопоты, связанные с организацией похорон, взять на себя. Орлов во время беседы с родственниками Астахова старался придерживаться подчеркнуто официальной манеры общения, с трудом сдерживаясь, чтобы не показать неприязнь к этим людям. Деньги на похороны никто из них не предложил, похоронного костюма – тоже, а Орлов не стал спрашивать, чтобы лишний раз не унизить общую городскую ветеранскую гордость и без того, как считал Орлов, значительно пострадавшую аж на международном уровне в связи с этой «бля…ой гуманитарной помощью».

Обмыли тело Павла Петровича в бане частного дома, где одинокой классической вдовой проживала Екатерина Ивановна Скаредникова. Там же обрядили покойника в более или менее приличный костюм, оставшийся от мужа Скаредниковой, умершего двадцать лет назад в результате отравления грибами, и отвезли в клуб.

Было девять часов утра, когда Орлову сообщили о том, что вчера произошло на пристани после их отъезда. Удивительно, но известие о гибели сделавшихся вчера ему ненавистными гробов от небесного огня, нисколько не обрадовали председателя Совета ветеранов, а напротив – как-то болезненно поразили. Особенно неприятно Николаю Ивановичу оказалось услышать о том невероятном факте, что гробы горели до самого рассвета, то есть – не менее шести часов, несмотря на сильный продолжительный ливень и усилия вызванной, в конце-концов, пожарной машины, и, что самое плохое, по единодушному свидетельству находившихся там очевидцев – в них кто-то совершенно явственно громко и отчаянно стонал и плакал, как будто моля о спасении. Якобы находившийся там и слышавший эти ужасные стенания городской мэр Ефремов сделался совершенно седым, а двадцатилетняя девушка – ассистент оператора, входившая в состав съемочной группы Первого Канала упала в обморок. Не потерял присутствия духа на фоне разразившейся «гуманитарной» катастрофы, лишь насквозь прожженный профессиональным цинизмом руководитель этой самой группы, внешне фатоватый и развинченный, Сергей Топляков, во всеуслышание заявивший, что «своим репортажем он себе сколотит не меньше миллиона!».

Расстроенный и «внутренне разбитый» (так он сам определил свое моральное и физическое состояние) Николай Иванович спустился со второго этажа здания клуба, где находился его рабочий кабинет, вниз в фойе к гробу Паши Астахова. В фойе было еще пусто, и Николай Иванович констатировал этот факт с большим облегчением – ему так хотелось побыть наедине со старым товарищем, чьи проблемы он всегда особенно близко принимал к сердцу, уважая его редкие человеческие качества и зная, насколько жестоко и несправедливо поступала с ним судьба, особенно – в последние годы. И вот – пришел конец. Николай Иванович тяжело опустился на стул возле изголовья гроба и внимательно посмотрел на умиротворенное лицо покойного. На лице не было видно никаких признаков тяжелых физических страданий, лишь отпечаталось навеки выражение изумления, как и бывает обычно при скоропостижной кончине – в результате катастрофы сердца или мозга. Николай Иванович знал, что Астахову еще при жизни был поставлен диагноз: обширный инсульт. Ввиду очевидности причин смерти и переполненности городского морга его не стали вскрывать и, наверное, поэтому он и выглядел, как живой. Это Орлов поймал себя на такой мысли, что покойный Паша Астахов внешне выглядел вполне неплохо, больше походя на спящего, чем на мертвого. Да и гроб, в котором он лежал, не производил соответствующего впечатления, какое обычно производят гробы на психику всякого нормального человека. Честно говоря, Николай Иванович удивился своему душевному настрою и тому необъяснимому, в целом – не печальному кавардаку, что царил у него сейчас в голове.

К счастью вскоре начали подходить ветераны и молча рассаживаться вокруг гроба на заранее расставленных стульях. Звон их многочисленных медалей и, приглушенные необходимостью проявлять дань уважения к усопшему, голоса постепенно заполнили просторное помещение фойе. Настроение, несмотря на праздничный день, царило подавленное – зловещая тень загадочных австралийских гробов нависла дамокловым мечом над нормальным психическим состоянием ветеранов Второй Мировой из российской глубинки. И сейчас их внимание больше приковывал не Паша Астахов, а Чудо-Гроб, в котором покоились его останки. Гроб, несомненно, представлял собой шедевр столярного искусства и, помимо воли, вызывал у ветеранов необъяснимое в данной ситуации чувство, если не тихой радости, то глубокого удовлетворения, сладкой теплой патокой разливавшегося по полостям добрых и широких ветеранских душ. А к Павлу Петровичу Астахову, имевшему честь и удовольствие лежать в таком чудесном гробу, все без исключения ветераны через несколько минут после своего прихода в фойе Клуба начинали испытывать хорошую здоровую белую зависть. Они не понимали и в принципе не могли себе представить, что чувство зависти и тихая радость в душах порождаются тем парадоксальным, упорно не замечаемым ими фактом, что бледно-желтые кожные покровы лица покойника и кистей его рук, сложенных на груди, медленно, но верно приобретали слабую розовую окраску. И уж точно никому не было вдомек, что чернота, заполнившая вчера в полдень голову дяди Паши стала разбавляться слабым, пока еще сумеречным светом отражения, неумолимо приближавшегося второго рождения – вопреки пяти основным философским законам устройства человеческой вселенной. Золотистый сладкий сок Гробового Дерева продолжал свою циркуляцию в толще древесины Чудо-Гроба, неторопливо создавая внутри его стенок нужную атмосферу, распространяя вокруг, вне стенок, тонкий, незнакомый людям, но радостно их будораживший, аромат…

И совсем не случайно, уже почти полностью испорченная, морально разложившаяся семнадцатилетняя Марина Астахова, убиравшаяся вместе с подружкой в комнате умершего деда, вдруг неподвижно замерла, изумленно расширив распутные зеленые глаза, явственно увидев привидение деда, стоявшего в углу комнаты и строго грозившего ей пальцем. Не завизжала она «дурнинушкой» лишь потому, что глаза деда, несмотря на грозивший ей указательный палец правой руки, смотрели ласково и добро. Зажмурив глаза, она потрясла головой, и привидение исчезло…

Возможно, что нечто подобное – непонятное ураганное смятение, испытал примерно в те же минуты и Павел Васильевич Ефремов, закрывшийся у себя в просторном служебном кабинете, и велевший Софье Павловне ни с кем его не соединять и никого к нему не пускать. Он только что закончил телефонные переговоры с Австралией, и они главу администрации Капустограда расстроили гораздо больше, чем утренний звонок губернатора области, попросту обматерившего Ефремова. А Сергей Николаевич Кобзев не матерился даже тогда, когда Ефремов обвинил земляка-миллиардера в проведении широкомасштабной циничной диверсии, направленной против родного города, всей России, ее золотого морального фонда – ветеранов Великой Отечественной и лично против него, Павла Васильевича. Затем, более-менее успокоившись, Ефремов рассказал, не опуская никаких подробностей, о странном случае, происшедшем вчера вечером на городской пристани, сопроводив описание ударившей в штабель Чудо-Гробов молнии едким замечанием: «Сам господь Бог, видимо, возмутился всем чудовищным цинизмом происходящего и предал вашу, Сергей Николаевич, так называемую «гуманитарную помощь» праведному небесному огню!». На что, находившийся за семнадцать тысяч километров от Ефремова Сергей Николаевич изменившимся (к худшему во всех смыслах этого слова) голосом произнес: «Вы даже не представляете – насколько оказались правы, Павел Васильевич! Но я-то хотел, как лучше, как можно лучше, полагая, что законно пользуюсь официально сделанным подарком человечеству, а на самом деле эту случайную находку нужно было вернуть ее хозяину – Господу Богу. Но он, наверняка, спохватился и сейчас сам активно занимается возвращением утерянной собственности! Бог, как говорится не фрайер, Павел Васильевич! А лично вы никогда не узнаете о том, что выпустили из своих рук не банальные гробы, а – реинкарнационные корпускулы!» – и положил трубку с тем, чтобы уже никогда больше в жизни не звонить мэру Капустограда.

Что означали два слова «реинкарнационные корпускулы», невежественный Ефремов не знал и после окончания разговора с Кобзевым невозможность вспомнить или, хотя бы, угадать значение таинственных слов, довело его до состояния полного неистовства. Помаявшись таким образом с полчаса, Павел Васильевич решил победить неистовство с помощью коньяку, что ему легко удалось сделать – неистовство захлебнулось и камнем пошло ко дну в полу-литре ароматного сорокаградусного напитка…

А Сергей Николаевич положив телефонную трубку, и прервав, тем самым, сделавшийся неинтересным ему разговор с Ефремовым, стоял с пол-минуты в некоторой нерешительности, рассеянно глядя через окно-стену кабинета на белую кипень зацветших Гробовых Деревьев, мягко переливавшуюся под светом полной луны нежными жемчужными оттенками, а затем повторив вполголоса: «Да – Бог начинает возвращать свою собственность!», широкими энергичными шагами пересек кабинет и открыл, стоявший в углу сейф. Из сейфа Сергей Николаевич достал небольшой полиэтиленовый пакетик с сохранившимися в нем десятком серебристых семян и, немного подумав, опустил его в нагрудный карман рубашки. Затем Сергей Николаевич вышел из кабинета.

Он поднялся по винтовой лесенке на крышу главного административного корпуса «X. Y. Z.», возвышавшимся над островом Гробовых Деревьев на добрую сотню метров и подошел к самому краю крыши, чтобы полюбоваться напоследок творением рук своих – потрясающим по красоте видом древесных плантаций. Он знал, что в административном здании, как и на всем острове нет сейчас ни души – последняя группа сотрудников была эвакуирована полчаса назад на материк и поэтому полностью отдался давно не испытываемому восторгу соития своего полного одиночества с трансцедентальными тишиной и величием Сада Бессмертия, приготовившегося кануть в неведомое, в какой-то другой, по всей видимости, свой родной, непостижимый для ограниченного человеческого рассудка, волшебный праздничный мир, где не было места смерти, безнадежной глубокой тоске, гниению и тлену.

Порыв свежего ветра прилетел из океанских просторов, взлохматив густую шевелюру на голове Кобзева, заставив его оторвать взгляд от Деревьев, чтобы взглянуть на уходившую в беспредельность поверхность океана, романтично посеребренную луной. Но он знал, что луна скоро закроется грозовыми тучами и через несколько минут на Остров Райского Сада обрушится чудовищный по силе ураган. А потом, в чем Кобзев нисколько не сомневался, на дне океана, недалеко от Острова или прямо под Островом расколется земная кора, и Остров исчезнет под океанскими волнами и океан, разумеется, в этом винить будет нельзя. Медлить было некогда. Он развернулся и пошел к личному вертолету, серебристым силуэтом, неподвижно замершим в центре крыши, давно уже переоборудованным под взлетную площадку. В багажном отсеке вертолета стояли два Чудо-Гроба, один – для него, Сергея Николаевича, другой для некоей Адель – длинноногой, синеглазой, пышногрудой блондинки, ожидавшей его в Сиднейском особняке. Он вдруг неожиданно задумался об Адель и о том, что в жизни все-таки нельзя всего предугадать, и она порой преподносит удивительнейшие сюрпризы. Взять хотя бы историю появления на его горизонте той же самой Адели…

В течение пяти лет он был свято предан трагически погибшей Шиарге и никогда не думал, что после ее воскрешения, сопровождавшегося таким пленительным прощанием, его серьезно сможет привязать к себе хоть какая-нибудь женщина. Но вот же случилось невероятное – однажды на большом показе женских моделей одежды он увидел настоящее совершенство человеческой фигуры и лица в женском облике – профессиональную двадцатипятилетнюю манекенщицу Адель. Его еще поразили тогда ее громадные глаза миндалевидной формы и удивительного фиалкового цвета… но печальный и бесконечно милый образ маленькой Шиарги все равно затмил даже такую сверкающую и потрясающую красоту, и он уже почти забыл о фиалкоглазой манекенщице, как вдруг через пять дней после памятного показа она позвонила ему сама в рабочий офис, так толком и не сумев объяснить: кто ей дал сверхзасекреченный рабочий телефон самого Кобзева. Адель попросила Сергея Николаевича о личной встрече, чтобы поговорить на какую-то важную тему. Что самое странное, он не колеблясь, согласился и сам назначил определенный час в одном из известных сиднейских приморских ресторанов. В течении ужина Адель как-то незаметно пленила миллиардера не столько своей роскошной красотой, сколько удивительной душевной чистотой и какой-то невероятной, почти болезненной застенчивостью. Он понял, что Адель не относится к категории охотниц за богатыми женихами, и с того вечера они больше не расставались…

Он еще раз философски усмехнулся, подумав о превратностях человеческой жизни, и позволил себе не поверить до конца в серьезность намерений Господа Бога. Через минуту винтокрылая машина взмыла в воздух и взяла курс на материк…

Алинкейро Орельяно осторожно правя веслом, углублялся по таинственной запутанной сети узких лесных проток вглубь сельвы, подальше от вероятных мест встречи с бандитами, головы двоих из которых он продырявил парой снайперских выстрелов несколько часов назад возле своего бунгало. Не хотел старик встретиться и с правительственными «коммандос» – им пришлось бы возвращать золотистый Чудо-Гроб, который в эти минуты служил ему лодкой. Гроб великолепно держался на воде и превосходно слушался направляющих движений рулевого весла.

Основная проблема заключалась в том, что один из бандитов тоже успел выпустить короткую очередь – уже, будучи убитым (чисто, вероятно, рефлексорно нажал пальцем на курок), и одна пуля прошила правый бок Алинкейро в районе аппендицита, который ему вырезали более полувека назад. Сила инерции, возникшая после попадания пули, толкнула старика в сторону протоки и он, лишившийся сознания от болевого шока, наверняка бы утонул, если бы не, кстати, подвернувшийся гроб. Орельяно навзничь рухнул прямиком на днище, и отцепившийся от державшей его коряги Чудо-Гроб медленно поплыл вниз по течению протоки. Как к Алинкейро попало любимое рулевое весло, обшитое хорошо отполированной кожей пожилой анаконды, он решительно не помнил. Когда сознание начало возвращаться к нему в виде коротких прерывистых вспышек света, Орельяно видел себя как бы со стороны – целеустремленно гребущим веслом, обтянутым кожей анаконды в красивейшем из Гробов всего мира по узкой глухой протоке под почти непроницаемым для солнечных лучей навесом из огромных цветов и толстых змееподобных лиан. В воздухе вокруг Гроба порхали огромные бабочки величиной с ладонь крупного мужчины. Крылья бабочек природа исчертила причудливыми узорами и щедро вымазала кричаще-яркими красками основных цветов солнечного спектра. Раньше Орельяно не видел в этих местах таких, не по земному, красивых бабочек. Из джунглей к Гробу, привлеченные медово-ванильным ароматом золотистой древесины, вылетали все новые и новые особи. Большие выпуклые глаза красавиц-бабочек смотрели на Гроб и плывущего в нем Орельяно с огромным удивлением. Затем он вновь погружался во мрак забвения и в следующий период просветления взыскательный взгляд старого змеелова изумляли и радовали уже не только райские бабочки, но и присоединившиеся к ним птицы с длинными лировидными хвостами и крыльями, вышитыми золотой сканью. Птицы эти, воистину, обладали голосами ангелов, и Алинкейро руку был готов дать самому себе на отсечение, что раньше никогда не слышал столь чудных птичьих голосов.

В тихой прозрачной заводи среди темно-зеленых круглых листьев печальным оранжевым светом сверкнули лепестки огромных лотосов, над которыми кружили рои изумрудно-смарагдовых колибри. Незнакомый зверь с хоботным выростом тапира, но величиной с носорога, ломая частокол тростника и стволы молодых деревьев, вышел к берегу протоки и с жадностью принялся всасывать в безразмерную утробу теплую зеленоватую воду, недоуменно и подозрительно косясь налитыми темной кровью глазами на проплывавший мимо Чудо-Гроб. Видимо он под самую завязку нажевался в лесу горькой коры и терпко-солоноватых листьев латексных деревьев, и теперь зверя мучила страшная жажда. «Но под пологом сельвы никогда не рождались такие огромные и уродливые твари!!!», – убежденно воскликнул, не раскрывая рта, Орельяно и творившиеся поразительные метаморфозы в животном мире все больше начинали ставить его перед стеной глухого логического тупика. Наибольшую же тревогу Алинкейро внушили зеленоволосые красавицы девушки, потрясающей белизной кожи и совершенной формой обнаженных грудей, красноречиво доказывавшие свое не индейское происхождение. Девушки резвились вокруг Гроба вместе с речными амазонскими дельфинами иниями. Они высовывались из протоки по пояс, дурачась, брызгались на истекающего кровью в Гробу старого седого дедушку проточной водой, звонко смеялись и ныряли обратно под воду. «Это же настоящие русалки!» – наконец-то осенило Алинкейро, но сил сотворить крестное знамение, чтобы испугать и отогнать нечистых духов, у него уже не оставалось…

Окончательно он пришел в себя (во всяком случае, так ему показалось) уже ближе к вечеру, когда короткие тропические сумерки стремительно начали превращаться в ночь и волшебное превращение это сопровождалось обычным вечерним концертом обитателей верхних ярусов сельвы – птиц и обезьян. Когда амазонская ночь окончательно вступила в свои права, повсюду среди ветвей деревьев и листьев лиан вспыхнули тысячи жуков-светляков, придавших мраку ночного леса таинственный романтический вид. Гроб Орельяно окутался мантией золотистого неугасимого сияния, осветив ночной воздух вокруг себя на несколько метров и воду протоки – до самого дна, по мере своего продвижения вниз по течению выхватывая на несколько секунд из мрака облитые дрожащим золотым маревом стволы деревьев и листья, автоматически гася синеватые огоньки жуков-светляков и зажигая люминисцирующими изумрудными огнями глаза ночных животных, насекомых и пресмыкающихся…

Владыка сельвы, пятнистый красно-желтый ягуар – огромный великолепный самец, достигший возраста зрелости и полного расцвета сил, осторожно пробирался по джунглям вдоль берега протоки вслед за манившим его движущимся пятном золотистого света. Голодный хищник чувствовал запах добычи – свежего человечьего мяса. Двигавшееся по стволам деревьев световое пятно каким-то образом тесно переплеталось с этим, одним из самых аппетитных запахов родных охотничьих угодий хищника, и такое противоестественное, с точки зрения убогого интеллекта ягуара, сочетание немного смущало его, инстинктивно заставляя проявлять сдержанность и осторожность. Но с каждой минутой делавшийся все нестерпимей голод, в конце-концов, взял вверх над сдержанностью, ягуарам, в общем-то, несвойственную. Зверь на секунду замер, уподобившись гигантской сжатой пружине, свитой из могучих вибрирующих мышц и затем, огласив сельву грозным яростным рыком, он совершил огромный прыжок, который вынес его сквозь дразнивше пахнувшее человечиной световое пятно прямо на берег протоки. Но зверь резко затормозил, оказавшись в полной растерянности и даже попятился назад, в спасительную чащу, сбитый с толку и напуганный зрелищем медленно плывущего вниз по течению протоки Чудо-Гроба, бесшумно пылающего золотым пламенем, в чьих языках безобразно корчился и извивался труп человека, страшно обезображенного, по меньшей мере, полусотней огнестрельных ран…

Ветеранов вокруг Гроба с телом Павла Петровича Астахова часам к одиннадцати утра набралось человек семьдесят – бодрых хорохорящихся старичков и воинственно настроенных старушек, объединенных своим общим героическим прошлым, наиболее выпукло себя проявляющим всегда в один и тот же день календаря – 9-ого Мая. В День Победы кисловатый пороховой запах, стелившийся над окопами, пересекавшими Советский Союз от Баренцева до Черного морей несколько десятилетий назад, неизменно вызывал у всех российских ветеранов навязчивые ностальгические галлюцинации, заставлявшие тревожно трепетать их ноздри, настораживать постепенно глохнувшие уши, чтобы уловить орудийный гром, доносящийся прямиком из далекого прошлого, прищуривать близорукие глаза для более точного фокусирования взгляда на грандиозных контурах теней тяжелейших поражений и великих побед Великой Отечественной. Это был, пожалуй, единственный день в году, когда ветераны чувствовали себя полноценными людьми, тем более что дней этих оставалось все меньше и в результате увеличивавшегося дефицита каждое последующее 9-ое Мая ощущалось острее и реалистичнее, чем предыдущее. Для ветеранов же небольшого провинциального российского городка Капустограда, нынешний День Победы, помимо вышеперечисленных ностальгических ингридиентов, оказался сдобренным жгучим перцем резонансного международного скандала, чей сценарий родился в голове неизвестного капустоградским ветеранам, жителя Австралии. Собственно, об этом, волей-неволей, и велась беседа ветеранов Капустограда, собравшихся в фойе Клуба попрощаться со своим товарищем. Помимо естественной душевной боли, возникшей по поводу смерти Павла Петровича Астахова, и без того изболевшиеся души бывших фронтовиков свирепо терзали какие-то неясные сомнения и неопределенные страхи. Ничуть не сгладились возмущение и чувство незаслуженной обиды, нанесенной им вчера вечером на городской пристани. А тут еще смерть старейшего из их среды товарища, как будто специально кем-то подгаданная к дате получения этой злосчастной «гуманитарной помощи» из далекой Австралии. Она, эта смерть, произвела особенно гнетущее впечатление на немногочисленный коллектив городских ветеранов своим возможным «заказным» характером. Не в том, конечно, смысле, что доброго, нищего, тяжело больного дядю Пашу «заказали» с помощью дорогостоящего киллера какие-то корыстолюбивые враги, а в том, что умер он накануне широко разрекламированного прибытия в их любимый родной городишко партии из пятидесяти шикарных заграничных гробов, символически открыв своей совсем не символической смертью живую очередь на, так сказать, освоение специфического заграничного товара. Короче говоря, в убеленных сединами головах ветеранов Капустограда заварилась нешуточная каша, кипевшая на гудящем ярко-голубом пламени, в котором вчера вечером на городской пристани сгорели сорок девять прекрасных, как солнечный июньский день, золотистых гробов общей стоимостью около полу-миллиарда долларов. Особенно активно работала голова председателя Совета Николая Ивановича Орлова. Последний раз она работала в подобном режиме на Курской Дуге, когда в загоревшейся «34-ерке», командиром которой являлся старший сержант Орлов, намертво заклинило оба выходных люка и экипаж оказался перед скорой и неизбежной перспективой сгореть заживо. Но двадцатилетний Коля Орлов нашел тогда выход и спас, и себя, и своих товарищей.

– Товарищи! – раздался неожиданно голос Екатерины Скаредниковой, окрепший, повышенный, чуть дрожавший от еле сдерживаемого возмущения. – Я считаю, что нам нужно обязательно написать коллективное письмо в городскую газету от имени всех ветеранов и публично потребовать немедленной отставки негодяя Ефремова!

– Правильно, Катя! – немедленно раздалось в ответ на ее предложение сразу несколько взволнованных голосов. – Такое оскорбление прощать нельзя!

– И на сегодняшнем митинге необходимо обязательно затронуть эту тему! – подлила еще масла в огонь Скаредникова. – Вы, как, Николай Иванович: согласны с нашим мнением?!

Орлов, против ожидания, посмотрел на разгневанную и раскрасневшуюся старушку Скаредникову несколько озадаченным взглядом, как если бы в ее решительном максималистском предложении скрывался некий серьезный пропагандистский дефект. Всем даже показалось, что председатель Совета ветеранов резко осадит разгорячившуюся Скаредникову какой-нибудь убийственно колкой фразой, как он это частенько делал на многочисленных собраниях и заседаниях Совета. Но, против ожидания, ничего подобного не произошло – Николай Иванович лишь улыбнулся Скаредниковой диковинной рассеянной улыбкой, с задумчивым видом несколько раз согласно кивнув головой и пробормотав что-то невнятно типа:

– Да-да, конечно-конечно, Катюша – мы его, этого лощеного выхухоля, отбреем так, что он ракетой вылетит из мэровского кресла!

Но произнес Николай Иванович эти, в общем-то, решительные слова, каким-то сонным, «отсутствующе-присутствующим», не совсем внятным голосом гаитянского зомби, только что восставшего из могилы. И никто из присутствующих не смог бы объяснить странного состояния всегда, более чем вменяемого, Орлова кроме него самого. Дело заключалось в том, что, примерно, с минуту назад Николай Иванович явственно услышал очень хорошо знакомый ему голос, четко произнесший фразу: «Коля – не валяй дурака и не пори горячку! Я, кажется, не умер!». И голос этот не мог принадлежать никому, кроме покойного Паши Астахова. Именно поэтому, когда Николай Иванович якобы разговаривал со Скаредниковой, взгляд его был устремлен на пышущее здоровым розовым цветом лицо человека, неподвижно лежавшего в золотистом гробу.

Орлов встрепенулся, словно бы очнувшись от временно завладевшего им сна наяву, и зычно крикнул на весь вестибюль:

– Товарищи строимся и организованно идем на Митинг! – и добавил уже лично для себя, не раскрывая рта: «Пока я окончательно не сошел здесь с ума!».

Ветераны послушно направились к выходу, торжественно звеня многочисленными боевыми и юбилейными наградами, бросая извиняющиеся и даже почему-то немного виноватые взгляды на покойного Астахова, на этот раз потерявшего возможность составить им компанию на юбилейном митинге. Через пять минут вестибюль опустел, если не считать оставшегося дежурного охранника.

Николай Иванович выходил последним и невольно задержавшись на пороге, поймал себя на мысли о том, что последнюю Пашину ночь на земле он проведет всю, от заката до рассвета, у изголовья удивительного золотистого гроба. «Вдали от этого Гроба мне как-то начинает делаться не по себе!» – пришел председатель Совета ветеранов к неожиданному спонтанному выводу и нервно усмехнулся при этом.

Целые стаи колибри, сверкавших во мраке тропической ночи, словно крохотные драгоценные камни, сопровождали плывущий вниз по течению протоки гроб, освещавший на много метров вокруг ярким золотистым светом темную воду протоки и распространявший также на много метров вокруг концентрированные цветочные и фруктовые ароматы. Вслед за колибри, привлеченные невиданной иллюминацией и аппетитными сладкими запахами, из джунглей вылетали целыми сотнями попугаи; огромные бабочки; гудевшие, словно тяжелые бомбардировщики великаны жуки-дровосеки; по ветвям деревьев, росших вдоль берега, беспокойно взвизгивая и взрыкивая, перебегали, стараясь не отставать от светящегося золотистого пятна на середине протоки, стаи разбуженных обезьян. Речные дельфины-инии вместе с зеленоволосыми-красавицами девушками радостно резвились вокруг гроба, в котором постепенно оживало тело Орельяно.

Когда на груди старого змеелова затянулась последняя огнестрельная рана и он открыл глаза, где мгновенно появилось изумление, старая-престарая анаконда исполинских размеров испуганно нырнула куда-то в самый глубокий и темный омут протоки. А перед глазами ожившего человека возник странный и прекрасный мираж – бесшумно раскрывавшиеся перед ним высокие полупрозрачные, но, тем не менее, золотые ворота, перегораживавшие протоку по всей ее ширине. Когда Чудо-Гроб проплыл сквозь них, Золотые Ворота бесследно растворились в ночном воздухе.

Алинкейро Орельяно медленно сел в гробу и с неослабевающим изумлением принялся рассматривать свой пестрый многочисленный почетный эскорт, сопровождавший его плавание в волшебную страну бессмертия.

– С прибытием домой, дедушка! – звонким голосом приветствовала Алинкейро одна из зеленоволосых красавиц и с задорным смехом щедро брызнула на значительно помолодевшего змеелова теплой проточной водой и тут же, как бы извиняясь за свою ошибку, со смехом добавила: – Ой, да какой же ты теперь дедушка?! Тебе уже можно невесту снова искать! – и проказливая смешливая девушка нырнула в родную стихию, на прощание шлепнув по окрашенной золотом поверхности воды широким серебристым хвостом, отдававшим легкой синевой. Вслед за нею нырнули остальные русалки, исчезли инии, свернули в темноту родных джунглей стаи колибри и попугаев, незаметно отстали и растворились в темноте ночи бабочки и жуки-дровосеки, угомонились в высоких кронах деревьев многочисленные обезьяны.

Алинкейро Орельяно остался в одиночестве. Естественное нервное изумление только что воскрешенного постепенно проходило у него, уступая место осознанию возвращению полного сознания с соответствующим содержанием: ясным рассудком, привычной остротой ума и благородным хладнокровным характером. Он теперь совершенно точно связывал свое нынешнее состояние с упавшим к крыльцу его бунгало из самых небес золотистого Чудо-Гроба, на котором он сейчас плыл. Но куда бы не направлялся Чудо-Гроб, Алинкейро точно знал, что это фантастическое плавание скоро закончится. И еще его неожиданно начало мучить неопределенное беспокойство, связанное с данным им какому-то человеку обещанием. Неопределенность беспокойства основывалось именно на полной неопределенности содержания воспоминания о данном, совершенно неизвестному человеку, обещания, которое он во что бы то ни стало должен был исполнить.

Прошло несколько минут, и он точно вспомнил – кому именно и что именно он пообещал…

Сергей Николаевич Кобзев неподвижно завис на своем вертолете в сотне метров над Островом, не в силах оторвать завороженного взгляда от волшебного зрелища стройных рядов Гробовых Деревьев, усыпанных белоснежной кипенью цветов, чья фантастическая многочисленность неопровержимо предсказывала небывало богатый урожай Семян. Кобзев, глядя на безмятежно дремавшие под светом огромной оранжевой луны Деревья, словно бы купавшиеся в собственной красоте, отражавшейся с помощью призрачных лунных лучей от полированных стволов, вдруг почувствовал себя грязным предателем, хладнокровно оставлявшим родных и горячо любимых детей на неминуемую гибель, но зато вполне осознанно спасавшим свою никчемную жизнь.

В наушниках радиошлема на его личной частоте нежно зашелестел оживший эфир и послышался, еще более нежный, глубокий грудной, к тому же родной и любимый, голос:

– Где ты, мой милый?! Ты слышишь меня?!

– Слышу, родная! Успокойся – я скоро буду дома.

– А что ты сейчас делаешь?

– Вишу на вертолете над Островом – прощаюсь с нашими Деревьями. Мне так больно на душе при мысли, что я бросаю их и больше никогда не увижу.

– Прилетай скорее, мой милый – я жду тебя! – никак не прокомментировав его печальные слова насчет Деревьев, проворковала белокурая красавица Адель и немного подумав, добавила: – Мне почему-то страшно одной!

– Лечу – жди! – коротко сказал, невольно улыбнувшийся при ее последних словах, Кобзев и решительно отключил канал личной связи.

Стараясь больше не смотреть вниз, на Гробовые Деревья и расстилавшийся вокруг Острова гладкий, как зеркальная поверхность, заштилевший океан, залитый расплавленным серебром лунного света, Сергей Николаевич стремительно набрал необходимую высоту и на предельной скорости погнал обтекаемую капсулу спортивного вертолета по направлению к Сиднею.

Минут через десять полета он перевел управление вертолета в режим автопилота и осторожно достал из внутреннего кармана куртки миниатюрный и изящный дистанционный пульт. Некоторое время он задумчиво смотрел на маленькую красную кнопочку в правом верхнем углу пульта и затем занес над ней подушечку большого пальца правой руки, крепко сжимавшей пульт. Стоило нажать эту кнопочку, как в действие немедленно приводился бы сложный механизм самоуничтожения Острова и Сада Бессмертия даже без участия предполагаемых глубинных тектонических процессов или урагана невиданной разрушительной мощи – на глубине восьмидесяти метров в самом центре Острова еще несколько лет назад было заложено ядерное устройство мощностью в две килотонны. Специально созданный дистанционный взрыватель действовал на расстоянии ста миль – через четыре минуты полета ядерный заряд, предусмотрительно заложенный в самую душу Острова, окажется вне зоны досягаемости действия пульта и, следовательно, Кобзеву необходимо было немедленно принимать решение.

В наушниках вновь ожил капризный и непредсказуемый радиоэфир. Сергей Николаевич мог бы поклясться себе, что он услышал, как из наушников полилась та первозданная глубокая и целомудренная тишина, которая рождалась только под сводами тенистых крон Гробовых Деревьев. И на фоне этой, не имеющей мировых аналогов, тишины прозвучал умоляющий, не по человечески прекрасный, голос:

– Не бросай нас! И сделай то, что должен сделать!

Повинуясь просьбе-приказу таинственного голоса, Сергей Николаевич спрятал дистанционный пульт в карман куртки, отключил автопилот, развернул винтокрылую машину на сто восемьдесят градусов и помчался обратно к взывающим о помощи, обреченным на неминуемую гибель, Гробовым Деревьям. Его не остановило даже экстренно переданное Сиднейским метеорологическим центром сообщение о приближающемся из просторов Тихого океана, с неслыханной скоростью в триста пятьдесят километров в час, неизвестно откуда взявшемся урагане…

Белокурая синеглазая Адель, искренне любившая Сергея Николаевича совсем не за его баснословное состояние, безошибочно почувствовала что-то недоброе и лихорадочно начала пытаться вновь связаться с ним по портативной рации, вмонтированной прямо в панель выдвижного ящичка огромного дубового письменного стола, занимавшего примерно треть его рабочего кабинета. Когда Сергей Николаевич долго отсутствовал дома, страшно скучавшая по нему Адель, забиралась в удобное мягкое кресло своего будущего мужа и часами смотрела на миниатюрные золотистые модели Чудо-Гробов, со вкусом расставленные почти по всей необъятной поверхности стола. Изготовлены были эти модели из древесины настоящих Гробовых Деревьев, поэтому громадные ультра-мариновые глазищи Адели никогда не уставали их разглядывать. Вот и сейчас, после бесплодной попытки связаться с любимым, затуманившийся взгляд девушки остановился на слабо мерцающих в черно-фиолетовом мраке тропических сумерек заползших сквозь приоткрытое окно, миниатюрных копиях основного изделия корпорации «Икс, игрек, зет». В них словно бы сконцентрировался весь максимум представлений мирового человеческого гения о совершенстве формы и глубине содержания изделий, созданных когда-либо в истории людскими руками. Адель смотрела на модели Чудо-Гробов минут пятнадцать и совершенно успокоилась, твердо решив, что с Сергеем ничего страшного случиться не может, если он находится под такой сверхъестественно могучей защитой.

В этот момент мелодично зазвонил один из служебных телефонов. Адель порывисто схватила трубку.

– Я могу услышать мистера Кобзева?! – нетерпеливо и требовательно почти закричал в трубке хрипловатый мужской голос.

– Его нет. А кто это говорит?

– Вас беспокоят из резиденции премьер-министра! – еще нетерпеливее произнес голос. – Семье премьер-министра срочно нужно два «футляра»! Где Кобзев?! Его «мобильник» отключен!

– На острове – прощается с Деревьями, – спокойным, немного растерянным, но ничуть не испуганным голосом ответила не умеющая лгать наивная и доверчивая Адель.

– Что?! – и нервный абонент на противоположном конце провода отключился, оставив несколько озадаченную красавицу Адель наедине с фиолетовым мраком, золотистыми тенями, ненавязчиво мерцающими в его бархатной толще и полной убаюкивающей тишиной…

Уже через две минуты после состоявшегося короткого разговора, с вертолетной площадки, расположенной на территории резиденции премьер-министра в ночное небо взмыли пять больших транспортных вертолетов, и взяли курс на Остров Бессмертия.

А между премьер-министром и ближайшими ему членами его Кабинета состоялся не особенно оптимистичный разговор.

– Спецлужбы всего мира, включая нашу, искали источник рождения Гробов в течении восьми лет, а он оказался совсем рядом с нами – прямо у нас под боком! – с горечью подвел резюме состоявшейся невеселой беседе премьер-министр. – И узнали мы об этом буквально накануне его возможного полного уничтожения! Эта самая непростительная ошибка нашего Правительства, господа!

После окончания праздничного митинга, посвященного Дню Победы, Николай Иванович Орлов вернулся в Клуб, не изменив своего недавнего твердого решения провести ночь наедине с останками Павла Петровича Астахова. Остальные ветераны разъехались по домам, где их ждали праздничные обеды, любовно и тщательно приготовленные многочисленными детьми, внуками и правнуками. Похороны Павла Петровича Астахова были запланированы на завтра. Катя Скаредникова пыталась, правда, набиться к Орлову в компанию разделить ночное бдение над прахом усопшего, но он так выразительно на нее глянул, что бедная старушка едва язык не прикусила от страха, мысленно страшно обругав себя за такую непростительную опрометчивость. Видела же прекрасно, что на протяжении всего митинга Коля был явно, как бы не в себе – взвинченный какой-то, нервный, рассеянный и очень хмурый. И речь произнес достаточно сбивчиво, без обычного душевного подъема, без огонька в глазах. У многих еще создалось впечатление, что Орлова мучила надоедливая зубная боль или воспалилась старая анальная трещина, что, в принципе, означало почти одно и тоже. Вот сердобольная Екатерина Скаредникова взяла его, да и пожалела – на свою сухонькую седую голову.

Кстати и в спецавтобус вместе с остальными ветеранами Николай Иванович после окончания митинга не стал садиться. Сказал: «Пройдусь маленько – воздухом подышу!», коротко попрощался со всеми, развернулся и, не торопясь, пошел куда-то, по одному ему, известному направлению. Направление это, нужно согласиться, в данной непростой для Николая Ивановича ситуации, получилось самым целесообразным и естественным – ближайший гастроном. Перед стеклянными дверями гастронома председатель Совета ветеранов внимательно огляделся по сторонам – не наблюдает ли кто за ним из политических оппонентов или просто случайных знакомых. Проявленная осторожность оказалась совершенно излишней и никем не замеченный Орлов благополучно проник в гастроном, где взял литр хорошей водки, два круга копченой колбасы, большую крепкую луковицу и каравай черного ржаного хлеба. Всю эту снедь он сложил в непрозрачный пластиковый пакет и отправился в Клуб ветеранов, где в траурно убранном вестибюле его дожидался старый друг Паша Астахов, с которым много лет подряд любили они по праздникам за холодной водочкой под копченую колбаску с серым хлебом посидеть где-нибудь в теньке, повспоминать лихие фронтовые годы.

До Клуба Николай Иванович доехал на рейсовом автобусе и когда вошел в прохладный полутемный вестибюль, стрелки настенного вестибюльного циферблата показывали уже пятый час вечера. Оставив по ту сторону стеклянной стены шумную пыльную улицу, Орлов почувствовал странное душевное облегчение, словно после долгих и трудных странствий попал он в стены уютного родного дома, где его с нетерпением ожидали любимые кровные родственники. На этот раз роль кровного родственника сыграл труп разлюбезного друга Паши Астахова. Остановившись у входа Николай Иванович едва громко не сказал вслух: «А вот и я с нашей любимой закуской и водочкой! А ты уже, поди, подумал, что я не приду, а я вот взял и пришел!». Не совсем понятно смотревшего на него охранника, Николай Иванович заметил лишь спустя пол-минуты. Он слегка смешался и чтобы сгладить возникшую неловкость, торопливо спросил у охранника:

– Как, Василий тут у нас дела – все спокойно, без происшествий?

– Звонили вам тут без конца, Николай Иванович! – с усталыми и даже несколько раздраженно-загадочными интонациями в голосе ответил сорокалетний охранник Василий из частной охранной корпорации «Альфа-Центавра».

– Кто именно звонил?

Василий взял в руки развернутый журнал дежурств и громко прочел Николаю Ивановичу:

– С двенадцати ноль-ноль до шестнадцати ноль-ноль зафиксировано восемнадцать звонков. Шесть из них – московский, якобы, абонент, упрямо называющий себя Администрацией Президента.

Николай Иванович изумленно вытаращил на охранника глаза, не в силах что-либо сказать и машинально опустив увесистый пластиковый пакет на мраморный пол возле своих ног. Но, после того как вспышка изумления погасла, он сумел выдавить из себя:

– Надеюсь – ты шутишь?

– Я не шучу, это – точно! – твердым голосом ответил охранник. – А кто-то вот, несомненно, шутит над вами!

– А голос – молодой или старый?! – нервной скороговоркой уточнил Орлов.

– Да нет – не старый. Один и тот же мужской голос – не больше пятидесяти лет, я полагаю. Так-то вроде бы он звучал очень серьезно, настойчиво так, по деловому – может и не шутил мужик этот – кто его точно знает!…

– А-а-а! Понял, бл…ь, в чем дело! – догадливо всплеснул в воздухе обеими руками Николай Иванович. – По центральному каналу же вчера нашу пристань на всю страну транслировали! На всю страну же нас вчера, организацию нашу обоср…ли! Сволочи – да и только! – не в силах, очевидно, справиться с нахлынувшими негативными эмоциями и заманипулировавшими самими собой руками, он ударил правым кулаком в раскрытую левую ладонь, отчего по пустынному вестибюлю разнесся резкий и звучный, как удар пастушечьего бича, щелчок.

Охранник Василий посмотрел на Николая Ивановича откровенно встревоженным взглядом. Николаю же Ивановичу показалось, что Василий посмотрел встревожено не совсем на него, а ему через плечо – на прекрасный, как материализовавшийся солнечный свет, гроб, в котором покоились останки почившего ветерана Великой Отечественной. Он резко обернулся и с болезненным цепким вниманием впился взглядом в гроб и лежавшего там покойника, чем вызвал у наблюдательного Василия еще большие тревогу и недоумение. В этот момент опять зазвонил телефон на столике охраны – зуммер явно звучал, как междугородний.

Охранник, враждебно взглянув на сильно надоевший ему за время дежурства телефонный аппарат, неторопливо взял трубку и осторожно поднес к уху. Николай Иванович выжидательно смотрел на него. Василий многозначительно поднял брови и молча протянул трубку Орлову.

– Председатель Совета ветеранов Великой Отечественной города Капустограда гвардии полковник в отставке Николай Орлов слушает вас! – отрапортовал он в трубку.

– Вольно, полковник! – раздалось в ответ хорошо поставленным командным голосом, чей обладатель несомненно привык распоряжаться действиями больших масс людей. – С вами говорит начальник охраны Президента России генерал-лейтенант ВДВ Буров!

– Чем могу служить, товарищ генерал-лейтенант?! – дисциплинированный Орлов невольно вытянулся по швам, а на лице изобразил максимум почтительного внимания.

– Что случилось с гробами, присланными вашему Совету из Австралии?! – Буров был по военному лаконичен.

– Они сгорели от случайного попадания молнии, товарищ генерал-лейтенант! – не менее лаконично ответил Орлов.

– Все?!

– Кроме одного, в котором сейчас лежит недавно умерший наш ветеран.

– Нам это известно! Слушайте меня внимательно: это – неправильный гроб…

– В каком смысле?! – впервые в жизни нарушил Николай Иванович жесткую армейскую субординацию, грубо перебив старшего по званию.

– Прошу не перебивать, пока я не договорю до конца! – строго отчеканил генерал Буров. – Через четыре, максимум – пять часов, к вам прибудет из Москвы специальная команда с д р у г и м гробом…

– П р а в и л ь н ы м?! – опять невольно не сдержался и перебил Бурова на полуслове Орлов.

– Совершенно верно! – не сделав на этот раз замечания сказал начальник охраны Президента России. – Со всем уважением к покойному его прах будет переложен в п р а в и л ь н ы й гроб, а чужой австралийский гроб мы изымем у вас, так что покойный не пострадает! Все понятно?!

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант!

Буров немедленно дал отбой, не располагая, очевидно, ни секундой лишнего времени на ответственной и хлопотной должности начальника охраны самого Президента России.

Николай Иванович несколько секунд бездеятельно держал трубку в руке, ошарашенно глядя на телефонный аппарат. А затем, посмотрев на охранника Василия, вдруг воскликнул:

– Да совсем они еба…лись там у себя в Москве с этими гробами, что-ли?!

Швырнув трубку на место, Орлов энергичным молодым шагом подошел к гробу, оказавшемуся по словам московского генерала н е п р а в и л ь н ы м и резко перед ним остановился, как если бы ударился о невидимую стену, и неподвижно простоял минут пять, сохраняя абсолютное молчание.

– Николай Иванович! – раздался за его спиной голос охранника. – Я, пожалуй, пойду домой, если вам больше не нужен.

– Да-да, конечно, Василий, иди – спасибо тебе за все! – торопливо сказал ему Орлов, даже не оглядываясь. – Я тут один побуду с Пашей и этих гостей из Москвы сам встречу.

Охранник ушел, не задерживаясь и Николай Иванович остался один, продолжая неподвижно стоять над золотистым Чудо-Гробом и внимательно вглядываться в розовощекое, полное жизни, помолодевшее лицо Павла Петровича Астахова.

Сергей Николаевич Кобзев стремительно шагал по аллее между золотистыми стволами стройных деревьев, наслаждаясь потусторонней тишиной царившей под их кронами, вдыхая ни с чем не сравнимый свежий аромат белоснежных цветов и напряженно, и не то чтобы напряженно, а, скорее, нетерпеливо ожидал повторения очередного приказа-просьбы Голоса. На уровне интуиции он ощущал, что Голос скоро вновь зазвучит у него в ушах. Внезапно Сергей остановился – ему показалось, что вместо трепетно ожидаемого Голоса его ушей достиг другой звук, не сулящий ничего доброго. Он знал, что в эту минуту на всем Острове – ни в Саду, ни на фабрике по производству Чудо-Гробов не осталось ни души, поэтому далекий звук сразу нескольких приближавшихся по направлению к Острову вертолетов не мог не насторожить его. Это могли быть только враги. Могущественные и богатые враги, которых у его, несмотря на ее глубокую законспирированность, корпорации, было очень много в мире.

Он прислушался повнимательнее, пытаясь точно определить направление, откуда приближались далекие пока вертолеты, чья скорость превышала примерно в полтора раза скорость надвигавшегося из океанских просторов небывалого по мощи урагана. «Какой-то ключевой сотрудник корпорации оказался предателем!» – еще раз за сегодняшний вечер совершенно справедливо подумал Сергей Николаевич по поводу летевших со стороны материка вертолетов. Летели они накануне запланированного уничтожения Острова, сделавшегося объектом, существование которого в ближайшем времени могло оказаться предельно опасным для стабильности основ мироздания, не говоря уже о личной безопасности президента транснациональной корпорации «Икс, игрек, зет». Слишком много уже накопилось на всех пяти обитаемых материках влиятельных при жизни покойников, вновь оживших в Чудо-Гробах. Сергей Николаевич прекрасно понимал, что подобный процесс нарушает сразу все основные философские законы бытия и может иметь фатальные последствия самого неожиданного свойства, в частности, для балансировки тонкого и взвешенного механизма производства и распределения мировой энергии. Первооткрыватель Гробовых Деревьев понятия не имел – к у д а деваются ожившие покойники, при жизни ворочавшие миллиардами и имевшими возможность дергать за ниточки многочисленных кукол, игравших заглавные роли в пестром спектакле человеческой истории.

Сергей Николаевич очнулся от тяжелых философских размышлений и крепче сжал рукой в кармане пульт дистанционного управления – рев вертолетных двигателей раздавался уже совсем близко. Чисто из спортивного интереса он включил мобильник – аппарат тут же разразился нетерпеливой мелодичной трелью.

– Кобзев слушает! – с легкой долей добродушной иронии в голосе произнес Сергей Николаевич, не без любопытства ожидая ответа.

– Мистер Кобзев – с вами на связи начальник охраны премьер-министра полковник Сеймур! Мы на подлете к острову – нам осталось пять минут! Вы не сможете дать нам надлежащих объяснений относительно задуманных вами действий – премьер-министр и целый ряд влиятельных лиц из правительства серьезно обеспокоены вашими действиями, в которых явственно наблюдается некая неадекватность!

– Я советую вам немедленно развернуть ваши вертолеты по обратному курсу, полковник! – незамедлительно посоветовал Кобзев начальнику охраны премьер-министра. – Остров Бессмертия вот-вот канет в океанскую пучину!

– Если вы имеете ураган Ниитаку, то он уклоняется сильно на юго-юго-запад в сторону от Острова и непосредственной угрозы ему не представляет!

– Повторяю еще раз, полковник! Если вам дорога жизнь, то немедленно улетайте обратно – через две минуты я активирую ядерный заряд мощностью в две килотонны, вмонтированный на дне стометровой шахты прямо в центре Острова Бессмертия!

– Вы сошли с ума!!! – страшно закричал полковник Сеймур. – Полчаса назад решением правительства Австралии Остров Бессмертия объявлен собственностью Республики, корпорация «X. Y. Z.» национализирована, а Гробовые Деревья объявлены национальным достоянием!

Рев тяжелых вертолетов уже настолько приблизился, что у Сергея Николаевича начали болезненно вибрировать барабанные перепонки и разговаривать по телефону стало очень трудно, но, тем не менее, напоследок он сумел прокричать так, чтобы полковник Сеймур его наверняка услышал:

– Чужое достояние никак не может оказаться национализированным – я отправляю Гробовые Деревья их Настоящему Хозяину! У вас осталась одна минута на размышление, полковник! – и бегом побежал по аллее между деревьями к своему спортивному вертолету, укромно стоявшему на аккуратной круглой лужайке в самой глухой и тенистой части Сада Бессмертия, игравшей роль запасной посадочной площадки, о которой практически никто не знал из персонала компании. Прежде чем открыть багажное отделение, Сергей несколько секунд неподвижно простоял на месте с мрачным удовлетворением наблюдая за громадными силуэтами пяти «летающих вагонов» «Сикорски», низко нависших над Островом и своими бешено вращавшимися винтовыми лопастями поднявшими настоящую метель из белоснежных лепестков Гробовых Деревьев. Он не мог знать, что между полковником Сеймуром и премьер-министром в воздухе произошел короткий интенсивный диалог, в результате которого Сеймуру была внушена мысль, что Кобзев блефует и поэтому был дан приказ садиться и арестовать Кобзева, как опасного государственного преступника.

Далее Сергей Николаевич не стал медлить – одним прыжком он очутился в багажном отделении вертолета, лег в один из двух Чудо-Гробов, практически не надеясь на его защиту в ситуации, которая должна была возникнуть тут через полторы минуты, прошептал: «Прощай, Адель!», плотно накрылся крышкой и нажал на нужную кнопку дистанционного пульта управления двухкилотонным ядерным зарядом.

Полковник Сеймур первым из десантной группы спрыгнул на землю Острова Бессмертия и сразу понял, что мистер Кобзев не блефовал – земля содрогнулась под ногами с такой силой, что несмотря на всю свою невероятную тренированность начальник охраны премьер-министра рухнул на влажную траву всем туловищем. И далее у него не получилось встать даже на четвереньки, потому что какая бы-то ни было твердая опора окончательно растворилась во влажном панбархате тропической ночи – полковник увидел, как окутанные белоснежными купами Гробовые Деревья медленно взлетели вверх, словно ракеты класса «земля-воздух», и из под корней каждого дерева тянулся огненный шлейф. Глаза полковника выпучились до невозможных размеров и лопнули то ли от сильнейшего изумления, то ли от чудовищно высокой температуры первой стадии термоядерного взрыва…

Белокурая красавица Адель в сильнейшей тревоге не отходившая от широко распахнутого окна рабочего кабинета «милого Кобзи» невольно вздрогнула, когда увидела далеко в океане ослепительно-яркую огненную вспышку. Через секунду девушка страшно закричала и крик ее вскоре перешел в непрекращающийся отчаянный надрывный вой…

Примерно в полночь, а может быть чуточку позднее, Николай Иванович почти полностью одурманенный все густеющим ароматом, вместе с волнами яркого золотистого света, выливавшимися из гроба Павла Петровича настоящим океанским прибоем, услышал, как вдоль по улице по направлению к Клубу Ветеранов приближается какой-то мощный загадочный шум. Он подумал, что это на большой скорости приближается кортеж из обещанных правительственных лимузинов и отчасти он оказался прав, потому что лимузины, подгоняемые строжайшим приказом самого Президента России, приближались к Клубу на гигантской скорости, но были пока еще далеко за городской чертой. Смертельно больной семидесятилетний Президент сидел на заднем сиденье среднего лимузина, пребывая в состоянии самого черного и безысходного отчаяния, какое только может посетить отдельно взятого человека. Он был страшно зол на всех и вся, и, прежде всего, на людей, непосредственно отвечавших за безопасность и здоровье первого лица государства. А благодаря их, мягко говоря, вопиющей некомпетентности, Президент упустил великолепный шанс кардинально укрепить свое здоровье на долгие десятилетия вперед и, может быть даже, получить бессмертие или около того. Буквально несколько часов назад ему показали документальную кинопленку, за которой российские спецслужбы тщетно охотились последние несколько лет и, в результате тщетности этих поисков, Президента удалось убедить, что пресловутые Гробы Спасения являются ничем иным, как пустым и вредным мифом. А тут он своими глазами увидел процесс реинкарнации умершего от инфаркта человека. Красота и принципиальная невозможность зрелища потрясли Президента, и он немедленно захотел заполучить такой Чудо-Гроб, в котором можно было спастись от неизбежной смерти. Сообщение о катастрофическом пожаре на пристани Капустограда привели его в неописуемую ярость и отчаяние, в состоянии каковых он и пребывал до сих пор.

– Скоро мы, наконец-то, приедем, Саша?! – раздраженным глухим басом спросил Президент своего начальника службы безопасности.

– Через полчаса будем на месте, господин Президент! – отрапортовал генерал-лейтенант Буров.

– С этими ветеранами точно не будет никаких проблем?!

– А какие там могут быть со стариками проблемы – мы везем им настоящий «Полет в небеса» из красного дерева! Какому российскому старику еще так может повезти в наши-то времена?!

Президент не особенно добро покосился на туповатого прямолинейного Бурова и неожиданно подняв голову кверху вдруг спросил его:

– А что это у нас сегодня с небом творится?!

– И действительно – что?! – вслед за Президентом поднял голову кверху и начальник службы безопасности.

Цвет ночного неба поразил, восхитил и одновременно напугал их обоих – с юга надвигались кудлатые гигантские тучи зловещего кроваво-багрового цвета, слегка подсвеченные еще более зловещими мертвенно-лиловыми полосами, обрамлявшими багровые края.

– Я такое зрелище видел в одном американском фантастическом фильме со Шварцнеггером в главной роли под названием: «Вспомнить все!» – почему-то со злой и веселой интонацией сказал генерал Буров, а Президент на него опять недобро покосился, но на этот раз ничего не сказал, потому что нездешний и, вообще, неземной цвет неба начал пугать его все больше и больше. Он даже как-то по особенному беспокойно заерзал на мягком сиденье всем своим большим, рыхлым и упитанным телом. Безошибочная интуиция опытного прожженного политика подсказала Президенту, что он не успеет туда, куда так стремится и счастливый лотерейный билет, в виде золотистого ароматного гроба, оживляющего мертвое тело человека, уходит от него безвозвратно…

В разгар гулянки, посвященной вроде как празднованию Дня Победы, хотя никто из участников пьянствовавшего, танцевавшего и занимавшегося сексом, сборища, не имел ни малейшего отношения к означенному Празднику, одна из его активных участниц, а именно – семнадцатилетняя Марина Астахова, внезапно отставила в сторону рюмку с водкой, приготовленной уже, чтобы отправиться ей в рот и далее вниз по пищеводу прямо в желудок, и внезапно протрезвевшим, необычно посерьезневшим взглядом уставилась в окно – на поразившее ее багрово-лиловое незнакомое небо.

– Ты чего, Маринка?! – озадаченно спросил подружку уже сильно хмельной, ее беспутный дружок Колька, в чьем частном доме и проходила означенная гулянка.

Она резко встала, продолжая с нарастающими серьезностью и пока еще неосознанной тревогой вглядываться на улицу через оконное стекло. Колька попытался грубо схватить Маринку за руку и усадить обратно на место, но неузнаваемо изменившаяся девушка с силой выдернула руку из потной Колькиной ладони:

– Отстань! – ее гневный окрик подействовал на Кольку не хуже пощечины. – Ты что не понимаешь – у меня дедушка умер! А я здесь с вами дураками водку пью, как последняя шлюха!

И с этими, ошарашившими всю ее привычную компанию, словами, Марина Астахова выбежала из дома своего дружка с тем, чтобы никогда уже сюда не возвращаться.

Более чем необычный цвет багрово-лиловых туч, подгоняемых постепенно усиливавшимся свежим ветром вызвал в смятенной душе девушки непонятный восторг, смешанный с почти суеверным страхом. Она пинком распахнула калитку и бегом побежала вдоль по улице по направлению к городскому Клубу Ветеранов, где, как она знала, выставлено для всеобщего прощания тело ее дедушки. Ее любимого и единственного дедушки, которого у нее уже никогда не будет, и которого она так жестоко обижала все последние годы его жизни. Внезапное прозрение, окрашенное багрово-лиловым отрезвляющим светом, принесенным порывом свежего ветра откуда-то с далекого-предалекого юга, обрушилось на Марину многотонной лавиной позднего раскаяния и горького стыда. Она громко разрыдалась и еще быстрее побежала по направлению к Клубу Ветеранов, интуитивно боясь к чему-то опоздать, к какому-то важному событию, которое, как начало казаться ей, вот-вот должно было состояться….

Николай Иванович Орлов подошел к двустворчатым стеклянным дверям вестибюля и остановился, пораженный открывшимся перед ним видом ночного неба. Оно представилось ему в совершенно ином виде, чем пассажирам лимузинов правительственного кортежа, сломя головы, мчавшихся попытаться ухватить за хвост неумолимо ускользавшее в розово-фиолетовую неизвестность бессмертие. Огромные звезды, составлявшие совершенно незнакомые для северного полушария созвездия, усыпали сочный темно-фиолетовый бархат низкого теплого неба, сотни никогда не нюханных Орловым ароматов: терпких, ванильно-сладких, медовых, мускусных, остро-кислых, нежных цветочных, состоявших из абсолютно незнакомых обонятельных ингридиентов и многое-многое другое, что по сути своей составляло море запахов ночных амазонских джунглей, в композиционной основе которых все более выпукло начинал превуалировать один-единственный могучий запах – запах свежести, каковой мог испускать лишь исполинский поток пресной воды. И как доказательство этого невероятного явления, председатель городского Совета Ветеранов услышал вдали нечто, более всего напоминающее рев огромного водопада…

Николай Иванович оглянулся и увидел, что его старинный друг Павел Петрович Астахов сидит в своем золотистом гробу и приветливо ему улыбается младенческой, мало пока, что-либо понимающей улыбкой.

– Ты, ты… не умер что ли?! – отвисла хорошо выбритая нижняя челюсть Николая Ивановича. – Притворялся что ли?!

Мощный и внезапный порыв ветра со звоном распахнул входные двери, и в вестибюль ворвался свежий порыв ветра, принесший с собой целый сонм причудливых запахов амазонской ночи, а вместе с ним – крики попугаев, встревоженные вопли обезьян и перекрывающий все остальные звуки рев чем-то разъяренного ягуара.

Николай Иванович бросился к дверям, чтобы плотно прикрыть их, не дав, тем самым, ворваться в вестибюль голодному ягуару.

– Да не суетись ты так, Коля! – сильным, совсем не стариковским голосом, весело и даже озорно крикнул старому другу лоснившийся розовой кожей, помолодевший лет на сорок, Паша Астахов. – Это просто ко мне сейчас приплывает на настоящей пироге мой старый-старый друг!

– Возьми меня с собой, Паша! – в каком-то исступлении закричал Николай Иванович. – Христом Богом прошу!

Павел Петрович Астахов не успел ответить, потому что с противоположной стороны вестибюльных дверей раздался удар такой силы, что Николай Иванович отлетел в сторону, а в помещение вестибюля ворвалась зареванная Марина Астахова.

– Дедушка – любимый мой, родной! Прости меня! – бросилась она к деду.

– Внученька, родненькая моя! – крепко прижал к себе Павел Петрович вздрагивавшую от рыданий Марину. – Ну что ты?! Я же люблю тебя и так теперь рад, что с твоих глаз спала пьяная пелена, и ты стала тем, кем я хотел тебя видеть!

– Так ты возьмешь меня с собой или нет?! – прервал Пашу дрожавший, как в лихорадке, гвардии полковник в отставке Орлов.

– Там место только для одного пассажира! Так что прощай, Коля!

– А меня – дедушка?! Меня ты возьмешь с собой – ты же уходишь от нас не в страну смерти, а – в сказку! Ты мне всегда маленькой рассказывал сказки – ты же помнишь?! Ты не можешь оставить здесь меня одну! Не можешь! Дедушка!

Неправдоподобно яркая золотая вспышка больно ударила по глазам Орлова и, продолжавшей прятать мокрое от слез лицо на груди дедушки, Марины. Полковник несколько секунд стоял на карачках в полной прострации, тщетно пытаясь протереть и без того подслеповатые глаза. А когда протер, то увидел, что вместо хорошо знакомых вестибюльных дверей, Паша Астахов, продолжая крепко прижимать к себе плачущую внучку, стоит перед одностворчатой дверью из чистого золота, с легким сожалением смотрит вполоборота на него, на Колю Орлова, а затем медленно толкает золотую дверь перед собой, упрямо не отпуская любимую внучку. Дверь неспешно и даже как-то величественно отворилась, открыв взорам двух друзей-ветеранов зрелище величественной реки необъятной ширины под роскошным фиолетовым звездным небом. Николай Иванович успел заметить пирогу, в которой сидел, правя веслом, оббитым кожей анаконды, красивый седоусый мужчина лет пятидесяти, которому Павел Петрович радостно сказал:

– Здравствуй дорогой друг Алинкейро Орельяно – я так долго ждал тебя! Я знал, что ты обязательно приплывешь за мной!

– Дедушка – возьми меня с собой, пожалуйста возьми! – упала перед дедом на колени Марина.

– Я не могу этого сделать, любимая моя внученька! При всем желании – не могу! Но ты же видишь, что я – живой, что – смерти нет, и мы не прощаемся с тобой! Я буду приходить к тебе во снах, и там мы будем общаться во плоти и крови! Я буду помогать тебе всю жизнь, которая будет у тебя, надеюсь, долгой и счастливой, только будь умницей, родная моя!

Дедушка и внучка крепко обнялись на прощанье и стояли бы они так, тесно прижавшись друг к другу – два самых родных человека в мире, целую вечность, но вечности не имелось у них в запасе и наступил неотвратимый миг, когда дедушка мягко отстранил от себя внучку и ласково повторил ей еще раз:

– Будь умницей, любимая внученька!

– До свиданья, мой Дедушка! Я с нетерпением буду ждать тебя во снах! Пообещай, что будешь сниться мне каждую ночь!

– Обещаю! – твердо сказал Павел Петрович, и Марина с облегчением поняла, что он обязательно сдержит свое обещание.

И золотая дверь в волшебный мир окончательно закрылась для глаз Марины и полковника Орлова. Марина долго со счастливой улыбкой на красивом лице, растерявшем без остатка следы былой порочности и испорченности смотрела на то место, где только что растворилась волшебная золотая дверь, сквозь которую покинул этот мир ее дедушка. Затем, попрощавшись с председателем городского Совета Ветеранов, она покинула вестибюль клуба и, не обращая ни малейшего внимания на сильнейший ливень, отправилась домой, приводить в порядок, завещанную ей дедушкой комнату, где теперь она будет жить и, где каждую ночь к ней в гости будет приходить дедушка.

А полковник Орлов, через пять минут после ухода Марины, бесцельно покружив вокруг табуреток, на которых стоял Чудо-Гроб с телом якобы покойного Паши Астахова, внезапно потерял сознание, рухнув навзничь и больно стукнувшись при этом затылком о мрамор вестибюльного пола…

Всю ночь над Капустоградом бушевала чудовищная по своей разрушительной силе гроза, обрушив на город годовую норму осадков. Перед рассветом ветер и ливень внезапно закончились, полностью освободив теперь уже нормальное небо северного полушария от туч. И кроме звезд, много праздных наблюдателей, не сомкнувших глаз всю ночь из-за страшной тропической грозы, любовались странными золотыми точками, в великом множестве с бешеной скоростью улетавших в одном им известном направлении в сторону холодно и равнодушно мерцавших созвездий. И долго еще над городскими улицами витали нездешние тропические ароматы, чье присутствие никто из местных биологов так и не сумел объяснить, не говоря уже о совсем невероятном факте обнаружения после той достопамятной ночи на городской свалке трупа гигантского ягуара…

Собравшиеся на следующее утро в вестибюле городского Клуба Ветеранов пенсионеры-фронтовики не увидели там гроба с телом Павла Петровича Астахова, зато обнаружили на том месте, где был установлен гроб, тело мертвецки пьяного Председателя Николая Ивановича Орлова. И, вообще, грубо говоря, там царил страшнейший бардак, как будто в вестибюль случайно залетел прямиком из июня сорок первого года девятидюймовый артиллерийский снаряд, за секунду устроив здесь все на свой арийский тротиловый лад.

Ветераны окружили тело Николая Ивановича Орлова и в течение четверти часа в полнейшем молчании его разглядывали, вынужденные вдыхать густую квинтэссенцию запаха разлитых по полу двух литровых бутылок водки.

– А где же Паша?! – первой нарушила глубокое молчание и задала сакраментальный вопрос старушка Скаредникова. Но вопрос этот оказался навеки без ответа, так как Николая Ивановича Орлова до конца жизни не смогли вывести из глубокого невменяемого состояния лучшие психиатры, как местной, так и областной больницы.

Кортеж из правительственных лимузинов не доехал до города, подчинившись приказу впавшего в окончательную меланхолию Президента, повернуть обратно в Москву. Капустоград вскоре зажил своей обычной жизнью провинциального российского городишки, возглавляемым в меру вороватым мэром, который, не смотря на искреннее пожелание Николая Ивановича Орлова так и не родил неприятного колючего ежа прямиком через задний проход…

В резиденции премьер-министра Австралийского Доминиона, как и в черном лакированном лимузине Президента России, царила атмосфера растерянности, крайнего отчаяния и бессильной злобы. Члены Правительства во главе с премьер-министром внимательно выслушивали короткое обращение, записанное специально для них на видеокассету и любезно присланное Сергеем Николаевичем Кобзевым. С экрана телевизора на членов правительства смотрел, разумеется, сам Сергей Николаевич собственной персоной.

«Я понимаю, господа, что сильно разочаровал вас своим окончательным решением, решив привести в действие механизм самоуничтожения Сада Бессмертия. Но на протяжении последних десяти лет, благодаря мне, человечество совершало страшную ошибку, безвозмездно пользуясь чудодейственными свойствами древесины так называемых Гробовых Деревьев, открытых мною и безрассудно начавшим их эксплуатировать. Семена Гробовых Деревьев просыпал на Землю когда-то давно неизвестный нам очень рассеянный Бог и рано или поздно мы должны были вернуть ему его собственность. К такому неопровержимому выводу я пришел совсем недавно и ничуть не усомнился в правильности и оптимальности принятого решения.

Дело заключается в том, что в моей сверхсекретной лаборатории на Острове Бессмертия специальной группой исследователей благодаря восьмилетним неустанным изысканиям о механизме действия химического и биологического состава древесины Гробовых Деревьев и их семян на организм человека, и на ту его психоэнергетическую субстанцию, которую историческая человеческая традиция уже не первое тысячелетие характеризует, как – «душа человеческая», не мог быть не сделан определенный вывод. Так вот – мои исследователи, работавшие на стыке нескольких десятков, как естественных, так и эзотеричких наук, неопровержимо доказали, что гробы, изготовленные из древесины так называемых Гробовых Деревьев полностью регенерируют мертвые ткани умершего человека и на очень долгий срок, если не навсегда, прикрепляют к ним упорхающую из мертвого человеческого тела душу. Происходит чудо воскресения и золотистая крышка Чудо-Гроба для такого воскресшего играет роль заветной волшебной двери, через которую ему удается ускользнуть от могилы и тлена в страну своей Мечты, где продолжает жить в своих естественных плоти, крови и разуме, которые дарили ему радость нынешнего земного существования! Это выглядит замечательно, заманчиво и хорошо.

Но та же группа специалистов совершенно четко вычислила, исходя из общеизвестной аксиомы бренности существования человека, примерный размер того ущерба, который наносит мирозданию нарушение закона преемственности человеческих поколений, имеющего форму выражения прежде в колоссальном перерасходе жизненной энергии. Вероятной суммой их вычислений возможных последствий такого перерасхода явился абсолютный нуль! Земля может очень легко освободиться в результате, не представимой по своему внешнему выражению, катастрофы полностью и навсегда от одухотворяющей и оживляющей ее поверхность, и недра, энергии. Другими, более понятными словами – жизнь на Земле погибнет, потому что земляне стали беззастенчиво пользоваться баснословно дорогими лекарствами от смерти, принадлежавших совсем иным, принципиально чуждым нашему земному миру, вселенным! Это все, что я хотел сказать вам и надеюсь, что убедил вас всех до единого в своей правоте и целесообразности уничтожения Острова Бессмертия! Прощайте, господа и да пребудет с вами удача! А на Остров Бессмертия стоит посмотреть – миллионы семян благодаря кинетической энергии направленного ядерного взрыва навсегда покидают сейчас нашу Землю, отправляясь к себе домой!».

Премьер-министр и четверо членов его кабинета переглянулись, и, не сговариваясь, бросились к выходу из кабинета в эту сумасшедшую, страшную, ветреную и трагическую ночь. Они выбежали на конец пирса, где болтался скоростной катер, а рядом на вертолетной площадке стояли готовые к вылету два напичканных ракетами «ирокеза». Но не было необходимости ни в катере, ни в вертолетах – оказалось вполне достаточно мощных морских биноклей, чтобы увидеть во всех деталях огненное зрелище гибели Острова Бессмертия и спасения Семян Гробовых Деревьев. Это напоминало мощное извержение гигантского вулкана, из необъятного жерла которого мощным фонтанирующим потоком примерно на высоту до пяти километров извергались миллионы, а может и десятки миллионов крохотных золотых самородков. Выше пятикилометровой отметки мощный золотой фонтан рассеивался на огромной площади ночного неба, и семена устремлялись в космос с нужным ускорением и по индивидуальным межгаллактическим маршрутам.

– Прощай вечная жизнь! – философски помахал пухлой ладонью пожилой и больной сахарным диабетом премьер-министр, и, спохватившись, спросил: – А что с группой полковника Сеймура и где сейчас находится сам Кобзев?!

– Они сгорели живьем на Острове Бессмертия! – ответил высокий сухопарый генерал, занимавший пост министра обороны.

– Вечная им память! – с искренним сожалением произнес Премьер и члены Правительства.

Еще немножко полюбовавшись извержением Золотых Семян Гробовых Деревьев, все они отправились обратно в теплый уютный кабинет, тем более что из океана потянуло достаточно прохладным бризом…

Белокурая красавица Адель, выплакавшая, казалось, к предрассветному часу всю бездонную фиалковую синеву огромных удивительных глаз, забылась тревожным коротким сном, полным изощренных кошмаров и проснулась оттого, что во время сна сползла с рабочего кресла президента самоликвидировавшейся транснациональной корпорации «Х.Y.Z.» на хорасанский ковер, покрывавший пол кабинета. Лежа на ковре, она лихорадочно размышляла, как ей добраться до аптечного шкафчика с хранившимся там сильнодействующим снотворным, чтобы принять ударную дозу, запить лекарство стаканом дорогого коньяка, дабы побыстрее присоединиться к покинувшему ее на Земле дорогому и любимому Сержи. Она прекрасно знала, что шансов выжить в эпицентре ядерного взрыва нет ни у одного человека, даже у такого супера, как Сергей Николаевич Кобзев.

Не в силах подняться на длинные красивые ноги, она медленно поползла к искомому шкафчику и ей осталось совсем немного…

… И вдруг неслышно раскрылась ослепительно золотистая дверь кабинета и в проеме, освещенная лучами загорающегося рассвета, появилась широкоплечая двухметровая фигура, которая могла принадлежать лишь одному человеку в целом мире – ее родному и единственному Сержи Кобзи.

– Ты что делаешь на полу?! – с искренним удивлением спросил он.

Радостный визг заполонил кабинет, и в следующее мгновение Адель висела на могучей шее Сергея Николаевича, которого она безвозвратно похоронила. Он легко подхватил ее на руки, прошел к любимому рабочему креслу и не спуская с рук Адель, тяжело в него опустился. Чувствовалось, что он безмерно устал за эту жуткую необычную ночь.

– От тебя пахнет горелым – ты был на Острове, когда загорелся Сад? – она пытливо заглянула ему в глаза.

– Я был в центре Сада, когда он взорвался, – устало ответил Сергей, бездумно глядя в широко раскрытое окно кабинета.

– Как же тебе удалось выжить?! – она взглянула в его глаза еще пытливее.

– Я закрылся крышкой Чудо-Гроба в багажном отделении вертолета за две минуты до взрыва.

– Ты с ума сошел?!

– Ну, ты же знаешь, принцип действия Гробов Спасения – это ничто иное, как дверь из Ада, пусть он даже окажется огненным и испепеляющим, как ядерный взрыв, в страну мечты человека. Я умер на мгновенье, испепеленный десятитысячной температурой, но Чудо-Гроб спас меня, и я сумел выйти из огня прямо в мир моей мечты – прохладный утренний сад моего особняка, где меня ждет моя любимая жена! – и с этими словами он высыпал на полированную поверхность стола десяток твердых серебристых семян характерной формы, которые невозможно было спутать ни с чем другим.

– Что это?! – в радостном изумлении спросила Адель.

– Это для нас, для наших детей и внуков! – лаконично объяснил ей Сергей. – И я не украл их – Бог Волшебного Сада подарил их мне в благодарность за возвращенные ему Семена, без которых, видимо, безвозвратно погибала его несчастная паства! – и после небольшой паузы он добавил: – И еще… он сделал очень редкое исключение, касающееся только нас с тобой…

– Какое?! – вдруг насторожившись, спросила Адель.

– Ты, действительно, не хочешь бросать меня ни при каких обстоятельствах?

– Ты уходишь без меня?! – страшная догадка мелькнула в глазах Адель, а затем эти самые удивительные женские глаза в мире целиком заполонил ужас. – Ты бросаешь меня?!

– Я же сказал, что Бог Серебряных Семян сделал для нас одних очень редкое исключение – я забираю тебя с собой такой, какая ты есть – не прошедшая через реинкарнацию Чудо-Гроба!

Фиалковые глаза Адель ярко осветились безмерной благодарностью, священным восторгом и беспредельной нежностью и любовью, и немного подумав, девушка вдруг задала Сергею интересную загадку:

– А может дело заключается вовсе не в том, что какой-то неизвестный Бог сделал только для нас двоих редкое исключение, а?! Как ты думаешь на этот счет, мой милый Сержи?!

Что-то удивительно знакомое и давно-давно забытое, бесконечно родное послышалось Сергею Николаевичу в последних словах Адель. Он посмотрел ей в глаза очень внимательно и спустя несколько секунд душу Сергея озарила яркая и радостная, как утреннее солнце, догадка:

– Так все-таки люди не просто воскресают в Чудо-Гробах, а они еще и уходят в тот мир, где сбываются их самые несбыточные мечты. Ты превратилась в стройную высокую синеглазую и пышногрудую блондинку – да, моя маленькая Шиарга?! И теперь мы снова вместе на целую вечность?!

– А я все думала, мой любимый – на какой же год нашей совместной жизни ты догадаешься – кем же я на самом деле являюсь?!

Через пятнадцать минут, от личного пирса огромного особняка, отныне официально покойного Кобзева, никем не замеченная в предрассветном тумане, неслышно урча мощным двигателем, в сторону открытого океана отошла белоснежная красавица-яхта, команда которой состояла всего-лишь из двух человек – влюбленных друг в друга уже много лет мужчины и девушки. Им предстояло проплыть чуть больше тысячи миль, чтобы бросить якорь в уединенной бухте чудесного гористого острова, сплошь покрытого пышной тропической зеленью, где среди густого фруктового сада их ждал уютный гостеприимный особняк и штат преданных слуг, целиком состоявший из горных непальских шерпов. Остров и особняк являлись официально узаконенной частной собственностью, принадлежавшей не существующей на земле, но счастливо живущей на небесах, подданной королевства Непал, Шиарги Аррангх…

Алексей Резник; 15.08.06; 21 ч. 59 мин.

Content

Алексей Резник
Гробы спасения