Лариса Соболева

Гербарий из преступлений

© Л. Соболева

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Два величайших тирана на земле: случай и время.

И. Гердер

1

– Итак, в вас стреляли…

Щукин стал у кирпичной стены, оказавшись спиной к потерпевшему, и с интересом рассматривал следы от пуль, будто никогда не видел ничего подобного. Ровненькая кладка – кирпич в кирпич – и между ними тоненькая прослойка раствора до того аккуратны, что, скорее, соответствуют стенам жилого помещения, нежели всего-навсего гаража. И на этой ровной кладке свежие характерные выщербины. Несведущий человек подумал бы, будто хозяин начал с непонятной целью хаотично ковырять стену, потом ему надоело, и он бросил это занятие. Но Щукину выщербины хорошо знакомы, без сомнения, их сделали пули. К счастью, потерпевший отделался всего лишь большим испугом.

– Конечно, в меня, – с ноткой агрессивности бросил Валентин Самойлов, он же потерпевший. – А в кого еще? Я был один.

Щукин обернулся и устремил взгляд на Самойлова, который напряженно сидел на краю старого, видавшего виды кресла в углу гаража. Валентин нервно курил одну сигарету за другой, гася их в банке из-под маслин. Его агрессивность простительна и в общем-то оправдана – в Самойлова стреляли несколько раз прямо в гараже, а тут вал вопросов, на которые он не мог ответить ввиду того, что не знал ответов. Его нервировал бесконечный осмотр места происшествия, иногда казалось, будто никто не верит его словам. Но в него действительно стреляли. Стреляли и не попали ни разу! Каково, а? Покушение совершено в одиннадцать вечера, сейчас час ночи. Не верить потерпевшему оснований нет, но… много возникает «но». Щукин оглядел просторный и опрятный гараж – во всем чувствуется хозяйская жилка.

– Ну-ка, еще разок повторите, – попросил он. – Вы приехали домой…

– Я приехал, – заговорил потерпевший с натугой, воспоминания давались ему нелегко. – Приехал, открыл гараж пультом дистанционного управления, въехал. Свет у меня включается автоматически, лампочка горит над въездом, но тусклая. Я вышел из машины… и тогда раздался первый выстрел. Пуля пролетела у головы, я слышал ее свист, слышал, как она врезалась в стену. Я присел… не буду рассказывать, что пережил… Когда я присел, прижавшись к машине – спрятаться здесь негде, вы сами видите, – тогда раздался второй выстрел. И снова пуля отчетливо просвистела возле уха. Я перебежал за нос машины, но он… он вошел в гараж. Потом… я плохо помню, только то, что пытался убежать от пули. Смешно, да? Бежать-то некуда. Только мне не было смешно. Не знаю, как я очутился в том углу… последний выстрел он сделал в упор, стоя напротив меня. И снова не попал, пуля врезалась в стену над головой. – Валентин вскочил с кресла, в мгновение ока присел в углу и показал вверх на след от пули. – Видите? Над головой прошла.

– После выстрелов он ушел? – выяснял мельчайшие подробности Щукин. – Ничего не сказал? Может, хотя бы выругался?

– Нет. Ничего не говорил. Он все время молчал, только ходил за мной. Я закрыл голову руками и ждал, что он прикончит меня. Но он сделал последний выстрел и ушел. Я не видел, как он уходил, только слышал.

– Семь попаданий в стену, – сообщил Вадик после осмотра гаража.

– А у меня семь гильз, – доложил пожилой эксперт, потрясая полиэтиленовым пакетом. – Могу сразу сказать, что стреляли из старого оружия. А из какого, будет известно после баллистической экспертизы.

– В лицо его видели? – спросил Щукин Валентина.

– Хм! – качнул головой Самойлов, поднимаясь. Он подошел к Щукину, глядя ему в глаза, убедительно сказал: – Как вы думаете, мне до того было, чтобы разглядывать его лицо? Фигуру видел. Он был в черном… плаще, наверное. Длинном. И в черной шляпе. Может, цвет был другой, но свет падал сзади, поэтому его одежда мне показалась черной. И лицо было черным. Он был как фантом, как пришелец из преисподней…

Самойлов вернулся в кресло, закурил. Пару минут Щукин наблюдал за ним. Валентину тридцать четыре. Судя по гаражу, он кое-чего достиг в этой жизни, но, судя по машине, не так уж и много – тачка отечественная и далеко не крутая. А вот внешностью он не обделен, лицо приятное, а с точки зрения женщин, наверное, так даже и красивое, с правильными чертами. Глаза умные, темные, под стать глазам волосы, то есть тоже темные, коричневого оттенка, волнистые. И рост, и телосложение… короче, успехом у женщин он пользуется, вне всякого сомнения. Ну, вот и первая версия готова: ревнивый муж решил проучить любовника дражайшей супруги. Ведь как-то надо оправдать выстрелы, ни один из которых не попал в цель?

Неспешно прохаживаясь взад-вперед перед потерпевшим, Щукин сказал то, что на его месте сказал бы любой следователь:

– Давайте подумаем, кто и зачем в вас стрелял?

– Не знаю, – глядя в пол, ответил Самойлов.

Видимо, он сам роется в памяти, ищет, кому крупно насолил. Щукин тоже рылся в памяти, да только идентичного случая не припомнил. Если уж стреляют в кого-то, то обязательно попадают. А тут семь выстрелов фактически с двух шагов – и ни одного попадания! Нереально.

– Тогда вспомните врагов, – предложил Щукин. – Враги-то у вас есть?

– Думаю, да, – но ответ Валентина не был уверенным. – Ну, конкуренты есть, у меня строительная фирма – мы строим дома под ключ, занимаемся ремонтом. Да нет, из моих конкурентов никто не отважится на такой… безумный поступок. Мой бизнес не дает астрономических прибылей, из-за которых убивают. Что заработал, то и получи. И зачем стрелять в меня, зачем? Чтобы убить? Так меня не убили!

Щукин усмехнулся. Не убили. Но стреляли. Действительно, зачем?

– Ну, есть несколько человек, которых я выгнал с работы, – продолжал вспоминать Валентин, закуривая следующую сигарету. – Их считать врагами?

– Вам видней, – пожал плечами Щукин, глядя под ноги. Потерпевшему могло показаться, что следователю глубоко безразличны недавние выстрелы в гараже, но это не так. Щукин обдумывал вопросы, с помощью которых выстроится версия.

– Бред, – тряхнул головой Валентин. – Вы считаете, пьяница способен прийти сюда и стрелять? Руки тряслись после похмелья, поэтому не попал в меня? А где же пьяница взял пистолет? Выгнал-то я как раз любителей выпить на рабочем месте. Нет, это… этому названия нет.

Он помолчал, глубоко затягиваясь сигаретой, которую докурил до фильтра. Гася ее, Валентин мысленно вернулся на два часа назад:

– Знаете, я только помню, что он… он не торопился. Понимаете? Не суетился, а спокойно, хладнокровно стрелял. Суетился я. И метался по гаражу. А он был спокоен! Я вжимаюсь в стену, а он выбирает место, откуда ему удобней стрелять, поднимает руку, целится и…

– Скажите, Валентин, вам угрожали по телефону, письма присылали: мол, не делай то-то и то-то?

– Нет.

– С женщинами как у вас?

Самойлов поднял на Щукина непонимающие глаза.

– Я имею в виду, не мог к вам прийти оскорбленный муж?

– Я пять лет не интересуюсь женщинами, а замужними никогда не интересовался. У меня жена-красавица, я люблю ее, есть маленькая дочь, забот без того хватает.

Валентин говорил с долей возмущения. Следовательно, версия отпадает. Но это не значит, что женщины им не интересуются. А если отвергнутая женщина решила отомстить таким странным способом? Переоделась в мужскую одежду, стреляла, получая удовольствие, когда Валентин от страха метался по гаражу. Почему он уверен, что это был мужчина?

– Где ваша жена? – спросил Щукин. – Почему она не прибежала на выстрелы?

– Уехала присмотреть новые материалы, через день вернется. Она экономист, помогает мне, ведет бухгалтерию. Мы планируем строить дома за свой счет, потом продавать их. Сейчас много интересных проектов частных усадеб, это доходный бизнес.

– А дочь где?

– У тещи и тестя на даче.

– Хорошо, – остановился Щукин напротив Валентина. – А друзья? Есть среди них завистники?

– Если друзья завистники, то это уже не друзья, – пожал плечами тот. – По большому счету мне завидовать не в чем. Я пашу как вол. Да, на жизнь хватает, но не на излишества. У моих друзей уровень примерно такой же. Хотя есть, конечно, и более состоятельные люди.

– Вы заметили рост стрелявшего?

– Представляете, в каком я был состоянии? – Самойлов в сердцах ударил себя по коленям. Если бы он понимал, что произошло, или хотя бы догадывался о причинах! Но он не понимал, поэтому нервничал не меньше, чем когда видел руку с пистолетом и слышал выстрелы. Через минуту он снова заговорил, понизив голос: – Мне он показался огромным, до потолка. Вообще-то я не из трусливых, честное слово. Просто это произошло так внезапно… и так быстро… Я ничего не видел, кроме черной фигуры. Даже пистолета не видел, он сливался с рукой, а с выстрелом на короткий миг вырывалось пламя… Пламя из дула я видел. Больше ничего.

– Ну что ж, «шутник» сегодня больше не придет…

– Полагаете, это была шутка? – почему-то оскорбился Самойлов.

– Я пока ничего не полагаю. Мой вам совет: выпейте водки и ложитесь отдыхать. А послезавтра прошу ко мне. До свидания.

Щукин вышел на улицу. Темно. В ночном воздухе стоял ядреный запах цветущей акации, он перемежался ароматами зелени. В этом году май относительно прохладный, зелень лезет как из рога изобилия, а обычно к июню стоит жара, солнце успевает пожечь флору. Подойдя к автомобилю, Щукин оглянулся. В глубине двора небольшой домик, ворота гаража выходят прямо на улицу, посему не возникает вопроса, как «шутник» проник в гараж, он просто вошел с улицы за въехавшей машиной.

К Щукину подбежал Гена, сообщил, что никто из соседей не хочет разговаривать ночью.

– Завтра опросишь, – бросил он в ответ, открывая дверцу авто.

– Я такого цирка даже в кино не видел, – садясь в машину, хохотнул Вадик. – На что американцы фантазеры, и то не додумались слепить боевик из семи пуль мимо цели.

– В боевиках героев поливают из автоматов и не попадают, – возразил Гена. – Но я согласен с Вадиком: стрелять, целясь с двух шагов, и не попасть… это надо быть слепым. А по всем показаниям потерпевшего стрелок был зрячим, ведь Самойлов заверяет, что он ловил его, то есть выбирал место, и стрелял точно по Валентину. Но не попадал. Может, он не собирался попадать, специально стрелял мимо?

– В таком случае в поступке стрелка нет логики, – поспешил сказать Вадик. – Зачем он тогда вообще стрелял? Не знает, что за подобные шутки заводят уголовные дела? А что вы думаете по этому поводу, Архип Лукич?

– Честно говоря, не знаю, что думать, – признался Щукин. – Дело-то мы заведем, а вот доведем ли его до конца… вопрос, конечно, интересный.

– Что тут думать, – пожал плечами Гена. – Совершено покушение на убийство.

– Покушение! – хмыкнул Вадик. – Моя бы воля, я бы квалифицировал действия стрелка как разбойное нападение.

– С какой целью? – фыркнул Гена. – Ограбления не было, все цело.

– Тогда я бы назвал данный инцидент крупным хулиганством, – не соглашался Вадик. – Но покушение – это сильно круто. Стрелявший даже не ранил Самойлова.

– Ничего себе – хулиганство! – возмутился Гена. – Обойму выпустил и сбежал! Точно, это покушение, только смысл его непонятен.

– Не спорь, Вадик, – разворачивая машину, сказал Щукин. – Действия стрелка квалифицируются как покушение на убийство. Тебе напомнить? Убийство – это умышленное причинение смерти другому человеку, а покушение – это когда некое лицо пыталось осуществить преступление, то есть убить, но не довело его до конца по не зависящим от него обстоятельствам. Например, патроны кончились.

– Ой, да знаю я все наши закорючки, но не согласен с ними! – со свойственным ему максимализмом воскликнул Вадик. – Суть в чем? Если он пришел завалить Самойлова, почему не завалил? Ну да, бывает, сразу и не попадают, правда, с большого расстояния. Но ведь стрелок-то находился в гараже! Не прятался, не боялся, что его узнает Самойлов. Хорошо, не попал раз… ну, два… пусть три раза не попал, но не семь же! На фиг тогда стрелять?

– Я думаю, стрелок припугнул Самойлова, – вывел Гена.

– В данной истории меня настораживает другое, – произнес Щукин. – У Самойлова нет заклятых врагов, у которых был бы повод убить его или припугнуть, следовательно, трудно будет установить мотив. А стрелок пришел, имея мотив.

– Ничего, ночь переспит, вспомнит, с кем в детском саду горшками дрался, глядишь, и тайный враг найдется, – успокоил Вадик. – Нет, не понимаю! Почему он стрелял? Или даже так: почему он не попадал?

Молчание. А что тут скажешь?

Почти два дня Щукин провел в раздумьях, которые с полным основанием можно назвать философскими сетованиями на жизнь. Только-только он почувствовал себя уверенно, увидел в глазах коллег уважение, начал готовиться к дальнейшим удачам, как вдруг судьба состроила рожу: держи невыигрышное по всем статьям дело. Зацепок нет, как и нет мотива, нет ни одного подозреваемого, нет даже идеи, при помощи которой можно набросать хотя бы приблизительный план расследования. Зато есть улики – гильзы и пули. Но где тот пистолет, из которого выпустили семь пуль, у кого? Перспектива маячит не радужная: Щукин покрутится, побегает, затем положит дело на полку, то есть оно останется нераскрытым, как уже было неоднократно. Недавний успех забудут, Архипу Лукичу снова прилепят ярлык бездарного следователя.

Щукин открыл окно, гроздья белых цветов акации висели прямо перед ним, в кабинет вползал тонкий аромат. Архип Лукич протянул руку, сорвал кисть акации и поднес к носу. А вон и первые пушинки полетели, скоро без очков станет невозможно выйти на улицу – тополиный пух закует город, как в вату, люди будут ругаться, жаловаться на аллергию и с нетерпением ждать спасительных дождей. А Щукин в отличие от многих любит тополиный пухопад, может часами наблюдать за беспорядочным полетом белых хлопьев и удивленно поднять брови на вопрос: «Чем же они вас привлекают? Наверное, оторванностью от основания – от дерева. Летят они себе и летят, и куда их занесет ветер – не знают». Куда Щукина приведет новое дело, он тоже не знает.

Из показаний свидетелей, которых опросили Вадик и Гена, ничего не ясно. Выстрелы слышали, мужчину в черном плаще и в шляпе видели немногие. Он вышел из гаража (не бежал!) и скорым шагом ушел в сторону балки. Балка – место безлюдное, заросшее растительностью, но и там, то есть напротив нее, живут люди. Вадик и Гена опрашивали всех, вдруг кто-то заметил «шутника», ведь выстрелы слышны далеко, наверняка они испугали людей.

Щукин взглянул на часы. Время подходило к концу рабочего дня, а Валентин Самойлов не явился. Почему? Неужели он не заинтересован в расследовании? Или все же нечаянно выяснил, что стрелявший был не мужчиной, а женщиной? И теперь Валентин попросту не хочет скандала с женой? Такое вполне может быть.

2

За руль села Муза, Валентин был не в состоянии ничего делать. Приехав домой, она нашла мужа в удручающем состоянии. Не то чтобы он запил, ныл или трясся от страха, нет. Валентин соответствовал слову «мужчина», умел держать себя в руках, а переживал внутри, правда, при этом становился угрюм и молчалив. Лучше бы посуду побил, поскандалил, ну хоть как-то выплеснул ком ужаса, который пережил два дня назад и который продолжал удерживать его в плену. Когда Муза к нему обращалась, Валентин старался быть таким, как раньше, но… Как раньше, он уже не будет. Что-то с ним произошло невообразимое, событие, которое не под силу осмыслить разумом, и, хотя все кончилось благополучно, Муза чувствовала это «что-то» у себя за спиной. Оно притаилось и замерло в ожидании удобного момента…

Сначала Муза не поверила рассказу Валентина. Но, увидев следы от пуль, услышав рассказы соседей о ночных выстрелах, она едва не умерла. Родного, любимого, ненаглядного Валентина могло не стать! Муза не представляла себе жизни без мужа. Собственно, без него жизнь ей вообще не нужна. «Я люблю» – это не просто слова, это океан счастья, который выпадает одному человеку из миллиона. Счастье выпало ей. Конечно, благосклонности Музы добивались многие другие парни, с ее внешностью можно было выйти замуж за «толстого кошелька», и такие кошельки бегали за ней. Но Муза ценила себя дороже самого «толстого кошелька». Она и сейчас помнит первое знакомство с Валентином, будто это было вчера. Произошло это на улице, на остановке. Она собралась ехать к одному парню на день рождения и вдруг услышала:

– Девушка, если вы откажетесь со мной погулять хотя бы час, я умру у вас на глазах прямо на этой остановке.

Оглянувшись, увидела Валентина и подумала: «Балабол». С ее стороны чувства с первого взгляда не было, любовь одурманила Музу чуть позже. А тогда она сказала, что занята, и прыгнула в троллейбус. А он… он запрыгнул за ней. Вышел тоже с ней, шел сзади до самого подъезда того дома, куда шла Муза. Хлопнула за ее спиной дверь подъезда, и, казалось, они больше не увидятся. Муза веселилась на дне рождения, забыв о случайной встрече, а когда отправилась домой в сопровождении именинника, столкнулась с Валентином там, где оставила его, – у подъезда. Удивилась, не более. Валентин снова пошел следом и таким образом узнал, где живет Муза. На следующий день он караулил ее с утра и с цветами. Вручил букет, сказал, что сейчас торопится на работу и что вечером будет ждать ее у входа в парк. На свидание она пришла из любопытства, а через неделю осталась у него. Потом они забрали ее вещи из родительского дома. Расписались, когда вот-вот должна была родиться Ирочка. К этому остается прибавить пять лет счастья. И какой-то негодяй хочет украсть ее счастье? Не бывать этому никогда! В запале Муза остановила машину посередине дороги (хорошо, хоть за городом, где транспорта мало) и повернулась к мужу со словами:

– Надо купить пистолет. Нет, два. Один тебе, второй мне.

– А тебе зачем? – вяло поинтересовался Валентин.

– Буду охранять тебя.

Он закинул руку ей на плечо, притянул к себе:

– Глупенькая. Кого из убитых спасли пистолеты, охранники, толстые стены и высокие заборы? Все, на кого покушались, покоятся на кладбище. Но меня не убили. Странно, да? Он стрелял четко в меня и не убил.

– Есть еще вариант, – была полна идей Муза. – Давай наймем детектива.

– Знаешь, сколько денег надо на детектива?

– У нас есть приличная сумма!

– Это же на новую мебель…

– Ты ценишь свою жизнь дешевле мебели?! – отстранилась она от мужа и заглянула ему в лицо. – Ненормальный! Лично мне мебель не нужна. И даже дом можем продать. И машину. Что там у нас еще ценное есть? Обручальные кольца, моя цепочка, серьги…

– Это ты ненормальная. А где жить будем?

– Мне все равно, – снова прижалась к нему Муза. – На даче у родителей поживем, потом ты построишь новый дом. А без тебя мне ничего не нужно, ничего! Я очень хочу узнать, кто это сделал. Вдруг он придет второй раз… и тогда…

Муза старалась держаться, но захлюпала носом.

– Ну вот… – крепче прижал Валентин жену. – Не переживай, все образуется… Я совсем забыл… Разворачивай машину! Мне же к следователю!

– Не верю, что следователь будет разбираться, – круто разворачивая автомобиль, сказала Муза категоричным тоном. – Наши органы только жиреют в кабинетах.

– Он худой, – мягко возразил Валентин, кисло улыбнувшись.

– Значит, ему платят мало, потому что он плохой следователь.

– Другого у нас нет.

– Посмотрим, что он собой представляет, – с угрозой произнесла Муза.

Валентин покосился на нее и снова улыбнулся. Пройди он тогда мимо остановки – и жил бы до сих пор один. Как угадал, что эта невысокая, хрупкая на вид почти девочка нужна ему? Случаются иногда парадоксы. Муза и сейчас выглядит как девчонка. Правда, характер у нее крепкий, она не размазня. За последние двое суток лишь встреча с женой принесла радость. Но событие в гараже оставалось главным и непонятным.

Щукин уже готов был сам ехать к потерпевшему, потеряв надежду дождаться его. Но вот в кабинет кто-то робко постучал, затем вошли Валентин Самойлов и… смуглая статуэтка с черными волосами ниже плеч и синими глазами. Да, необычно смотрелись синие глаза на смуглом лице. Щукин остановил на ней вопросительный взгляд.

– Это моя жена, – понял немой вопрос Валентин.

– Очень приятно, – сказал Щукин, чтобы смягчить следующую фразу: – Подождите мужа в приемной.

Статуэтка пыхнула, однако оставила их одних.

Муза оглядела коридор, который следователь назвал приемной, недовольно фыркнула и уселась на один из стульев. Коридор пустой. Подумав, Муза подобралась к двери, прислушалась. Ничего не слышно! Как бункер! Раздосадованная, она вернулась на место.

– Присаживайтесь, – предложил Щукин, указав ладонью на стул.

Валентин сел напротив, с напряжением ждал, что скажет человек, в руках которого его жизнь. А тот вдруг спросил:

– Я забыл, сколько вам лет?

– Тридцать четыре.

– А жене?

– Двадцать девять… Это имеет значение?

– Все имеет значение, – многозначительно произнес Щукин, хотя возраст супругов действительно не относился к делу. А напряженность Самойлова значение имела: не пойдет беседа – не выяснится ничего существенного. Архип Лукич предпочитает сначала расположить к себе человека, чтобы тот доверял ему, а потом уж он приступал к опросу. Кстати, незначимые вопросы способствуют размягчению атмосферы. – Вспомнили что-нибудь?

– Вы разговариваете со мной так, будто это я стрелял, – хмуро сказал Валентин, но не грубо. – Что я должен был вспомнить?

– Кто и почему мог стрелять в вас?

– Да, я думал об этом. Постоянно думаю. И… ума не приложу, кто это был.

– Вы занимали крупные суммы?

– Конечно, занимал. Однако на данный момент у меня долгов нет.

– Понимаете, Валентин, вы должны откровенно отвечать на все мои вопросы, даже неприятные для вас, а такие будут. Я обещаю, что ваши откровения останутся в этом кабинете. Обратите внимание, я не веду протокол…

– Думаете, утаиваю от вас свои грешки? – обиделся Валентин. – Вы же наверняка считаете, будто я что-то натворил, кого-то обобрал…

– Но ведь на вас покушались, – мягко и одновременно с нажимом поставил его перед фактом Щукин. – Согласитесь, покушаются далеко не на каждого жителя нашего города. Должны быть причины. Или мотивы, как у нас говорят.

– Я не дуб, что к чему, понимаю. Если бы знал причины, так бы и сказал: этот меня ненавидит за это, а тот за то. Я, извините, заинтересован остаться в живых, а сейчас у меня нет уверенности, что тот человек не придет второй раз.

– Убедили, – сказал Щукин. – А вы уверены, что стрелял мужчина?

Валентин явно озадачился. Было видно, как он как бы прокручивает пленку фильма с покушением на себя, припоминает детали. Наконец он встрепенулся:

– Это был мужчина.

– Точно? – с сомнением спросил Щукин. – Вы утверждали, что тот человек был одет в длинный плащ и шляпу и что лица его вы не видели.

– Это был мужчина, – повторил Валентин. – Не знаю, как объяснить… поступь, движения, фигура были мужские.

– Но вы же его плохо разглядели, – подлавливал его Щукин.

– На что вы намекаете? – вспыхнул Валентин.

– Вы молодой и красивый мужчина, наверняка нравитесь женщинам. Не могла ли отвергнутая вами женщина…

Валентин расхохотался, в его хохоте ясно слышалось отрицание подобной версии. Смеялся Валентин недолго, после чего твердо сказал:

– Пять лет назад я расстался со всеми женщинами. Когда женился. Что же они раньше не отомстили мне, неверному?

Что ж, версия разбилась в пух и прах. Но так же не бывает, чтобы стреляли без причины! Щукин скрыл разочарование, протянув лист и авторучку Самойлову:

– И все же… вот, возьмите… – Валентин все взял, приготовился писать. – Напишите имена и фамилии всех ваших знакомых, друзей, включая женщин.

– Моих друзей подозревать… глупо. – Валентин положил авторучку на стол, отказываясь кляузничать. – Извините.

– Пишите, – настойчиво сказал Щукин. – Я же не советую, как вам строить дом? Разбираться, виновны или не виновны ваши друзья, наша работа. В вас стреляли, мы обязаны проверить всех, кто вступал с вами в контакт. Иногда результаты проверок удивляют потерпевших. Так что пишите, Валентин, пишите. Не забудьте адреса и место работы. Можете курить.

Нехотя Валентин взял авторучку. Щукин подошел к окну, вдохнул запах акации и повернул голову в сторону Самойлова, с интересом изучая его профиль, фигуру. Сейчас мало встретишь молодых мужчин, от которых веет прочностью, чаще веет порочностью или же бесхребетностью. Валентин излучал прочность, основательность, силу. Это неважно, что в данную минуту он был растерян и напуган, другой бы на его месте не дожил до седьмого выстрела – умер бы от разрыва сердца. Просто сейчас ему трудно пережить внезапное, ни на чем не основанное покушение. Хотя так ли уж ни на чем не основанное? Сам Валентин не помнит, с кем у него были серьезные трения. А родственники? Интересно, что они о нем знают?

– У вас есть мать? – начал Щукин.

– Есть.

– Она с вами живет?

– У нее своя квартира, – продолжая писать, отвечал Валентин. – Две хозяйки на кухне – это атомная война, не согласны?

– Полностью согласен. А где она живет?

– На улице Каховского.

– Вы ей говорили о покушении на вас?

– Нет, что вы! Она же перепугается до смерти.

– И отец у вас есть?

– Нет. Отца я плохо помню. Он погиб.

– А что с ним произошло?

– Его застрелили, когда я был маленьким.

– При каких обстоятельствах?

– Не знаю. Мама не любит об этом рассказывать, а я лишний раз стараюсь не тревожить ее. Она не вышла второй раз замуж, так любила отца. Зачем бередить старое?

– Верно, – согласился Щукин и вернулся на свое место. – Ну, а бабушки с дедушками живы?

– Родители мамы не так давно умерли, а мать отца жива и здорова, ей семьдесят девять, отлично выглядит, все делает сама. Деда я вообще не знал, его… тоже убили. – Валентин поднял глаза на Щукина и горько усмехнулся: – Прямо напасть на нашу семью.

Архип Лукич невесело подумал: «Значит, это у них семейное – превращаться в мишень по чужой воле».

– Такое иногда встречается, – заверил его Щукин, а то, чего доброго, парень совсем свихнется и побежит к гадалкам, а те будут рады стараться, наплетут вагон небылиц, дабы выманить побольше денег. – Я в фатальность не верю, но был не раз свидетелем случайных совпадений, примерно как ваш случай. Остается признать, что фатальность все же существует. Но вы не отчаивайтесь. Написали?

– Не всех.

Валентин продолжил строчить, а Щукин задал очередной вопрос:

– С родственниками жены у вас хорошие отношения?

– Нормальные. Сначала они не очень приняли меня… ну, теща и тесть. Я же вроде как рабочий, хотя и окончил институт, строительный. Теща и тесть считают, что в рабочей среде одни пьяницы и лодыри. Потом ничего, смирились. С братом Музы я не очень контачу, а с сестрой подружился с самого начала.

– Вашу жену зовут Муза? – изумился Щукин.

– Да, – наконец улыбнулся Валентин. – Это тесть дал ей такое имя. Она младшая и поздний ребенок, с ее рождением он почувствовал себя молодым и ощутил жажду жить, как он говорит, поэтому и назвал дочь Музой. Мне нравится – необычное имя. Да и вообще жена у меня необычная: всегда у нее есть какие-то идеи, она очень энергичная, за что ни берется, все у нее получается, отличная хозяйка…

– Ревнивая?

– А как же! – протянул он довольным тоном. Видимо, Самойлов и его Муза относятся к ревности играючи, а ведь это чувство заводит некоторых ой как далеко. – И я ревнивый. Правда, она пока повода не давала, а там… посмотрим. Все, написал.

– Вы благополучный человек, – беря лист, сказал Щукин.

– Раз в меня стреляли, то не совсем.

Попрощавшись, Валентин вышел в коридор, Муза подскочила на стуле:

– Что он говорил?

– Не здесь, – шепнул Валентин и побрел к выходу.

Муза сначала шла за ним, а потом отстала и вихрем влетела в кабинет Щукина, который немало удивился нежданному явлению. Он не успел рта раскрыть, как Муза очутилась у его стола и заговорщицки зашептала, опершись руками о стол:

– Извините, пожалуйста, что отвлекаю вас, но… Поймите меня правильно, в моего мужа стреляли, я хочу знать, кто это сделал. У нас есть… В общем, я вас прошу, разберитесь во всем, я… то есть мы… заплатим вам.

– Да? – Щукина забавлял и ее вид, и ее волнение, и ее детскость. – Сколько?

– У нас есть сорок тысяч, – выпалила она.

– Так мало?

– Мало? – растерялась она, однако быстро сообразила, что надо говорить при сделках: – Вы скажите, сколько надо, я достану.

– Девушка, за дачу взятки статья 291. А взяточнику положена предыдущая статья, 290. Вас это устраивает? Меня нет.

– Меня тоже, – надула она полненькие губки. – Я так боюсь…

– Только это вас и оправдывает.

– Муза! – открыв дверь, строго окликнул ее Валентин. – Ты что здесь делаешь?

– Ваша жена хотела услышать из первых уст, как обстоят дела, – выручил его супругу Щукин. – К сожалению, пока я не мог ее порадовать.

Валентин взял за руку Музу, которая бросила «спасибо», и вышел вместе с ней. Архип Лукич остался один.

3

Три дня пролетели бесплодно, четверг подходил к концу. Вадик обходил жителей в районе балки, Гена опрашивал друзей Самойлова, где те находились с десяти до двенадцати пятнадцатого мая. А Щукин выяснил, что строительная фирма Валентина на хорошем счету в городе, что таких фирм много и что половина из них пользуется спросом, как и фирма Самойлова. Правда, ни в одного босса других строительных фирм не стреляли.

Теперь Щукин задумался, куда ему грести дальше. Честно говоря, самолюбие его было задето. Чтобы из-за семи выстрелов он слетел с пьедестала толкового следователя? А ведь взобрался на него с трудом и совсем недавно. Нет уж, нет уж! Как ни отрицает Валентин грязные делишки, а именно они ведут к такого рода инцидентам. Архип Лукич вздрогнул от стука в дверь:

– Да-да!

– Добрый день! – вошел эксперт.

Несмотря на свои шестьдесят девять лет, Натан Ефимович продолжал работать. И хорошо, ибо до его знаний современным молодым экспертам было далеко. Высокий, степенный, с густой шевелюрой седых волос, пожилой мужчина выглядел бодрым, стариком его назвать ни у кого не поворачивался язык. Щукин не раз удивлялся: откуда черпают силы старики? Почему слово «пенсия» для многих звучит как смертный приговор? Например, Архип Лукич с удовольствием отправился бы на пенсию, да вот только возраст его не позволял. Впрочем, а кто будет работать, если такие, как Натан Ефимович, покинут следственные органы?

– Я решил самолично доложить вам о результатах баллистической экспертизы, – густым баритоном сообщил Натан Ефимович. – Стреляли из пистолета системы «вальтер», модель П-38, образца тридцать восьмого года, был принят на вооружение в фашистской Германии в качестве основного образца. Между прочим, внедрение пистолета П-38 начиналось с вооружения офицерского состава, поэтому неофициально этот пистолет так и назывался – офицерский. Он должен был вытеснить со временем знаменитый «парабеллум», которым пользовались обычные солдаты.

– Ай, как интересно, – кисло буркнул Щукин, пока Натан Ефимович разворачивал лист бумаги и надевал очки.

– «Модель П-38 калибра девять миллимметров, – читал он. – Общая длина двести двенадцать мм, длина ствола сто двадцать пять». Кстати, – взглянул он на Щукина поверх очков, – «вальтеры П-38» со стволом длиной всего шестьдесят восемь миллиметров использовали в гестапо. А у нас обычный офицерский пистолет… правда, он не у нас, а у стрелка. Далее. «Общий вес девятьсот девяносто граммов, в магазине… восемь патронов». – Он снял очки, пододвинул лист Щукину, но, поскольку тот не взял его, а будто ждал еще сведений, Натан Ефимович развел руки в стороны и произнес: – Все.

– Неужто металлолом стреляет? – вяло пошутил Щукин.

– Еще как! – пробасил Натан Ефимович. – Оружие времен Второй мировой войны, даже пролежав под слоем земли, способно стрелять. Качество тогда было исключительно высоким. А наш стрелок постоянно смазывает его, чистит, о чем говорят следы смазки на гильзах. В общем, он содержит оружие в прекрасном состоянии.

– А хозяина «П-38» не назовете?

– Это уже ваша работа. Свою мы выполнили.

– Эх, если бы еще кто-то подсказал, с чего начинать… – вздохнул Щукин. – Нет убийства, нет ранения, нет ограбления. Есть покушение на жизнь Самойлова, но… выглядит покушение странно, нелепо. Некто вошел в гараж, тщательно целился в Самойлова, стрелял… Натан Ефимович, вам попадался подобный мазила?

– Вы упустили одну деталь, – не ответил на вопрос эксперт. – А я вам о ней сказал.

– Какую?

– Я ведь и пришел к вам, имея кое-какие мысли по этому поводу, – вновь не ответил прямо эксперт. Щукин заинтересованно приподнял брови – ему сейчас пригодилась бы любая идея. – Я работаю экспертом с пятьдесят пятого года в нашей системе, еще проходя учебу, ездил на выезды с группами… Много чего довелось увидеть. И знаете, Архип Лукич, у меня есть одна маленькая страсть. Кто-то собирает бабочек, гербарий, марки, а я смолоду вел учет преступлениям, с которыми приходилось сталкиваться, по каждому у меня заведена отдельная папка, так что имеется большущий архив. С фотографиями! Я сам отлично фотографирую. И не без гордости признаюсь: мои архивы пригодились. Да-да! Частенько ко мне обращались те, кто пишет книги или учебники по криминалистике, тактике и методике отдельных следственных действий… Но сейчас не о том речь. Видите ли, меня несколько смутила фамилия потерпевшего. Она у меня почему-то, как говорится, на слуху, только не мог вспомнить, где и когда я ее слышал.

– И что же? – замер Щукин. – Фамилия распространенная.

– Безусловно, людей с фамилией Самойлов много, это подтвердит даже телефонная книга, а туда внесены далеко не все носящие эту фамилию. Но у меня связывалась она с преступлением. Просидел я, разбирая архив, два дня. И знаете, нашел! – Натан Ефимович поставил на стол кейс, волнуясь, открыл его, достал папку. – Прелюбопытная открылась штука. Архив я просматривал с конца, то есть сначала шли девяностые годы, потом восьмидесятые, семидесятые… И вот, смотрите!

Он вынул старую папку-скоросшиватель из серого картона, с засаленными тряпичными завязками, на которой крупным печатным шрифтом стояло: «Дело номер…» Но цифр не было, а под «делом» что-то написано от руки. Натан Ефимович подал папку Щукину, тот взял, не сводя глаз с эксперта, открыл. Но прежде чем заняться изучением собранных в ней материалов, сначала выслушал его.

– Так вот, в семьдесят пятом году был убит некий Самойлов Георгий Фролович, год рождения 1945-й. А теперь смотрите сюда… – Натан Ефимович перегнулся через стол и все листы вместе с фотографиями перевернул, оставив последний. – Читайте.

– «Смотри 1961 год», – прочел Щукин и непонимающе уставился на эксперта.

– Вот это убийство, – положил перед ним еще одну папку Натан Ефимович. – В шестьдесят первом году был убит Самойлов Фрол Пахомович, год рождения 1906-й. Улавливаете?

– М-м-м… – промычал Щукин, соображая. – Они родственники.

– Разумеется! Сначала был убит отец в шестьдесят первом, потом его сын в семьдесят пятом. Но! Посмотрите в конец.

Щукин перевернул страницы и увидел запись: «См. 1955 год».

– Что, был убит и дедушка?

– Нет. Вот папка. В том году был убит Хижняк Демид Харитонович.

– Он родственник этим двум?

– Нет. Убийство Хижняка произошло даже не у нас, а в шахтерском городе, километрах в восьмидесяти отсюда. Был Хижняк сначала… как бы точнее выразиться… что-то типа надсмотрщика. Дело в том, что после войны освобожденных из концлагерей пленных возвращали на родину, а потом заставляли отбывать новый срок на исправительных работах, ведь попадание в плен считалось предательством. Многих вообще из фашистского концлагеря отправляли в наши лагеря. Ну, вам это, думаю, известно. Так вот, Хижняк следил за работой шахтеров – бывших узников фашистских концлагерей. После смерти Сталина его перевели с должности надсмотрщика на должность начальника участка. Кстати, в день убийства Хижняка на той же шахте произошла еще одна загадочная смерть – шахтер упал в выработанную шахту. Когда делали вскрытие тела, врачи едва не задохнулись от алкогольных паров, отсюда сделали вывод, что это был несчастный случай. Правда, неясным осталось, зачем он пьяный пошел на шахту, к тому же один. Но, как говорится, пьяному море по колено. Краткие сведения об этом случае есть в папке Хижняка. А Хижняк был убит. В то время далеко не все следственные органы находились на должном уровне, работникам из центра приходилось выезжать на особо тяжкие преступления на места, так я и попал на это дело.

– А в чем связь между теми тремя убийствами и покушением на Самойлова?

– Сейчас поясню, – потирая руки и заерзав на стуле, сказал Натан Ефимович. Он был страшно горд и сиял. – По хронологии первым убили Хижняка в пятьдесят пятом, потом Самойлова Фрола – в шестьдесят первом, только затем Самойлова Георгия – аж в семьдесят пятом. А теперь самое важное. Убийца стрелял из пистолета системы «вальтер П-38»! И последнее. Он выпустил в каждую жертву по семь пуль! Да, во всех трех телах было по семь пуль, отсюда проистекает: почерк один, значит, убивал тоже один и тот же человек.

– Ничего себе!

У Щукина мороз пробежал по коже: неужели предстоит копаться в делах давно минувших дней? Как убийства в далеком прошлом связываются с покушением на Валентина Самойлова? Этого просто не может быть. Тем временем Натан Ефимович, довольный произведенным впечатлением, имел в запасе еще одно интересное сообщение, и он не замедлил его выложить:

– А теперь скажите: какое отчество у Валентина Самойлова?

Щукин полез в стол, достал протокол с места преступления:

– Георгиевич.

– Я так и думал! – торжествующе воскликнул Натан Ефимович. – Он – сын Георгия и внук Фрола Самойловых. Понятно? Совпадения быть не может.

– Ну и что? Валентин сам сказал мне, что его деда и отца убили, но он не знает обстоятельств смерти. Еще пошутил: мол, что за напасть на его семью. Взаимосвязь-то в чем?

– В Валентина, – нарочито загадочно заговорил Натан Ефимович, – стреляли из того же пистолета, что в его отца и деда. Ошибки здесь нет. Когда вы прочтете результаты экспертиз тех лет и сравните с сегодняшними, сами поймете это. К тому же я сфотографировал пули с гильзами тогда и сейчас, снимки имеются в папках с подробными описаниями дефектов. Все дефекты совпадают с теми пулями и гильзами, которые мы изъяли в гараже Самойлова Валентина. Не знаю, кто так ненавидит эту семью и преследует ее, но налицо данность: против Самойловых существует заговор, который тянется из прошлого. Так-то!

Натан Ефимович, конечно, загнул насчет заговора, но совпадения были слишком очевидны. И одновременно нереальны. Щукин осведомился:

– Скажите, те убийства были раскрыты?

– К сожалению, нет. И последнее! – возвел палец вверх Натан Ефимович. – Вы, Архип Лукич, не обратили внимания на количество патронов в пистолете и количество выпущенных пуль. Патронов в «вальтере» помещается восемь, а пуль было выпущено семь во всех четырех случаях. Один патрон убийца оставлял. Интересно, зачем?

– Не знаю, не я же стрелял.

– А ведь и в этом существует некий смысл. Во всех случаях, включая Хижняка, выпущено семь пуль, а восьмую убийца оставлял. Ну, Архип Лукич, я вам дал все имеющиеся у меня материалы, а дальше вы уж сами с ними работайте. Мне страшно любопытно, что здесь кроется. Скажу только, что стреляли в Валентина Самойлова с какой-то целью. Мне так кажется. А вот почему не убили, как убили отца и деда… загадка. Да, да, загадка! Согласитесь, подобные загадки редкость. У вас не чешутся руки?

Ох, не до чесотки тому было! В душу Щукина залезла паника: кажется, над ним снова взяла шефство мадам Неудача. И только шестое чувство несмело подсказывало – пожилой эксперт дал ключик к разгадке чьей-то тайны.

Майский вечер замер в преддверии дождя. Скрипка то страдала в низких регистрах, то смеялась на высоких тонах, но не раздражала. Укутавшись в плед, Муза раскачивалась в гамаке и слушала переливы скрипки, которую терзал Софрон Леонидович – старинный папин друг. Одинокий Софрон Леонидович настолько привязался к Тригубам, что стал как бы полноправным членом семьи. Музыкант он самодеятельный, но тем не менее неплохой. Родители с детства готовили его в профессионалы, да не сложилось, время помешало, а оно на долю отца и Софрона Леонидовича выпало тяжелое. Однако трудно встретить более удовлетворенных во всех смыслах людей – он и папа ценят жизнь, умеют радоваться малому, а уж энергии в них хватит на десятерых.

Скрипка задержалась на тонюсенькой ноте, которая некоторое время дребезжала, словно пыталась сорваться со струны, и внезапно умерла. Муза вздохнула, перевела хмурый взгляд на дом. Как им всем там хорошо… Перед ужином решили послушать Софрона Леонидовича, наверное, сейчас рассыпаются перед ним в любезностях и комплиментах. Разве существенно, какую пьесу разучил Софрон Леонидович? Разве важна сейчас музыка? Да все они просто обязаны окружить заботой и любовью Валентина, а его оставили в покое, предоставили самому себе! Так нельзя. Муза сердилась на родных.

Первый раз после зимы на даче собрались все домочадцы, включая сестру и брата. Обычно это был маленький праздник в конце недели, потом субботний день проводили вместе, а к вечеру разъезжались кто куда, оставив родителям детей. Сегодня все не так – нет праздника, нет веселья, нет покоя. Валентин лежит наверху, изучает потолок, а Муза чувствует себя лишней в его обществе. Несколько дней подряд они приезжают на дачу после работы, и так проходит каждый вечер. Конечно, она понимает состояние мужа, сочувствует ему, переживает за него, но… надо же что-то и самому делать! Хотя бы трясти следователя. Пока Муза не разговаривает с ним на эту тему, щадит его, только бездействие еще никому не помогало, неужели Валентин не догадывается об этом? В общем, Муза была недовольна абсолютно всем и всеми.

– Мой цветочек поник?

Услышав голос отца, Муза не подняла веки, напротив – меж ее бровями пролегла складка недовольства. Папа умостился рядом в гамаке, обнял ее за плечи:

– Мама велела идти на ужин.

– Папа, у вас все как обычно! – раздраженно бросила она.

– Ну, а что же нам делать, родная моя?

– Во всяком случае, не смеяться, не играть… Вы еще станцуйте!

– А дышать можно?

– Папа, мне не до шуток. Ты не понимаешь? Стреляли в моего мужа! Ему сейчас плохо. Мне тоже. Неужели нельзя создать атмосферу понимания? Это же вопрос элементарного такта.

– Мы и стараемся, чтобы Валентин не думал о том, что произошло. Но он сам отделился от нас, и это с его стороны неразумно.

Муза посмотрела на отца с негодованием. Она считала его образцом мужественности, ума и доброты. Но сегодня… Сегодня она не видела, как он великолепен, не видела, что он находится в прекрасной форме, несмотря на возраст, забыла, что гордилась им. Сегодня он несет чушь обывателя, которого не волнуют чужие проблемы. А Валентин и Муза не чужие ему!

– А если бы в тебя стреляли? – в запале спросила она. – Как бы ты себя вел? Веселился бы, показывая, какой ты храбрый, как все тебе нипочем?

– Муза, не надо так нервничать, – улыбнулся отец. – Своим настроением ты подогреваешь страх в Валентине, а это состояние ведет к неосмотрительным поступкам и… даже к гибели. К сожалению, твой муж пестует свой страх, а не гонит его прочь, лежит на кровати и страдает. Мне… обидно за него, ведь Валентин мужчина, которому уже четвертый десяток.

– Ты хотел сказать, что тебе стыдно за него?

– Муза, сейчас мне стыдно за тебя. Ты взрослая женщина, мать и жена, а разговариваешь, как юная максималистка.

– Ну и что? – резко вскочила она. – Муж меня и такую любит.

Она вбежала в дом. Задержалась на лестнице, глянув, как мама с сестрой собирают на стол, притом еще щебечут, куда лучше поставить то или иное блюдо, будто более важных проблем нет, и вспорхнула на второй этаж. Они что, носороги с толстой кожей? Муза вошла в комнату, где обычно она и Валентин спят. Муж так и лежал, уставившись в потолок. Муза присела на край кровати:

– Нас зовут ужинать.

– Не хочу. Полежи со мной.

Муза сбросила шлепанцы, перелезла через него (он не любит лежать у стенки) и прижалась к нему, положив голову на грудь. Прошло несколько минут, Валентин размеренно гладил ее по волосам, молчал. Поглаживания убаюкивали Музу, от тепла тела мужа ей стало хорошо. Она приподняла голову и поцеловала его в губы.

– Муза! Валентин! Ужинать! – послышался голос мамы.

– Поехали домой? – вдруг предложил он шепотом.

– А как же… Я думала, что здесь тебе будет спокойней.

– Глупости. Хочу домой. Вдвоем побудем.

– Хорошо.

Она соскочила с кровати, за считаные минуты сложила вещи, Валентин взял сумку. Внизу все уже сидели за столом, звякали ложками и вилками, раскладывая еду в тарелки, лепетала детвора.

– Вы куда? – всполошилась мама.

– Домой, – ответила Муза. – Приятного аппетита!

– Ирочку заберете? – растерялась мама.

– Нет, – ответила Муза в дверях. – Всем – пока!

Дачники сидели, не произнося ни слова, пока не услышали звук отъезжающего автомобиля. Первым высказался Стас – брат Музы, который был старше Валентина всего на год:

– Расклеился, как слизняк.

– Хотела бы я на тебя посмотреть, будь ты на его месте, – укорила его Гела, старшая сестра. – Ты бы, дорогой братец, оказался в психушке.

– Вы хоть не ссорьтесь, – осадил детей глава семьи Трофим Карпович Тригуб.

– М-да… – протянул Софрон Леонидович. – Нам не такое доводилось пережить. Я до сих пор терпеть не могу овчарок, хотя собаки не виноваты. Знаете, было такое развлечение – натравливать собак…

– Прошу вас, Софрон Леонидович! – заворчала Гела. – Уже столько было сказано о войне, что нет никаких сил слушать. Я понимаю, у вас тогда украли детство, родителей, вы едва выжили, но больше не могу слушать об этом. Извините.

– Гела, прекрати, – строго сказала мама.

– Не хлебнуть ли нам винца? – поднялся с места Трофим Карпович, держа бутылку. – Сегодня мы пьем вино урожая 1985 года. Осталось несколько бутылок. Правда, сейчас я вино делаю намного качественней.

– Папа, как ты можешь! – возмутилась Гела. – Зачем делать вид, что ничего не случилось? Будто вам все равно, останется Валентин живым или нет! А он, между прочим, муж вашей дочери и отец внучки.

– Милая, я хотел только отвлечь вас…

– Не надо нас отвлекать!

– Что ж, нам теперь плакать и рыдать? – вознегодовал Стас. – Тебе сорок, а до сих пор не научилась делать выводы.

– Какие? – окрысилась она.

– Если стреляли в Валентина, значит, за дело. Ну, не бывает такого, чтобы стреляли просто так. Наверно, кинул кого-то из рабочих, не заплатил, тот человек обиделся…

– Какая чушь! – проговорила Гела. – Давайте молча поужинаем, иначе аппетит пропадет и у меня.

4

Суббота – друг человека, так считает Щукин. Ибо в субботу работа и текущие дела отодвигаются, основным времяпрепровождением становится валяние на диване перед телевизором, из мыслей одна ласкает сердце – завтра безделье продолжится. Так он проводит выходные, изредка разнообразя их рыбалкой по воскресным дням. Щукин привык к одиночеству и находит в нем радость. Но в эту субботу встал Архип Лукич с утра пораньше, взял удочки и поехал на рыбалку, хотя для рыбной ловли день был неподходящий – с вечера собирался дождь и никак не мог разродиться ливнем, эдак будет и дальше тужиться. А причина перемены занятий – мысли. Щукин ломал голову над свалившимися сведениями, «отзвуки прошлого» его прямо-таки заинтриговали, и все же он отмахивался от них.

Расположившись на берегу реки, Щукин недовольно поморщился: первые капли беспардонно ударили по голове. Ну, раз уж отправился в столь неудачный день на рыбалку, то можно потерпеть. Он достал плащ-палатку, перешедшую к нему по наследству от деда, завернулся в нее, капюшон нахлобучил на голову и сел на складной стул. Капли запрыгали по воде, между всплесков терялись поплавки…

Итак, совпадение исключается, потому что таких точных совпадений не бывает. Деда и отца Валентина убили. Правда, потомок Самойловых не знает обстоятельств их смерти. А вот Щукин теперь знает: в обоих выпустили по семь пуль из одного пистолета, значит, убил их один и тот же человек. Видать, достали кого-то предки Валентина крепко. А чем же достал неведомого стрелка он? На сей вопрос пока нет ответа, поэтому его следует отодвинуть в сторону. Есть и третий убитый. Стреляли в него из того же оружия и тоже всадили семь пуль. Совершено это убийство в шахтерском городе, но было первым по счету. Какая связь между ними? Возможно, никакой, а возможно – прямая. Преступления остались нераскрытыми, шансов раскрыть их сейчас – ноль. Глупо даже надеяться. Только это пока единственная точка отсчета, приплывшая, можно сказать, с того света благодаря самодеятельному архивариусу Натану Ефимовичу, который со скрупулезностью безумца коллекционировал преступления. Занятное хобби.

А есть ли смысл в том, что говорил Натан Ефимович? В сущности, эксперт ничего конкретно не сказал, предоставил свой личный архив, на основании данных из которого у него… возникли чудовищные подозрения. Чудовищными они выглядят по одной причине – время. Вендетта… Звучит красиво, и именно это слово напрашивается после сообщения о трех убийствах в прошлом, но слишком уж много прошло с тех пор времени, и именно время должно было унести всех врагов Фрола и Георгия Самойловых. К тому же вряд ли кто стал бы стрелять, выполняя завещание отцов, да и если бы такое произошло, то Валентина уже не было бы на свете неделю. И все же выстрелы прозвучали.

Только весьма странные совпадения – одна и та же фамилия, один и тот же пистолет, одно и то же количество пуль настораживают, заставляют не отвергать и версию вендетты. Процент случайности возможен? Безусловно. Но такой малюсенький, что его не рассмотришь даже под микроскопом. Так что версия с вендеттой, конечно, глупая, однако больше-то ничего и нет.

Сверкнула молния, и Щукин с опаской глянул на небо. Это уж ни к чему, это никуда не годится, так недолго и самому стать убитым молнией. Не поймав ни одной рыбешки, под раскатистый грохот грома Щукин быстренько свернул удочки, залез в машину.

Что ж, его ребята опрашивают возможных свидетелей. Парни они толковые, пускай этим и занимаются. А Щукин тем временем решил покопаться в прошлом Самойловых. Ну почему нет? Все равно выходные, а на диване лежать что-то не хочется. Итак, попутная цель определена: бабушка Валентина, жена его дедушки, которого убили. Бабушки, дедушки… Кажется, Архип Лукич потихоньку маразмирует, но его выбор на бабушку пал не случайно: старушке почти восемьдесят лет, в такие годы она может окочуриться со дня на день и унесет с собой в могилу семейные тайны. Впрочем, что она помнит? Наверняка в ее памяти сейчас сплошные белые пятна. Но попытка – не пытка.

Щукин посмотрел на часы – звонить в столь ранний час неприлично. И он отправился домой. Позавтракал, ибо перед несостоявшейся рыбалкой всего-то выпил чаю, а в половине десятого позвонил Валентину:

– Вы говорили, ваша бабушка жива, жена вашего деда Самойлова…

– Фрола? – раздался сонный голос Валентина. – Ну да, жива. А что?

– Я бы хотел узнать ее адрес.

– А зачем? Это по моему делу?

– Не совсем, – ускользнул от прямого ответа Щукин.

– Понимаете, мне бы не хотелось, чтобы вы ей говорили о нападении на меня. У нее убили не только мужа, но и сына…

– Нет-нет, что вы! Я ничего не скажу, – заверил его Щукин. – Мне необходимо кое-что выяснить у нее. Возможно, это поможет разобраться и в вашем деле.

Валентин нехотя назвал адрес. Видно, не верил он в Щукина, но выхода у него не было, ведь жить хочется, это так понятно…

– Кто звонил? – вяло промямлила Муза.

– Следователь, – снова лег в постель Валентин.

– Наконец-то. Я уж думала, он забыл про нас. – Муза прижалась к мужу, закинула ногу на его ноги и пробормотала: – Там что, дождь?

– Угу. Спи.

Как хорошо спится во время дождя, и так уютно дома… Дом. Вчера, въезжая в гараж, Муза пережила не самые лучшие минуты в своей жизни. Оказывается, так страшно, когда думаешь, что вот-вот в проеме ворот появится неизвестный человек и начнет стрелять. Теперь этот дом, недавно лучший для нее на всем земном шаре, не казался уже безопасным. В самом доме Муза не боялась. Правда, тщательно закрыла шторы, проверила, нет ли где щели, и только потом включила свет. Сейчас рядом с Валентином тоже не страшно, но ведь придется выйти за пределы дома и ограды, и тогда страх обязательно появится. Кто же стрелял? Зачем он разрушил их с мужем покой?

– Из прокуратуры? – изучала Щукина с огромнейшим изумлением в глазах чистенькая старушка, а он стоял, открыв удостоверение. – Я без очков не вижу.

– Принесите, я подожду.

– Ладно, заходите. Золота и бриллиантов у меня нет, так что украсть вам нечего, да и мне дорожить нечем. Чай, кофе, водка?

– Кофе, – войдя за ней в комнату, сказал Архип Лукич. – Я сегодня встал рано, так что кофе выпью с удовольствием, чтобы взбодриться.

– А я, молодой человек, от кофе сплю крепче… – сообщила хозяйка квартиры уже из кухни.

Он рассматривал убранство ее дома. Скромно. Опрятно. Мебель старая. Вообще-то Щукин давно заметил, что лет эдак с пятидесяти пяти люди перестают интересоваться новой мебелью, модной одеждой и прочими материальными ценностями, считая, что жизнь уже прожита, а до смерти того, что есть, хватит по горло. Вошла Дарья Ильинична с подносом, на котором стояли чашки, сахарница, баночка растворимого кофе. У бабушки Валентина была морщинистая кожа, сухие маленькие руки, выцветшие глаза, но для своих почти восьмидесяти лет она двигалась и выглядела отлично. Да, крепкие люди рождались раньше, потому и живут долго, а нынешние вымрут рано по причине дефицита моральной и физической закалки.

– Что вы хотите от меня? – спросила Самойлова.

– Видите ли, мы сейчас подводим итог прошлому веку… – начал он врать.

– Да на кой ляд вам прошлый век? – поморщилась она, умостившись в кресле. – Живите сегодняшним. Сейчас вон как интересно, не то что раньше.

– В прошлом есть много любопытных загадок, перекликающихся с сегодняшним днем, – выкрутился он. – Вы не могли бы рассказать о своем муже?

– О каком? – лукаво прищурилась Дарья Ильинична.

– А у вас их много было? – в тон спросил Щукин.

– Трое. Но любила я одного. Фрола. Его застрелили.

Настала очередь Щукина удивленно поднять брови. Старушка говорила о муже без тени печали. Время, черт возьми! Оно стирает боль и печаль утраты. Где уж докопаться до истины в прошлом, когда пронеслось столько времени?

– Вот-вот, о нем бы я и хотел услышать, – сказал Щукин.

– Пригожий был мужчина, – улыбнулась Дарья Ильинична. – Он меня не любил. Никогда. Он никого не любил… Впрочем, я не права.

– Насколько мне известно, его необычно убили – семью пулями. Сейчас никого не удивит подобная жестокость, но тогда преступления такого рода были редким явлением.

– Чтобы понять, почему его убили, надо начинать издалека, иначе будет много неясностей.

– Простите, Дарья Ильинична, разве вы знаете, за что его убили? Убийство вашего мужа осталось нераскрытым…

– Как и убийство моего сына, – кивнула женщина.

Она задумалась, нахмурив брови. Значит, со смертью сына не примирилась до сих пор, что в общем-то объяснимо: одного мужа заменит другой, а сына никто не заменит, он единственный. Дарья Ильинична очнулась от задумчивости и произнесла ровным голосом:

– Да, не раскрыли. Но я знаю, кто их убил.

У Щукина вытянулось лицо. А она подтвердила свои слова:

– Знаю и всегда знала. Но никому не говорила.

– Дарья Ильинична, вы не могли бы мне раскрыть тайну? Дело в том, что вашего мужа и сына застрелили из одного пистолета, а недавно из этого же пистолета снова стреляли. К счастью, тот человек остался жив, а мы ищем связь между убийствами близких вам людей и тем, что произошло недавно.

– Да нет, голубчик, связи тут быть не может.

– Я бы хотел удостовериться в этом тоже. Поймите меня…

– Да понимаю, что ж тут не понять. Ну, ладно, в то время я не могла рассказать все, что знала, на то у меня были причины, а сейчас их нет. Давно нет. О моем муже меня давно никто не спрашивал. Только это длинная и коварная история. Будете слушать? А то мы, старики, любим говорить без остановок. Поболтать-то охота, особенно когда тебя слушают.

– Конечно, буду.

– Ну хорошо. С чего бы начать…

– А с чего хотите, мне все интересно.

– Тогда начну со своего побега…

– Вы бежали? – шутливо изумился Щукин. Он старательно настраивал старушку на задушевность. – Откуда?

– Из деревни, миленький, из нее. Ха! Вы не представляете, что за время тогда было! Современному человеку понять это не дано. Ну, чтобы вам немножко стало ясно, отчего мы бежали и к чему прибежали, расскажу один маленький эпизод из своего детства. Я помню себя с четырех лет. Это будет как бы пролог, иначе вы не поймете разницу во времени и в людях.

…Смеркалось очень быстро. Дашутка притаилась в хлеву, с животиной не так страшно – корова жует, конь похрапывает, согревая горячим дыханием, куры шевелятся, устраиваясь на ночлег. А в дом пришли дяденьки и горластая тетенька, Дашутка их испугалась и не вышла из хлева. Уж много времени прошло, а они все по двору шастали, из амбара мешки таскали да на телеги укладывали. Потом все ушли в дом, одна телега с мешками уехала, вторая стояла у плетня, и никого возле нее не было. Дашутка сквозь щели все хорошо видела. Вдруг из дома выбежал отец. Она позвала его:

– Папаня! Папаня!

– Дарья! – шепотом воскликнул он и ринулся в хлев. – Я уж думал: куды ты подевалась? Ступай за мной…

Он вывел коня, оглядываясь на дом, но занавески мать задернула плотно, там, внутри, лишь тени мелькали. Усадив дочь на коня, велел:

– Скачи, Дашутка, в соседнее село, скажи: грабить идут.

– Папаня, – разнюнилась Дарья, – боязно одной-то…

– Не реви, большая уж. За гриву держись, править я тя учил. Скачи, доня, людям и так жрать нечего… хлеб даром не дается, а они его задарма отбирают. Запомнила? Грабить идут. У нас уж забрали. Предупреди…

Ударил он коня по крупу, тот вместе с крохой на спине побежал трусцой. А отец схватил верхний мешок на телеге и потащил к обрыву. Дашутка все назад смотрела, куда это папаня мешок тащит, а он с обрыва его сбросил. В реку! Мешок муки! И не жалко?!

Конь словно знал, куда ему идти. Дашутка легла на его шею, уцепившись ручонками за гриву, и от страха жмурилась. Папаня, конечно, учил править, да всегда рядом шел, а сейчас… ну, как свалится она с коня? Падать высоко, потом не взберешься. А как голову расшибешь да помрешь на дороге? И темень страшенная. Ей сразу сказки про нечисть вспомнились. Ну, как оборотни выскочат да съедят Дашутку вместе с конем? Шатко ехать, то и дело она сползала то в одну, то в другую сторону, руки и ноги устали. Все свои силы Дашутка прикладывала, чтобы не свалиться с коня. А ночь чернее и чернее… холодно, осень…

Конь пришел в село, остановился. И чего дальше-то делать? Слезть Дашутка не могла. Глянула вниз, так и зашлось сердечко – до земли далеко. Она разревелась. Плакала все громче и громче от обиды, что одна, и от страха.

– Эй! Кто тама? – крикнул вдруг какой-то мужик.

Испугавшись еще больше, Дарья разревелась в голос. Прибежали мужик с бабой, стащили с коня.

– Да это ж Ильи дочка, из соседнего села, – сказала баба, взяв Дашутку на руки. Чувствуя безопасность, девочка обняла ее за шею. – Видать, заблудилась…

– Папаня прислал, – сказала Дашутка сквозь рев. – Грабить идут. У нас все забрали… и у вас отберут…

Мужик велел бабе отнести дите в дом, а после бежать по соседям и предупредить их. Сам же кинулся спасать свое добро…

– Тогда у нас забрали все подчистую, – сказала Дарья Ильинична. – От ужина две картофелины осталось, так и их красноармеец сунул в карман шинельки. А я с тех самых пор в опасные минуты ощущаю себя на лошади. Но именно тогда я приобрела первый опыт выживания, поняла, что моя жизнь в моих руках. Страшнее той поездки не было у меня мгновения, она стала мерилом опасности. И я всегда думала: раз уж в четырехлетнем возрасте не свалилась я под копыта лошади и не свернула шею, то взрослой все преодолею.

– Как же отец отправил вас ночью такую маленькую одну?

– Больше-то некого было послать. А отец подумал о людях. Помогали тогда друг другу, какая-то сплоченность была. Зато позже…

– Извините, а зачем он мешок в реку сбросил?

– Отец, оказывается, попросился тогда до ветру, то есть в туалет, на самом деле решил украсть свое же. Он успел сбросить в реку два мешка. Мука в воде превращается в плотный клейстер, но только ее верхний слой, далее вода не просачивается. Мешки потом вытащили, подсушили, верхний слой окаменел, а внутри осталась мука. Год мы на ней и продержались. Не рискни отец, подохли б с голоду. А рисковал он страшно, могли расстрелять за саботаж. Понятно, от чего мы бежали?

– М-да…

– В город переехали в тридцатом году, обосновались. Вовремя сбежали из деревни! Вскоре в городе всем выдали паспорта, а деревенским не дали. Представляете? Крестьяне не имели права уезжать из деревень, без паспорта за нарушение режима строго наказывали, например, в лагерь отправляли на исправительные работы. А какой смысл жить в рабстве? Пашешь, пашешь, все равно отнимут, а ты как хочешь, так и живи. Ну, вот представьте, вы заработали много денег, а кто-то говорит: отдай. Как это называется?

– Грабеж.

– То-то и оно! Государство грабило нас, и называлось это то продразверсткой, то продналогом. А потом еще эту чертову коллективизацию объявили. Ой, чайник свистит! Не могли бы вы сами…

– Да-да, – подскочил Щукин.

Он принес чайник, налил себе кофе, а Дарье Ильиничне – чаю.

– Город я сразу полюбила. Все мне там нравилось, мир виделся красочным… – продолжила она мечтательно. Видимо, это были приятные воспоминания. – Впрочем, он и сейчас красочный, катаракта только мешает его видеть. А росла я… оторва да и только! Наши мытарства пропущу, это неинтересно, скажу лишь, что отец хоть и мужик был, а умом не обделен. Выучился грамоте, поступил на завод, а мама то стирала, то готовила у людей по найму. Но папе привалило счастье: дали полуподвальное помещение, мы стали там жить, разделив его перегородкой на две комнаты. И была у меня сестра Василиса, красоты неописуемой. Вообще-то я тоже красавицей была, честное слово! – улыбнулась старушка. Конечно, сейчас в это трудно было поверить, но Щукин закивал, мол, верю. – Мы ж деревенские, кровь с молоком. Василиса замуж вышла, но мужа вскоре зарезали в пьяной драке, так что вдовой она рано стала, хорошо хоть детей не родила. В тридцать восьмом году новый дом прямо напротив нашего клоповника заселили военные. И не простые, а кадровые офицеры. Знаете, какими были те офицеры?

– Особенными?

– Образ современного офицера весьма неприглядный. Во всяком случае, то, что мы видим по телевидению и читаем в газетах, приводит в шок. Недаром родился анекдот: офицер царской армии до синевы выбрит и слегка пьян, офицер советской армии слегка выбрит и до синевы пьян. Так вот в то время офицеры были элитой. Посудите сами, на сторону большевиков перешло довольно много офицеров царской армии, благодаря им красные немало побед одержали в Гражданскую войну. Затем многие из них стали преподавать в военных учебных заведениях, воспитав не только отличных военных, но и культурных, достойных уважения людей.

– И что с ними стало? – намекнул Щукин, мол, я неплохо знаю историю.

– Это отдельный вопрос. В нестабильное время на одного порядочного человека всегда приходится десять негодяев. Естественно, негодяев было полно и в армии. Как и везде. Так вот, к полковнику Огареву наша Василиса нанялась домработницей…

5

– Васечка… – канючила ночью Дарья, тормоша сестрицу в постели. – Ну, расскажи, расскажи: как они там живут? Чего у них есть?

– Отстань, спать хочется, – уткнулась носом в подушку Василиса.

– Васечка, экая ты… – толкала ее Дарья. – Ну же! Полковник Огарев такой… важный… такой серьезный… видать, умный-преумный. А жена у него, ну, такая красивая-красивая… как картинка?..

– Вовсе не красивая, – перевернулась на спину Василиса. – Худая. Мне б ее одежу, я б куда краше была. И папиросы курит. Тьфу!

– Это ты, Васька, от зависти…

– Кому по хребту врезать? – прикрикнул на дочерей из-за дощатой перегородки отец.

Дарья упала на подушку, тихо хохоча. Папаша лишь грозится, а ни разу пальцем не тронул. Потом она повернулась к сестре, замерла, глядя на нее. Свет от керосиновой лампы (папаня не разрешал электричество попусту жечь) падал на высокий лоб, матовые щеки, подбородок. Василиса лежала, о чем-то задумавшись, поглаживала русую косу.

Ваське двадцать пять лет, у нее есть комната в настоящей квартире – от мужа досталась, где на кухне по числу хозяев двенадцать столов с керосинками стоят. Но Василиса часто ночевать к родителям приходила, чтоб кобели-ухажеры не надоедали. Каждый день папаша сестрицу чихвостит, мол, замуж иди, покуда зовут, а она ему: хозяйкой хочу сама над собой быть. А кто зовет-то? Голь перекатная да пьянь подзаборная. Ну, есть парочка приличных, так не нравятся они Ваське.

«До чего ж она красивая, – думала Дарья, глядя на сестру. – Только не скажу ей этого, ни за что не скажу!» Вообще-то Дарье все взрослые женщины казались необыкновенно красивыми. Она мечтала поскорее стать взрослой, постоянно ощупывала грудь, на сколько та выросла, да в зеркальце гляделась, хороша или не хороша. Вот станет женщиной, сошьет себе юбку узкую – точь-в-точь как у полковничихи Огаревой, и такую же блузку лиловую, и шляпку купит, да как выйдет… Ух!

– У них там четыре комнаты, – мечтательно прошептала Василиса. – Все большие, светлые. Спальня, где хозяева спят, детская, где мальчики играют и спят, потом столовая и кабинет. Кухня есть. Коридор квадратный. И зеркало висит в целый рост…

– Ух ты! – села Дарья. – А еще чего есть?

– Полы из паркета…

– А чего это такое?

– Это, – повернулась на бок Василиса и подперла голову рукой, – такие маленькие дощечки, плотно-плотно приставленные друг к дружке, а сделаны квадратиками, поняла?

– Ага, – кивнула Дарья, хотя ничегошеньки не поняла.

– Еще у них ванна есть…

– А это еще что?

– Это такое корыто, но большое и белой краской покрашено. В наше корыто только сесть можно, а в ванне лежишь, и вода тебя всю укрывает, поняла? И пианино стоит в столовой, на нем музыку играют.

– А что полковничиха делает?

– Елена Егоровна? Читает. Мальчиков воспитывает, гостей принимает. Еще она играет на пианино, и так быстро ее пальцы по клавишам бегают, будто цыплята клюют их. Она мальчиков учит, сама учит играть…

– Понятно, ничего не делает. Ой, Васька, а я заметила, какие у нее пальцы тонюсенькие и длинные, не то что у нас – лапищи.

– Отчего ж лапищи? – рассматривая со всех сторон свою ладонь, проговорила Василиса. – Я вон всякий раз после работы маслом постным руки смазываю. А у Елены Егоровны крема в баночках стоят и духи в пузырьках, пахнут…

– Цыц, дуры! – рявкнул снова отец за перегородкой. – Нет от них покоя. И лампу потушите, неча керосин жечь.

Василиса дунула на лампу, наступила тьма. Дарья крепче прижалась к сестре, зашептала о сокровенном:

– А скажи, хорошо ли замужем?

– Ничего хорошего там нет.

– Да? А чего ж папаша тебя замуж гонит?

– Вот сам пусть и идет.

– И тебе никто-никто не нравится? А Борька Власов? Он управдом, с портфелем ходит. Маманя говорит, любая за него пойдет. А Федька Косых?

– Нравится мне один, – вдруг призналась Василиса, легла на живот и заговорила так, что у Дарьи внутри защекотало: – Веришь, вижу его, и сердце колотится шибко-шибко, аж не продохнуть. А как глянет на меня, так все и опускается…

– Чего опускается?

– Не знаю. Кишки, наверно. Прям падают до самых пяток. Скажи он мне лишь одно словечко, не устояла б.

– А чего сделала б? – удивилась Дарья. – Легла бы?

– Дурочка ты еще, – обняла сестру Василиса. – Я только сейчас и поняла, чего бабе от мужика надобно, но тебе рано об этом говорить. А зовут его Фрол Самойлов. Он тоже военный, к Огаревым приходит часто. До чего пригож… Только заметила я, что он на Елену Егоровну заглядывается. Или мне показалось?

– Показалось! – заверила сестру Дарья. – Ты вон какая красавица!

– Мать, подай кочергу, щас девок учить буду уважению, – застонал отец. – Мне завтрева вставать ни свет ни заря, а они… ух, выдры бессовестные!

Сестры замолчали и вскоре уснули. Не знала Дарья, что скоро ядовитая змея – вражда – проползет между ними, а начнется все с малости.

Дарья приставала к Василисе, чтобы та показала ей, как живут Огаревы. Однажды сестра прибежала:

– Скоренько собирайся, мои все в гости уехали.

Накинув телогрейку, так как время было вечернее и осеннее, Дарья перебежала двор, поднялась на второй этаж за сестрой. Войдя в квартиру Огаревых, она рот открыла и не закрывала его до самого конца. Василиса, предупредив сестру, чтоб даже пальцем ничего не трогала, водила ее по комнатам и посмеивалась. Все увидела своими глазами Дарья: и зеркало в человеческий рост, и ванную комнату с большим белым корытом, и столовую с огромным круглым столом посередине, и спальню с кроватью, на которой поместилась бы вся ее семья, и детскую. У пианино не удержалась, приподняла крышку, пока Васька отвлеклась, и тронула белую клавишу. Бум-м-м! – задребезжала басом клавиша, Дарья вздрогнула сначала от этого звука, а потом от окрика сестры:

– Я ж сказала: не трогать! Идем!

– Покажи платья полковничихи! – упиралась Дарья. – Васька!

Но сестра уже тащила ее к выходу, пообещав показать платья в следующий раз. На крыльце у подъезда они столкнулись с высоким мужчиной в военной форме. Васька вмиг стала не Васькой, а другой – остолбенела, зарделась (красные щеки стало видать даже в сумерках), вся собралась, глаза опустила. «С чего бы это?» – подумала Дарья. Мужчина отступил, пропуская девушек, но Васька незнакомым голосом пропела:

– Вы к Огаревым? А их нет. В гости уехали.

– Жаль… – протянул он и пошел прочь. На середине двора остановился, вернулся. – Василиса, не поможете ли найти женщину, чтобы убирала у меня, готовила?

– Отчего ж! – возрадовалась та, а Дарья несказанно удивилась: чего это Васька радуется, словно он ей отрез на платье подарил? – Конечно, помогу. Нынче не всякому доверишься, люди так и норовят стащить чего… А вы… один живете?

– Один. У меня две комнаты, мебели почти нет, работы будет немного.

– А… – осталась довольна его ответом Васька. – Да вот, моя сестра подойдет.

– Не слишком ли мала? – взглянул он на Дарью, которая, к своему неудовольствию, почувствовала, что ее щеки тоже рдеют.

– Да что вы, Фрол Пахомыч! – рассмеялась Васька и выглядела притом дурой. – Она уж большая, все умеет. И готовит, и стирает, и убирает. А что не знает, так спросит.

– Правда умеешь? – спросил он Дарью.

– Ага, – хмуро ответила та.

– Я согласен. Завтра приводи сестру…

Самойлов назвал адрес – выяснилось, что живет он рядышком, – и ушел. Васька смотрела ему вслед и таяла, как сосулька на печке. Не знала Дарья, что за планы вызрели в головке сестры. К поденному труду Дашутка не тяготела, все больше книжки читала, ее и дома-то из-под палки заставляли работать, а тут Васька за нее решила! Дарья рассердилась на старшую сестру, как не сердилась ни разу, в бешенстве влетела домой. И ни уговоры, ни просьбы, ни угрозы Васьки – а она даже угрожала! – не действовали, Дарья все твердила: «Не буду у него работать». Пока не пришли отец с матерью. Папаня в данном вопросе проявил жесткость, кулаком по столу бахнул:

– Я те не буду! Ишь, паршивка! Вымахала с телегу, сиськи торчком торчат, а на уме одни игрульки да книжки! Книжками сыты не будем. Пора уж и подмочь нам с матерью, не бесплатно ж работать будешь. Не беспокойся, Василиса, пойдет, никуда не денется.

На следующий день злая Дарья поплелась за сестрой к Самойлову. Шла она и про себя желчью истекала: «А нарядилась-то Васька, будто ее на именины позвали. И белилась, и щеки мазала помадой, и брови подводила. Дура потому что. Станет он на нее глядеть, как же! Ну, погоди, Васька, я тебе припомню!»

Встретил их Фрол Самойлов доброжелательно, показал, что где лежит, дал задаток и второй ключ от квартиры. Васька сцапала все денежки, чем разозлила младшую сестру до последней капельки. Даже на мороженое не дала! Дарья всего один раз ела мороженое, и то лишь лизнула три раза – подружка давала попробовать. Не сестра, а гадина! Пока она пыхтела от злости, Васька лебезила перед Самойловым:

– Не беспокойтесь, Фрол Пахомыч, все путем сделает, я прослежу.

После ухода Фрола Дарье пришлось выполнять Васькины команды. И до чего ж противной сестрица оказалась! Не знала, что она такая… То не так, это не так, переделай, перемой… Драила Дарья полы, вытирала пыль, стирала. Правда, суп Васька не доверила ей варить, сама сготовила. Ясно, подсыпала колдовских зелий Самойлову, чтобы он поласковей на нее глядел. Дарья выполняла неинтересную работу и придумывала сестре лютую казнь. Например: в помаду дегтя подмешать, или на новую блузку маслом капнуть, или… выстричь ей клок волос! Вот будет уродина Васька!

План Дарья осуществила через несколько деньков, когда Васька опять пришла ночевать к родителям и объедки со стола полковника принесла. Маманя с папаней довольны были, а Дарья не притронулась к еде, ночи ждала. Васька заснула быстро, еще удивилась, что сестрица поболтать с ней не хочет. А Дарья, вынув ножницы из-под подушки, нащупала косу Василисы и отрезала прядь, оставив ее в косе. Утром ножницы тихонько вернула на место и ждала припадка ярости.

Василиса встала, умылась, еще ничего не подозревая, расплела косу, чтобы расчесаться… да как завизжит! Маманя от печки вмиг примчалась:

– Доня, чего стряслось?

– Волосы… – бормотала та, вынимая прядку за прядкой. – Что это?

– Лысеешь ты, Васька! – торжественно произнесла Дарья. – Фрол Пахомыч на тебя лысую даже не поглядит!

Василиса подняла на нее глаза и… догадалась, кто лысение ей устроил:

– Это ты?! Маманя, она мне отомстила… Ах ты…

Дарья слетела с кровати и бегала вокруг мамаши, Васька бегала за ней, норовила ударить. Когда и маманя догадалась, что произошло, принялась охаживать младшую дочь полотенцем. Дарья забилась в угол, хохоча от удовольствия и закрывая голову руками. Внезапно Васька выхватила полотенце из рук разъяренной матери и, вместо того чтобы врезать сестре, сказала:

– Будет, маманя! Я все равно собиралась поменять прическу.

Василиса оделась, больше не сказав сестре ни слова упрека, ушла, а вечером… У папани ложка выпала – ведь явилась она, когда ужинали. Васька остригла волосы по плечи и сделала завивку. И до того красивая стала, что Дарья полночи уснуть не могла. Зря она старалась обезобразить сестру. Конечно, ухажер Васьки постарался – парикмахер Штепа. Ему Дарья разбила окно камнем, на том и успокоилась.

Дни текли однообразно, на любимое занятие – чтение оставалось мало времени, но Дарья теперь чаще читала ночами. В книгах столько было интересного, что зачитывалась, случалось, до зари. Утром шла к Самойлову, делала домашнюю работу и возвращалась домой. Зато дома ни за что не бралась, отвечая на все попреки:

– Я работаю? Работаю. Деньги вы отбираете? Отбираете. Неча меня попрекать.

Брала книгу и садилась читать возле лампы. Часто бывало такое: Василиса прибегала на квартиру Самойлова и… предлагала Дарье отдохнуть. Она, мол, согласна помочь, времечко выдалось потому что свободное, а ключ потом домой занесет. В такие дни Дарья вновь любила сестру, корила себя за проступки перед нею и отправлялась к своим книжкам, пока однажды…

Василиса все меньше прибегала помочь сестре. Дарья приспособилась к работе: быстро вымоет полы, постирает, а готовит с книгой в руках. Еда варится, а она упивается приключениями и путешествиями. Книжки у Фрола брала из шкафа, особенно любила с хорошим концом. Как-то сделала она всю работу, пришла домой, помылась в корыте, поужинала и обнаружила, что книгу-то позабыла в квартире! Изнывая от интереса – что ж там дальше написано, – Дарья побежала к Самойлову. На робкий ее стук Фрол не ответил, она подождала, а потом открыла своим ключом, полагая, что хозяин еще не вернулся домой. Едва попав в прихожую, сразу узнала голос сестры, услышала странное копошение. Дарья на цыпочках подкралась к двери – в ней зачем-то окошечки были сделаны со стеклами – и без труда заглянула в комнату. То, что она увидела, потрясло ее не меньше, чем приключения в книгах. Нет, больше!

Ее сестра лежала голая на диване, обхватив ногами Фрола, тоже голого, который лежал на ней. Оба часто вздрагивали, можно было подумать, что они хотят освободиться друг от друга, но что-то мешает им это сделать, а Васька не то смеялась, не то всхлипывала, и лицо ее было перекошено от боли. Дарья открыла рот, чтобы закричать, позвать на помощь… но вдруг губы Фрола и Васьки слились, на какой-то миг два тела замерли, а потом с новой, неистовой силой забились в судорогах. Дарья догадалась, что страдания и судороги вызваны обоюдным желанием, им нравится вот так бесстыдно лежать и биться в припадках. А еще она поняла значение слов Васьки «не устояла б», «я теперь знаю, что бабе от мужика надобно».

К своим четырнадцати годам Дарья знала немного о мужчинах и женщинах, ее влекла тайна между полами, но что конкретно происходит – она понятия не имела. Ответы искала в книжках, да только там об этом не писалось. Вернее, писалось так, что понять было невозможно. Дело заканчивалось поцелуями, от этого, думала Дарья, видно, и получаются дети. Не раз слышала о насилии, мол, мужик девку изнасиловал, а что ж такое произошло на самом деле, в чем суть, не догадывалась.

Глядя сейчас из прихожей на сестру и Фрола Самойлова, она поняла, что это делают по согласию и нестерпимому желанию. Их желание передалось и Дарье, отчего у нее закачалось все перед глазами, в теле появилась сладкая истома, и ей захотелось быть там, на месте сестры. Она страшно испугалась себя, попятилась, потом выскользнула из квартиры, даже забыв запереть на ключ дверь.

Не добежав до дома, Дарья присела у дерева на корточки, натянув на колени юбку, отерла потный лоб и зажмурилась. Перед глазами плавали два голых, плотно прилипших друг к другу и судорожно вздрагивающих тела. И лица: сестры – искаженное мукой, а Фрола – жадное. Картинка расплывалась, потом снова появлялась, в какой-то миг Дарья увидела в ней не сестру, а себя… стало противно до тошноты. Она тряхнула головой и поежилась, потом сосредоточилась на Василисе.

Что же получается? Васька специально бегала к Самойлову! А Дарье говорила, будто пришла помочь ей прибраться. Она задумала лечь под него, поэтому подсунула ему Дарью в домработницы, чтобы самой бывать у Фрола. Потому старалась умаслить младшую сестру и даже не отлупила ее за отрезанные волосы! Вот, значит, какая она хитрющая – добилась своего, прячась за спиной сестры. Хитрая и лгунья, а лгунья потому, что делала все тайком.

– Ну, Васька, – встала Дарья и отряхнула платье, – даром тебе это не пройдет.

Больше она не пускала сестру к себе на кровать, когда та ночевала у родителей, мол, тесно вдвоем, а на самом деле брезговала. Едва та появлялась, Дарья видела одно: два тела, пот, вздрагивания… И сразу картинка менялась – Дарья становилась Василисой, по ее собственному телу пробегала дрожь, ее кидало в жар, а внутри непонятно и тоскливо ныло. Как бы она хотела избавиться от наваждения, причиной которого стала Василиса. Во всем этом чувствовалась необъяснимая гадость, посему, стоило Ваське прикоснуться к сестре, Дарья отскакивала от нее, как от прокаженной.

– Чудная ты какая-то стала, – улыбалась та.

Правда, теперь Васька ночевала у родителей редко, а похорошела… дальше уж некуда. Папаня и то заметил:

– С чего это тебя эдак расперло? Соки аж брызнут скоро.

– Да что вы такое говорите, папаша, – смутилась Васька, очищая за ужином картофелину. – Я ж на хорошем месте работаю, платят неплохо.

Ложь! Васька всех опутала ложью. За это Дарья ненавидела ее, хотела делать только назло сестре. Беря из миски вареную картошку, она вдруг спросила:

– Мамань, папань, кто такие потаскухи?

Все и замерли, а Дарья во все глаза изучала сестру. Она уже имела представление о потаскухах, ибо после увиденного на квартире Самойлова сильно интересовалась данным вопросом у соседских пацанов и девчонок, из которых кое-кто оказался подкованным.

– Вот ща как тресну ложкой по лбу! – пригрозил отец.

– Ты че такое спрашиваешь, бесстыдница? – всполошилась мать.

– А что? – прикинулась Дарья дурочкой. – Некоторых женщин люди называют… потаскухами, – и покосилась в сторону сестры. – Шибко знать охота: кто это такие?

– Это женщины легкого поведения, – выпалила мать.

– А ты, Васька, у нас легкого поведения или тяжелого? – не унималась Дарья.

– Спортилась наша Дашка, – укоризненно покачала головой Василиса.

Каково, а? А Васька, выходит, святая!

– Мать виновата, распустила Дарью, – вздохнул отец.

Подобные вопросики она придумывала каждый день – это была маленькая месть сестре за то, что подло с ней поступила. А потом…

6

– Потом сюжет круто изменился, – после паузы продолжила рассказ Дарья Ильинична. – Я не представляла, куда заведет меня моя ненависть, а сестру – ее страсть. Впрочем, ненавистью мои тогдашние чувства нельзя назвать, это был протест против лжи и грязных шашней. Ненависть пришла чуть позже, и не ко мне, а к Василисе. Началось все с ареста полковника Огарева. Как его арестовали, мы не видели, полковника забрали ночью, а утром об этом ходило много слухов. Да и Елена Егоровна стала на себя не похожа. Вам знакомо такое: когда вы не виноваты, но чувствуете себя перед всеми виноватым?

– Думаю, это чувство каждому знакомо, – ответил Щукин.

– Но вы не забывайте, какой год это был! Тридцать восьмой. Конечно, всего ужаса происходящего я тогда не понимала, но атмосферу всеобщего страха, думаю, ощущал каждый. Люди перерождались в гаденьких кляузников, в омерзительных карьеристов, которые в прямом смысле шагали по трупам. Даже мой отец, рисковавший когда-то в деревне своей и моей жизнью, затаился, как сверчок за печкой. Вот как изменилось время. Не пугайтесь, анализ истории делать не собираюсь, я пропустила ее через себя и объективной быть не могу. Дело-то в людях, как их время уродует. Так вот, жена Огарева ходила, опустив глаза, будто на ней лежит некая вина. От нее отвернулись практически все соседи, а это тяжело. Я думала, что произошло недоразумение, полковника обязательно отпустят, ведь он был всеми уважаемый человек.

– Сколько лет было Огареву?

– Кажется, чуть больше сорока. А жене его… лет тридцать, мальчикам десять и восемь. Она была очаровательной женщиной, с шармом. Правда, я тогда не знала таких слов, но мне хотелось походить только на нее. Меня все в ней привлекало: интеллигентность, вежливость со всеми без исключения, умение одеваться. Близко я не была с ней знакома, познакомились мы позже… Кстати, чуть не забыла. После ареста Огарева моя сестра чаще стала бывать у нас, а Фрол Самойлов пропадал у Елены Егоровны. Я не могла этого не заметить, тайком наблюдала за Васькой и по-прежнему убирала у Фрола. В конце октября Елену Егоровну с детьми выселили. Тогда ведь как: арестовали мужа, семью его – вон из квартиры. И счастье, если обходилось выселением.

…Чемоданы вынесли во двор, Елена Егоровна села на них, рядом стояли мальчики. Пошел октябрьский дождь. Став коленом на табурет и упираясь локтями в подоконник, Дарья глядела прямо перед собой – из этого окна лучше всего видно трех человек во дворе. Но сгущавшиеся сумерки поглощали женщину и двух мальчиков, да и ровные нити ливня размывали фигуру Елены Егоровны с сыновьями. Она сидела на чемодане с ровной спиной, сложив на коленях руки в ажурных перчатках, с полей ее шляпки стекала вода, а она не шевелилась, все смотрела на лужу у ног, в которой плавали пузыри.

Дарья подняла глаза на дом – ни одно окно не светилось, а пора бы уж.

– Включите электричество, – бросила она через плечо матери и сестре, которые лепили пирожки к ужину. Дарья же наотрез отказалась возиться с тестом.

– Неча жечь зазря, – зевнул отец. – Электричество денег стоит.

– Да вы что, папаня! – обернулась младшая дочь. – Сколько можно при лампе сидеть? Я все ж таки работаю.

– Цыц, дура! – тихо буркнул отец.

– Перестаньте, папаня, обзываться, – проворчала Дарья и вновь уставилась на Елену Егоровну, потом на дом.

Окон много, а ни одно не светится… Вдруг что-то внутри подсказало: там, за темными стеклами, тоже стоят люди, и они смотрят на Елену Егоровну, как смотрит Дарья. И до нее дошло, почему никто не включает свет: все делают вид, что их нет дома! Почему? Потому что во дворе сидит и мокнет под дождем Елена Егоровна с мальчиками. Потому что никто не хочет ей помочь, и люди этого стыдятся, а стыд прячут в темноте. Но почему, почему?!

– Сидит? – Дарья вздрогнула от голоса сестры, в ответ промолчала. – Ну, пусть сидит. Пожила в свое удовольствие – и будет.

– Ну ты, Васька, и злыдня! – упрекнула ее Дарья.

Она не могла объяснить причин, но ей страшно хотелось идти наперекор Василисе, а в тот вечер еще и щемило сердце от жалости к Огаревым. Если бы сестра промолчала, Дарья не додумалась бы кинуться к вешалке. А тут она надела пальто, из которого давно выросла, накинула на голову платок…

– Ты куда? – испуганно воскликнула мать.

– Позову их. Мокнут ведь, холодно…

– Не смей! – бросился к ней отец, сорвал платок. – Иди на место!

– Не узнаю вас, папаша, – горячо сказала Дарья. – Не стыдно?

– Мала еще, – стягивая с нее и пальто, проворчал он без злобы. – Понимания не имеешь… У ей мужа заарестовали…

– Так что ж, им теперь на улице подохнуть? – выпалила Дарья. – Им же идти некуда!

– Глупая ты, – подала голос Василиса. – Раз Огарева арестовали, значит, не зазря. А нам вмешиваться нельзя, сразу и нас потянут…

– Куда потянут? Что вы глупости говорите! – возмущалась Дарья. Она вернулась к окну, подперла подбородок ладонью и вздохнула. Что ж им, бедным, делать? И тут вскочила на табурет, чтобы получше видеть. – Гляди, Васька, Фрол Пахомыч…

– Где? – Василиса постаралась придать голосу равнодушия, но у нее это не получилось, что было замечено Дарьей, и тоже подошла к окну.

Фрол Самойлов о чем-то спорил с Еленой Егоровной. Вернее, он ее убеждал, а она отказывалась, отрицательно качая головой. Самойлов был в офицерской гимнастерке навыпуск. Ремня он не надел, не надел и фуражку – наверное, выскочил из дома в чем был. Фрол взял за плечи Елену Егоровну, поднял, потом схватил чемоданы и стал уходить, за ним поплелись мальчики. Елена Егоровна постояла немного и нехотя пошла следом, оглядываясь на дом. Дарья с торжеством посмотрела на бледную сестру:

– Один все же нашелся. Смелый.

На следующий день Дарья пришла, как обычно, к Самойлову прибраться, а встретила ее… Елена Егоровна:

– Ты Даша? Проходи. Меня зовут…

– А я знаю, – улыбнулась Дарья. – Здрасте. Я быстренько…

Елена Егоровна ушла на кухню, а Дарья убирала в комнатах, познакомилась с веселыми мальчиками. Видно, они не понимали, какая беда случилась с их отцом. Старшего звали Никита, младшего – Дениска. Пока Дарья убирала, они рассказывали ей всякие истории – в основном красивые сказки, но называли их мифами. Потом Дарья перешла на кухню и в растерянности остановилась. У стены стояла сооруженная из чемоданов кровать, лежал свернутый тулуп вместо подушки и два одеяла, Елена Егоровна курила папиросу у окна.

– Это убрать? – спросила Дарья, указывая на чемоданы.

– Нет-нет, здесь теперь спит Фрол Пахомович, – ответила та.

Вблизи она показалась Дарье очень красивой, особенно глаза – синие-пресиние, а волосы – светло-русые. При том кожа у нее – беленькая, сама она – нежненькая. Такую обидеть – грех. А Елену Егоровну обидели, уж больно печальной она была, слезы украдкой утирала со щек.

Дома Дарья не стала рассказывать про Огареву, Василиса сама пристала с расспросами:

– У Самойлова убиралась? Как там?

– А как прежде, – отговорилась Дарья.

– Куда ж он отвел Огареву? – Дарья молчала. – Не знаешь?

– Домой привел, куда ж еще?

А правда, на кой скрывать? Васька все равно узнает, так лучше уж из первых уст, а заодно Дарья посмотрит, как ей новость пришлась. А то, ишь, придумала: «Моя сестра вам, Фрол Пахомыч, подойдет, она все умеет!» Сестру подсунула, чтобы под него лечь! Гулящая Васька, это нехорошо, стыдно. Но, взглянув на Василису, поежилась: в расширенных зрачках сестры пылал бесовский огонь, ноздри раздувались, губы подергивались, грудь с шумом вздымалась, а смотрела она в одну точку. Ни дать ни взять – ведьма.

– Куда ж им деваться? – сказала она без сочувствия к сестре, которую, по всему видно, задел поступок Фрола. – На улице не заночуешь. А чего ты так распереживалась? Он кого хочет, того и пускает в дом. Надо было к нам их позвать, а ты радовалась, что Елена Егоровна на улице оказалась, сама же теперь без работы. А Фрол Пахомыч не дал людям сгинуть, потому что добрый человек, хороший, не то что вы.

– Хороший… – прошипела Василиса и отвернулась.

Дарья подружилась с мальчиками Елены Егоровны, оба оказались умненькими и забавными, много знали и не были похожи на дворовых пацанов. Мать их все на кухне курила да в окно глядела, почти не разговаривала с Дарьей и на каждый стук или шаги выбегала в прихожую, прислушивалась. Чего, кого она ждала – Дарья не знала, но определила: переживает, может, от мужа весточку ждет.

Однажды, выйдя из квартиры Самойлова вечером, Дарья случайно стала свидетельницей такого вот разговора.

– Прости, не до того мне сейчас… – говорил Фрол.

Дарья перегнулась через перила, увидела внизу сестру и его. С тех пор как арестовали полковника Огарева, он изменился, стал озабоченным, хмурым, а раньше был улыбчивым.

– Знаю я, почему, – выговорила с трудом Василиса. Она была расстроенной, просто с лица спала. – Огарева тебя ждет. Чем же она лучше меня?

– Она ждет мужа. Да будет тебе известно, Георгий Денисович мой друг и учитель. Он спас меня от смерти, дал дорогу в жизнь, я не могу бросить его семью.

– Как же! – говорила, кусая губы, Василиса. – Поверила я! Ты из-за нее со мной быть не хочешь. Не успела мужа проводить, сразу к другому в постель залезла.

– Василиса! – прикрикнул он. – Не смей говорить того, чего не знаешь. Я о тебе лучше думал, а ты такая же…

Он хотел уйти, но Васька кинулась ему на шею:

– Фрол! Миленький! Не уходи! Не бросай меня. Соскучилась я сильно… а тут она… Я ж все видела: и как ты глядел на нее, как слушал, когда она играла… на меня ни разу так не глядел, а мне-то обидно. Ну, хочешь, открыто давай жить у меня? Мне чужие языки не страшны, ото всех отобьюсь… Пускай она здесь живет, а ты со мной, а? Я тебя любить буду крепче прежнего…

Дарья аж рот раскрыла: как же можно себя так ронять? Самой набиваться, когда тебя не хотят? Васька выглядела жалкой и глупой бабой, униженно выпрашивающей подачки. Стало стыдно за нее, обидно. Да если Дарье противно глядеть на сестру, то как же, должно быть, неловко и неприятно Фролу? И уяснила тогда она главное: глупость красоте большая помеха, потому что Васька в своем унижении была некрасивой.

– Прости, Василиса, прости, – опустил он ее руки. – Не такая ты мне виделась.

– А какой мне быть? – обозлилась Васька. – Значит, погулял со мной, а теперь выбрасываешь? Как же! Она образованная, на фортепьянах бренькает! А ты… ты не друг Огареву, ты вор! Крадешь у него жену!

– Уходи, – спокойно сказал Фрол и стал подниматься по лестнице.

Дарья метнулась на третий этаж, притаилась. Самойлов зашел в квартиру, а она села на ступеньки и задумалась о том, что услышала. Сестру она не понимала, осуждала, но и… жалела ее. Гордости нет в Ваське, а без гордости баба не баба, а тряпка – это был второй урок, который извлекла Дарья.

Прошла неделя, другая, месяц. Василиса приходила к родителям редко, теперь Дарья не донимала ее ядовитыми словечками, помалкивала. Васька переменилась, часто задумывалась, без повода огрызалась. Мамаша вздыхала, глядя на нее, папаша ругался, но старался, чтобы Дарья не слышала. А она все слышала, все замечала, да делала вид, что глухая и слепая. Так-то оно лучше. Про себя же удивлялась: почему взрослые думают, будто дети ничегошеньки не понимают? Когда папаша изъяснялся с Васькой недомолвками, Дарья в уме эти недомолвки достраивала – он хулил старшую дочь за недостойное поведение. Неужто догадался, что Васька с Самойловым гуляла? Только подробности прояснились совсем неожиданно.

Однажды вечером ее вызвал однолетка Семка, что жил на соседней улице в таком же клоповнике. Дарья вышла к нему, накинув пальтецо:

– Чего тебе?

– Ваша Василиса у Федьки Косых, – доложил он шепотом.

– Ну и что? – пожала она плечами.

– Пьют самогонку и в карты режутся. А Василиса то с одним целуется, то с другим, как последняя… Сам видал. Не впервой уж.

Вон, значит, за что папаня чихвостил Ваську… И поделом ей! А стыд-то какой от людей! Дарья сказала, чтобы он обождал ее, сбегала домой, оделась и выскочила к нему:

– Показывай, где это.

Она хотела своими глазами убедиться, сколь низко пала ее сестрица.

Федька Косых жил в развалюхе похуже дома Дарьи. О нем нехорошие слухи ходили – будто Федька чужие карманы чистил, но пока не попадался, будто дружки у него – отъявленные бандиты. Он всех убеждал, что работает, а где – никто не знал. Щеголь был, каких свет не видывал: сапоги аж горели, до того начищены, рубахи ситцевые редко надевал, все больше шелковые, пиджак носил и каскетки модные. Сохли по Федьке все девки в округе, а он их портил без зазрения совести. И все же Федька Косых нравился Дарье, потому что видный был парень, умел складно говорить, пел под баян и плясал здорово. Конечно, в сравнении с Фролом Федька проигрывал – Фрол военный, армейская форма возвеличивала его над другими мужчинами. Только Василисе сук надо рубить по плечу, в этом смысле Федька и есть ей пара. Но то, что она пьет с мужиками и целуется с кем ни попадя, никуда не годится!

Семка перебрался через дощатый забор, помог перелезть Дарье. Они обошли дом, подобрались к окну и заглянули в комнату. Накурено, хоть топор вешай, на столе нехитрая закуска, бутылки и стаканы. Среди клубов дыма сидела Васька со стаканом в руке и хохотала, как полоумная, – видно, Федька что-то смешное нашептывал ей на ухо. Кроме сестры и Федьки, там были еще двое с папиросами в зубах, в ярких косоворотках, с красными харями, эти играли в карты. Дарья и Семка не переговаривались, ведь окошко было чуток приоткрыто, наблюдение вели молча. Двое закончили игру, налили в стаканы мутноватой жидкости, выпили. Васька пила с ними, что болью отозвалось в душе Дарьи. Один положил ладонь на колено Васьки, сжал его. Федька это заметил, сбросил его руку, завязался спор, грозивший перерасти в драку. Васька встала меж ними:

– Будет вам! Чего скубетесь попусту? Про меня-то забыли… Я хозяйка над собой, не вы. А коль кто из вас хочет меня, так службу поначалу мне сослужите. Кто смелым окажется, с тем я и буду.

Не понимала Дарья, к чему вела речь сестра, только сердце ее тревожно сжалось. Не понимали и мужики, хоть и пьяные были, а насторожились.

– Ну и что за служба? – спросил мордатый, с крупным носом.

– Это Гиря, – шепнул в ухо Семка. – Бандюга…

Дарья закрыла его рот ладонью и пригнулась, увлекая приятеля за собой. Некоторое время они сидели под окном и слышали договор.

– Одолженьице малое мне надобно, – говорила Васька. – Всего-то подрезать одного человека. – «Самойлова!» – догадалась Дарья. – Не насмерть, так… маленько личико подпортить. Дело нехитрое, а я в долгу не останусь.

– Ополоумела? – воскликнул Федька. – На что подбиваешь?!

– Погоди, – сказал Гиря. – Дело-то нехитрое – подрезать. И кого?

– А хозяйку мою бывшую, – ответила Василиса. – Огареву.

– Нет, Василиса, я на такое дело не пойду, – во всеуслышание заявил Федька. – Мне на воле любо, а не в тюрьме конопатиться.

– Да кому она нужна, жена предателя? – усмехнулась Василиса. Дарья и Семка слышали, как постукивают по полу ее каблучки. Им пришлось вжаться в стену, так как голос Васьки раздался прямо над их головами, она, видно, к окну подошла: – За нее никто не вступится, не посадит в тюрьму.

– Чем же она тебе насолила? – кипятился Федька.

– А ничем, – окрысилась Васька. – Хочу так. Больно много воображала о себе. Так есть средь вас мужики? Или вы только водку пить умеете?

По всей видимости, она отошла от окна, голос ее теперь слышался не так отчетливо. Семка толкнул подругу, мол, идем отсюда, пока нас не заметили, но Дарья отмахнулась от него. Она хотела знать, до чего у Федьки договорятся.

– Ну, добро, – сказал Гиря. – Сделаю, как ты хочешь.

– Да и я не прочь… – подал голос третий.

– Вот и ладно, – сказала Василиса. Дарья приподнялась и заглянула внутрь. Сестра положила руки на плечи Гире, улыбалась. – Да только она не выходит, выманить ее надобно. Завтра вечерком записку ей передадим через пацаненка, что, мол, мужа ее перевозить станут, он хочет на нее поглядеть, время укажем да место, она и выбежит. А вы уж дело сладите, за что от меня награда будет.

– Гляди, не обмани, а то и тебя подрежу, – предупредил Гиря.

– Дура ты, Василиса! – в сердцах сплюнул Федька.

Дарья не стала больше слушать, отползла от дома, затем пустилась наутек, словно за ней гнались, шлепая ботинками по замерзшим лужам, от чего тонкий ледок обламывался, а ботинки погружались в лужи. Дарья не чувствовала холода, уносилась подальше от вертепа, в котором ее бесстыжая сестра подбивала мужиков на подлое дело. Семка бежал следом. На ровной улице она перешла на шаг, да не могла никак отдышаться, бешено колотилось сердце то ли от страха, то ли от… Непонятно, от чего!

– Худое дело затеяла твоя сеструха, Дашка, – сказал Семка, шагая рядом. – Надо бы рассказать, предупредить…

– Сема, – остановилась она, – прошу тебя, никому не говори.

– Ну, ладно, – шмыгнул он носом. – А все ж нехорошо…

– Я сама, – перебила его Дарья. – Обещай, что ты не расскажешь. Поклянись!

– Ну, клянусь… – пожал он плечами.

Дарья взяла его голову в руки и поцеловала в губы. От этого детей не бывает, она уже знала точно. Семка отпрянул от нее, вытаращившись:

– Ты че?! Совсем, да?..

– Помни: ты клялся! – Она помчалась домой.

7

Молния заглянула в окно Дарьи Ильиничны, осветив комнату синевой, через паузу громыхнул раскатистый гром. Дождь, до этого ослабевший, вдруг словно сорвался с неба, неистово обрушился на землю. Щукин кинул взгляд на окно, заливаемое ливнем:

– Давненько такого потопа не было.

– Вам не надоело меня слушать? – спросила Дарья Ильинична.

– Что вы! Мне очень интересно. И как же разворачивались события? Гиря «подрезал» Елену Егоровну?

– Я не знала, как поступить. Рассказать родителям – жалко их. Отец и мать были хорошими людьми, и без того они глубоко переживали за дочь. Самойлову рассказать – я предала бы Василису, чего она мне не простила бы, да и последствия могли оказаться для сестры тяжелыми, он все же чекистом был. Меня трясло от безвыходности.

…Дарья давно закончила уборку, а не уходила, играла с мальчиками. В комнату, которую заняли дети, заглянула Елена Егоровна:

– Дашенька, родители не будут волноваться, что задерживаешься?

– Нет, – ответила та. – Вы хотите, чтобы я ушла?

– Что ты, милая, оставайся сколько хочешь.

Дарья вздрогнула, услышав стук в дверь. Елена Егоровна пошла открыть, Дарья за ней. Незнакомый парнишка передал записку и убежал. Едва Елена Егоровна прочла, сразу кинулась к шкафу с вещами, принялась лихорадочно одеваться, говоря:

– Как хорошо, что ты не ушла, посидишь с мальчиками… Я мигом…

Решение пришло мгновенно, Дарья перегородила собой выход:

– Не ходите.

– Даша… – растерянно пробормотала Елена Егоровна. – Отойди.

– Не пущу, – насупилась Дарья, не зная, как ее убедить.

– Даша, мне очень нужно выйти. Я увижусь с мужем…

– Я знаю, что там написано, – подняла на нее отчаянные глаза Дарья. – Не верьте. Вас специально вызывают…

– Что за упрямство, девочка? – не верила ей Елена Егоровна. – Пойми, мне необходимо убедиться, что он жив и…

– Там написана неправда! – выкрикнула Дарья. – Вам написали, что вашего мужа будут перевозить и что он хочет посмотреть на вас. Ведь так? Откуда я знаю, скажите? Я ж не читала записку. Ведь так там написано, так?

– Да… – еще больше растерялась Елена Егоровна. – Как ты узнала?

– Не спрашивайте. – Глаза Дарьи наполнились слезами. – Пожалуйста, не спрашивайте. Я вчера слышала… вас будут ждать и… и подрежут.

– Что? Чем «подрежут»?

– Ножичком, – всхлипнула Дарья. – Лицо подрежут. И не говорите Фролу Пахомычу про то, что я вам рассказала. Пожалуйста.

– Но кто? За что?

– Не скажу, – опустила голову Дарья. – Не выходите из дома. Вообще не выходите никуда. Если вам нужно, я везде сбегаю… а вы не выходите. Я правду говорю!

Елена Егоровна опустилась на стул в прихожей и долго сидела, потом притянула к себе Дарью, обняла. Так началась их дружба.

Теперь Дарья задерживалась в доме Самойлова до позднего вечера. Елена Егоровна боялась отпускать сыновей во двор, поэтому Дарья выводила мальчиков гулять, взяв на себя обязанности няньки. Фрола она видела редко, тот работал допоздна в ведомстве под названием НКВД. Дарья имела смутное представление, что это такое. НКВД – звучало устрашающе, и только-то, а по сути, для нее было пустым звуком.

Елена Егоровна очень понравилась ей, особенно тем, что не считала зазорным поучиться у Дарьи стряпать вареники и пирожки, печь оладьи. Кое-что Огарева умела готовить, например, загадочный плов. И однажды, приготовив это сказочное блюдо, угостила Дарью. За приготовлением пирожков она рассказывала о себе, о том, как познакомилась с полковником Огаревым в двадцать шестом году. Только тогда он не был полковником, а являлся командиром доблестной Красной армии, командовал эскадроном, скакал на лошади с саблей, стрелял из «нагана» в бандитов, которых после Гражданской войны еще много оставалось. Он поразил ее воображение, потому что был удивительно хорош на гнедой лошади. Тем более что он спас обоз, в котором ехала она с родителями, от напавших бандитов.

Сама Елена Егоровна родом из Киева, конечно, из «бывших». Да и полковник Огарев тоже из «бывших». Он воспринял революцию как начало новой эры в России, поэтому перешел на сторону большевиков. В том же двадцать шестом году они поженились, потом он уехал куда-то по делам службы, а она ждала его. Вернулся Георгий Денисович через год, забрал жену, и с тех пор она везде следовала за мужем, даже в Туркестан.

А Фрола Самойлова, умирающего от голода, Огарев подобрал в деревне в девятнадцатом году и определил в свой эскадрон. Ему было тогда тринадцать лет. Когда Фрол вырос, Георгий Денисович заставил его учиться военному искусству, ведь в любом деле необходимы знания. После учебы Самойлов поступил под начало Огарева, боролся вместе с ним с басмачами в Туркестане, укреплял границы на Дальнем Востоке. Потом они переехали сюда. Вот и все.

Дарья слушала, замирая, будто читала книжку с приключениями. Ей казалось, все самое интересное уже было, но с другими людьми, а на ее долю приключений не осталось. Елена Егоровна утешала ее, говорила, что у каждого человека своя судьба, но жить без приключений куда лучше. Так прошло чуть больше месяца.

Не забывала Дарья и о сестре, подозревая, что та не оставила подлой мысли досадить Елене Егоровне и обязательно выкинет какой-нибудь фортель. Мало того что себе навредит, так и папане с маманей достанется. Позор-то как пережить? И без того Василиса частенько приходила пьяная и злая, огорчая родителей, слухи о ней поползли грязные, от стыда у мамаши сердце разболелось. Размышляя о сестре, Дарья поняла, почему она бесится – из-за Фрола, но ее безобразного поведения не принимала. И удивлялась: неужели из-за мужчины можно так низко пасть? Она пыталась наладить отношения с Василисой, но та жила в обособленном мире оскорбленной и покинутой женщины, не пуская в него младшую сестру. На все у нее был ответ: «Отстаньте, как хочу, так и живу».

Приятель Дарьи Семка днем учился в ремесленном училище, а вечерами был свободен. И он взял на себя тайную слежку за Васькой. Дарья знала, где и с кем она пьет, с кем проводит ночь. Не оставляла сестра в покое и Фрола. Правда, все реже и реже приставала к нему. Он уходил от нее в молчании, но заговоров Василиса больше не устраивала. Дарья успокоилась. И напрасно. То, что вскорости случилось, окончательно погубило Василису, а виноватой осталась… Дарья.

Однажды она гуляла с мальчиками во дворе, сыпал мелкий январский снежок, и тут примчался Семка. Когда он прибегал, Дарья замирала, опасаясь худой вести, но Семка на сей раз прибежал просто так. Они разболтались, ведь интересов-то уйма! Взять хотя бы ремесленное училище – там не только учат профессии, есть и художественная самодеятельность, различные кружки, проводят собрания и балы, а на балах сначала показывают концерт, потом танцуют. Дарья решила на следующий год непременно пойти в ремесленное училище, не век же ей в прислугах жить. Советская власть открыла дороги каждому – выбирай и учись, хоть артисткой становись, хоть водителем трамвая, хоть геологом. Вообще-то Дарья мечтала о путешествиях, опасностях, Семка мечтал летать на самолетах, ну а пока сойдет и училище.

Вдруг они услышали крики. Глядь – мальчики Огаревы дерутся с пацанами из соседнего двора. Дарья и Семка кинулись на помощь, раскидали драчунов, но последствия драки оказались ужасны: у старшего, Никиты, кровью залило всю шею, он ревел от боли. Схватив его за руку, Дарья потащила Никиту домой, следом плелся хнычущий Дениска. Елена Егоровна осмотрела рану, пришла в ужас: мочка уха разорвана, болталась на малюсеньком кусочке. Дарья сбегала за военным доктором, который жил по соседству, тот сделал уколы, пришил ухо, а Никита орал, будто его режут.

– Ты мужчина, терпи боль, – строго сказала сыну Елена Егоровна. – Даша, как это произошло?

– Пацаны обзывались, – вместо Дарьи проревел Дениска, прижимаясь к няньке, по щекам мальчика потоками текли слезы. – Сказали, что у нас папа предатель и враг. Тут Никита им и врезал… И я врезал… Никита упал на качели, а там… там прут острый торчал…

– Простите меня, Елена Егоровна, – всхлипнула и Даша, – это я виновата, недоглядела. С Семкой болтала.

– Ну что ты, девочка, – погладила ее по голове она. – Они обязаны защищать свою честь и честь отца. Не плачь.

Неожиданная ласка и то, что Елена Егоровна не стала ругать и обвинять ее, тем более не побила, привели к еще большим слезам – рыдали втроем хором. Глядя на детвору, Елена Егоровна рассмеялась. Дарья была благодарна Огаревой, полюбила ее в тот момент как родную. А потом все пили чай, хохотали над потешным видом Никиты, которому доктор перебинтовал голову через макушку и подбородок, голова его стала напоминать грушу.

В этот мирный момент кто-то постучал в дверь. Елена Егоровна побежала открывать, думая, что это Фрол Пахомыч, но вдруг Дарья испуганно замерла, услышав удивленное:

– Василиса?

– А я к тебе… – сказала сестра Огаревой.

Дарья сорвалась с места и рванула в прихожую. Василиса стояла в дверном проеме и даже не заметила сестру, потому что смотрела Елене Егоровне в лицо, пылая гневом. Одну руку она держала за пазухой, укрывая ее бортом пальто. «Ножик! – догадалась Дарья, чувствуя мелкую дрожь в теле и медленно, как бы не по своей воле, подходя ближе к обезумевшей сестре. – Подрезать надумала. Ну зачем она, зачем?..»

– За все мои страдания, – говорила ничего не понимающей Елене Егоровне Василиса. – За то, что отняла его у меня…

Васька распахнула пальто…

Дарья успела заметить, что прятала сестра не нож, а стеклянную банку с какой-то жидкостью, только это ничего не изменило. С криком: «Не надо!» она кинулась на Василису и толкнула ее в дверной проем. Та упала на площадку, и как-то так получилось, что жидкость из банки выплеснулась на лицо Василисе. Она страшно завыла, закаталась по полу… От ее воплей у Дарьи мороз пробегал по коже, она не понимала, что произошло. Ну, упала – делов-то!

Елена Егоровна бросилась к Ваське, расспрашивая, что с ней и почему кричит, а та лишь выла и терла платком лицо. Пришлось еще раз сбегать за доктором.

Удар ждал родителей: Василиса удумала плеснуть на лицо Елене Егоровне соляной кислотой, а вышло – себя изуродовала. Ее отвезли в больницу, но спасти лицо не смогли. Василиса ослепла на правый глаз, правую же сторону выжгла кислота, она навечно осталась обезображенной. А вина легла на Дарью.

– Ты-то зачем вмешалась? – корила младшую дочь мамаша.

– Будя! – прикрикивал на мать отец. – Дарья тут ни при чем, Васька сама виновата. Господь водил рукой Дарьи, он наказал Василису за злой умысел.

– Бога, папаня, нет, отменили, – тихо пробормотала Дарья.

– А он плюет на отмены! – взорвался папаша. – Ладно, не горюй, Дарья, стало быть, такова судьбина Васькина.

Что бы ни говорили родители, вину свою она без них знала. А как надо было поступить? Ваську бы засадили, мамаша не пережила бы позора. Да и откуда Дарья могла знать, что там кислота? А если бы знала, толкнула бы сестру? И признавалась себе: толкнула бы. Точно бы толкнула, надеясь, что кислота прольется мимо.

Васька выписалась из больницы и запила. Дарью она ненавидела, да и вообще всех стала ненавидеть, мамашу с папашей тоже. Приходила редко, только когда нужны были деньги или чтобы поесть. Работала она по найму, на производство не хотела идти, там слишком суровые были законы. Наказания за Васькин проступок не последовало. Подумаешь, бабы мужика не поделили! Тогда именно так смотрели на подобные выходки, хулиганство зачастую не наказывалось, а за неосторожно брошенное слово, имеющее политический смысл, попадали в лагеря на долгие годы. К тому же пострадала Василиса, ее и жалели. Елену Егоровну все осуждали – как-никак, при живом-то муже с другим жила. И никто не вспоминал про то, что ей просто негде жить.

Дарья продолжала работать у Самойлова, дожидаясь времени, когда пойдет учиться. Как-то в феврале она застала Самойлова дома, чего никогда не случалось. Встретил он ее весь потерянный, взъерошенный:

– Не сегодня, Даша. Елене Егоровне плохо.

Позже дошли слухи, будто полковника Огарева расстреляли. Собственно, о расстрелах кругом шептались, в газетах писали о заговорах, заговорщикам выносилось всеобщее порицание и презрение. Но в кругу семьи люди шептались совсем с другим смыслом: что ж это творится, не может же столько быть врагов и предателей?! Шептались и мамаша с папашей, предупреждая Дарью, чтобы нигде об этом ни словечком не обмолвилась, а то и мамашу с папашей заарестуют. А за что? Если бы не частые аресты, Дарья не верила бы и в расстрелы. Жизнь ей виделась прекрасной, наполненной событиями и свершениями, а она не принимала участия в этой жизни! По Европе шагал фашизм, Советское государство окружали недремлющие враги, все равно делались научные открытия, совершались подвиги… Тут еще Семка вступил в комсомол, а она мыла полы!

Елена Егоровна совсем поникла, много курила и молчала, жила затворницей. Дарья старалась занять мальчишек, им ничего не говорили про отца, но они знали и скрывали от матери, что знают. Время ползло, будто черепаха, но оно в конце концов подлечило Елену Егоровну. Веселой она не стала, всего-навсего примирилась со смертью мужа.

Как-то она пригласила Дарью за стол на пирог с капустой, который сама приготовила, – так уж случилось, что домработница стала единственной ее подругой. За столом Елена Егоровна сообщила:

– А я вышла замуж, Даша. Вчера.

У Дарьи глаза выкатились. Замуж! А где свадьба, цветы, радость? Дарье уже исполнилось четырнадцать, она поумнела и, естественно, догадалась, за кого вышла замуж Елена Егоровна, – ведь спальное место Фрола исчезло из кухни, а новой кровати нигде не появилось. Но отчего Огарева опустила глаза и с полчаса болтала чайной ложкой в чашке? Почему прятала слезы?

– Поздравляю, – сказала Дарья, словно на похоронах высказала соболезнования.

– Осуждаешь меня?

И слезы… кап, кап… падали на белую скатерть, оставляя темные пятна. Дарья подскочила к ней:

– Да что вы, Елена Егоровна! Чего ж вы плачете? Радоваться надо! Вам одной никак невозможно, а Фрол Пахомыч хороший человек, ребят любит… и вас.

За те редкие часы, когда Самойлов оказывался дома, Дарья подметила, с какой робкой заботой и нежностью он относился к Елене Егоровне. Даже ей, подростку, стала очевидной его любовь, которую он тщательно прятал от всех. А Василису, стало быть, не любил, просто гулял с ней. Конечно, Дарья терялась, испытывала к нему двойственные чувства. С одной стороны – он поступил дурно, гуляя с Васькой и бросив ее, с другой стороны – сестра сама лезла к нему и тем самым уронила себя в его глазах. И на чьей стороне больше правды, Дарья не могла решить.

Тем временем Елена Егоровна вытерла щеки платком, извинившись за глупые слезы. Потом они разговорились. Дарья похвастала, что поступила в ремесленное училище, будет фрезеровщицей.

– Но женское ли это дело, Даша?

– А нынче нет мужских и женских дел, – гордо ответила та. – Сейчас равноправие во всем. Погодите, я стану большим человеком, стахановкой обязательно.

Мечты… они менялись с течением жизни, а в те времена Дарья крепко взялась за учебу. К Самойловым забегала редко, делилась планами с Еленой Егоровной, заодно помогала ей по хозяйству. Впрочем, бывшая полковничиха справлялась с домашними делами неплохо. Росли и мальчишки. Наступила весна сорокового года.

Семка и Дарья возвращались из кино, делились впечатлениями, спорили, кто лучше из артистов. В спорах всегда правой оказывалась Дарья, категорично не признававшая противоположного мнения, из-за чего Семка с ней ссорился и по два дня не разговаривал. Однако в тот вечер мнения обоих совпали – Любовь Орлова затмила всех артистов. Они проходили мимо двора Самойловых, у подъезда заметили людей и медицинскую машину. Екнуло сердце – что-то случилось у Самойловых. Почему Дарья так подумала? Из-за Василисы. Та как напьется, так ревет и клянет Елену Егоровну, мол, она мне жизнь поломала, ненавижу ее и Фрола.

Дарья подошла к немногочисленной толпе:

– Что тут стряслось?

– У Самойловых беда. Ленка, кажись…

Не дослушав, Дарья сбросила пиджак, который накинул ей на плечи Семка, и взлетела на этаж. Дверь открыта, в квартире тихо. Защемило внутри в предчувствии непоправимого, в глазах потемнело, дыхание затормаживалось. Дарья несмело вошла в прихожую, словно преодолевая невидимую преграду. Везде горел свет. Заглянула в комнату. Седой доктор сосредоточенно что-то собирал со стола, второй доктор или санитар стремительно прошел мимо. Возле дивана сидел Фрол, опустив голову, а на диване лежала Елена Егоровна. Спала. Спала ли? Сердце все быстрей и быстрей отстукивало: не спит, не спит… Седой доктор шел к выходу, Дарья схватила его за рукав.

– Отравилась, – сказал он, догадавшись, что хочет узнать девушка.

У Дарьи перехватило горло, с трудом она выдавила:

– Жива?

Доктор отрицательно покачал головой и вышел.

Пересохло во рту, душили слезы… Это была первая в жизни Дарьи серьезная и необъяснимая утрата, причинившая невыносимую боль.

Дарья побрела на кухню выпить воды и набраться сил, чтобы войти в комнату, где лежала Елена Егоровна, Семка молча последовал за ней. Она подставила стакан под струю воды, которая быстро наполнила стакан и переливалась через края. Брызнули слезы. Как же так? Почему?! О, эти вопросы еще не раз она задаст себе в будущем. И никогда на них не будет однозначных ответов. Дарья стояла у раковины и беззвучно плакала, вдруг Семка шепнул:

– Дашка, смотри!

Она обернулась, он держал лист из тетрадки, протягивая его Дарье. Взяв бумажку и пробежав кривые строчки глазами, Дарья похолодела. Нет, она едва не умерла на месте! Зашумело в голове, лихорадило все тело… Чувствуя, что вот-вот упадет, Дарья опустилась на стул и попросила Семку:

– Никому не говори! Слышишь? Никому!

– Почему?

Она свернула листок, сунула его в карман платья, не ответив Семке, а он шепотом говорил, что нельзя забирать записку. Дарья кинула на него испепеляющий взгляд, и он замолчал. Оба остались у Самойловых поддержать напуганных мальчиков. Впервые Дарья видела, как плачет мужчина. Фрол плакал над телом жены, пряча слабость за папиросами и низким наклоном головы.

Утром Фрол что-то искал. Дарья знала – что, знал и Семка, но оба молчали. Наконец Фрол спросил:

– Даша, Семен, вы не видели здесь записку?

Те лишь мотнули головой: мол, не видели.

Елену Егоровну скромно похоронили.

– Молодая такая… двое деток… – слышалось со всех сторон на похоронах. – Как же она так? Ой, грех-то какой! Из-за чего ж можно жизни себя лишить? Видать, причина была… Да какая ж причина? Деток не пожалела…

Не знал и Семка причин, вернее, знал частично. Он приставал к Дарье, что она намерена делать с запиской и зачем украла ее, та отмалчивалась, так как у нее не было плана. Но то, что открылось Дарье, кроме нее, не знал никто. Даже Фрол не догадывался.

8

– Поставьте-ка на огонь чайник, – попросила Дарья Ильинична.

Давнишнюю историю с сегодняшним днем Щукин не связывал. Собственно, связывать пока было нечего, но рассказ его заинтересовал. Да и торопиться некуда, сегодня ведь законный выходной. Единственное, в чем он испытывал неудобство, – уже более трех часов не курил. Прервать рассказ не решался, вдруг после паузы у старушки пропадет запал, а хотелось услышать до конца, тем более что Дарья Ильинична говорила, будто знает убийцу мужа и сына. Она знала, но почему следствие не дозналось? Судя по всему, она ничего не сказала милиции. Опять же – почему?

Щукин вернулся из кухни с чайником и не выдержал:

– Я бы хотел выйти покурить…

– Бог мой! Да курите здесь. Я никогда не курила, но табачный дым люблю. Пепельницу возьмите в серванте, там их две, выбирайте любую.

Теперь Щукин был вполне доволен, устроился поудобней в кресле, закинув ногу на ногу, с наслаждением затянулся сигаретой.

– Что же было в той записке?

– Э, миленький, не все сразу… – усмехнулась она. – Ага, заинтриговала вас? А я тогда сна лишилась. Меня терзали сомнения, подозрения, вопросы. И взбрело мне в голову самой получить ответы. Я даже не понимала, куда ввязывалась. Но, знаете ли, молодость горяча, она верит в справедливость, она безрассудна. Это потом молодость костенеет, с возрастом, когда сталкивается с реальным и далеко не идеальным укладом, сталкивается с подлостью старших. В том, что молодежь часто бывает жестока, виновато старшее поколение, ибо нельзя воспитать порядочность на лжи. Мне было пятнадцать лет, я готовилась стать комсомолкой, воспитывала в себе волю, характер и непримиримость к подлости. А та записка представлялась подлым предательством, и я должна была убедиться, что это так, потому что… Нет! Слушайте по порядку…

Дарья не спала, все думала, как ей поступить. Она хотела правды, а виделась эта правда чудовищной с двух сторон. И какая-то из этих сторон – лживая и предательская. Дарья искренне хотела, чтобы обе стороны остались непричастными, а такого быть не могло, посему следовало все выяснить, а потом думать, что делать.

В записке было написано одно имя – парикмахера Силантия Штепы. Когда-то он ухаживал за Василисой, но с тех пор как ее нечаянно обезобразила Дарья, Штепа в сторону Васьки не смотрел, хотя не все мужчины оказались привередливыми. Как судачили, Васька таскалась по мужикам – ночью-то рожу не видно. Повзрослевшая Дарья заметила, что люди имеют слабость добивать лежачего. Ну, какое им дело до Васьки, ее похождений и пьянства? Что ей осталось в жизни? Да и слабой оказалась Василиса, не способной пережить увечье, неспособной подавить в себе обиду и отойти в сторону, найти новые интересы в жизни и начать строить ее по-новому. Почему же надо ее добивать пересудами и оскорблениями? Так она думала до смерти Елены Егоровны. Это плохо, когда из жизни уходят хорошие люди, а когда они уходят по причине козней негодяев, что-то, выходит, не так в этой жизни, что-то идет неправильно. Решив выяснить, что к чему, Дарья собралась с духом и пошла к Штепе.

Силантий был женским мастером и женским угодником, несмотря на скромную внешность. И не раз его колотили обманутые мужья, избивая до полусмерти. Славился Штепа обхождением, ко всякому человеку подход имел, одевался аккуратно и модно. Стриг и брил он мужчин тоже, а перед женщинами ужом вился, относился к ним с предельным вниманием и уважением, потому и пользовался успехом у слабого пола. На всякий случай Дарья позвала с собой Семку, который отговаривал ее идти к Штепе, но разве ж ее отговоришь? Она вошла в зал с большим зеркалом, села на стул и ждала очереди, пока Силантий завьет щипцами жирную бабищу в цветастом крепдешиновом платье.

– Пейсики будем завивать? – крутился вокруг бабищи Штепа.

– А как же! – кокетничала толстуха. – И на височках завейте.

Час прождала Дарья. Наконец села в кресло и наблюдала за приготовлениями Штепы в зеркало, одновременно обдумывая, какие должна сказать ему фразы. Он остановился у нее за спиной и будто только сейчас увидел:

– Дашенька? Как ты выросла! Красавица, честное слово.

Ага, так и купил он Дарью своими буржуазными комплиментами! Эта мерзкая рожа в бабьих кудряшках и с тонкими усиками даже не догадывалась, что будущей комсомолке его сладкие слова противны. А он наклонился к ней, заглядывая в лицо, от него несло одеколоном, аж ноздри защипало. Спросил:

– Что будем делать с головкой?

– Прическу, – проговорила Дарья, считая в уме, хватит ли у нее денег.

– По какому случаю?

– По случаю… именин.

Волосы у Дарьи были длинные, состричь их она не решилась, хоть и мечтала, а то папаня с маманей в гроб раньше времени слягут. Она ждала чего угодно, какого-нибудь бедлама на голове, но парикмахер уложил косу короной, затем завивал на висках и лбу тонкие пряди. А Дарья не знала, как начать. В таком случае… И она спросила прямо:

– К вам приходила Елена Егоровна?

Штепа застыл. Она не спускала с него глаз, устремив их в зеркало.

– Бывшая полковничиха? – спросил Штепа обычным тоном, продолжив завивать локоны. – А почему ты спрашиваешь, Даша?

– Я хочу знать. Она приходила?

– Ну, конечно. Я стриг ее…

– Перед смертью она к вам приходила?

– А что еще ты хочешь знать?

– О чем она вас спрашивала?

– Извини, я не обязан тебе отвечать.

– Ах, не обязаны? – развернулась к нему негодующая Дарья. – Умерла хорошая женщина. Отравилась! Кто-то ей прислал записку, а в записке ваше имя! – Парикмахер заметно переменился в лице, побледнел. – Да, ваше имя, – повторила она, – и совет… обратиться к вам.

– Откуда ты это взяла? – не растерялся он.

– Читала ту записку, – созналась Дарья. – А если она попадет… куда следует? Там много чего написано. Вы стали виновником смерти Елены Егоровны.

– Я?! – нервно рассмеялся Штепа. – Бог с тобой, Даша. Ну что ты такое говоришь, девочка? Я ничего не знаю, и Елена Егоровна перед смертью ко мне не приходила, соответственно, ни о чем не спрашивала. Записка! – фыркнул он. – Какая-то сволочь решила опорочить мое доброе имя, а я должен оправдываться? Так вот: не буду!

– Да что вы так нервничаете, Силантий? – произнесла она спокойно, поедая глазами его зеркальное отражение. – Я хочу лишь знать: правда там написана или нет?

– А что там написано?

– Вы сами знаете, – уклонилась она от ответа. – Ведь в записке ссылались на вас.

– Не понимаю, о чем речь, – отрезал он. – Все, Даша, выглядишь ты великолепно, настоящая русская красавица. До свидания.

– Сколько я вам должна? – поднялась она и полезла в карман.

– Нисколько. Это подарок к именинам. Иди.

Семка назвал ее дурой, когда Дарья пересказала ему разговор с парикмахером, посоветовал бросить заниматься глупостями и настоятельно требовал ответа: зачем ей это надо? Но не могла она рассказать ему, что и как понимала. Просто не могла!

– Дура! – вздохнул снова Семка и передразнил Дарью: – Записочка попадет куда следует… Дура, потому что намекнула, что записка у тебя.

А утром следующего дня Силантия Штепу нашли избитым и задушенным в парикмахерской.

Мысли Дарьи закрутились в одном направлении: Штепа кому-то доложил о ее расспросах, и убили его, чтобы он не проболтался. Он испугался, когда она расспрашивала его, значит, за всем этим кроется нечто более серьезное, чем себе представляла Дарья. Кто же убил Штепу? И чем грозит ей знание содержания записки? Она вынуждена была признать, что поступила неосмотрительно, и похолодела от страха за собственную жизнь, а учитывая обстановку – за жизнь родителей тоже. Если бы не следующее событие, она бы уничтожила записку, полагая, что с ее уничтожением пройдут страхи и минует опасность.

Дарья возвращалась домой поздно. Истосковавшись по общению со сверстниками в течение многих лет, она принимала участие в работе всех кружков, на какие хватало времени. Несмотря на желание узнать правду, Дарья не пропускала занятий, к тому же это был отличный способ отвлечься от тяжких дум. Спорт, художественное слово, оказание первой медицинской помощи, стенгазета… – везде она пыталась поспеть. Готовился большой концерт, посвященный выпускникам, и Дарье доверили читать целых два стихотворения. Одно Лермонтова, а второе – настоящее, с силой в каждой строчке, о великих делах страны. Все просто в восторг пришли, когда она читала, рукоплескали прямо на репетиции. Потому сегодня и задержалась, ведь это очень ответственно – читать такое стихотворение. Домой бежала со всех ног, оглядываясь по сторонам, боязно же одной на улицах, особенно когда чудится, что за тобой кто-то тайком крадется. Дарья споткнулась о камень, тут же подхватила его и, сжимая в руке орудие пролетариата, почувствовала относительную уверенность. Она перешла на торопливый шаг, свернула в проулок, оглянулась. А он ждал ее впереди.

Оглянувшись в очередной раз, Дарья даже не увидела, с кем столкнулась. Чья-то сильная рука сцапала ее за новый пиджак, купленный у спекулянтов на толкучке, и отбросила к стене. Захлебнувшись ужасом, Дарья вжалась в стену, а тело мужчины плотно прильнуло к ней, его руки лапали… везде! Она забыла про булыжник в руке, вытаращила глаза, не решаясь закричать, лишь тихонько попискивала. Мужик был невысокий, вровень с Дарьей, его гимнастерка провоняла потом. Он приблизил свою харю к ее лицу и, обдавая перегаром, просипел в лицо:

– Тсс! Тихо…

– Дяденька, что вам? – пискнула Дарья.

– Записка где?

– Ка-кая за-записка? – выдавила она, запинаясь.

– Так где она? У тебя? Отдай…

То ли в порядке устрашения, то ли решил заодно изнасиловать Дарью, но его рука собрала юбку, затем ладонь скользнула между ног… Снова Дарья ощутила себя на лошади четырехлетней, снова обуял ее страх, что она доживает последние минуты. Последние?

– Дяденька… Дяденька… – лепетала она, поднимая руку с камнем.

А он осклабился, обнажив длинные зубы, лапал девушку, а между делом требовал отдать записку. Папка, которую Дарья прижимала локтем, выпала. Мгновенно второй рукой она уцепилась за карман гимнастерки, чтобы мужик не увернулся, и, вложив всю свою крестьянскую силу, хрястнула камнем по его мерзкой роже. Он взмахнул руками, коротко вскрикнув, раздался треск – оторвался карман. Одновременно Дарья закричала, как только могла громко:

– Помогите! Спасите!

Мужик корчился, стонал и матерился, ощупывая рожу. Видимо, Дарья огрела его крепко, так ведь она не кисейная барышня. Сообразив, что он скоро оклемается и тогда убьет ее, Дарья подобрала папку и кинулась бежать.

Домой вошла, отдышавшись у порога. Ничего не рассказала родителям, а когда рухнула на кровать за перегородкой, заметила в руке… кусок от гимнастерки и сложенный лист бумаги. В запале не выбросила оторванный карман, так и прибежала, сжимая его в кулаке. Развернув лист и прочтя первые строчки, Дарья почувствовала, как бешено заколотилось сердце. Вот он – ответ! Страшные подозрения переросли в уверенность, но теперь она знала, что делать. Надо предупредить! Подхватившись, она ринулась к выходу, бросив матери, что скоро придет…

– Дашенька! – запрыгал Дениска, открыв ей дверь.

– Фрол Пахомыч дома? – спросила она, входя в квартиру.

– Дома. А к нам с Никитой ты зайдешь?

– Потом.

Постучав в комнату Фрола, Дарья стремительно вошла и положила перед ним лист на стол.

Это был донос. Мол, Самойлов Фрол Пахомович тесно дружил с полковником Огаревым, после ареста которого прятал у себя в квартире его жену-шпионку, а потом отравил ее. Прятал, а потом отравил! Да только этих строк довольно, чтобы понять: Фрола оболгали и в записке, которую прислали Елене Егоровне. Но в доносе еще было написано, что Самойлов неоднократно высказывался против политики партии, подрывая основы социализма и… много всякой другой чуши. Подписи не было, но это ничего не значило, Дарья уже точно знала, кто взялся за уничтожение Самойловых. Ведь за такие доносы расстреливали!

– Как это попало к тебе? – спросил Фрол.

Дарья рассказала о нападении неизвестного мужика, как она огрела его камнем по роже и оторвала карман вместе с этим письмом. О его требовании отдать записку умолчала. Фрол перечитал донос, взглянул на Дарью и сказал, закуривая папиросу:

– Странно… Почему он напал на тебя? Я понял, он поджидал тебя, да?

– Не знаю, – опустила глаза Дарья под его проницательным взглядом.

– Даша, ты что-то утаиваешь. Ну-ка, рассказывай все! Пойми, это не бирюльки. Кто-то прислал подлую записку Лене, в результате она отравилась, теперь вот этот пасквиль… на тебя напали, а ты работала у меня… Это не случайно. Случайно лишь то, что ты вырвала карман с доносом. Даша, это страшные люди, они никого не жалеют. Я не выпушу тебя, пока не расскажешь все.

Она была напугана, поэтому рассказала… почти все. Призналась, как прочла записку, присланную Елене Егоровне, опять утаив, что находится эта записка у нее. Она не могла ее отдать, не могла!

– Ну, содержание записки я знаю, – сказал Фрол. – Интересно, кто забрал ее… Мне бы она пригодилась. Зачем ты пошла к Штепе? Это была большая глупость. Тебе он ничего не сказал бы, неужели ты не понимала этого?

– Ой, знаю теперь…

– Ладно. Где записка?

– Не знаю, честное слово, не знаю. Столько народу крутилось здесь…

– Что ж, там нет ничего такого, что может навредить тебе и мне, но ее ищет тот, кто убил Штепу. Не знаю, почему ищет, может, думает, что там и его имя?

– Штепу убили, потому что я приходила к нему?

– Думаю, Штепу подвел его собственный язык, – сказал Фрол. – Я ведь тоже собирался к нему зайти и задать те же вопросы. Мне он ответил бы. Да не успел. Значит, Штепа должен был подтвердить Лене истинность содержания записки. Да, наверное, тот, кто писал записку Лене, и Штепа договорились действовать вместе. – При слове «договорились» Дарью бросило в жар. – Силантий был парикмахером, к нему приходило много людей. Видимо, приходил и человек из моего ведомства, кто работает со мной. – Фрол взял оторванный карман, повертел, разглядывая его. – Гимнастерка ветхая… он не из офицерского состава. Штепа испугался не твоих вопросов, Даша, а того, что ты знаешь содержание записки. По его логике, если знаешь ты – знает о ней еще неизвестное количество человек, а это уже грозит большими неприятностями, ведь Лена не уничтожила записку. Наверное, Штепа поделился опасениями с кем-то из… неважно, я об этом после подумаю. Почерк… жаль, что у меня нет записки…

У Дарьи голова шла кругом, получалось, Елене Егоровне написали…

– Скажите, Фрол Пахомович, там правда написана?

– Что? – вышел он из задумчивости.

– Елене Егоровне написали… правду? Или вас оболгали?

– Расскажу, когда ты вырастешь. Боюсь, пока ты не поймешь. Скажу только: если бы Лена не поторопилась, а дождалась меня, она не отравилась бы. Пойдем, я провожу тебя. А с этим, – кивнул он на донос, – я сам разберусь, ты уж больше никуда не лезь, пожалуйста.

Дарья не спала ночь. Фрол Самойлов не ответил твердо «нет». И все же он пострадавшая сторона, значит, в доносе сплошная клевета и оснований не верить ему – нет. «Если бы Лена не поторопилась, а дождалась меня, она бы не отравилась», – мысленно повторяла она его слова. Да, его подло оклеветали!

Утром ни свет ни заря Дарья примчалась к сестре. Пройдя длинный коридор, она забарабанила в дверь кулаками. Василиса впустила ее, набросив грязный халат.

– Черти тебя принесли в эдакую рань…

Она жадно пила из носика чайника воду, а Дарья положила на стол уже потертую записку. Васька покосилась на листок:

– Что это?

– У тебя хочу спросить, – зло выговорила Дарья. – Что это?

– Хм! – взяла записку Василиса и принялась читать вслух: – «Елена Егоровна, вашего мужа полковника Огарева Георгия Денисовича собственноручно расстрелял ваш нынешний муж Самойлов Фрол Пахомыч утром восемнадцатого февраля тридцать девятого года. Если вы сомневаетесь, спросите у парикмахера Штепы, он предоставит вам доказательства. Ваш нынешний муж Фрол Самойлов гнида, каких свет не видал. Это он оставил вас без мужа, чтобы самому занять его место и получить повышение по службе. По прочтении сего письма прошу вас сжечь его». Ух ты! А ко мне чего приперлась?

– Потому что это твой почерк! – выкрикнула в гневе Дарья. – Это ты написала! Ты! И Штепу ты подбила подтвердить…

– А и я! – подбоченилась Василиса, ухмыляясь. – Ну и что? Так ведь это правда. Один человек, что служит вместе с Фролом, рассказал моему знакомому по пьянке, как расстреливали полковника Огарева, а он мне. Днем на меня мужики не смотрят, а ночью в постели любят со мной лежать, там и рассказал. Фрол расстрелял своего друга и учителя, поняла? И сделал это, чтоб забрать его жену. А ты дура. Ах-ха-ха-ха!

– Ты сама дура! Чего радуешься? Тот человек убивает всех, кто знает содержание записки. И тебя убьет.

– А не Фрол ли это? По мне, так это он убил Штепу. Мстил. Уж мне-то известно, как сладка месть. И откуда Фрол узнает, что записку написала я? Уж не ты ли продашь свою родную сестру? Хотя ты меня давно продала. Не прощу тебе вот этого! – указала она пальцем на правую, изуродованную сторону лица.

– Ты… ты сама себя продала, – сквозь стиснутые зубы выговорила Дарья. – Ты убила Елену Егоровну, прислав ей эту гадость. Как ты могла?! И я не верю ни одному твоему слову. Ты мстила Самойлову за то, что он не захотел с тобой быть, ты сама под него подлезла. Я видела, все видела, как ты приставала к нему, как лежала с ним голая! Вы сговорились со Штепой и с тем, что служит с Фролом, извести Самойловых. И начали с жены, потом настрочили на Фрола грязный донос, а Штепу придушили, потому что он испугался и мог раскрыть ваши козни.

– Пошла отсель! – взмахнула кистью руки Василиса. – Не желаю слушать оскорбления в своем доме. Пошла вон!

– Ты мне не сестра! – в гневе выкрикнула Дарья и хлопнула дверью.

Теперь она очень боялась ходить по улицам – вдруг тот мужик опять нападет. Но ничего подобного не случалось. Однажды, встретив Фрола на улице, Дарья подошла к нему и, стесняясь сказать правду о своих страхах, начала издалека:

– Фрол Пахомыч, за мной ходит тот мужик… ну, что напал…

– Тебе кажется, Даша. Никто за тобой не ходит. Ничего не бойся.

Он сказал это уверенно, не оставляя сомнений, и зашагал прочь. А она, почувствовав легкость на сердце, побежала к Семке, думая, что на этом история закончилась. Жаль было Елену Егоровну и Фрола, но Дарья так молода, а впереди столько непознанного, столько новизны, столько открытий…

Дарья Ильинична сделала паузу, налила себе чаю.

– Извините, мне все же неясно, – сказал Щукин, – Самойлов на самом деле расстрелял полковника или же его оклеветали?

– До сих пор этого не знаю, – призналась Дарья Ильинична.

– Но ведь он стал вашим мужем.

– Видите ли, я рассказала, как понимала тогда события, а где правда, где ложь… не могу судить и сейчас. Он не любил вспоминать прошлое, оно его тяготило. Но я не верю, что Фрол стал палачом друга и что сделал это из-за Елены Егоровны, не та порода. Есть люди, которых не сломить ничем, Фрол был таким, поэтому я уверена: он не расстреливал. И разве одного Самойлова в то время оклеветали? Тысячи людей, тысячи.

– Что стало с тем мужиком, который на вас напал?

– Тоже не знаю. Я вообще не знаю, кто он был.

– А у вас не было такой мысли, что Самойлов убил парикмахера? Он ведь записку прочел раньше вас, и мне кажется, у него был мотив убить Штепу.

– Хм, – усмехнулась Дарья Ильинична. – Конечно, у меня такая мысль крутилась, поэтому я не сразу бросила обвинения сестре. Если бы не донос, который случайно попал мне в руки, я бы так и думала, что Штепу убил Фрол. Но на Самойлова была организована слишком массированная атака, это даже мне стало ясно. В заговоре участвовала моя сестра, почерк-то был ее, я его сразу узнала. К тому же в доносе на Фрола было написано «отравил жену». А это уж полный бред.

– Ну, а что было дальше?

– Война была, что о ней говорить. Перед самой войной Самойлова куда-то переводили, он вынужден был отдать мальчиков Огаревых в детский дом. Мужчине его профессии заботиться о двух детях было невозможно. Ко всему прочему, думаю, Фрол чувствовал приближение войны, об этом много говорилось, но шепотом и только среди своих. Моего отца призвали в армию, через полгода он погиб. Уходя на фронт, папаша приказал нам бежать на восток, он был дальновидный, мы и бежали с мамашей. Василиса осталась, жила в оккупации. Всю войну я работала в госпитале, а мама – на заводе. В начале сорок четвертого мы вернулись домой. По счастью, наш дом остался цел. С Василисой мы стали совершенно чужими, и не только я, мамаша тоже. Погиб и Семка в последние дни войны – сгорел в танке, а так мечтал летать. Я снова поступила в госпиталь, ведь имела большой опыт, да и была уже взрослой, девятнадцатилетней девушкой. Знаете ли, военная элита всегда оставалась элитой, поэтому, когда будете смотреть старые фильмы о войне, где в госпиталях вповалку лежат генералы и простые солдаты, не верьте. Командный состав пользовался привилегиями и в госпиталях, офицеров помещали в хорошие палаты, где раненые не лежали друг у друга чуть ли не на головах. Во всяком случае, я говорю то, что сама видела. Там, в госпитале…

9

– Даша, сделай перевязку полковнику из тринадцатой, – попросила врач. – Он капризный, а у тебя и характер, и руки золотые.

Дарья взяла перевязочный набор, уложила на поднос и с чувством ответственности побежала в тринадцатую палату. Да, ее ценили за умение усмирить буйных раненых, которым жизнь становилась не мила, за коммуникабельность, за профессионализм, в конце концов, хотя у нее не было специального образования. Ничего, вот-вот кончится война, и Дарья поступит в медицинское училище.

Она вошла в палату, где лежал один человек, второго выписали утром. Вошла – и все внутренности разом грохнулись вниз, а сердце подскочило к горлу, она едва не выронила поднос.

На кровати лежал Фрол Самойлов и читал газету! Он почти не изменился, разве что посуровел и слегка поседел. Ну, еще глубокая складка меж бровей пролегла, ах да – у губ четче обозначились морщины. Но каким он показался Даше пригожим… Не зря Васька сохла по нему, ой не зря! Ваське сейчас как раз столько лет, сколько было Елене Егоровне, когда арестовали ее мужа. Но Василиса постепенно теряла человеческий облик, пила, была легкодоступна для мужчин, на все увещевания мамаши у нее один ответ: «Дайте пожить вволю, мамаша, чего пристаете?»

Фрол мельком глянул на Дарью и, уткнувшись в газету, грозно произнес:

– Я настоятельно просил не присылать ко мне девчонок.

Дарья проглотила сердце, которое перекрывало горло. Дождавшись, когда оно станет на место, робко вымолвила, поставив поднос на тумбочку:

– Извините, но мужчины у нас только врачи.

– Пусть придет на перевязку женщина постарше, лучше преклонных лет, – четко произнес Самойлов. – А вы идите, идите.

– Фрол Пахомыч, вы не узнали меня?

Он перевел на нее взгляд из-под нахмуренных бровей. Ух, какие у него глаза… цепкие, колючие, достающие до дна. В них обозначился вопрос. Нет, не узнал.

– Я Даша. Работала у вас домработницей.

– Даша? – воскликнул Фрол, не веря, что это она стоит перед ним. Попытался сесть, но поморщился от боли. – Не может быть!

– Вы лучше лежите, – осмелела Дарья, укладывая его на подушки.

– Неужели это та строптивая и без меры любопытная девчонка, которая злилась, что ей приходится мыть полы, и которая таскала у меня книжки?

– Вы и это знали? – рассмеялась Дарья.

– Ты не умела скрывать. Даша! Ни за что не узнал бы!

– Ну, раз вы меня все-таки узнали, то будьте добры, доверьтесь. Без возражений! Вы забыли еще одну мою черту: упрямство. Так что одеяло долой! Не бойтесь, я не увижу то, чего видеть мне не нужно.

Слегка смущаясь, а смущение он прятал за сердитостью, Фрол отдался в руки Дарьи, тщательно закрывая мужское достоинство. Разорвавшийся снаряд ранил его в бедро, задев брюшную полость. Он давно был вне опасности, рана заживала, к тому же это был третий госпиталь, где лежал Фрол, – первую операцию он перенес на месте, после чего его перевезли в тыл. Дарья ловко и быстро управилась, хотела уйти, но он удержал ее, взяв за руку:

– Посиди со мной, Даша.

Она присела на край кровати, откровенно разглядывала черты его лица, такие знакомые и одновременно совершенно незнакомые. Впрочем, несколько лет назад она смотрела на него глазами подростка, сейчас – глазами девушки, почти женщины. А внутренности продолжали падать. Очутились уже, кажется, ниже пола, а все падали, проклятые, особенно когда он взял ее за руку. Из прошлого всплыла картинка: Василиса и он… на диване… Нет, не Василиса, а Дарья с ним… И показалось, что Фрол догадывается о ее порочных мыслях.

– Дашенька… – ласково произнес он. – Взрослая стала. Как быстро несется время. Послушай, Даша, не могла бы ты выполнить мою просьбу?

– Все, что хотите.

Это были не просто слова, это было обещание много больше слов.

– Мальчики… Огаревы… Разузнай, где они, что с ними.

– Я уже пыталась узнать, как только вернулась сюда. Ни одного человека не осталось, кто тогда работал в детском доме. Говорят, будто бы детдом готовили к эвакуации, стали вывозить, а тут город заняли немцы. Успели их вывезти или нет – неизвестно.

– Жаль, – огорчился он. – Я в долгу перед ними. Ну, ничего, выйду из вашей тюрьмы, попробую выяснить по своим каналам. Я рад, очень рад тебя видеть!

Теперь каждую свободную минуту Дарья бежала к Самойлову. Весь свет сошелся на нем клином. С мужчинами была большая напряженка, погибло-то их о-го-го сколько, а женское счастье в них, мужиках. Только гулящие бабы, наподобие Василисы, не думая о завтрашнем дне, довольствовались временными утехами, но замуж таких не брали. Женщины в госпитале завидовали Дарье:

– Ну, отхватила ты мужика! Героя! Полковника! Жить будешь как у Христа за пазухой. Держи только крепко, а то бабы нынче навроде фашистов – захватчицы.

– Вот еще глупости! – сердилась она. – Мы с ним давно знакомы.

Лукавила. Она втрескалась в него по самую макушку. А возможно, инстинкт самки проснулся, диктовал не упустить самца, а то другой может и не встретиться. Дарья тщательно готовилась к встречам, чтобы Фролу было с ней интересно, приносила газеты, помогала делать первые шаги, брила его. Ни разу он не спросил о Василисе, видно, вычеркнул ее из памяти. Вычеркнула сестру и Дарья. Прошло достаточно времени, а Фрол не переступал границ дозволенного, но всегда безмерно радовался, когда она появлялась.

Потом его выписали, он вернулся в свою квартиру, его дом тоже остался целым. Дарья взяла на себя заботу о нем, ведь Фрол был еще слаб – она драила полы, готовила, стирала. А как приятно гулять с ним по улицам, держать под руку! В полковничьей форме он был неотразим. Война сместила акценты в мечтах Дарьи, теперь ей хотелось не подвигов на благо страны, не приключений и путешествий, а тихого домашнего уюта, благополучия, которого у нее никогда не было. Самойлов подходил ей по всем статьям. Дарья все ждала хотя бы намека с его стороны, ведь она нравилась ему – определила это по взглядам, поведению, интонациям, – но намеков не было. Ох, так ведь и жизнь пройдет! Тогда она стала задерживаться у него допоздна, увлекая Фрола беседами, что начитанной Дарье было нетрудно делать, проникалась волнениями по поводу хода войны, не стеснялась высказывать свое мнение. И однажды он ее поцеловал. Однако внезапный порыв Фрола не вышиб у Дарьи мозги:

– Ты… решил посмеяться надо мной, Фрол?

До этого она называла его только на «вы», имя произносила всегда с отчеством. Строгий тон, одновременно дрожащий голос, символизирующий высшую степень недоумения, а также влажные глаза с растерянностью в них – все говорило: я порядочная девушка. В то же время она сказала «ты», тем самым поставила себя вровень с ним, а проще – дала понять, что их отношения перевалили за просто дружеские. Он не понял хитросплетений, мгновенно выстроившихся в головке Дарьи, смутился, буркнул извинение… Перегнула палку! Фрол наверняка не из тех, кому указали на место, а он все равно лезет с приставаниями. Дарья вмиг опомнилась, уткнулась носом в его грудь и едва выговорила:

– Только не думай обо мне плохо… Меня никто не целовал… мне… немножко страшно… и… понравилось.

Потом был еще поцелуй, еще. Потом была кровать… Кроме стыда и неприятных ощущений, Дарья ничего не испытала. Лежала рядом с Фролом, глядя на его профиль, и думала: «Почему бабы так за мужиков цепляются? Что в этом хорошего?» Куда делся тот трепет ожидания неземного блаженства, когда вспоминала Фрола и Василису голыми? Не понимала. Тем не менее Дарья была счастлива.

Через два с половиной месяца мамаша с подозрением спросила:

– Чего это тебя рвет по утрам?

– Отравилась, – сказала Дарья, не придавая значения словам мамаши. – Пирожок с ливером съела на работе.

– Угу, – многозначительно закивала та. – Каждый день, что ли, пирожками травишься? А не беременная ты? Гляди, девка, о Ваське дурная слава идет, и ты туда же?

Дарья аж поперхнулась: что, беременная?! Тихонько сбегала к врачу, преодолев жуткий стыд, ведь незамужняя, в то время это был чуть ли не смертный грех… И точно! Примчалась к Фролу – как-никак, а беременность не ветром надуло. Из потока слез и слов ему все же удалось вычленить главное – у Дарьи будет ребенок, что делать?

– Чего всполошилась? – пожал он плечами. – Распишемся, если ты не против.

От сердца отлегло. Дарья вышла победительницей в битве за мужчину своей мечты. Она уже смеялась, обнимая Фрола, говорила ему, что любит его. Правда, он не сказал того же. Не было свадьбы, цветов, шумного застолья. Отметили в тесном кругу немногочисленных сослуживцев Фрола, да мамаша пришла, которая не радовалась счастью дочери. Перемывая посуду после скромного торжества, мамаша вдруг сказала:

– Ваське-то что скажешь?

Ваське? Дарья о ней совсем забыла, будто и нет ее на земле. Воспоминания о сестре мелькали, но мимоходом, как о постороннем человеке. Самое интересное, Василиса долго не знала, что младшая сестра вышла замуж и за кого вышла, – мамаша скрывала, а Дарья не виделась с ней. Но шила в мешке не утаишь. От кого Василиса узнала, неизвестно.

Однажды под вечер – Дарья была на седьмом месяце, – открыв дверь на звонок, она содрогнулась: на пороге стояла старшая сестра. Шрамы сгладились, но лицо Васьки не приобрело прежней привлекательности, а кривизна на правый глаз сильно уродовала ее. Второй глаз исступленно сверкал, ноздри раздувались, губы кривила улыбка:

– Что ж ты, Дашутка, сестру не зовешь в гости? – Она оттолкнула Дарью, прошла в прихожую, захлопнув дверь. – А здесь ничего не изменилось, плохая ты хозяйка. Ну, и как тебе любится? Вижу, вижу… начинил тебя Фрол Пахомыч с усердием.

– Зачем пришла? – выдавила Дарья. Она чувствовала беспомощность перед злобой сестры, боялась за себя и ребенка, который забился в животе, видно, тоже испугался разъяренной тетки. Что она приготовила? Кислоту или нож?

– А пришла сказать тебе, змея подколодная, чтоб не радовалась, – процедила Василиса, наступая на нее. – За моей спиной, втайне от меня… ты, гадина, с Фролом… Разве не знала, что он со мной сделал? Да как ты посмела?!

– Вася, ты что? – лепетала Дарья, отступая. – Столько времени прошло…

– А я ничего не забыла. Ничего! Какая ж ты сестра после этого?! Сучка последняя. Вот сейчас как возьму нож да вспорю твое набитое брюхо, чтоб ты подохла вместе со своим выродком. Твой Фрол забудет тебя, как забыл Ленку, а о себе я ему напомню…

В этот момент в замочной скважине заскрежетал ключ.

– Фрол! – в панике закричала Дарья.

Дверь распахнулась, с минуту Фрол не сводил колючих глаз с Василисы. А она пружинила на каблуках – то ли в пляс надумала пуститься, то ли удерживала себя от искушения убить обоих. И загадочно улыбалась. С превосходством улыбалась.

– Не узнал, Фрол, любовницу? – наконец спросила она.

– Узнал, – угрюмо ответил он. – Что нужно?

– Проведать родственников, а мне они не рады… – хохотнула Василиса, направляясь к выходу. Фрол отступил, давая ей дорогу, но она задержалась на пороге. – Запомните, спокойно жить я вам не дам. Хорошенько это запомните, родственнички.

После ее ухода Дарья в изнеможении опустилась на стул:

– Боюсь я ее.

– Много чести – бояться. Да и уедем мы скоро, я назначение получил. Хотел тебя здесь оставить, но, вижу, Дарья, придется тебе испытать все тяготы жены военного.

– Я тягот не боюсь, – обняла она мужа. – Лишь бы с тобой.

Через неделю поезд помчал их в Белоруссию. Победу праздновали на новом месте, а через несколько дней после долгожданной Победы Дарья родила сына.

– Георгий! – держа младенца на руках, дал сыну имя Фрол.

– Почему Георгий? – сияла от счастья Дарья.

– Потому что Победоносец! Потому что так звали полковника Огарева. Пусть мой сын будет и его продолжением.

Потекли годы, а они, как известно, вносят коррективы. За сумасшедшей влюбленностью Дарья не заметила угрюмого нрава Фрола. Он оказался суровым, зачастую жестким человеком, особенно по отношению к сыну. Да и с женой не рассусоливал. Возможно, разница в возрасте – Фрол был старше Дарьи почти на двадцать лет – отдаляла их на значительное расстояние, но с годами, как ни странно, это расстояние увеличивалось. Возможно, разный жизненный опыт принижал Дарью до уровня школьницы, а Фрола возвышал до профессора. А может, привычка быть командиром и постоянная ответственность делали его таким несносным, не терпящим возражений. Проще говоря, Дарья не получила от замужества ожидаемого счастья, однако ее это не угнетало – мужа она любила. При всем при том он не возражал против ее учебы сначала в медицинском училище, потом в институте.

После смерти Сталина они вернулись в город, ставший обоим родным, поселились в четырехкомнатной квартире. Самойлов стал генерал-лейтенантом, у него был личный и служебный автомобили. Дарья красиво одевалась, работала врачом-терапевтом, воспитывала сына, который мечтал стать военным, как отец. Мамашу Дарьи Фрол разрешил взять к себе по причине болезни и немощи тещи. О Василисе ничего не было известно, мамаша говорила, что старшая дочь умчалась на заработки за Полярный круг, не писала. В шестидесятом она умерла, но хоть на склоне лет пожила без забот и в достатке. С трудом тогда отыскали Василису. Сделал это Фрол через ведомство госбезопасности, чтобы она приехала на похороны. Приехала. От былой Васьки не осталось и следа – перед Дарьей предстала потертая баба, пропитая насквозь, злющая и циничная. Однако тело у нее было завидное, сочное, красивое. Ненависть так и осталась ее главной чертой, и она не преминула заявить сестре на ухо, сидя за поминальным столом:

– Не пора ли, сестричка, сосчитаться?

– О чем ты? – будто не догадываясь, спросила Дарья. – Если о наследстве, то у мамаши нет ценностей… один подвал, можешь забрать его себе.

– Дура ты была, Дашка, дурой и осталась, – прыснула Василиса. – Твой-то постарел, постарел… В постели он как, а? Слабенький небось стал?

– Прекрати, – стиснув зубы, прошипела Дарья.

– А… понятно. – В ее тоне прозвучало сочувствие, на что Васька презрительно фыркнула: – Ну, гляди, Дашка, мужик к постоянству не очень-то расположен, ему новшества нужны. Поверь уж мне, я-то знаю, как от жен-красавиц мужья ко мне бегают. Бегает и Фрол, ты просто не знаешь. Уж извини, а я пригрею и его. Думаю, не забыл он, как мы с ним этим делом баловались. А ты же пресная, правильная, такая жена быстро скучной становится.

Дарья восприняла ядовитые слова сестры как зудение неудачницы. Но яд на то и яд, что, попадая в душу, отравляет существование. Присмотревшись к мужу, Дарья заметила холодность с его стороны, которую раньше списывала на возраст и усталость, ведь работал он много. Да, ему исполнилось пятьдесят четыре, но разве это возраст для мужчины? А тридцатипятилетняя Дарья, как говорится, находилась в самом соку, была красивой, ухоженной, уважаемой и, казалось, благополучной. Но почему Фрол задерживался на работе? Почему предпочитал зачастую ночевать в кабинете? Почему по выходным уезжал из дома то на рыбалку, то на мальчишник? Прямо спросить она не решалась, это задевало ее гордость. Психологов, которые корректируют отношения и ищут причины охлаждения супругов, тогда не было, следовательно, посоветоваться было не с кем. Дарья осталась с невыясненной проблемой одна, полагаясь на время. Так прошло еще полгода – изменений в отношениях с мужем не происходило.

Однажды весной Дарья вышла из поликлиники и отпрянула от тени, бросившейся ей наперерез. Это оказалась Василиса.

– Пойдем, сестричка, потолкуем, – предложила она.

Загадочность интонации Васьки и лукаво-торжествующий взгляд единственного глаза заинтриговали Дарью. Однако она побаивалась необузданной сестры, которая с возрастом становилась злее, поэтому собралась отказаться: мол, некогда. Но тут та ее как холодной водой окатила:

– Расскажу, где твой муженек времечко проводит. Если, конечно, выпить нальешь…

Какая женщина способна пройти мимо заманчивого предложения разоблачить мужа? Даже самая благополучная в уголках подсознания не верит, что под ней твердыня, и, стоит кому-то заронить словцо, почва у нее расползается под ногами, ибо внутри сидит страх – верных мужей не бывает! Да какая же из женщин не захочет подкрепить свой страх и убедиться, что не все в жизни идет гладко? Эта готовность к плохим вестям и погнала Дарью в ресторан, так как за важную информацию следует платить щедро.

Василиса сначала выпила, принялась жадно закусывать. Дарья изучала сестру и поражалась, насколько они далеки друг от друга, будто неродные. К еде она не притронулась, лишь пригубила рюмку с коньяком и, стараясь, чтобы в голосе не прозвучал интерес, спросила:

– Что хотела рассказать?

– Ну, слушай, – вытерев рот салфеткой, сказала Василиса. – Фрол часто на могилу ходит к Елене. Цветы приносит…

– Ты хочешь, чтоб я ревновала к покойнице? – усмехнулась Дарья.

– Да это так, прелюдия, – в свою очередь усмехнулась Василиса. – Чтоб тебя удар не сразу хватил, хотя мне и охота поглядеть на мучения твои. Слушай дальше. Еще ходит он к женщине, Региной зовут. Живет она одна в однокомнатной квартире, которую, кстати, ей добыл твой муженек, то есть помог получить. Продукты ей привозит, подолгу у нее находится, особенно по субботам и воскресеньям. И самое интересное: безногая она. Видишь, не брезгует Фрол нами, калеками.

У Дарьи круги поплыли перед глазами. Она снова ощутила себя беспомощной девочкой на лошади, почувствовала, как падает вниз, под копыта. И это несмотря на то, что новостью слова сестры не были – за холодностью мужа она давно видела женщину, но отгоняла гадкие мысли. А тут вдруг… безногая?! Этого просто быть не может! Дарья с презрением бросила:

– Ты что же, следишь за моим мужем?

– Слежу, – призналась та, вперив свой единственный глаз в лицо сестры. – Хотела убедиться, что и тебя он под ноги бросил. Это ж мне – как масло сливочное на душу. Думаешь, сына ему родила, так он тебя до самой смерти любить будет? Не надейся. За все, сестричка, приходит расплата. Я поначалу думала тебя достать, отомстить за поруганную мою жизнь, ведь ты влезла между нами, еще когда Ленка была жива. Не ее сторону ты должна была принять, а мою, мне помощницей должна была стать, потому что сестры мы. А ты…

– Не пора ли, Васька, успокоиться? – поднимаясь с места, сказала Дарья.

– На мою долю, Дашка, выпала ненависть, а она не успокоится, покуда вы в довольстве живете. Знаешь, как она душу скребет? Ничего, узнаешь.

– У тебя чехарда в мозгах, – процедила Дарья, наклонившись к сестре и опираясь о стол руками. Страшно хотелось врезать по ее изуродованной роже, но иногда больней кулаков слова. – Не хватило духу признать, что Фрол спал с тобой, потому что ты сама лезла к нему, а он мужик. Почему ты решила, что он должен быть твоим? Ну, не любил он тебя, не любил! А Елену Егоровну любил, и это было его право. Как и взять в жены меня, а не тебя. Покопайся в себе, найди, что ты делала не так. Когда найдешь ответ, твоя ненависть поубавится. Во всяком случае, запомни: во всем, что случилось с тобой, винить тебе следует себя, и нечего перекладывать собственную несостоятельность на чужие плечи.

– Больно мне было, до сих пор болит… – призналась Василиса, доставая из кармана свернутый листок бумаги. – Понять это невозможно, не испытав на своей шкуре. Но и ты теперь узнаешь, что такое боль. Не чаи гоняет Фрол с Региной, думаю, ты догадываешься. Вот адресок, сходи, убедись. Вы меня растоптали, теперь я посмотрю, как растопчете друг дружку. И посмотрим, кого ты винить будешь.

Дарья бросила на стол деньги за ужин, но записку прихватила. Две недели она шпионила за мужем, и оказалось, что Василиса говорила правду. Дарья испытала и боль, и обиду, она давила в себе ростки ненависти к сестре, к мужу, к безногой калеке. Именно то, что она была безногой, приводило Дарью в ярость. И только она собралась с духом, решившись потребовать от мужа объяснений, как… его убили. Семь пуль. Это случилось у дома его безногой любовницы.

10

Ну, вот и конец наступил душещипательной истории, которая не пролила свет на сегодняшнее покушение. Щукин озадаченно потер подбородок, перебирая услышанное в памяти, затем взглянул на Дарью Ильиничну, надеясь, что она скажет, кто убил ее мужа, ибо лично он не догадался. Старушка куталась в пуховый платок, щурясь, наверно, от сигаретного дыма, ведь Архип Лукич во время ее рассказа выкурил все положенные сигареты и за те три часа, которые не курил. Он загасил окурок, пристально изучая рассказчицу, а та не шевелилась. Кажется, впала в забытье с открытыми глазами, у стариков такое случается. Пришлось задать сакраментальный вопрос:

– И кто же убил Фрола Самойлова?

– Вы не догадались? – не выходя из своего состояния «забытья», спросила Дарья Ильинична. Затем посмотрела на Щукина и уверенно сказала: – Моя сестра.

– Неужели? Почему же следствие осталось в неведении?

– Я не рассказала им того, что сегодня рассказала вам. Не смогла этого сделать. Понимаете, в какой-то степени она была права, я во многом виновата перед ней. Я изуродовала ее, потом вышла замуж за человека, которого она любила, но который попользовался ею и бросил. Мне не следовало так поступать, а я, сама того не подозревая, влезла в шкуру Василисы, добиваясь Фрола, только действовала умнее.

– Мне кажется, вы зря себя корите. Ваша сестра избрала запрещенные методы по отношению к Самойлову и Елене Егоровне, это и оттолкнуло Фрола. А то, что вы ее тогда покалечили… случайность, досадная случайность.

– К сожалению, случайностью часто водит божья рука, значит, она становится не случайностью, а провидением. Я поплатилась тоже не случайно.

– Простите, Дарья Ильинична, не хотелось бы лишний раз напоминать… но кто же убил вашего сына?

– Хм, – заерзала она. – Конечно, Васька.

– Кто? Василиса?! – не поверил Щукин. – Родная тетка убила племянника?! За что?

– За то, что он сын Фрола и мой. Те же семь пуль всадила. Поверьте, человек может пойти на убийство, если его захватывает слепая ярость. Мне самой хотелось убить мужа, когда я убедилась в его неверности. А что вас так удивляет? Нам досталось время, когда человеческая жизнь на протяжении многих лет не стоила и полушки. Таким способом не одна Василиса зализала обиды. Признаюсь, я не перестаю удивляться, почему в нашей стране еще есть люди. По моим расчетам, никого не должно было остаться. Революция, репрессии, война, снова репрессии, бандитизм… Откуда у нас столько народу? Василису можно причислить к бандиткам-одиночкам. Себя она виноватой не считала, ведь, чтобы признать свою вину, надо обладать мужеством, а она была слабой.

Щукин «завесил паузу», глядя на старушку с большим интересом. Вот как: корсиканская вендетта в русской интерпретации? Да нет, это русская мелодрама с буйно-кровавым концом.

– Вы лично были свидетельницей убийства мужа и сына? – осторожно спросил он, ведь воспоминания о сыне давались Дарье Ильиничне нелегко.

– Нет. Но у гроба Георгия я услышала ее фразу: «Дети в ответе за родителей». Как бы вы восприняли эти жестокие слова? Она радовалась, что он убит.

– А почему она не убила его раньше? Если не ошибаюсь, вашему сыну исполнилось тридцать, а Василисе сколько?

– Шестьдесят два года. После убийства моего мужа она исчезла из города на долгие годы. А как только появилась, мой сын получил семь пуль. Кто же еще мог убить?

– Вы с ней разговаривали об этом?

– Не успела. Я и в органы собралась заявить, что знаю убийцу, но Васька погибла. Упала с моста в реку по неосторожности, и я тому свидетель, все видела своими глазами. Пила она беспробудно, пьяной была и в тот вечер. Видите ли, Васька прожгла свою жизнь и только под конец осознала это. Думаете, осознание сделало ее добрее ко мне и к моему сыну? Напротив. Если раньше в ней было больше обиды, то с возрастом появились лютая ненависть и злоба. Она ненавидела нас именно осознанно, без обвинений и упреков, иногда мне даже казалось, что она не помнила, за что ненавидела, просто срослась с ненавистью, она стала смыслом ее жизни. И не раз Васька мне говорила при встречах: «Как бы я хотела, чтоб ты мучилась так же, как я, чтоб до конца дней не находила места и осталась одна». Ее пожелания сбылись. Правда, я не одна, мой сын оставил мне внука.

– М-да, печально. Скажите… а если бы сегодня в вашего внука стреляли, кто бы это мог быть?

– Что?! – переменилась в лице Дарья Ильинична. – Как вы сказали? В моего внука стреляли?! Когда?

– Нет-нет, не волнуйтесь, я просто предположил… – принялся успокаивать старушку Архип Лукич. – То есть в вашей истории присутствует факт вендетты, или, как у нас называют подобное явление, месть. Не может она перекинуться на вашего внука?

– Фух! – схватилась за сердце старушка. – Скажете тоже! Месть? Валентину? Не смешите, он прекрасный мальчик. Да больше-то и мстить некому. Никого не осталось.

– Никого… – повторил задумчиво Щукин. – А та женщина, к которой приходил ваш муж, она жива?

– Нет, конечно. Далеко не все доживают до моих лет, хотя наше поколение достаточно крепким оказалось, несмотря на все перипетии.

Щукин поболтал с Дарьей Ильиничной еще немного, но уже на отвлеченные темы, и через полчаса попрощался.

Ливень преградил ему путь, когда он вышел из подъезда, и хотя под мышкой торчал зонт, Архип Лукич облокотился плечом о стену под навесом, закурил, глядя на прозрачные нити дождя. Он анализировал рассказ Самойловой. Нет, дела давно минувших дней никак не связываются с Валентином. Хотя… Как это не связываются? Один и тот же пистолет, одно и то же количество пуль, Валентин – внук Фрола и сын Георгия, носит ту же фамилию. Но рука-то не одна и та же! Это факт, не подлежащий сомнению. Рука вместе с предположительной убийцей давно покинула бренный мир. Детей у Василисы, которым бы она завещала продолжить кровавую вендетту, не было, а так ли основателен ее мотив? Ну-ка, ну-ка…

Самойлов-первый соблазнил, а потом покинул красавицу Ваську. Ее сжирала ревность, и уязвленное самолюбие требовало сатисфакции. Что ж, мотив вполне приемлемый. Итак, Васька взяла пистолет и… застрелила Фрола Самойлова аж в шестьдесят первом году?! Почему же не раньше? Ах да, история началась в тридцать восьмом году, «вальтера» тогда Василиса достать никак не могла, ибо «вальтеры» только-только появились и ими вооружали офицерский состав в фашистской армии. Хорошо, после войны на черном рынке Васька купила трофейный пистолет… Ну и почему не замочила коварного изменщика, когда, например, узнала о его женитьбе на родной сестре? Вот! Архип Лукич нашел причину, по которой он не мог освободиться от чувства неудовлетворенности.

В красочном и эмоциональном рассказе Дарьи Ильиничны было немало белых пятен, основные события преподнесены вскользь, поэтому многое непонятно, неубедительно и нелогично. Либо она действительно видит давнишние события именно так, как рассказывала, значит, информацией владеет не полностью, либо… Что, если старушка при всех ее откровениях поведала историю несколько… гм… в преломленном свете? Можно сказать мягче: не все факты выложила? Да-да, в версии Дарьи Ильиничны есть недостаток, она не вписывается в логику развития событий. А цепочка логически выстроена убийцей. Где же выпадают одно-два звена? К сожалению, цепь ремонту не подлежит, это ясно как божий день, но, может быть, еще живы те, кто сталкивался с Самойловыми, и неожиданно они наведут на след современного стрелка? Ого, людям, знавшим обоих Самойловых, должно быть чуть ли не по сто лет! Допустим, такие есть, но где гарантия, что они не впали в детство, в старческий маразм?

Значит, не вендетта. Да и кому на ум придет платить по мизерным счетам тех, кто истлел давным-давно? Тогда что лежит в основе выстрелов? Стреляли из одного пистолета по одной фамилии, следовательно, это делал один и тот же человек. А куда деть неумолимое время? Не год, не пять, даже не десять лет прошло, а время длиною в жизнь. Щукин пока не заострял внимания на идентичном убийстве некоего Хижняка. Если в истории Самойловых существует хоть какая-то логика, то убийство на шахте вообще вываливается, так что пока не до него. А как же одна рука, стрелявшая из одного пистолета? Семь пуль получил и Хижняк. Заколдованный круг!

Однако Щукину стало без меры любопытно, что же это все значит. Теперь, даже если ему прикажут: баста, клади дело на полку и забудь о нем на веки вечные, он будет упорно выяснять обстоятельства данного дела, чего бы это ни стоило. Потому что хочется знать, в чем же тут загвоздка, страшно хочется самому раскрыть тайну.

После принятого решения Архипа Лукича внезапно осенило: есть, есть еще одна версия! Возможно, кто-то прячется за событиями тех лет, это неплохой способ запутать следствие. В таком случае покушавшийся, видимо, хорошо знаком с Валентином и его ближайшими родственниками. Впрочем, необязательно. Словоохотливая Дарья Ильинична спокойно выложит устные мемуары первому встречному, обожающему чужие тайны, как, например, сегодня Щукину. Но с Валентином у стрелка должны быть тесные взаимоотношения, а также серьезные трения. Да, так. И последняя версия реальная, а не мифическая, как с вендеттой. Но для этого надо выяснить, кто еще знает историю семьи Самойловых, следует скрупулезно проверить знакомых, родственников Валентина, в том числе маразматиков и умалишенных. Кстати, а жена Георгия Самойлова и мать Валентина? Что известно ей?

Дождь прекратился к пяти вечера. Несмотря на непогоду, Вадик честно обошел все дома напротив знаменитой балки, с которой связаны чуть ли не мистические легенды. То здесь обнаружили труп, пролежавший несколько месяцев, то повешенного, то однажды нашли обгоревшего человека, попавшего в балку неизвестно каким образом, – вокруг него следов пожара не было. В основном балка давала богатый урожай на трупы, но бывало и другое. Как-то шедшего мимо нее прохожего привлек крик младенца, он спустился в балку и обнаружил… новорожденного, завернутого в одеяло. Вот такие здесь случались необычности. Они породили множество слухов, основной из которых – нечистое, мол, это место. А поскольку слухи работают по принципу испорченного телефона, то, переходя из уст в уста, они обрастали дополнительными деталями. Например: в балке сатанисты исполняют свои сатанинские обряды и приносят в жертву людей; мужика сожгли, его нашли обгоревшим, а ничего там не горело. И ребеночка принесли в жертву, но силы добра спасли ребеночка, а пролежал младенец в балке якобы месяц. Никому в голову не приходило, что мужика сожгли где-то в другом месте, а труп потом сбросили в балку. Ну и младенца родила мамаша-кукушка прямо в балке, там же и оставила. Естественно, он не лежал там месяц, а всего-то ночь, но и этого хватило, чтобы ребенок попал в реанимацию. Все оказывалось проще, чем говорили слухи, блуждающие по городу. Протяженность балки – приблизительно полтора километра, метрах в пятистах от нее жилые дома, в сущности, это окраина города, хотя за балкой расположены новостройки, но спальные районы жители города называют пригородами.

Вадик уже потерял интерес к опросам. Выстрелы слышали многие (еще бы, как-никак стреляли из «вальтера», а это громкий пистолет), но видеть ничего не видели. Для очистки совести Вадик решил достучаться в последние дома. В предпоследнем женщина лет сорока подошла к забору, он задал ей те же вопросы, что задавал десяткам людей до нее:

– Пятнадцатого мая в вашем районе в одиннадцать вечера стреляли. Выстрелы слышали?

– Конечно. Их много было.

– По нашим сведениям, стрелявший мужчина направился к балке. Он был одет в длинное темное пальто и шляпу, высокий, не торопился. Вы его случайно не видели?

– Не видела. А вот машина у балки в это время долго стояла, как раз напротив нашего дома. В ней все время горел свет, мы еще подумали, что очередная парочка приехала… Ну, знаете, место здесь безлюдное, некоторым встречаться негде, они и приезжают к балке. А после выстрелов, спустя, наверное, минут десять, машина уехала. Я звук услышала и в окно выглянула.

– Марку машины можете назвать?

– Нет, темно же было.

– Больше ничего не приметили? – Женщина в ответ отрицательно мотнула головой, разочаровав Вадика. – Ну, спасибо и на том…

– Постойте! Машина стояла над трубами. Там, внизу балки, сброшены бетонные трубы, их последнее время бродяжки облюбовали, ночуют там, пьют, костры жгут. Вы их найдите и поспрашивайте, может, они разглядели, кто приезжал.

– Спасибо, – улыбнулся Вадик и двинул прямиком к балке.

После обильного дождя земля представляла собой месиво. При таких обстоятельствах попробуй спустись в балку! Вадик заскользил на прямых ногах, хватаясь за ветки кустарников, на кроссовки мигом налипло по килограмму грязи. Внизу действительно лежали огромные бетонные трубы. Вернее, ровно отрезанные куски труб. Кто и с какой целью привез их сюда – непонятно, свалены они были в беспорядке, громоздились друг на друге, но в качестве жилья для бездомных весной и летом очень даже подходили. Ну просто отдельные квартиры! Исследовав пространство вокруг труб, Вадик нашел остатки кострищ и мусор, но людей в «квартирах» не было. Вечерело. Он достал трубку сотового, набрал номер:

– Ген, дуй ко мне, кое-что я нащупал. Жду у балки. Фонарик прихвати.

– Да ничего, – огорошила Щукина в воскресенье Раиса Устиновна, мать Валентина. Это и был ее ответ на вопрос, знает ли она что-нибудь об убийстве мужа.

– Так-таки и ничего? – разочарованно протянул Архип Лукич.

– Убийцу моего мужа не нашли.

– А причины? Вы не думали о причинах, по которым его убили?

– Где уж мне додуматься, когда бессильными оказались органы? Я была раздавлена горем, год ходила в трауре. А все эти люди… милиция и остальные… такие бестактные. Представьте, Георгий был ведущим инженером, а перед убийством исполнял обязанности директора. Естественно, мне не надо было работать, он обеспечивал семью. И вдруг его убили! Я оказалась совершенно неприспособленной к одиночеству. Быт, оплата коммунальных услуг, деньги… я так далека от всего этого. В юности обо мне говорили, что я не от мира сего.

Окинув собеседницу оценивающим взглядом, Щукин согласился с таким определением. Раисе Устиновне пятьдесят шесть, а лицо у нее состарившейся незнакомки с картины Крамского. Жеманная мама Валентина старательно подчеркивала свою интеллигентность, что в общем-то выглядело несколько искусственно. В ее движениях, в манере разговаривать, держать предметы угадывалось желание произвести хорошее впечатление на следователя. Едва Щукин переступил порог ее квартиры, она полчаса извинялась, что выглядит не совсем удачно, потом столько же времени извинялась за беспорядок и прятала разбросанные повсюду вещи. А когда стала готовить чай, Щукин пожалел, что согласился на чаепитие, это был долгий и бесполезный процесс – она двигалась по квартире точь-в-точь как умирающий лебедь. Щукин не понимал, как с замашками графини ей удалось воспитать нормального мужчину, а не хлюпика. Наконец они сели за стол, и тут выяснилось: Раиса Устиновна ничего не знает! Щукин пил потрясающе невкусный чай и думал, о чем еще спросить незнайку. Наконец, скорее для того, чтоб не молчать, задал вопрос:

– А какие у вас отношения со свекровью?

– Как вам сказать… В общем, мы не ладим. Валентин навещает бабушку, а я нет. Она женщина сложная, меня никогда не любила (и неудивительно, подумал Щукин, судя по чаю), постоянно ставила меня в неловкое положение своими грубыми замечаниями. Свекровь считала, что Георгий неудачно женился, но она не права. Муж меня обожал, буквально на руках носил, я была необыкновенно хороша. Разве этого недостаточно, чтобы смириться со мной?

– Достаточно, – кивнул он, а сам подумал, что Георгий тоже был не от мира сего. Жениться на таком чуде… это надо самому быть чудаковатым. – А о Фроле Пахомовиче Самойлове она или муж вам рассказывали?

– Очень мало. Его, как и моего мужа, вы знаете…

– Да, да, застрелили, – испугался Архип Лукич, что мать Валентина развезет тему, о которой не знает, на час. – И никого нет, кто бы помнил его и вашего мужа?

– Нет, конечно… – Раиса Устиновна задумалась, жеманно подперев щеку пальцами с модным маникюром. Щукин начал искать повод уйти поскорее. – А вообще-то… жива одна старуха…

– Какая? – оживился Архип Лукич.

– Ее ужасно не любит моя свекровь. Я слышала… но поняла я это только из намеков… будто эта старуха была любовницей Фрола Самойлова. И представьте себе, она без ноги! Да-да, у нее нет ноги ниже колена. Я, честно говоря, не верю, что дед Валентина мог увлечься безногой, генерал – и вдруг… Но в жизни чего только не случается.

– И где же эта старуха живет?

– Не знаю. Вы у Валентина справьтесь о ней, он навещает ее. Да, навещает. И Георгий помогал ей. Почему-то она прицепилась к нашей семье, как липучка. Причем я видела ее пару раз за всю жизнь, а мои мужчины посчитали своим долгом опекать ее. Мне это непонятно, объяснять они не хотели, да я и не настаивала. Не ревновать же мужа к калеке! Это смешно. А Дарья Ильинична ревновала, как я поняла.

«Выходит, немаловажная свидетельница жива… – думал Щукин. – А Дарья Ильинична уверяла, будто она умерла. Интересно, не знает или намеренно уводила меня от нее? Почему? Думаю, она знает, что безногая пассия мужа жива. Не может не знать! Разве это не странно? Что за этим кроется? Необходимо встретиться с… забыл, как ее зовут… Регина! Да, Регина. Адрес и отчество выясню у Валентина. Только бы она была при памяти. Ну, мне здесь больше нечего делать». И вдруг раздался спасительный звонок сотового.

– Архип Лукич, есть! – ликовал Вадик. – Нашли!

– Что нашли?

– Есть два свидетеля, которые видели мужчину и автомобиль…

– Где они? Куда мне ехать?

– В третьем отделении, мы ждем вас.

– Извините, Раиса Устиновна, мне пора, – и Щукин поспешно направился к выходу.

11

В коридорах стояла мирная тишина, что нехарактерно для отделения милиции, но, как говорится, еще не вечер. Вернее, он только начался, воскресный вечер. По всей вероятности, тишине в данном учреждении недолго править. Щукина встретил Гена, провел в кабинет, в котором оперативники резались в нарды, а Вадик пил кофе из кружки. Оперативники забрали нарды и ушли, остались старший группы, капитан, и Вадик. Вскоре в кабинет ввели… двух низкорослых особей предположительно из отряда человекообразных. Особи без приглашения плюхнулись на стулья у стены, засопели, заерзали, устраиваясь поудобней.

Судя по их лицам, одна особь была мужского рода, так как на ее подбородке и щеках присутствовала растительность, а вторая – женского, так как растительность отсутствовала. К тому же у второй особи на голову была нахлобучена шляпа, а сверху шляпу покрывал видавший виды платок. По этим признакам Щукин догадался, что особи разного пола, по остальным признакам они выглядели бесполыми. Разумеется, одеты особи были в грязнейшее тряпье, рожи у них помятые, с ссадинами, а вонь от граждан бомжей распространилась по кабинету невообразимая. Капитан открыл окно. Особь мужского рода нахохлилась, недружелюбно зыркая по сторонам. Особь женского рода широко расставила ноги в мужских штанах (поверх штанов была еще надета шерстяная юбка), скрестила пальцы с черными полосками под ногтями и закатила глаза к потолку. Очевидно, не первый раз они осчастливили своим присутствием милицию, никого не боялись, а демонстрировали презрение и негодование.

– Вот эти двое, Архип Лукич, – сказал Вадик, – пятнадцатого мая видели машину у балки и двух людей, одного в шляпе и в длинном пальто, с пистолетом. Видел и третий, но его нам не удалось поймать, бегает быстро. Мы по всей балке за ними гонялись.

– Ваши имена? – доброжелательно спросил Щукин.

– Бахива и Кюква, – недружелюбно буркнула особь мужского рода.

– Он говорит: Бацилла и Клюква, – уточнила особь женского рода сипло-хриплым голосом. – Я Клюква, а он Бацилла.

– Других имен нет? – поинтересовался Вадик, которого парочка страшно забавляла, он то и дело хихикал, глядя на бомжей.

Клюква кинула в него свирепый взгляд:

– Ты еще пачпорт спроси. Не, а за шо нас забрали, а? Шо мы такое сделали?

– Ты же сама говорила, что видела мужчину и что у него был пистолет… – начал было Вадик, но мадам Клюква его грубо перебила:

– Так то када я говорила, када? Када ты был человеком, а не ряхой ментовской. А сичас я видеть ничего не буду, понял?

– Тихо, тихо, – мягко призвал граждан к порядку Щукин. С бомжами следует как с детьми обращаться – нежно. Это он хорошо знал. Попадая в канаву, бывшие люди заодно скатываются и в умственном развитии. – Клюква, ты не с ним разговаривай, а со мной. Вы бы мне очень помогли, если бы рассказали, что за мужчину видели пятнадцатого мая после одиннадцати часов ночи.

– Не хочу, – шмыгнула она сизым носом, скрестила руки на груди и отвернулась.

– Слышь, Клюква, – подал голос капитан, – колись, а то застрянешь здесь надолго. – Та упорно молчала. – Червонец дам.

– А де я его здеся тратить буду? – зло бросила Клюква.

– Все скинемся по червонцу, – поступило предложение от Гены. – Когда выпустят, тогда и потратишь.

– Вадно, – вдруг согласился Бацилла. – Фсе дадите по чевонцу?

– Что? – не понял Щукин. – Что он говорит?

– Он говорит: все дадите по червонцу? – перевела Клюква. – Ему челюсть разбили пацаны недоделанные, зубы выбили и нос сломали, потому он и говорит непонятно. Вы лучше б хулиганье малолетнее ловили, а не трогали нормальных людей. – Естественно, она имела в виду себя и Бациллу.

Щукин достал бумажник, положил десятку на стол, остальные тоже. Бацилла легко подскочил к столу, сгреб купюры, сунул их в карман балахона типа пальто и вернулся на место. Капитан брезгливо поморщился, так как Бацилла своими движениями всколыхнул воздух, а вместе с ним и вонь, исходившую от него и подруги. А Бацилла скороговоркой выпалил:

– Вы готовиви еду в бавке. Вдуг вафина навевху става. А вы выпиви, не фативо. Кюква и Вуха пофви за выпифкой, а я в бавке…

Мало того что он вместо одних букв произносил другие, но, ко всему прочему, у Бациллы нелады были со свистящими и шипящими буквами, так что монолог прозвучал как полная тарабарщина. Щукин жалобно произнес:

– Кто-нибудь что-нибудь понял?

Вадик беззвучно закатывался, стоя у Щукина за спиной, Гена смотрел на горе-свидетелей с тоской, капитан шумно вздохнул, тоже глядя на бомжей.

– Поэтому мы и привезли их в отдел, чтобы вы сами, Архип Лукич, допросили, – прорвало смешливого Вадика. – Ой, не могу, полный рот дикции! Вот это свидетель…

– Фто ты, как дудак, хохофеф? – обиделся Бацилла.

– Кто же нам переведет его абракадабру? – потирая подбородок, произнес Щукин. Если эти двое бомжей видели человека с пистолетом и машину, их показания позарез нужны. Как же получить от них хоть какую-то информацию, а еще лучше – приметы тех, кого они видели?

К нему наклонился Вадик и шепотом посоветовал:

– Попросите хорошенько Клюкву, она его понимает.

– Клюква, – обратился к «красотке» в шляпе Щукин, – без твоей помощи мы не обойдемся. Клюква закинула ногу на ногу, продолжая смотреть в сторону и тем самым давая понять, что разговаривать она не желает. – Ну, помоги другу заработать. Мы и тебе за перевод заплатим. Это будут честно заработанные деньги.

– Бацилла мне не друг, а муж. Гражданский муж, – пробурчала Клюква, явно соблазняясь заманчивым предложением. И соблазнилась: – Ладно, тока бабло вперед гони. И если эти, – последовал кивок в сторону капитана, – отымут, я вам страшно отомщу.

– На хрен ты мне сдалась, – хмыкнул капитан. – К тебе прикасаться противно.

– Не груби! – каркнула в его сторону Клюква, чувствовавшая свою необходимость, оттого такая смелая. – Скажите, какой чистоплюй!

Щукин дал ей полтинник, что возмутило Бациллу:

– Вне так совок вубвей, а ей так повтинник?

– Мне так сорок рублей, а ей полтинник? – перевела Клюква.

Пришлось и ему добавить десятку.

– Давай, Бацилла, – приказала ему Клюква, и, только он рот открыл, она остановила его: – Погоди, сначала я повторю то, что ты сказал раньше. Мы приготовили пожрать, выпили, не хватило. Тогда я и Муха, это наш кент, пошли за самогоном, а Бацилла остался в балке. Давай, Бацилла, дальше.

– Вдедуг вафина навевху става…

– Вдруг машина наверху стала, – перевела Клюква.

– Дуваю, твахаться пвиехави, я пофов посвответь…

– Он подумал, что… как бы это культурно… – задумалась она. – Ну, када мужик и баба совокупляются. Так вот, Бацилла пошел на них посмотреть.

– Ага, – подтвердил тот правильность перевода. – А в вафине баба. Одна.

– А в машине баба одна сидит… Ой, Бацилла, не баба то была, а мужик.

– Баба! – спорил он. – Вовосы двинные у ее.

– Да мужик то был, честно, – сказала Клюква Щукину. – Чтоб я не распознала мужика? Мужик с рожей кабана и длинными патлами, потому на бабу смахивал.

– Тока я хотев у ее бабок попвосить…

– Только он хотел у него бабок попросить… – переводила Клюква.

– А тут бах, бах, бах… ствевявют! Ну, я пвисев… ствашно ставо.

– А тут стрелять начали. Он и присел, страшно ему стало. За кустом спрятался, там и сидел, пока мы не пришли.

– Вне фсе быво видно. Баба та кувива, а как усвышава выштвевы…

– Ему все было видно. Мужик тот курил, а как услышал выстрелы…

– Да баба то быва! – психанул Бацилла. – Баба!

– Клюква, пусть будет баба! – теряя терпение, воскликнул Щукин.

– Ладно, – нехотя сдалась она. – Но все равно то был мужик! Ей-богу!

– Када ствевяви, баба девгавась и назад свотвева.

– Когда стреляли, баба дергалась и назад смотрела, – недовольно ворчала Клюква.

– Пвофво винут пять или щуть бовше…

– Прошло минут пять или чуть больше, – перевела Клюква.

– Свотвю, идет вужик. В фвяпе, в павфто двинном…

– Смотрит, идет мужик. В шляпе, в пальте длинном… Ой, отсюдова я сама расскажу. Мы с Мухой тоже выстрелы слыхали, но они вроде в стороне были. Взяли мы самогон и к балке поканали, а то када придурки молодые тешатся, и нам достается. Ну, мы с Мухой бежим бегом, смотрим – а возле нашего места машина стоит, окошки на ней светятся. Ну, думаем, точно приехали пацаны кровушку разогнать, они и стреляли. А в балке-то Бацилла один! Ну, как по ему стрельнули? Я перепугалася страшно! Подкралися мы с Мухой к машине, сидим у самых колес, а в ней толстый мужик сидел…

– Баба, – тихо вставил Бацилла.

– Тут сзади нас как рявкнет кто-то: «Вы шо тут делаете?»

– А я свотвю, нас бовше, ну и вышев, – снова вставил Бацилла.

– Это был мужик в шляпе и в пальте, – не перевела последнее предложение Бациллы Клюква. – Тут Бацилла вышел, мы с Мухой тоже поняли, шо нас больше, бояться нечего, встали и говорим… то есть я этак культурно шляпе той и говорю: «Вы тут стали, а место это наше. Будьте любезны, дорогой товарищ, за стояночку двадцатку дать». Бацилла к нам подошел, сказал, шо я мало запросила, потребовал тридцатку, но его мужик в шляпе не понял.

– И вдуг Фвяпа пуфку вынув!

– Точно, – подтвердила Клюква, поправляя платок, ибо разволновали ее воспоминания. – Шляпа «пушку» на нас навел. Во гад! Мы ж с ним культурно, а он… Шо тут такого, шо я у его бабло за постой попросила? Ну, не давал бы. А он… «пушку» на нас! Мы задний ход и дали, а то вдруг у его в мозгах одни дырки, возьмет и стрельнет. Мы с Мухой отступили шагов на десять, а Шляпа сел в машину и уехал.

Щукин с минуту переваривал услышанное, вычленяя из сумбурного рассказа главные детали, затем спросил:

– Пистолет какой был?

– А вот такой, – развела на полметра руки в стороны Клюква.

– Обрез, что ли? – скептически спросил капитан.

– Не, «пушка» была, – ответила Клюква. – Здоровая.

– Ты хотела сказать, что пистолет был несовременный, так? – уточнял Щукин. – Старая модель, да?

Клюква выпятила нижнюю синюшную губу, припоминая.

– Откудова ж я знаю, старый он или новый, – сказала она. – Но большой.

– А внешность Шляпы запомнила?

– Хрен его знает, – пожала она плечами.

– Я заповнив бабу в вафине, – заверил Бацилла.

– Та шо ты там запомнил! – возмутилась Клюква, повернувшись всем корпусом к нему. – Бабу он запомнил в машине! Шо там запомнить можно было?

– Я заповнив бабу! – грозно прорычал Бацилла. – В вафине свет говев.

– Ну хорошо, – остановил спор Щукин. – А во что одет был мужик… или баба? Кстати, она за рулем сидела, я правильно понял?

– Правильно, мужик толстый за рулем сидел, – подтвердила Клюква.

– Баба быва одета ф свитев, – сообщил Бацилла.

– Говорит, в свитер была одета. Сколько раз тебе говорить, шо то был мужик? – Возмущенная Клюква толкнула Бациллу в бок. – Не заблуждай людей!

– А какие волосы были у бабы… то есть у мужика за рулем? – запутался Щукин.

– Кудрявые. До плеч. Белые, – сказала Клюква.

– Блондинка? То есть блондин он? – уточнил Гена.

– Ну… белые волосы, как снег.

– Седые? – догадался Щукин.

Бацилла и Клюква разом подняли плечи до ушей, мол, не знаем, после чего Клюква внесла уточнение:

– А хрен их знает. Сичас какой тока краски нет. Када я уважением пользовалась, моя подружка волосы красила в белый цвет, совсем белый. Вот и у того мужика волосы были белые… с серебром.

– А возраст примерно какой у них?

– Я пачпорты не спрашивала.

– На глазок не определила? Ну хотя бы скажи: старые они были или молодые?

– Нормальные, – после паузы ответила Клюква.

– А нормальные – это как? – вставил Гена.

– Не молодые, но и не старые. Да не помню я! Вот пристали!

– Значит, средних лет? – добивался точности Щукин.

– Может, и средних, – вновь пожала плечами Клюква. – Темно ж было. Вот скажи, скажи, сколько мне лет, а?

– Сто! – вырвалось у Вадика со смешком.

– Хрен тебе, – беспардонно свернула фигу Клюква и показала ее Вадиму. – Мне за сорок… кажется. Нет, точно, мне сорока пяти нет. Наверно, сорок три. И шо, по мне разве видно, шо мне сорок два? Не видно.

– Невоводые они быви, – весомо сказал Бацилла Щукину.

– Как? – переспросил тот.

– Говорит, немолодые они были, – перевела Клюква и съехидничала: – Ты, Бацилла, в темноте видишь, да? Я не разглядела, а он разглядел.

– Ладно, отставим этот вопрос. А марку машины вы запомнили? Номер?

– Мне ихние марки не нужны! – теряя спокойствие, выкрикнула Клюква. – Сколько можно людей мытарить? И так до копейки рассказали, а им еще и спину вареньем помажь.

К сожалению, фоторобот пытаться составлять было бесполезно – и времени прошло много, и четкого представления о тех двоих у Бациллы с Клюквой нет. Но, может быть, когда бомжи увидят их в непосредственной близости, то узнают Шляпу и водителя? Только Архип Лукич не даст гарантии, что предоставит бомжам эту возможность. Неуверенность – плохое подспорье в работе, а Щукин в себе неуверен. Гнать ее надо от себя, гнать проклятую неуверенность!

– Последний вопрос, и больше не буду «мытарить» вас, – сказал он. – Вы бы узнали этих людей, если б увидели их?

– Шляпу я не узнала б, а мужика… может, и да.

– Я бабу ужнав бы, – заверил Бацилла. – Я на ее довго свотвев. Здововая, мовдатая.

– Говорит, что узнает бабу, она здоровая и мордатая, хотя баба та мужиком была, – перевела Клюква. – Бацилла говорит, шо долго на ее смотрел.

– Уведите, – обратился к капитану Щукин. – Пусть некоторое время побудут здесь.

– Начальник, дай сигареток, – потребовала Клюква.

Гена отдал почти полную пачку, которую тут же Бацилла и Клюква принялись делить. Тем временем капитан позвал милиционера, который выпроводил бомжей, затем, после ухода парочки, возмущенным тоном выразил протест:

– Архип Лукич, на кой черт они нам здесь нужны? Меня начальник завтра сгноит. Весь отдел провоняет.

– С начальником я договорюсь, – спокойно заметил Щукин. – Их нельзя выпускать, потом не найдем. Возможно, они понадобятся на опознании. Ну, заставьте их помыться, а одежду как-нибудь соберем, вот и не будет вони.

– Да они провоняли на веки вечные, – так же возмущенно сказал капитан. – Стиральным порошком не отмоешь. И потом, срок задержания у нас ограниченный, закон распространяется на всех, на бомжей тоже, а у них явных нарушений нет, кроме как бродяжничество. Только на всех бродяг мест не хватит в обезьяннике. Куда их потом девать, если вы в ближайшее время не найдете преступника?

– Перевезем в следующий отдел, – нашелся Вадик. – Да ладно, кэп, заливать. Когда надо, мы находим нарушения.

– Идемте, ребята, – направился к двери Щукин.

Свежий воздух после кабинета с присутствием в ней бомжей показался райским. Несколько раз Щукин вдохнул с наслаждением и глубоко, потом сел за руль, но не трогался с места, хотя Гена и Вадик уже заняли свои места.

– О чем задумались, Архип Лукич? – полюбопытствовал Гена. Несмотря на молодой возраст, Гена держался строго, он был рассудителен и нетороплив, поэтому казался старше своих двадцати восьми лет.

– О том, что их было двое, – ответил Щукин. – Шляпа сходил к Валентину и поупражнялся в стрельбе из «вальтера», а сообщник, судя по всему, привез его на дело и увез, то есть работал шофером. И он знал, зачем привез Шляпу.

– Знал? – удивился Вадик. – Во-первых, так и не ясно, женщина сидела за рулем или мужчина. Может, вообще гермафродит. Во-вторых, Шляпа ходил стрелять один, он мог и не посвящать в свои планы водителя.

– Невнимательный ты, Вадик, – сказал Щукин, трогая машину с места. – Бацилла что говорил? Когда послышалась стрельба, баба за рулем нервничала, оглядывалась назад. Чего нервничать, если истинной цели напарника не знаешь? Нет, водитель знал, зачем Шляпа приехал в тот район. Но вы, ребята, поработали хорошо. А теперь послушайте, что мне удалось узнать за это время…

12

В понедельник утром Муза осталась дома. Прячась за занавеской, она смотрела вслед отъезжающей машине мужа и поминутно вздыхала, спрашивая себя: чего ждать от сегодняшнего дня? Он будет бесконечно тягостным, потому что в душу осколком врезалась тревога. С этим щемящим чувством Муза познакомилась впервые, и оно ее не устраивало. Наверное, найти человека, которого бы устроило чувство тревоги, невозможно, но Муза ко всему прочему еще и бездействия не могла перенести, а одно с другим тесно связано.

За что бы ни бралась Муза, все валилось из рук из-за внутреннего дискомфорта, посему после отъезда Валентина лейтмотивом для нее стали слова: «Так не пойдет, надо что-то делать. И делать надо самой, а не ждать, когда некий дядя из прокуратуры пошевелится». Разумеется, Муза мечтала освободиться от тревоги и беспокойства. Раз связаны они с мужем, значит, она должна помочь ему найти стрелявшего в него человека. Помочь? Валентину? А разве он пытается узнать, кто в него стрелял? Валентин поразительно пассивен. Неспокоен, но пассивен. Она этого себе позволить не может.

Отлично, решение принято, а что конкретно делать? Вот тут и обрыв инициативы! Муза решила «что-то делать», но понятия не имела, с чего начинать. Два дня она рылась в памяти, перебирая знакомых, и все они стали казаться ей чудовищами, стрелявшими в Валентина, только веских причин ни у кого из них не было. Да и не веских тоже. Не находя себе места, Муза надумала сходить в гараж. Именно там стреляли в мужа, а что, если милиционеры недостаточно хорошо осмотрели гараж и Муза найдет какой-нибудь предмет, оставленный негодяем?

Она схватила запасной дистанционный пульт, вышла во двор и почувствовала дрожь в коленях. Какая мерзкая штука – страх! Если бы хоть знать, чего и кого стоит бояться. Незнание делает страх по-настоящему безумным.

Муза остановила тоскливый взгляд на ровной стене гаража. Ведь говорила Валентину, когда он строил гараж, чтобы сделал дверь, ведущую во двор. Не сделал. Сказал, что это лишнее, а красивая и ровная стена украшает двор. С крыши свешивается большой козырек, под ним стоят пластиковые стол и кресла, здесь удобно летом отдыхать с друзьями. У этой же стены выставлены горшки с цветами, позже поставят надувной бассейн для Ирочки. Да, нет места для двери, но все равно ее нужно было сделать! Теперь, чтобы войти, необходимо выйти на улицу, а там…

Муза встряхнула головой, отгоняя наваждение. Воображение рисовало мужчину в черной шляпе и в черном плаще, который притаился на улице за деревом. Стоит лишь выйти, он достанет пистолет… Пришлось уговаривать себя: нет там никакого убийцы, никто не охотится уже за мужем, а тем более за Музой. Если бы он хотел, то убил бы Валентина в тот вечер. И днем убийцы не приходят. Они приходят ночью, когда люди спят.

Набравшись храбрости, Муза выскользнула на улицу, но к гаражу бросилась со всех ног, оглядываясь по сторонам, будто преступница. Наконец открыла, вбежала… Над входом светилась тусклая лампочка. При дневном свете она показалась тлеющей искрой, неизвестно откуда взявшейся и готовой вот-вот погаснуть. Муза осмотрела полупустой гараж. В углу старое кресло, одну стену занимают полки, на них инструменты, банки, пластиковые бутылки – все разложено-расставлено в исключительном порядке. Стена напротив двери… выщербины видны даже на расстоянии. Живо представив тот вечер, Муза опасливо приблизилась к стене, тронула указательным пальцем след от пули, которая не попала в Валентина…

И вдруг она услышала шаги. Неторопливые и четкие шаги приближались…

Муза напряглась, не смея повернуться, от шеи по рукам заскользил холодок, охватил спину и живот, скользнул по ногам. Лишь спиной ощущала, как в гараж вошел человек, а она не взяла с собой даже молотка! Впрочем, молотком пули не отобьешь, это не ракетка, и убийца не в теннис играет.

Подавив ужас, Муза повернулась. Да, в проеме стоял мужчина. Вернее, она увидела его темный силуэт…

Школьный звонок оглушил Вадика. Он втянул голову в плечи и прищурил левый глаз, пережидая длинный громкий трезвон. Затем тишина взорвалась вторично – по коридору понеслась детвора разного возраста. Она орала, визжала, толкалась, старшие разговаривали на повышенных тонах. Этот кошмар называется переменой. Вадику срочно захотелось укрыться от шума, но двери кабинета завуча были надежно заперты. Он вжался в стену, чтобы его не снес поток малолеток, которые мчались, вытаращив глаза и при этом ничего не видя. Но тут пришла сухощавая женщина, вставила ключ в замочную скважину двери, возле которой Вадик стоял.

– Извините, вы Ангелина Трофимовна? – спросил он.

– Да, я. А вы, простите, из какого класса?

– Вообще-то школу я закончил давно…

– Нет, нет, я не о том. В каком классе учится ваш ребенок?

– У меня детей нет, – отрицательно замотал головой Вадик. И чуть было не добавил: «К счастью». – Разрешите войти? А то от этого вашего шума у меня голова, кажется, сейчас лопнет.

Кабинет был маленький. Там помещался стол, три стула и шкаф. Вадик представился, после чего Ангелина Трофимовна рассмеялась:

– То-то думаю: слишком молод родитель. Но у меня мало времени.

– Попробуем уложиться. Вы не расскажете о муже вашей сестры? Что он за человек, как вы к нему относитесь? Если можно, откровенно.

– Я понимаю, – закивала она. – Лично я считаю, Музе повезло с мужем. И то, что с ним произошло, у меня в голове не укладывается.

– А кто-то из вашей семьи так не считает? – стараясь не акцентировать на вопросе внимания, как учил Щукин, спросил Вадик.

– Поначалу родители были против их брака, потом ничего, смирились. Когда Муза вышла замуж, родители строили дачу, Валентин помог, он-то в этом разбирается. Оказалось, он не только строить умеет, но и вообще умный, интересный, добрый человек.

– Муза никогда не жаловалась? Не на мужа, нет… Ну, например, не говорила она о неприятностях, связанных с Валентином? Не рассказывала, как у него на работе идут дела? Может, что-нибудь ее настораживало, волновало?

– Они с Валентином на удивление счастливая пара. И с работой у него ладится, потому что он порядочный и ответственный человек, к тому же трудяга. До недавних событий Музу ничто не тревожило.

– Да, странно, – разочаровался Вадик. – В него же стреляли! Согласитесь, это аномальное явление – стрелять в хорошего человека. И первая мысль приходит, что он кого-то обманул, или не вернул крупный долг, или…

– Вы что же, думаете, я вру, покрываю мужа сестры? – с превосходством взрослого человека над мальчишкой произнесла Ангелина Трофимовна. – В вашем представлении преступления совершаются из-за денег. А мне другая мысль явилась – стрелявший обознался. Так не могло быть?

Вадик замер, глядя на собеседницу в упор. К пренебрежительному тону и недоверию он в общем-то привык, хотя это всегда оскорбительно. Но педагогиня подкинула идею, о которой никто не догадывался, – стрелок обознался, ошибся. Когда понял, что перед ним в гараже не тот человек, стрелял скорее от досады на себя, поэтому и стрелял мимо.

– Могло, – выговорил он, не сводя с нее глаз. Раздался оглушительный звонок. – Но мы все равно должны его найти, а то, чего доброго, во второй раз он не ошибется.

– Знаете, молодой человек, я сейчас выскажу непопулярные мысли. Наше время разбалансировано, оно породило безумцев и негодяев в числе, значительно превышающем норму. Только безумцы и негодяи решают проблемы выстрелами, потому что относятся к бандитскому стаду. Там-то как раз все и крутится вокруг денег, обманов, дележа. И когда по телевизору с прискорбием сообщают, что кого-то из деятелей бизнеса застрелили, извините, мне не жаль. А с Валентином произошла, мне кажется, случайность. Во всяком случае, другого объяснения у меня нет. Теперь извините, мне пора на урок.

– Ваш муж уже уехал?

– Кто вы? – вымолвила Муза, прикидывая, когда следует закричать, причем закричать так, чтобы поднять весь район. Наверное, кричать надо, когда человек, силуэт которого она сейчас видела, войдет в гараж.

– Следователь, – ответил Щукин.

Она не рассмотрела его, потому что дневной свет и свет от лампочки находились позади мужчины. Зато прекрасно поняла, каково было Валентину, когда человек в черном стрелял в него, а лица его муж не видел. Это очень страшно. А если в гараж вошел не следователь? Тогда отсюда не выберешься.

Муза оторвалась от стены, к которой прижималась спиной, сделала несколько шагов навстречу мужчине:

– Я не вижу вас.

Да, это был следователь. Разом у нее ослабли ноги. Муза добралась до кресла и упала в него. Ну почему, почему тот мистер «икс» в черном сделал невыносимой ее жизнь, почему он заставил бояться каждого шороха?

– Вы напуганы? – участливо спросил Щукин.

– Немножко, – теперь Муза улыбнулась, стесняясь своего страха. – Вы появились неожиданно… А Валентин уехал на работу.

– Жаль. Я подъехал, смотрю – гараж открыт, значит, думаю, Валентин собирается выехать. Простите, не хотел напугать вас. Может, вы подскажете, где живет Регина…

– Аркадьевна? Безногая старушка? Зачем она вам?

О, эти любопытные глазки слишком сообразительны. Именно по глазам Музы Архип Лукич прочел, что она сейчас соединила имя старушки с покушением на мужа, в ее зрачках мелькнул огонек надежды. И тут же погас. Видно, связи она не находила, поэтому растерялась.

– Вы ее знаете? – не ответил на вопрос Щукин.

– Конечно. Валентин меня знакомил с ней, раз в неделю он навещает ее… – Интонация Музы окрасилась незаданным вопросом: при чем здесь старушка?

– Насколько мне известно, Регина Аркадьевна не родственница ему, совершенно чужой человек, – якобы не понял Щукин, о чем хочет знать Муза. – Так почему он уделяет Регине Аркадьевне столько внимания?

– Скажите, – разволновалась она, – Регина Аркадьевна что-то знает?

– Знает о чем? – вновь прикинулся непонимающим Щукин.

– Она знает, кто стрелял в моего мужа?

– Полагаю, она вообще не знает, что в него стреляли, – сказал Архип Лукич, посмеиваясь про себя над наивностью Музы. Неужели она надеется вызнать, кого он подозревает? Вот глупенькая! – Мой интерес к ней исключительно профессиональный, мы сейчас всех опрашиваем, кто так или иначе соприкасался с вашим мужем. Вы же хотите, чтобы мы нашли стрелка?

– Конечно, хочу! – воскликнула она и опустила плечи, потом и голову. – Вы не представляете, как я боюсь за Валентина. Мне все время мерещится тот человек… вдруг он снова появится и… застрелит мужа?

– У него была такая возможность, он ее не использовал. Муза, вы не ответили на мой вопрос: почему ваш муж так заботится о постороннем человеке, тогда как близкие родственники далеко не всегда это делают?

– Регина Аркадьевна обратилась к нему, когда ей нужно было получить машину как инвалиду Отечественной войны. Предстояло бегать по инстанциям, а у нее никого нет, кто бы помог ей. Тогда же Валентин узнал, что она дружила с его дедом и с его отцом, и посчитал себя обязанным помогать ей, вот и все.

– Дружила с дедом и отцом… – повторил задумчиво Щукин, прохаживаясь от стены к стене. – Дружила… Скажите, а вы как считаете, у Валентина есть враги?

– До недавнего времени я думала, что врагов у него нет. Но сейчас… Поймите меня правильно, я бы не хотела кого-то из знакомых оболгать… но сейчас мне кажется, будто все втайне не любят его.

– Есть за что не любить?

– Не знаю. Валентин – человек удачливый, кажется, за это тоже не любят.

Щукин с сочувствием смотрел на молодую женщину, которая оказалась не в состоянии принять на свои хрупкие плечики непостижимый груз. Давно он не встречал наивных людей, наивность Музы умиляла и… восхищала. Бедняжка не догадывается, что удачливость Валентина зиждется на труде, знаниях и умении организовать работу. Данные качества приносят их обладателю относительный достаток, но не тот, который приводит к пуле. К пуле, быстрой и немилосердной, приводят доходы, которые не сложить простым арифметическим действием. Ко всему прочему, такие доходы добываются не строительством домиков и ремонтными работами, а установкой: око за око, зуб за зуб, кровь за кровь. Если бы Валентин жил по этим неписаным законам, то Муза была бы права и выстрелы были бы правомочными. Щукин не стал разубеждать ее, лишь задал следующий вопрос:

– Что вам известно об отце и деде Валентина?

– Обоих жестоко убили. Застрелили. Убийц не нашли. Валентин считает, будто над мужчинами его семьи висит злой рок… А вы как думаете? Такое возможно?

– Я, Муза, в рок и потусторонние силы не верю, – улыбнулся Щукин. – Все необъяснимые на первый взгляд явления в моей практике имели вполне земные корни и меркантильные мотивы. Так что я атеист.

– А я верю, – вздохнула она.

– Дайте-ка адресок Регины Аркадьевны.

– Пойдемте, у меня он в записной книжке, там же есть и телефон, – поднялась она с кресла и побрела к выходу. – Только должна предупредить, Регина Аркадьевна – сложный человек… Ну, она не очень любезная.

– Понял, – сказал Щукин. – Это меня не пугает.

Станислав Тригуб важно восседал в черном кресле с высокой спинкой за черным столом и разговаривал по телефону. Ни дать ни взять – владелец золотых приисков, а не средний предприниматель, выпускающий кафельную плитку. Разговаривал он уже минут десять, и по его ответам Гена определил, что никаких важных вопросов Станислав не решает, скорее, рисуется перед ментом. Только он положил трубку, раздался звонок мобильника. Тригуб вскользь бросил Гене извинение и снова говорил ни о чем минут пять. Гена был терпелив, он упорно ждал, когда же братец Музы наговорится. Таки наговорился.

– Слушаю вас, – произнес Станислав вежливо, устремив взгляд на посетителя.

– Я бы хотел послушать вас, – произнес Гена.

Тригуб озадачился, приподняв брови. Глядя на мента с насмешкой, которая выразилась в кривизне уголков губ, он закинул ногу на ногу, скрестил на груди руки. Короче, вид его был красноречивее слов: что тебе от меня надо, рожа ментовская? Гена с непроницаемой маской на лице молчал, тем самым надеясь сбить спесь с «крутого» плиточника. И, надо сказать, Станислава заело поведение Гены.

– Что за загадки? Меня в чем-то подозревают? – заволновался он.

Хотя вопросы он задал с пренебрежительной интонацией, Гена уловил тревожную вибрацию его голоса, а несогрешившему бояться нечего.

– Вас не подозревают, – сказал он. – В мужа вашей сестры стреляли…

– А, да, – усмехнулся Станислав. – Я знаю.

– И что вы думаете по этому поводу?

– А что тут думать? Раз стреляли, значит, за дело.

«Ничего себе, родственничек!» – удивился про себя Гена. А вслух веско произнес:

– За дело убивают, а в Валентина из семи пуль ни одна не попала.

– Может, пули были холостые? – предположил Станислав, обнаруживая негативное отношение к милиции: мол, как же вы не догадались об этом?

«Терпение, только терпение, – уговаривал себя Гена. – С этим отпрыском нашего новоявленного капитализма надо держаться чуток дружелюбней, иначе разговора не получится». Перешел на уважительно-мягкий тон:

– Поверьте, пули были убойные. Вы сказали «за дело»… Думаете, Валентин из тех людей, кто заслуживает подобного нападения?

– Я не знаю, что думать.

Фраза поразила Гену. Станислав Тригуб сказал ее равнодушно, будто ему до фонаря выстрелы и все прочее. Видно, так и есть, а ведь Валентин – муж его родной сестры. Выходит, между ними антагонистические отношения? Интересно, в чем два родственника не сошлись, что не поделили?

– А у вас нет предположений? – спросил Гена. – Поделитесь со мной своими мыслями. Пусть в них не будет оснований, пусть даже ваши высказывания будут на уровне подсознания, личных ощущений. Часто интуиция оказывается правее фактов и общественного мнения.

– Ну, что ж, – Станислав развел руки в стороны, затем скрестил пальцы и положил на стол. – Если хотите правду, то лично я отношусь к Валентину с неприязнью. Не люблю простаков. Я придерживаюсь поговорки «Простота хуже воровства».

– А в чем выражается такая его простота?

– Валентин очень уж старался угодить нашей семье, когда окрутил Музу. Я, признаться, думал, что он маменькин сынок, но однажды столкнулся с ним лоб в лоб. Не то чтобы это был серьезный конфликт, но неприятные черты в нем тогда выявились. Я выкупил убитое здание, влез в долги… К кому обратиться за помощью? Конечно, к родственнику. Ничего не могу сказать, его парни обновили здание неплохо, а вот когда дошло дело до оплаты, Валентин повел себя не по-родственному – сумму заломил неприличную, притом проявил агрессивность. Я, конечно, расплатился, но осадок неприятный остался. А из Музы он сделал рабыню – она пашет и дома, и на его контору. К сожалению, сестра этого не понимает. Что касается выстрелов… Я как раз склонен думать, что он кого-то кинул, примерно как меня, и его проучили.

В понятиях Гены «кинул» означало «надул». Но ремонт здания – это не квартиру привести в порядок, кому надо пахать бесплатно, пусть даже и на родственника? Очевидно, Станислав – любитель халявы, а парни Валентина требовали денег за свой труд. Неужто бизнесмен-плиточник не понимает элементарных отношений работодателя с рабочими?

– И все? – спросил Гена.

– Разве нужны дополнения?

Гена попрощался с братом Музы.

13

День завершился затянувшимся совещанием в кабинете Щукина. Гоняя чаи, Гена, Вадик и Архип Лукич обсуждали результаты опросов, которые, к сожалению, не радовали. Версию Ангелины Щукин сразу же отверг:

– Шляпа не обознался. При таком количестве совпадений случайность сомнительна, поэтому не будем останавливаться на этой версии. А вот Станислав меня заинтересовал. Вернее, его отношение к мужу сестры заинтересовало. Надо, ребята, подробнее выяснить, что за конфликт был между потерпевшим и Стасом, возможно, все не так, как обрисовал плиточник. – Он отхлебнул горячего чая, после паузы выложил: – Когда я выходил от Дарьи Ильиничны, мне пришла на ум другая версия, давайте ее обсудим. Некто, зная загадочные убийства мужчин из семьи Валентина, мог воспользоваться этой историей. Но опять же нужна веская причина, по которой этот «некто» пришел и начал пальбу. В этом смысле Стас Тригуб представляет для нас интерес. Он брат Музы, наверняка слышал от той же сестры, какая судьба постигла деда и отца Валентина, потом каким-то образом разузнал подробности. Пока Стас единственный, у кого есть мотив, следовательно, он и мог инсценировать похожее нападение. Причем сам Валентин относится к нему непредвзято.

– Архип Лукич, я бы с вами согласился, если бы пистолеты были разные, – сказал Гена. – А пистолет не только той же модели, но и вообще один. Где же Стас взял именно тот пистолет, из которого убили отца и деда Валентина?

Щукин опустил глаза в чашку – Гена привел убедительные доводы, а у него нет опровержения. Архипу Лукичу стало неловко перед молодежью со свежими мозгами, так как он уцепился за несостоятельную версию, но признать ошибку не торопился, не хотел терять авторитет. Это была слабость, сильный и уверенный человек плюет на свои ошибки и идет дальше. В сущности, ошибки определяются в конце пути, а пока не стоит пренебрегать даже бредовыми идеями.

– Видишь ли, Гена, – неторопливо формулировал мысль Щукин, – иногда складываются обстоятельства, не поддающиеся ни анализу, ни логике. Я допускаю случайность, когда пистолет странным образом попал в руки Шляпы вместе с историей семьи Самойловых. Наша задача проверить все версии, поэтому списывать Стаса, имеющего мотив…

– Мотив мизерный, – принял Вадик сторону Гены.

– …не будем! – закончил свою фразу Щукин. – Надо лишь выяснить, насколько глубок был конфликт между Валентином и Стасом. Этим займетесь вы. Вам следует опросить рабочих Валентина, но по отдельности. А я…

И Щукин задумался, ибо не знал, как объяснить ребятам, что он намерен заниматься несуществующей версией. Наконец мысль обрела точную формулировку. Да, версии нет. Ну, нет ее, и все! А заниматься ею Архип Лукич будет. Каково? Даже самому смешно стало. Щукин и усмехнулся, затем налил себе в чашку остывшего чаю и бодренько, если не сказать весело, заговорил:

– Не знаю, как вам, а мне интересно, что за тайна прячется за семью пулями. Она меня прямо-таки заворожила. Промежутки между убийствами из пистолета «вальтер» были большими. Смотрите: первое убийство совершено на шахте в пятьдесят пятом году, второе – в шестьдесят первом, последнее – в семьдесят пятом. Двадцать лет разделяет первое убийство и последнее. Наконец, совершено покушение на Валентина, а это плюс еще почти тридцать лет, итого пятьдесят. Троих уложили наповал, четвертый жив. Есть, есть некая тайна во всем этом и есть логика, но пока она недоступна нам. Побывав у Дарьи Ильиничны, я никак не освобожусь от ее рассказа, и чем больше думаю о той истории, тем она становится менее понятной.

– Что ж там непонятного? – изумился Вадик.

– Видишь ли, я пока не смогу объяснить, чем меня не устраивает рассказ Дарьи Ильиничны, поэтому займусь теми людьми, кто знал Фрола Самойлова. Возможно, причина именно в нем, ведь не зря столько раз стреляли, так сказать, по одной фамилии. И это вторая версия, но… мне не удается ее сформулировать.

– А убийство на шахте? – возразил Вадик. – Фамилия там другая, а пистолет тот же. И количество пуль одинаковое.

– Три человека перевешивают одного, – резонно заявил Щукин.

– Архип Лукич, – настороженно произнес Гена, – вы собираетесь раскрыть убийства столетней давности?

– Нет, что ты! – расхохотался Щукин, хотя и подумал про себя, что было бы неплохо подсунуть всем бомбу – раскрыть те преступления, но… – Это невозможно, потому что убийства остались нераскрытыми по горячим следам, где уж нам справиться, имея на руках только папки Натана Ефимовича. Но мне хотелось бы понять, за что убили деда и отца Валентина.

– Разве это не одно и то же? – усмехнулся Вадик. – Если вы поймете, за что их убили, соответственно догадаетесь, кто это сделал. А потом мы все дружно сходим на кладбище и постоим у могилы убийцы, потому что его давно нет на свете.

– Ну, может, я неправильно выразился, – дал задний ход Щукин. Он не мог убедить ребят в том, в чем сам не был уверен, чувствовал, что они скептически относятся к его идее покопаться в прошлом. Вообще-то он обязан давать отчет о своих действиях только вышестоящему начальству, а оперативники обязаны выполнять его задания. Тем не менее Щукин не стал в позу начальника и продолжил: – Наш случай особенный, потому и действовать следует во всех направлениях. Представьте: завтра наша версия с братом Музы рухнет, а других пока не маячит. Положить дело на полку у меня нет ни малейшего желания. Раз в Самойлова стреляли, мы должны найти стрелка, это принципиально. Задание ясно? Свободны.

Ребята с радостью унеслись. Они молоды, помимо работы, у них есть еще интересы, девушки, друзья. Щукин живет в замкнутом пространстве. Друзья у него, разумеется, имеются, как у всякого нормального человека, правда, видится он с ними редко. У друзей семьи, дети, заботы, и Архип Лукич старается лишний раз не напрягать приятелей, навязывая свое общество.

Оставшись наедине с собой, он прошелся по кабинету, постоял у раскрытого окна, наслаждаясь прохладой вечера, стремительно переходившего в ночь. Быстро прошло цветение акации, дурманящего ее аромата уже не чувствовалось, но с улицы влетали новые запахи мая, жизнь которых продлится так же недолго, как и цветение акации. Архип Лукич любил ночь, потому что это время полнее используется для обдумывания собранной по делу информации, ведь помешать некому. А когда Щукин не был так занят, ночное время дарило ему покой и ощущение свободы. Ночь – это его время. Но сейчас он не позволил себе расслабиться, а вернулся мыслями к Фролу Самойлову. Ему не давали покоя семь пуль, не давала покоя последняя пуля – восьмая, которую давнишний убийца и Шляпа почему-то оставили в обойме. Как раз настало время подумать об этом спокойно и в тишине.

Достав из ящика стола папки из архива эксперта, он раскрыл первую, лежавшую сверху, – с убийством Фрола Самойлова, начал вдумчиво читать записи, рассматривал пожелтевшие снимки. Ох, и дотошный человек Натан Ефимович! Подробно описал положение трупа, затем подшил результаты экспертизы, набранные на печатной машинке, и показания свидетелей, записанные вручную. И охота ему было столько писать? Что за страсть – собирать преступления? Помешанным Натан Ефимович не выглядит, нет, это вполне приличный, интеллигентный человек, интересный в общении, а «тараканы в голове» свойственны не совсем нормальным людям. Прошлый раз Архип Лукич просмотрел свидетельские показания мельком и сейчас стал перечитывать их вторично.

«Гражданка Шкуро Е. С., проживающая по адресу: улица Тольятти, 7, кв. 15, заслышав выстрелы…»

«Мне знаком этот адрес… – вскинулся было Щукин, безуспешно напряг память. – Ладно, потом вспомню».

«…Я вышла на балкон. Из-за густых сумерек не сразу рассмотрела на площадке перед домом мужчину, который стоял, держась за ствол дерева посреди двора. Он странно согнулся, потом упал на бок. К нему подбежал молодой человек, наклонился, затем принялся звать на помощь, просил вызвать милицию и «скорую». Минуту спустя из подъезда дома выбежала женщина, кинулась к мужчине, лежавшему на земле, упала перед ним на колени и закричала, звала его по имени Фрол…»

«Женщина? – заинтересовался Щукин. – Что за женщина? Ах да! Фрола Самойлова убили у дома любовницы. Ну, да, Тольятти, 7 – адрес Регины Аркадьевны. Как же она кинулась к нему и упала на колени? У нее же нет одной ноги… Так, что там дальше? «Из показаний Расина М. П., проживающего…» – читал Щукин, пропустил небольшой кусок. – Ага, вот…»

И Щукин прочел, что потерпевший был еще жив, когда Расин, позвав на помощь, вновь склонился над окровавленным телом. Как утверждал Расин, Самойлов пытался что-то сказать, но помешала женщина, выбежавшая из дома. Она схватила его за плечи, поднимала, плакала и кричала, что этот мужчина ее муж…

– Регина считала Фрола своим мужем? Оригиналка. Или он ее обманывал?

Далее Натан Ефимович описал, как вокруг тела собрались люди. Милиция приехала раньше «скорой», и в тот момент, когда милиционеры выбегали из милицейской машины, Самойлов произнес: «Навела на меня…» Когда подошли милиционеры, он умер.

Щукин лихорадочно перебирал листы. Нашел.

«Жена Самойлова, Д. И., утверждала, что пришла в дом навестить инвалида Отечественной войны, над которой взял шефство ее муж. Она договорилась с мужем, что будет ждать его у дома, но не дождалась, решила пойти к подопечной мужа сама и там дождаться его. Поднимаясь по лестнице, услышала хлопки, похожие на выстрелы, но не придала им значения, подумала, что это «стреляет» выхлопная труба автомобиля. Вспомнила, что Самойлов часто жаловался на выхлопную трубу личного автомобиля, и ей стало ясно, что он приехал, поэтому она, не заходя к знакомой, спустилась вниз, чтобы встретить его. Выйдя из дома, она увидела на земле тело мужчины, узнала в нем мужа и кинулась к нему…»

– А Дарья Ильинична ничего мне об этом не рассказала, – произнес Щукин, закуривая сигарету. – Интересно, почему? Если последняя фраза предназначалась ей, то она знает убийцу. Момент! Так ведь она и говорила мне, будто бы застрелила Фрола ее сестра Василиса. Но почему не рассказала, как сама обнаружила мужа? Или все же не Василиса убила, и Дарья Ильинична прекрасно осведомлена об этом?

Архип Лукич тщательно перечитал материалы по всем этапам расследования, но убедительного толкования словам «навела на меня» не нашел, кроме необоснованных и оттого бездоказательных подозрений, что Фрол Самойлов имел неизвестных любовниц, одна из которых и навела на него убийцу, а имя ее он не успел назвать. Связь с аналогичным убийством на шахте была отвергнута следствием, о чем Натан Ефимович сделал соответствующую запись.

Странно.

Щукин уложил папки в кейс, выключил свет в кабинете, закрыл дверь на ключ. В машине взглянул на часы – половина девятого. Время детское, наверняка архивариус Натан Ефимович не спит.

Архип Лукич попал в личные апартаменты, если так можно назвать пространство под крышей, занимавшее всю часть над домом. Это не второй этаж, на который взбираться пришлось по узкой крутой лестнице, а чердак. Дом у Натана Ефимовича частный, крыша высокая, там он и оборудовал себе кабинет, вернее, место для хобби. Если учесть, что профессию эксперта он успешно совмещает с хобби, то чердак стал местом его второй работы.

– Ну-с, как вам мое убежище? – потирая руки, спросил Натан Ефимович. – А вот мы сейчас по маленькой… а? Только дочери ни гугу! Она мне экзекуцию организует, а я этого не выношу. У меня тут тайничок… Что пить будете? Есть все.

– Ниже сорока градусов – отрава, – рассеянно произнес Щукин, наблюдая за экспертом. – Стало быть, водку.

Щукин не предполагал, что всегда солидный Натан Ефимович способен стать на четвереньки и полезть под старинный стол, как карапуз за игрушкой. Пока он рылся в тайнике, Архип Лукич осмотрелся и пришел к выводу, что «тараканов» в голове Натана Ефимовича расплодилось более чем достаточно.

Редкостный бардак открылся очам Архипа Лукича. Здесь трудно было отыскать свободное место, чтобы постоять, а уж пройтись вообще невозможно. У фанерных стен от пола до потолка расположены были полки с книгами, цилиндрическими банками с заспиртованными человеческими органами – гадость жуткая! – оптическими приборами, фотоаппаратами и предметами непонятного предназначения. У окна стояла тахта, но, чтобы до нее добраться, пришлось бы перешагивать через груды папок, перевязанных веревками и занимающих все пространство чердака. Массивный стол расположен у противоположного окна, рядом сиротливо ютились два кресла, а два стула по причине нехватки места взгромоздились друг на друга и стояли за креслом.

– Ну-с, прошу, милейший, к столу, – пригласил Натан Ефимович, вылезая из-под стола с бутылкой водки и двумя стаканчиками-стопками. Освободив небольшой пятачок на столе, он поставил бутылку и стопки и ринулся, переступая через груды папок, в угол. – Я живу здесь, мне не нравятся правила внизу: это нельзя, то нельзя, а от этого у меня будет давление… Слышите? «Будет». Программируют меня, как болвана. А здесь прекрасно!

Вновь подивился Архип Лукич, так как сразу и не заметил допотопного холодильника, из которого Натан Ефимович извлекал закуски. Зато как он священнодействовал, готовясь к пиру! Аккуратно и тоненько нарезал колбасу двух сортов, хлеб, лимон, вытирая каждый раз салфеткой нож. Достал маринованные огурчики, все уложил на блюдца, открыл масленку, поставил тарелки и налил по полной стопке.

– Дай бог, не последнюю, – выдохнул он.

Выпил и Щукин.

– Натан Ефимович, я прочел дело по убийству Фрола Самойлова… А вы что скажете? Есть у вас свои мысли по этому поводу?

– Вы хватили, батенька! – пробасил тот. – Это ж когда было-то! Думаете, я помню подробности? Убийства мне, конечно, запомнились, оригинальные, так сказать, а детали… Вы внимательно читайте, я все собрал, что стало известно. Вам даже в архиве не предоставят столько материалов, если, конечно, в архиве вообще сохранили эти дела. К глубокому сожалению, наши органы отличает пренебрежительное отношение к документации. Уничтожают ценнейшие бумаги, это варварство по отношению к истории.

– Но я не нашел в ваших записях, например, откуда были произведены выстрелы. То есть меня интересует: стреляли со стороны дома, к которому приехал Фрол Самойлов, или с другой точки?

– Папку захватили? – спросил Натан Ефимович, дожевывая еду и протирая пальцы салфеткой. Щукин передал ему папку, тот надел очки, раскрыл ее, полистал… – Да вот же, голубчик. Вот эта писулька. – Действительно – писулька, в беспорядочном ворохе бумаг Архип Лукич не заметил ее. – Выстрелы произведены со стороны дома. Вспоминаю, вспоминаю… Гильзы нашли у порога, затем поочередно подобрали, подходя к трупу. По всей видимости, убийца стоял в подъезде дома и ждал Самойлова. Когда Фрол подошел к подъезду, убийца начал стрелять, Самойлов отступал. А самое любопытное – он жил некоторое время. Семь пуль получил, из них, кажется, три смертельные, а жил!

В подтверждение своих слов Натан Ефимович отдал листок Щукину, тот, пробежав строчки глазами, положил его в папку.

– В ваших записях мало показаний Дарьи Ильиничны, – сказал Архип Лукич. – Неужели это все, что она говорила?

– Кто такая Дарья Ильинична? – снова разливая водку, спросил Натан Ефимович.

– Жена Фрола Самойлова.

– Вспомнил. Я записывал суть, а суть не любит многословья.

– А почему нет показаний женщины, к которой приехали Самойловы? Я напомню, она инвалид…

– Не помню, честное слово. Если в моем досье нет ее показаний, значит, не давала. Я тогда тщательно следил за ходом следственных работ и по долгу службы, и просто из любопытства. Давайте выпьем? Люблю вечерком принять что-нибудь из горячительных напитков.

Выпили. Закусывая, Щукин опять оглядел паноптикум на полках. Как здесь спит Натан Ефимович? Щукин не рискнул бы.

– И еще. Почему следствие не связало выстрелы в Самойлова с выстрелами в Хижняка на шахте?

– Видите ли, друг мой, далеко не всегда наши службы следуют профессиональным принципам. Происходит это по разным причинам. Кто-то попросту бездарен, то есть не умеет соединить якобы несоединимое и правильно определить путь расследования. Согласитесь, следственная работа – это прежде всего гибкость ума, владение анализом и логикой, в конце концов, дотошность. Талантливый следователь не считается со временем, он решает задачу, а кого-то сбивает с толку человеческий фактор. Разве мало у нас работает самодовольных снобов, к которым и на кривой козе не подъехать? А продажных сколько? Не берусь судить, какая причина явилась доминирующей, но выстрелы на шахте не взяли во внимание. Надо было ехать в другой город, а это хоть и недалеко, но напрягает, затем рыться в архивах, опрашивать… в общем, хлопотно. К тому же не было описания внешности убийцы, его никто не видел. Женщина, мужчина, юноша стреляли в Самойлова – неизвестно…

– Так была версия, что стреляла женщина? – перебил его Щукин.

– Вы сейчас будете смеяться, но версий вообще не было, не знали, кого искать. Фрол Самойлов до войны работал чекистом, после войны служил в КГБ. Кстати, сотрудники КГБ взяли под контроль расследование, полагая, что причиной убийств послужила профессиональная деятельность убитого, но и они остались с носом. А что касается пистолета… решили, что пистолет случайно попал в руки убийце, ведь прошло много лет.

– Я бы согласился, если бы «вальтер» не выстрелил третий раз – уже в Георгия Самойлова и теми же семью пулями. Наверняка это сделала одна рука.

– Абсолютно с вами согласен. И дело Фрола Самойлова подняли, но…

– Нет-нет, – запротестовал Щукин, когда Натан Ефимович попытался налить ему третью рюмку, – я за рулем, и так уж лишнего выпил. После убийства Георгия прошло почти тридцать лет, думаю, в Валентина стреляла уже другая рука.

– Пути господни неисповедимы, – развел в стороны длинные руки Натан Ефимович. – Вы полагаете, кто-то надумал поиграть в убийцу Самойловых? Может, и так. Все это очень любопытно, очень…

Раньше Валентин не курил в спальне, но теперь Муза настоятельно требовала, чтобы он никуда не выходил. И Валентин курил у раскрытого окна, готовясь ко сну, хотя какой может быть сон в сложившихся обстоятельствах…

Поднялся ветер, наверняка опять польет дождь, приближение дождя ощущалось по насыщенной влажности воздуха и по холоду. Ну и май в этом году! Двор хорошо освещен, Валентин приладил два фонаря, сделанные под старину, у входа в дом. Еще собаку завести надо, собака всегда чует чужих. Сделав последнюю затяжку, Валентин загасил сигарету в пепельнице, мельком взглянув на ограду.

Вдруг его прошиб молниеносный озноб. За железными прутьями ограды виднелась черная фигура человека в шляпе и в длинном пальто. Он не таился, был на виду, но оттого, что фигура почти сливалась с темнотой, Валентин засомневался: а действительно ли там стоит человек?

– Муза, подойди ко мне, – тихонько позвал Валентин. Последнее время Муза безоговорочно выполняла любой каприз мужа. Она спрыгнула с кровати, подскочила к нему. – Посмотри на ограду… Там стоит мужчина или мне мерещится?

Муза перевела беспокойный взгляд с мужа на ограду… и вздрогнула. Да, напротив окна спальни стоял мужчина. Наверняка он видел Валентина и Музу. Чего он хочет? Внезапно ее обожгло: выстрелить! Муза с силой оттолкнула Валентина, затем подняла подол длинной ночной сорочки и ринулась в дверь.

– Куда ты? – крикнул он.

Но Муза мчалась к выходу, не слыша мужа. Повернув ключ, она распахнула входную дверь, став мишенью для черного человека. А его не было. Тогда босоногая Муза перебежала двор, схватилась за прутья руками и надрывно крикнула в темноту:

– Кто вы? Что вам нужно?

– Муза! – окликнул ее Валентин.

– Зачем вы пришли? – кричала она. – Уходите!

Валентин, догнавший жену, оторвал ее руки от прутьев, развернул, закрыв Музу спиной. Тот человек пришел, чтобы выстрелить? Пусть уж стреляет в него. А выстрела не было, хотя Валентин, оторвав от земли Музу и продвигаясь с ней к дому, ждал пулю, которая пронзит его тело насквозь, ждал адской боли. Втащив в дом жену, которая заходилась в истерике, он закрыл дверь, после этого поднял на руки Музу и отнес в спальню, бормоча:

– Не плачь, малыш, нам показалось. Все, все… успокойся.

– Не показалось, – всхлипывала она, прижимаясь к нему. – Господи, как страшно… Кто он такой? Почему он пугает нас?

– Все, все, все… – целовал мокрое лицо Музы Валентин.

14

Утром Щукин по обыкновению заехал в прокуратуру. Во-первых, пора отчитаться перед вышестоящим начальством о проделанной работе, времени-то прошло без малого две недели. Во-вторых, он собирался привести в порядок бумаги, а то запустит, потом превратится на неделю в писаря. Издержки работы следователя – бумажная масса, которая должна находиться в деле, и чем больше ее, тем лучше. Она же, то есть бумажная масса, подтверждает, что следователь работал не покладая рук. Далее по плану стояло посещение Регины Аркадьевны, визиту к ней Щукин отвел послеобеденное время.

Поднимаясь по лестнице, он встретил заместителя прокурора, который торопливо спускался навстречу с озабоченностью на лице. Щукин остановил его:

– А я собирался к вам по делу о покушении…

– Не до тебя сегодня, – отмахнулся зам. – Ночью грохнули Листа и его водителя. Водитель умер на месте, а Лист только что скончался на операционном столе.

– Серьезное дело, – дежурно сказал Щукин, глядя вслед удаляющемуся заму. – А когда мне зайти?

– Потом, – отмахнулся тот, не оборачиваясь. – Боюсь, сейчас все силы бросим на заказное убийство Листа.

Конечно, какой-то там строитель, которого до смерти напугали семью выстрелами, не столь значимая фигура, чтобы о нем заботиться, а Лист… ого! Настоящая фамилия этого человека была Листовой, а кличка Лист (в неофициальных кругах его звали Глист, хотя он был далеко не худенький, скорее всего, Глист звучало более оскорбительно). Этот Лист бабок насобирал вагон, натурой был сволочной и редким хамом. Разумеется, отнимал бабки путем интриг, подкупа, запугивания. А до того, как стал мафиози, занимая ответственную должность, брал взятки бессовестно и нагло. Все об этом знали, но его не трогали. Лист, без сомнения, перешел кому-то дорогу. Кому именно, станет ясно, когда выяснится, у кого в руках окажется пакет акций перспективного завода. Щукин слышал, что акции кое-кто известный хотел выкупить у Листа, но тот стал в позу. Что интересно, акциями смогут владеть наследники, но в совет директоров не войдут, потому что совет избирается. Конечно, наследника не изберут, вынудят продать акции, а купит тот самый «кое-кто известный». В общем, все было предусмотрено, когда писался хитрый устав, чтобы к управлению заводом не подпустить ненужных людей. Теперь Листу понадобится всего лишь саван, а не акции и бешеные бабки. Но не найдут ни заказчика, ни киллера, как это бывает, а все, включая работников прокуратуры, дружно пойдут на похороны и поминки. Такова действительность.

У кабинета Щукин заметил живую статуэтку, то есть Музу. Увидев его, она соскочила со стула, нервно затеребила ремешок сумочки, произнесла просительно:

– А я к вам…

– Что-нибудь случилось? – обеспокоенно спросил Щукин, открывая дверь и пропуская Музу в кабинет.

– Да, случилось, – выговорила она, кусая губы, чтоб не разреветься. – Он… он приходил… вчера!

И две реки слез потекли по щекам Музы. Архип Лукич утешал напуганную бедняжку, как умел, ведь, пока она плачет, обстоятельного рассказа не получится. Ему удалось все же узнать главное – Шляпа не стрелял, это уже хорошо. Щукин сел на свое место, выпил воды и ждал, когда Муза успокоится, глядя на нее с сочувствием.

Гена и Вадик с утра отправились к Валентину на работу. Контора располагалась в старом доме на первом этаже и занимала всего две комнаты. Застали там только девушку, фиксирующую заказы по телефону и принимающую клиентов, короче, секретаршу. Она и подсказала, где найти Валентина и пятерых его рабочих. Небольшая фирма, да только чем меньше народу, тем больше денег на нос.

Через час ребята были на объекте, где вовсю кипела работа, ведь ремонтно-строительный сезон начинается с весны и заканчивается осенью, надо успеть заработать. Безусловно, строят и ведут ремонтные работы зимой тоже, но гораздо меньше, чем в теплое время года. Бригада Валентина строила дачу за городом, и не простую, а трехэтажную, со всеми прибамбасами – сауна, бассейн, капитальный гараж, бункер. Валентина не было, он уехал за строительными материалами, но это даже к лучшему, без него рабочие будут откровеннее. Гена узнал, кто работает с Самойловым давно, отозвал в сторонку парня лет тридцати. Тот, не теряя времени, открыл банку с колой, выпил, затем закурил и предупредил:

– Только покороче, ладно? А то у нас время – деньги.

– Это зависит от тебя, – сказал Гена с серьезно-ответственной миной, отчего Вадик недовольно покосился на него. – Как работается у Валентина? Не надувает вас?

– Валек? – хмыкнул парень. – Нет, он не жила. У нас бригада стабильная, текучести нет, потому что бабки Валек делит по-честному.

– Ты слышал? На него напали.

– Рассказывал, – протянул парень, отпивая колу.

– Ну и что в бригаде по этому поводу говорят?

– Негодуют. Мы предлагали дежурить у него дома. Отказался.

– Так вы не предполагаете, кто это был? – Тот только выпятил в недоумении губы и помотал отрицательно головой. – Может, ваша бригада кому-то заработок перебила? Такое реально?

– Впервые слышу, чтобы из-за стройки в человека стреляли. Вот Глиста грохнули ночью – это я понимаю, потому что за дело и за бабки офигенные.

– А Листового убили? – с сомнением произнес Вадик.

– Вы что, не знаете? – И парень рассмеялся. – Ну, даете! Утром весь город уже об этом базарил. Я, когда сигареты покупал, узнал все подробности, а вы, милиция, не в курсе.

– Мы не имели возможности пообщаться с народными массами, – съязвил Вадик, оскорбленный насмешками.

– Ладно, Листа отставим, мы занимаемся делом Валентина, – сказал Гена. – А что за история была с братом жены? Кажется, вы что-то строили ему…

– Не строили, а делали капитальный ремонт. Убитое здание привели в образцовый порядок, – поправил его строитель. – А этот… брат Музы… – подтекстом ясно слышалась матерщина, – хотел нагреть нас на десять тонн.

– Что, правда? – деланно изумился Вадик. – Нечего сказать, по-родственному поступил. И Валентин с ним поссорился?

– Вроде того. Нет, а как бы вы поступили, а? – спросил каждого из оперативников Щукина парень.

– Морду бы набил, а потом взорвал бы к черту здание, которое ремонтировал, – заявил Вадик.

– До мордобития не дошло, но повздорили мы крупно. Муза вмешалась, она тоже сильно рассорилась с братом. Нет, мы что, рабы? Отпахали – заплати. А Стас начал выкручивать: это не так, то не так, мол, ремонт не соответствует. В общем, и коню понятно, что платить не хотел. Ну, Валентин сначала с ним по-хорошему беседовал, на совесть жал. Только у Стаса совести нет. Когда Валек понял, что бабок он не отдаст, сказал нам, чтобы на эту сумму вернули здание в первоначальное состояние. Ну, мы люди негордые, хотя обидно было, принялись сдирать обои, краску, плитку… Стас милицию вызвал – так сказать, защититься решил от мародеров, то есть от нас. Договор-то Валентин с ним не заключал, все только на словах было, на порядочность рассчитывал, родственник все же. Короче, вынудили Стаса заплатить, семь тонн вернул, а больше, сказал, нет. Валек все нам отдал, а сам остался ни с чем, до сих пор долг ждет.

– Когда это случилось? – спросил Вадик.

– Да перед весной. Мы всю зиму уродовались у Стаса. Теперь Валек ученый, аванс берет, потом частями за проделанную работу, чтобы внакладе не быть в случае чего, ну и договоры оформляет как положено. Лучше налоги платить, чем на бобах оставаться. В общем, гнидой оказался родственничек.

Слова парня подтвердили остальные строители, после чего Гена и Вадик побрели к автобусной остановке.

Архип Лукич встретил ребят на выходе из здания прокуратуры. Поскольку у них были свежие новости, он отменил поездку к легендарной Регине Аркадьевне. Щукин вернулся в кабинет, выслушал Гену и Вадика, потом несколько минут думал, сопоставлял.

– Архип Лукич, а ведь серьезный конфликт у Валентина был только со Стасом Тригубом, – признал факт Гена, хотя немногим ранее эту версию отвергал. – Мне теперь кажется, тот мог отомстить за семь штук баксов, которые Валентин вынудил его отдать. Между прочим, конфликт произошел недавно, перед весной. И логика вырисовывается, почему стрелок палил мимо. Убить – это крупное преступление, да и расследуются убийства тщательней, чем покушения. Иезуитский ход, и в духе Стаса.

– М-да, все сходится. Кроме пистолета, – задумчиво произнес Щукин.

– Он и должен дать объяснения, каким образом пистолет попал к нему, – сказал Гена, после чего подумал и вздохнул: – Только у нас на него ничего нет. Стас, естественно, не вспомнит, где был пятнадцатого мая.

– Но он должен вспомнить, где был вчера, – загадочно произнес Щукин, и ребята недоуменно вытаращились на него. – Сегодня приходила Муза и рассказала, что вчера в начале двенадцатого ночи за оградой она и Валентин видели мужчину в шляпе и в длинном пальто или плаще.

– И что он сделал? – спросил Вадик.

– Ничего, – невесело усмехнулся Щукин. – Он стоял и смотрел на окно их спальни. Муза выскочила во двор, Валентин за ней. Мужчина исчез, хотя наверняка спрятался неподалеку. Но он не стрелял. Вот такие дела.

– У Шляпы вместо мозгов солома, – заключил Вадик. – Зачем он приперся туда? А если бы в доме была засада?

– У меня, Вадик, ответов нет, – сказал Щукин.

– Тогда чего сидим? – поднялся Гена. – Поехали к Тригубу, пусть предоставит нам алиби, а потом будем думать.

– Верный подход к делу, – поднялся Архип Лукич, а за ним и Вадик.

– Слушаю вас, – сказал Станислав Тригуб.

Безразличие в глазах, равнодушная интонация, подчеркнутая вежливость – все в нем говорило, что он не боится пришедших к нему людей. Архип Лукич с интересом изучал брата Музы. Родные брат и сестра, а такие разные. Стас высокий, черты лица у него жесткие, держится чуть свысока. Муза – полная его противоположность. С первой же минуты общения с ее братцем Архип Лукич угадал в Стасе натуру, способную на мелкие пакости. А где мелкие, там и крупные. Щукин не стал ходить вокруг да около, как обычно делал в начале диалога с интересующим его субъектом, а пошел в открытую, считая, что данного представителя человеческой породы легче смутить прямотой:

– Где вы были вчера с половины одиннадцатого до двенадцати ночи?

Чаще всего люди, слыша этот стандартный вопрос следователя, за которым плохо скрыто подозрение в преступлении, смущаются, пугаются – короче, как-то реагируют, даже если ничего не натворили. Такова природа человека – он боится всего и подсознательно готов к худшему на всякий случай. Стас даже бровью не повел, но тоже стандартно спросил:

– А почему вас интересует мое вчерашнее местопребывание?

– Мне бы сначала хотелось получить ответ на мой вопрос.

– Пожалуйста: я был дома.

– Кто это подтвердит?

– Жена. Старший сын. Я его вчера загонял в постель как раз в одиннадцать.

В ответе Стаса Щукину не понравился тон. Тригуб с показным удовольствием выложил алиби. За его словами так и читалось: что, сцапали?

– А пятнадцатого мая? Вы, разумеется, не помните, где были в это же время? – продолжил Щукин.

– Пятнадцатого? – слегка задумался Стас. – Что случилось тогда?

– На мужа вашей сестры было совершено покушение.

И тут Стас расхохотался. Он хохотал громко, с завышенной эмоциональностью, не совсем естественно. Щукин спокойно ждал, когда же он отсмеется. Ждал бесстрастно, переводя взгляд то на руки, то на фигуру, то на лицо, замечал малейшие сдвиги в поведении. Значение тут имеет абсолютно все, даже то, как раздуваются ноздри у подозреваемого.

– Меня подозреваете? – закончив смеяться, но улыбаясь, спросил Стас. – Если бы я в него стрелял, то, уверяю вас, попал бы.

– Вы так не любите его? – Архип Лукич не сделал акцента на вопросе.

– Кого? Валентина? Я к нему равнодушен. И то лишь потому, что он муж моей сестры. А обычно я не люблю жлобов.

– Валентин жлоб? – удивился Щукин. – Я не заметил.

– Потому что не сталкивались с ним.

– Так вы не помните, где были пятнадцатого мая?

– Огорчу вас, – не без удовольствия сказал Стас. – Помню. Ведь в нашей семье случилось событие из ряда вон. В тот вечер я находился на даче. Мама, папа, сестра Ангелина и друг семьи Софрон Леонидович имели честь лицезреть меня в полный рост. – «По-видимому, это юмор у Стаса», – подумал Щукин. – Мы готовили дачу к сезону, мыли, скребли, мели. Надеюсь, свидетелей достаточно?

– Конечно. Извините за беспокойство.

Все трое расселись в машине с чувством глубокого неудовлетворения, что и подтвердил Вадим:

– Не скажете, Архип Лукич, чего он так скалился?

– Скажу. У него есть алиби, а нас он считает лохами. Поэтому алиби проверим. Вы поедете к его жене, я встречусь с родителями Тригуба. К сожалению, если алиби подтвердится, он окажется прав – мы…

Станислав Тригуб – единственный подозреваемый. Хотя, по идее, это Валентин должен был угрожать Стасу, даже стрелять в порядке устрашения за невыплаченные деньги. Тем не менее у Стаса есть повод поиздеваться над Валентином – семь штук долларов, которые его вынудили выплатить, соответствуют семи выстрелам. Это приличные деньги, для большинства граждан так и вовсе баснословные. К тому же за покушение много не дадут, а хороший адвокат еще и выкрутит так, что виноватым станет Валентин, мол, его-то и следует посадить в тюрьму за провокационные действия. Но если алиби подтвердится, где тогда искать концы? Ответ даст только ископаемый пистолет «вальтер» тридцать восьмого года рождения. Но сам он не прибежит в прокуратуру к Щукину, его надо найти. Если у Стаса будет алиби, то без оснований никто не выпишет ордер на обыск.

Обо всем этом Щукин думал в кабинете до приезда ребят. Алиби подтвердилось: вчера Стас Тригуб весь вечер находился дома и действительно загонял сына спать.

– У Шляпы был сообщник, – напомнил Вадик, видя, как огорчился Архип Лукич. – Может, это он приходил вчера к дому Валентина, обеспечивая алиби Стасу?

– Все может быть, – проворчал Щукин. – Ладно, ребята, на сегодня свободны.

И только когда оперативники ушли, ему пришла в голову очередная мысль, требующая срочного подтверждения. Архип Лукич позвонил Музе и через час был у нее.

– Я приехал узнать адрес ваших родителей. Вот такой я бестолковый, – улыбнулся он. – Где они живут?

– Сейчас на даче, – растерянно пробормотала Муза. – С весны они живут на даче, там свежий воздух… Зачем вам родители?

– Я же говорил: мы опрашиваем всех, кто так или иначе входит в круг общения вашего мужа. Послушайте, Муза… – Настал момент для главного вопроса, ради которого Щукин и приехал к ней. – …а вас не преследует мужчина, скажем, задавшийся целью оторвать вас от мужа?

– Я не понимаю, о чем вы, – растерялась она.

– Ну… – протянул Щукин с улыбкой. – Такая красивая женщина должна пользоваться повышенным вниманием у мужчин…

– Ах, вот что! – оскорбилась Муза. – Не буду рассказывать сказки, будто мужчины мне не дают прохода, потому что это будет неправда. Ни явного, ни тайного воздыхателя у меня нет. Я не получала писем, и за мной никто не ходит, домогаясь меня.

– Не сердитесь, Муза. Я же следователь, в мою обязанность входит выяснить подробности не только о Валентине, но и о его семье тоже.

– Значит, вы до сих пор не предполагаете, кто это был, – расстроилась она.

– Расследование, Муза, не такое простое дело. Извините, мне пора.

В этот же день поздно вечером Валентин развез «безлошадных» товарищей по домам. Работа заканчивалась поздно, а с территории дач ночью ни на чем не выедешь. Днем строители трудились, возводя стены второго этажа, а когда темнело, переходили на отделочные работы внизу. Высадив последнего парня, Валентин развернул машину и поехал домой. В это время только в самом центре города еще кипит жизнь, но стоит лишь немного удалиться от центра – попадаешь в тишину и пустоту, только окна в домах светятся.

Поначалу Валентин не заметил, что за ним едет автомобиль, а когда заметил – не придал этому значения. Но вот машина, ехавшая сзади, приблизилась, подошла так близко, что возникла даже угроза столкновения. Валентин воспринял маневры водителя как вызов к гонкам. Гонки чаще всего устраивают юнцы на крутых тачках, подаренных богатыми папочками, а машина сзади крутой не была. Но кто знает, может, и на обычных машинах какие-то сумасшедшие гоняют. Валентин почти съехал на обочину, уступая дорогу, что означало: вызов не принимаю. Он устал устраивать гонки и доказывать свое превосходство в автомобилевождении, как доказывают многие экстремалы по ночам, у него желания не было никогда.

Фары сзади погасли, и это несколько озадачило Валентина. Он еще сбавил скорость, чтобы второй автомобиль спокойно проехал мимо.

Внезапно раздался удар – авто сзади врезалось в багажник машины Валентина и тут же отъехало немного назад. Удар был несильный, но ощутимый.

– Охренел?! – высунулся в окно Валентин. – Пить надо меньше!

Визг тормозов и рев мотора, и… последовал следующий удар по заднему бамперу и звук разбившегося стекла – кажется, у таранившего авто вдребезги разлетелась фара. Валентин даже подпрыгнул от удара. Он хотел выдать очередную тираду брани, но тут до него дошло, что в машине сзади сидит ОН. Тот, кто стрелял в него!

– Какого черта? – закричал ему Валентин и, не дожидаясь, когда его прикончат на дороге, нажал на газ.

Он действовал импульсивно, подчиняясь одному порыву – убежать. Поэтому на полном ходу мчался по кривым улицам. А дорога здесь была разбита вдрызг, выбоины и ухабы создавали дополнительные трудности, и тем не менее «шестерка» Валентина уносилась от преследователя, легко маневрируя между колдобинами и лужами. Автомобиль сзади не отставал, Валентин не видел его в зеркало заднего вида из-за темноты, но слышал рев мотора. Самойлов ехал наобум, надеясь, что не встретит случайных прохожих и никого не собьет. Внутри клокотало негодование, и в какой-то момент гонки Валентин забыл о страхе, потому что в состоянии, когда не понимаешь, за что тебя преследуют и с какой целью, очень часто главным чувством становится неконтролируемая злость.

Когда «шестерка» с трудом стала взбираться на пригорок, за которым начиналась асфальтированная дорога, последовал третий удар, отчего машина Валентина просто взлетела наверх. И сначала он помчался по ровной и гладкой дороге, к счастью, пустой. Но услышав сзади натужный рев двигателя – значит, преследователь не оставил своих намерений, – Валентин притормозил. Затем быстро развернул машину и помчался ему навстречу. Вскоре фары его «шестерки» осветили темную машину. Валентином руководило отчаяние и элементарная злость. Да и надоела неясность, надоело бояться, надоело ждать смерти. В ту минуту он загорелся идеей уничтожить преследователя и готов был пойти на таран, не думая, что и сам может погибнуть. Но когда до столкновения осталось несколько метров, встречная машина вильнула в сторону и проехала мимо.

Ага, значит, ОН не хочет умирать! Валентин резко затормозил, снова развернулся с твердым желанием разнести этого выродка в пух и прах. Стиснув зубы, он нажал на газ. Они поменялись ролями – теперь Валентин преследовал темный автомобиль, а тот удирал. Валентин, из груди которого вырвался торжествующий крик, сосредоточился на машине впереди, пытавшейся оторваться от него. Главное, не упустить ее из света фар! И тут Валентина осенило: номер, цвет, марка машины! Это важно, по ней найдут выродка. Он отмел идею уничтожить неизвестного врага, а принялся сокращать расстояние, чтобы посмотреть на номер. Он старался, жал на газ, выжимая из своей «шестерки» больше, чем она может, и наконец почти догнал ту машину… А номера не было! Валентин от потрясения чуть потерял управление и едва не съехал в кювет, еле вырулил. Но этого времени хватило, чтобы автомобиль впереди успешно скрылся.

Он приехал домой, как ни странно, не потеряв присутствия духа, напротив, был хоть и взбудоражен, но одновременно считал себя победителем. Валентин на самом деле преодолел животный страх перед смертью. Это не значит, что завтра, встретив Шляпу, он не будет бояться его, но сегодня в нем проснулась жажда отстоять, защитить свою жизнь. Следовательно, он ощутил в себе силу.

– Ты какой-то не такой… – заметила Муза, подавая ужин.

– Нормальный, – подмигнул он, накладывая мясо в тарелку. – Водка есть?

– Есть, – округлила глаза Муза. – Дать?

– Давай, – махнул рукой Валентин, который пил лишь по праздникам. Она принесла неначатую бутылку водки и одну рюмку. – А знаешь, малыш, все будет отлично.

– Тебе видение явилось с небес? – не разделила его оптимизма Муза.

– Явилось, – твердо сказал он и выпил.

15

В подтверждение своих слов Валентин подвел Щукина и Гену к «шестерке», зад которой был изрядно помят. В это время к ним подбежал Вадик:

– Извините за опоздание, Архип Лукич… Ого! Куда это ты так вписался? – Последняя фраза адресовалась Валентину.

– Вчера его таранили, – сообщил Гена. – Ты, Валентин, уверен, что это был Шляпа? Может, все же лихач разозлился на тебя за отказ от гонки?

– У меня не крутая тачка, – возразил тот. – Гоняют на импортных автомобилях и по ровным, асфальтированным дорогам. По бездорожью машину угробишь. К тому же какой смысл бить свою машину? Любой автолюбитель бережет транспорт, а этот… Нет, это точно он. И номеров на машине не было. Он позаботился, чтобы его не засекли.

– А марка какая? – спросил Гена.

– Я сначала пытался номер разглядеть, когда поехал за ним, – виновато опустил голову Валентин. – Потом увидел, что номера сняты, и немного растерялся, чуть в кювет не угодил, а он успел за это время вырваться вперед. Но по виду… скорее всего, наша «восьмерка».

– «Восьмерка», – фыркнул Гена. – А «восьмерка» сделана по типу некоторых импортных автомобилей. Значит, опять мимо.

– Но у него-то поврежден передок, – включился в диалог Вадик. – Наверняка он сдаст машину в ремонт. Я предлагаю обзвонить все мастерские…

– …которых в городе тьма-тьмущая, – скептически напомнил Гена. – А он возьмет и сдаст тачку в поселке за городом.

– Тем не менее мастерские следует обзвонить, – сказал до того молчавший Щукин. – В котором часу он начал преследовать вас?

– Сейчас посчитаю… В половине десятого я привез ребят в город, развез за час или чуть больше. Значит, было где-то около одиннадцати… Да, около одиннадцати.

– Это его любимое время, – усмехнулся Вадик.

– Не понимаю: чего он хочет? – недоуменно поднял плечи Гена. – Стрелял и не убил, дежурил возле дома, потом таранил… Зачем?

– Я понял, что он не собирается меня убивать, хотя, может быть, и хочет этого, – сказал Валентин. – Не знаю, за что, но он ненавидит меня. Его нападения странные, ничем не заканчивающиеся. Во всяком случае, я остаюсь жив. То ли он провоцирует меня на какой-то поступок, чтобы потом довести до конца начатое, то ли пугает, чтобы я… тоже сделал какой-то поступок… Извините, я не могу объяснить то, что чувствую нутром, но мне кажется… да, у него есть конкретная цель, которая ни мне, ни вам не понятна.

– И когда ты не догадаешься, чего хочет Шляпа, он тебя застрелит, – предположил Гена. – Действительно, его действия похожи на угрозы.

– Прям загадочного злодея из него сделали, – ухмыльнулся Вадик. – А не проще ли все? У Шляпы в мозгах образовалась большая дырка, он стал придурком, одержим манией довести Валентина до психушки и успешно осуществляет план. Архип Лукич, я прав?

– Предпочитаю не говорить о том, чего не знаю, – сухо заметил тот.

– Слушай, Валентин! – внезапно осенило Вадика. – У тебя за бугром богатых родственников нет? Вдруг твой родственник скончался и оставил тебе огромное наследство. Ты об этом не догадываешься, а второй прямой наследник – Шляпа. В этом случае все становится на места.

– В этом случае Шляпа убил бы Валентина, – не согласился Гена.

– У меня нет родственников за бугром, тем более богатых, – ответил Валентин.

– Версии исчерпаны, – вздохнул Вадик.

– Ладно, не будем гадать, а продолжим поиск вашего недруга, Валентин, – закончил бестолковый спор Щукин. – Поезжайте на работу.

– У меня просьба, – задержал его рукой Валентин. – Не говорите жене, что на меня вчера опять напали. Я уехал, когда она спала, чтобы не расстраивать ее. С машиной что-нибудь придумаю, ну, объясню, почему помята.

– Она ничего не узнает, – пообещал Щукин. – Пока не сдавайте машину в ремонт, нам она может понадобиться для экспертизы. И постарайтесь возвращаться домой засветло, чтобы исключить повторное нападение.

Помятую «шестерку» Валентина они проводили сочувствующими взглядами, после чего Архип Лукич дал задание ребятам:

– Вадик, ты едешь к Стасу за алиби. Интересно, где он вчера был. Гена звонит в авторемонтные мастерские и предупреждает, чтобы сообщили нам о машинах с покореженным носом, если таковые поступят в ремонт. Я пообщаюсь с родителями Музы.

– Архип Лукич, я уверен, у Стаса есть алиби на вчерашний вечер, – недовольно протянул Вадик. – Мне он тоже не показался, но против алиби не попрешь.

– Вадим, делай, что тебе говорят, – бросил Гена.

– А я сомневаюсь в том, что Стас непричастен ко всей этой истории, – сказал Щукин, направляясь к машине. Открыв дверцу, он подбодрил молодого оперативника: – Поезжай, Вадик, к Стасу, поезжай. Никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

Трофим Карпович Тригуб и его жена встретили Щукина напряженно, но некоторое время спустя, когда немного освоились с новым лицом, уже довольно легко общались с ним. Главные правила Щукина – ненавязчивость, коммуникабельность и заинтересованность в собеседнике, которую он не выпячивал. Архип Лукич пришел в восторг от небольшой загородной усадьбы (которая, в сущности, была ему, как говорится, до фонаря), где царил идеальнейший порядок, было посажено много деревьев и кустарников, а между ними проложены аккуратные дорожки, небольшие грядки строго разделены, все цветет и растет пышно. Обсудив погоду и перспективы будущего урожая, хозяева и гость прошли на застекленную веранду, где в углу возилась с куклами маленькая девочка.

– Это наша внучка Ирочка, дочь Музы и Валентина, – кивнула на малышку Евгения Васильевна. – Проходите в дом, гостей мы там принимаем, а здесь в основном завтракаем и пьем чай в течение дня. Что предпочитаете, чай или кофе?

– Кофе, – ответил Щукин.

Он устроился на одном из двух диванов в просторной комнате, огляделся. Сбоку на второй этаж вела деревянная лестница, под лестницей дверь, в эту дверь и ушла Евгения Васильевна. Кругом много старых, но добротных вещей, комната обжита – видно, что хозяева живут здесь постоянно в теплое время года. Особенно поразила его коллекция часов. Их было не так уж много, но занимали они почти всю стену, напольные и настенные.

– Великолепный дом, – произнес Архип Лукич. – И замечательная коллекция часов. Вы коллекционируете время?

– Да, – не без гордости сказал Трофим Карпович.

Этот пожилой мужчина внушал уважение. Особенно Щукину бросилась в глаза стать Тригуба-старшего – держался он прямо, голова у него посажена, можно сказать, величественно, короны только и не хватало. Очевидно, сын Станислав взял у отца внешнюю манеру держаться, не наполнив ее содержанием, отчего Тригуб-младший и производил впечатление обыкновенного сноба.

– Как точно вы подметили: коллекция времени, – задумчиво проговорил Трофим Карпович. – Вообще-то я не коллекционер, просто люблю часы с боем, приобретал их по случаю в разные годы. Когда они начинают хором отбивать время, раздается настоящая музыка. Одновременно они напоминают, что прожит еще один час. И невольно задумываешься, без толку потратил его или он был насыщенным.

– Занятно смотреть на такое количество часов, стрелки которых показывают одно время… А одни спешат, – заметил Щукин.

– Не может быть, – уставился на часы Трофим Карпович. – Где?

– В правом углу, верхние. Спешат на целый час.

Трофим Карпович легко поднялся, открыл дверцу корпуса и перевел стрелки, бормоча под нос:

– Непорядок. Надо бы мастеру отвезти.

Евгения Васильевна принесла поднос с чайником, чашками и конфетами:

– Прошу к столу.

Она налила себе и мужу чай, а Щукину – кофе. Архип Лукич внимательно разглядывал ее, но так, чтобы не смутить. Муза похожа на мать, а Стас – на отца. Старшей дочери Тригубов сорок, а это значит, что Евгении Васильевне сейчас лет шестьдесят, но по виду не скажешь, выглядит она моложе. Видимо, жизнь у нее была размеренная и счастливая. Тем не менее в женщине прослеживались волевые черты, свойственные современным и молодым женщинам, работающим в деловой сфере.

– Что привело вас к нам? – полюбопытствовала хозяйка дома, обращаясь к Щукину.

Не любит Архип Лукич вопросов в лоб, редко и сам использует лобовую тактику, да делать нечего, ответил так же прямо:

– На вашего зятя было совершено нападение, меня интересует все, что с ним связано.

– А что именно? – последовал вопрос от хозяина.

– Как вы его находите, что он за человек?

– Да нормальный парень, – сказал Трофим Карпович. – Музе с ним хорошо, а для нас это главное.

– Я не совсем согласна с мужем, – робко обронила Евгения Васильевна, покосившись на Трофима Карповича, которому явно не понравилось ее высказывание, поэтому она тут же прикусила язык.

– Ваш зять недостойно себя ведет? – обтекаемо спросил Щукин, хотя подтекстом прозвучало: отвечайте прямо, что вам не нравится в нем?

Евгения Васильевна сидела с таким видом, словно не услышала вопроса, хотя было видно, что поняла его. «Да, хорошее у них с мужем взаимопонимание, позавидуешь», – подумал Щукин. Но ответ на вопрос получить надо. Придется давить на совесть.

– В Валентина стреляли семь раз, а по-моему, даже не очень хороший человек имеет право жить без выстрелов. Думаю, и вы хотите, чтобы мы нашли стрелка, неудачно пошутившего в гараже, поэтому мне бы хотелось откровенности.

– Видите ли, Архип Лукич… – замялась Евгения Васильевна, искоса поглядывая на мужа. Тот чуть заметно кивнул, мол, говори уж, но был полон недовольства.

Их молчаливые переговоры Щукин заметил и едва не выпалил: «Граждане, завтра вашего зятя убьют, а вы мямлите, неужели не жаль отца внучки?» Евгения Васильевна прервала мысленное негодование Щукина:

– Валентин в общем-то человек неплохой, но… как бы это сказать… не всегда считается с традициями нашей семьи.

Вырулила. Архип Лукич почувствовал, что приехал напрасно.

– Вы имеете в виду конфликт между Валентином и вашим сыном Станиславом? – спросил он напрямую. Теперь лучше поставить все точки и уехать к черту.

– Вы знаете об их конфликте? – испугалась она.

– Стас рассказывал. Он, как и вы, не любит Валентина.

– Да кто вам сказал, что мы не любим его? – возмутилась она. – Это неверно. Поймите, он муж нашей дочери, мы относимся к нему…

– Терпимо, – закончил Трофим Карпович. И, заметив напряженно-внимательный взгляд Щукина, повторил: – Да-да, терпимо. Стас тогда был прав, ремонт бригада Валентина сделала плохо, мы с женой специально ездили смотреть. Муза, разумеется, была на стороне мужа, хотя ее потакание Валентину приведет к плохим последствиям. К сожалению, она этого не понимает. Мы и уговорили Стаса заплатить рабочим, уладили конфликт, но осадок остался неприятный. Вот и вся проблема.

– Понятно, – неопределенно высказался Щукин. – Скажите, пятнадцатого мая, в день нападения на Валентина, вы, кажется, приводили дачу в порядок. Кто вам помогал?

– Сын и Софрон Леонидович, друг семьи, – ответил Трофим Карпович. – Простите, а это вам зачем знать?

– Положено. Это как в шахматах: чтобы решить задачу, надо знать, где, на каких клетках расположены фигуры. Ваши помощники остались на ночь здесь?

– Конечно, – теперь ответила Евгения Васильевна.

– А старшая дочь помогала?

– Нет, у нее с раннего утра уроки по субботам, – не понимала Евгения Васильевна, почему следователя так интересуют члены семейства. Однако до нее дошло: – Вы подозреваете кого-то из нашей семьи?!

– Я просто уточняю, кто и где был в тот день, – с невинным выражением ответил Щукин, но его тон не успокоил Евгению Васильевну, она открыто разнервничалась, покрылась белыми и красными пятнами. Он еще хотел спросить, где можно увидеть Софрона Леонидовича, да передумал. И так внес в семейство Тригубов дискомфорт. Щукин поднялся: – Спасибо за гостеприимство, мне пора.

По дороге в город ему позвонил Вадик:

– Алиби у Стаса стопроцентное, как и ожидалось. Вчера гулял с женой в кабаке до половины первого на дне рождения приятеля.

– Вадик, ты случайно не обратил внимания, в каком состоянии внутренняя отделка здания фирмы Стаса? Ремонт закончен перед весной, все огрехи должны быть видны.

– Огрехи? Я не заметил никаких огрехов. По-моему, там порядок. А что?

– Так, ничего.

Значит, не Муза потворствует мужу, а папа с мамой на стороне капризов сына, которого жаба давила отдавать деньги. Собственно, это не столь важно. Важно то, что Стаса из подозреваемых придется исключить, а не хочется. Не хочется, и все тут! А больше нет ни одного лица, у которого был бы мало-мальский мотив поиздеваться над Валентином. И куда теперь рулить? Конечно, в прокуратуру. Архип Лукич послушает рассказы о бесплодных поисках киллера, завалившего Листа, по намекам догадается, кто его заказал, хотя догадывается и без намеков. После окончания рабочего дня поедет домой, посмотрит телик… а дело Валентина через определенный срок ляжет на полку, если, конечно, Шляпа его не убьет. Тогда заведут новое уголовное дело, а Щукин пополнит личный список нераскрытым преступлением. Ну, что ж, вполне обычное явление в следственном процессе, переживать нечего. А раз незачем переживать, то пора расслабиться.

Архип Лукич, приняв решение расслабиться, заехал в кафе, выпил чашку кофе и съел бутерброд, думая, что, когда пойдет на пенсию, будет читать детективы и восторгаться умными сыскарями, которые щелкают преступления как семечки. Попутно постарается вычислять убийц, листая страницы, а не бегая как гончая. Чем не занятие?

Выйдя на улицу, он не торопился сесть в машину, покурил… А ведь остается еще одна версия… та, которая пока в версию не сформировалась. Во всяком случае, для очистки совести надо бы повидаться с Региной Аркадьевной. Кто знает, может, Щукин, мучаясь в будущем бездельем, начнет писать душещипательные истории? Хотя жанр протоколов весьма отличается от жанров литературы, вряд ли у Щукина получится переквалифицироваться. Ай, да все равно заняться нечем, поэтому вперед – к Регине Аркадьевне.

16

Тополь посреди двора вырос огромный, с раскидистой кроной и серо-серебристыми листьями. Интересно, каким он был, когда смертельно раненный Фрол Самойлов цеплялся за него? Напротив тополя подъезд дома номер семь по улице Тольятти. Щукин поднялся на допотопном лифте – двери в нем открывались вручную, а шахту лифта отделяла железная сетка. Позвонил. Не сразу, через довольно долгое время за дверью послышалась тяжелая поступь, затем неприветливое «кто?».

– Вы Регина Аркадьевна? – громко спросил Щукин.

– До сегодняшнего дня это была я.

– Вас беспокоят из прокуратуры. Мне необходимо с вами поговорить.

Щелкнули замки, образовалась щель, перекрытая цепочкой, и два суровых глаза уставились на Щукина с неприязнью. Он поднес к ним удостоверение:

– Меня зовут Архип Лукич Щукин, я следователь…

– Что надо? – перебила женщина грубо.

Нелюбезный прием его не смутил:

– Вы не могли бы меня впустить? Если у вас есть сомнения по поводу моей личности, то позвоните Валентину Самойлову, он прекрасно знаком со мной.

Пауза. Регина Аркадьевна раздумывала. Но, видно, имя Валентина явилось лучшей рекомендацией, и она наконец открыла дверь, впуская Архипа Лукича.

В темном коридоре он споткнулся об инвалидное кресло, извинился, проследовал в комнату. В однокомнатной «сталинке» не так давно сделали ремонт, отметил Щукин. Наверно, Валентин постарался. Регина Аркадьевна передвигалась, тяжело припадая на протез и опираясь на массивную палку. В комнате она уселась в кресло, предложила Щукину кресло напротив себя у низкого столика. Он некоторое время изучал ее.

Тучная, лицо мужиковатое и не старушечье, а ведь лет ей – дай бог каждому дожить до такого почтенного возраста. Одета Регина Аркадьевна опрятно, в свитер и брюки, волосы белые, до плеч, завивающиеся… Он припомнил спор бомжей и описание водителя, который ждал Шляпу у балки. Можно ее принять за мужчину? Запросто. Особенно в полумраке. Кажется, у бабули и транспорт есть… О нет! Регину Аркадьевну Валентин опекает, она что же, своего благодетеля решила до инфаркта довести? Абсурд.

– Слушаю вас, – прервала странная женщина паузу.

– Мне сказали, вы помните Фрола Самойлова…

– Да, я хорошо его знала, – не дослушав, сообщила она. Щукин заметил это, еще не переступив порог квартиры: у нее есть пренеприятная манера перебивать собеседника. – Пожалуй, лучше, чем все остальные. И что?

Почему в ее тоне послышался вызов? Вызов кому? Щукин недоумевал. И вообще, с первой фразы Регина Аркадьевна ощерилась, словно к ней пожаловал ее смертельный враг. Трудно ему будет с бабулькой.

– Мне бы хотелось узнать о нем и о его сыне Георгии.

– Столько лет прошло, и вдруг ко мне приходит следователь из прокуратуры, интересуется людьми, которых давно нет в живых. Не странно ли?

И снова тон, отсекающий всякое поползновение гражданина следователя на ее прошлое или на прошлое ее покойных друзей. Насколько приятно было общаться с бабушкой Дашей, настолько же неприятно вести диалог с бабушкой Региной. Не старушка – божий одуванчик, а бабка-ежка. К тому же и нога у нее костяная, то бишь протез. Так дело не пойдет, надо бы ее привести к взаимопониманию и консенсусу. А как? Шваркнуть по голове покушением на Валентина? В конце концов, она не родственница ему, с ударом не свалится, да и выглядит потрясающе крепкой.

– Уверяю вас, это не странно, – сказал он. – Фрола и Георгия убили одинаково, то есть семью пулями. Недавно стреляли в Валентина, и тоже было семь выстрелов. Правда, Валентина не убили, даже не ранили. Это может показаться странным, но стреляли мимо.

– В Валентина стреляли?!

Новость ее поразила. Лицо Регины Аркадьевны приобрело серый оттенок, дрожащими руками она взяла пачку сигарет с журнального столика, закурила. В ее-то возрасте курить… Не бережет бабка-ежка здоровье! Щукин участливо предложил:

– Вам принести воды?

– Не надо, – раздраженно отказалась она. – Проклятье висит над этой семьей. Несправедливое проклятье. Бедный мальчик.

– Но у проклятья есть исполнитель, он-то и стрелял. А мы разбираемся, кто вздумал покушаться на жизнь Валентина. Интерес к Фролу и Георгию не случаен, дело в том, что обоих уложили из одного пистолета системы «вальтер» образца тридцать восьмого года. В Валентина стреляли из того же пистолета, из которого убили его деда и отца.

– Пистолет один? – недоверчиво прищурилась Регина Аркадьевна. – Как это?

– Знаете, что такое баллистическая экспертиза?

– Молодой человек, я знаю побольше вашего, – презрительно бросила она. – У меня был единственный интерес – книги, газеты и журналы, я достаточно образованна. Так, вы говорите, стреляли из одного пистолета? Быть того не может!

– Но это так. Мы подняли дела, пули и гильзы идентичны.

– Спрашивайте, я отвечу на ваши вопросы, если сочту возможным, – заявила она. – Не хочу, чтобы и Валентин рано закончил свою жизнь.

– Кем вам приходился Фрол Самойлов?

– При чем здесь Фрол? Стреляли-то в Валентина.

Кажется, у бабки-ежки мозги атрофировались, раз не понимает прописных истин. Придется не раз ей вдалбливать, что…

– «Вальтеров» было выпущено тысячи, а стреляли из одного, понимаете? Из одного! И стреляли по мужчинам из одной семьи. Какая мысль напрашивается?

– Не знаю, что у вас там напрашивается, но после убийства Георгия прошло…

– Почти тридцать лет, – подсказал он, в свою очередь, перебив собеседницу.

– Вы ответили на все ваши вопросы, – грубо заявила бабка-ежка.

У Щукина желваки заходили от охватившего его неистовства: вот противная старуха! И тут же он принялся уговаривать себя быть терпимее. Бабка озлоблена на весь божий свет из-за увечья, наверняка провела жизнь в одиночестве, это для большинства людей сущий ад. Преодолевая раздражение, он объяснил:

– Мы сначала отмели версию мести, которая фигурировала в деле Фрола, а потом вернулись к ней. Как оказалось, живы люди, хорошо знавшие Фрола и Георгия. Например, вы. Почему не допустить, что жив его враг, который до сих пор не успокоился?

– Не мелите чепухи, – очень «тактично» фыркнула Регина Аркадьевна. Гостеприимная хозяйка, ничего не скажешь… Даже чаю не предложила! – Месть… Скажете тоже! Если предположить, что в Фрола Самойлова стрелял десятилетний ребенок, то ему сейчас должно быть… пятьдесят три. Элементарная логика подсказывает, что как минимум этому человеку должно было исполниться лет двадцать, когда он выстрелил в Фрола, так? Значит, сейчас ему будет больше шестидесяти. Миленький, вам не кажется, что в таком возрасте человек думает о своих болезнях, а не о мести?

Что ж, мозги у бабушки не рассохлись по причине старости, мыслит она вполне здраво, но говорить о Фроле Самойлове не хочет, что хорошо читается по ее поведению.

– И все же я прошу вас рассказать, что вам известно, вдруг это поможет Валентину. Кем вам приходился Фрол Самойлов?

Черт, вопрос прозвучал бестактно, но слово не воробей…

– Другом, – ощерилась бабка-ежка. – У вас другие сведения на этот счет?

– В общем-то… да, есть другие сведения.

– Спасибо за откровенность. К сожалению, большинство людей отличает низкая суть. Раз Фрол часто навещал меня, в их скудных мозгах рождалось одно: любовница. Огорчу вас, я не была его любовницей. Вас бы привлекла женщина с одной ногой?

– Не знаю, – замялся Щукин, не желая обидеть Регину Аркадьевну. – Если бы эта женщина была умна…

– Да бросьте чушь нести! – махнула она рукой, покривившись. – Здоровых людей калеки не интересуют. Да, Фрол относился ко мне очень трепетно. А я его любила. Но претендовать на него не могла по причине увечья, лишь была счастлива, что он навещал меня. Фрол был замечательный, умный, благородный, красивый мужчина. Жизнь моя сложилась так, что я очутилась буквально на улице, и на помощь мне пришел один человек – Фрол. Во время войны мы с мамой попали в белорусский партизанский отряд… Я была идейная с детства, с двенадцати лет меня использовали в качестве разведчицы – я добывала важные сведения, ведь ребенку легче пробраться в тыл. Меня уважали как взрослую. А знаете, как совершаются подвиги?

– Подвигов я не совершал, поэтому не знаю, – радуясь, что разговорил старушенцию, сказал Щукин.

– Я объясню, как сама понимаю. Если в человеке присутствуют авантюризм и страсть к опасностям, плюс к этому он воспринимает происходящее как игру с заведомо положительным концом, такой человек и способен на подвиг. Свои поступки подвигом он не считает, вообще об этом не думает, иначе задал бы себе вопрос: а что за сим последует – смерть, увечья, забвение… или наказание? Но тогда мы не ценили свою жизнь, воевали за Родину. А Родина потом отблагодарила… В сорок четвертом – мне исполнилось четырнадцать – я подорвалась на мине. Но самым страшным была не война, а то, что после нее. Когда пришлось ходить по инстанциям и доказывать, что ты имеешь право на пенсию и квартиру вне очереди как участник войны. Из партизанского отряда никого не осталось, кроме меня и мамы, все погибли, выходя из окружения. И доказать, что мы воевали в партизанском отряде, было невозможно, чиновники нас отфутболивали. Теперь, как только слышу слово «Родина», передо мной встает образ бездушного и тупого чиновника.

Она взяла вторую сигарету, прикурила от первой и продолжила:

– Поверил Фрол. Он перевернул архивы, нашел газету… К нам в отряд прилетал корреспондент из Москвы, фотографировал меня, написал о моих подвигах в газете. Фрол корреспондента тоже отыскал. А чиновники все равно не верили, у меня ведь не сохранилось никаких документов. Ответьте, что это за страсть – унижать и без того обделенных людей, которые заслужили хотя бы уважение и сострадание?

– Простите, я занимаюсь уголовными преступлениями, а не социальными проблемами. И что Фрол?

– Выиграл войну с чиновниками, помог получить пенсию. Когда переехал сюда, позвал меня. Мама к тому времени умерла, и он помог получить эту квартиру, опекал меня много лет, до тех роковых выстрелов. Понимаете, какой он был?

– Но почему он это делал?

– Я была похожа на одну женщину, – вдруг произнесла она с долей грусти. – Как две капли. На Лену.

Образ Елены Егоровны Огаревой никак не вязался с Региной Аркадьевной, поэтому Щукин уточнил:

– Огареву?

– Вам известно ее имя? – удивилась она.

– Да, о ней мне рассказала Дарья Ильинична.

– Дашка? Что могла рассказать эта деревенщина! – воскликнула она с негативным оттенком. – А она рассказывала, как приходила ко мне?

– Приходила? – поднял брови Щукин. – Нет, не рассказывала.

– Эти две сестрички, черт бы их взял, выпили из Фрола всю кровь. Почему-то обе решили, что его жизнь принадлежит им целиком и полностью!

– Значит, вы знали о нем больше, чем Дарья Ильинична?

– Разумеется. Фрол не верил в бога, но исповедовался мне. Ему пришлось через такое горнило пройти, врагу не пожелаешь. При всем при том он остался человеком с большой буквы, а не каждому это по силам.

– И все же хорошего человека убили, – вздохнул Щукин, тем самым давая понять старушке, что Самойлов-первый был не идеал.

– Вы разве не заметили, что часто уничтожают именно достойных людей? – глядя на Щукина, как на кретина, спросила Регина Аркадьевна. – Мразь многолика и живуча, под свои меркантильные интересы она подгребает окружающих, не считаясь с моралью. И не дай бог, чтобы повторилось такое время, когда мразь получает право безнаказанно порочить и уничтожать лучших представителей человечества.

Архип Лукич после столь резких высказываний задумался. Горнило, которое прошел Самойлов? Дарья Ильинична ничего об этом не говорила.

– Признаюсь, рассказ Дарьи Ильиничны мне показался не совсем полным, – попытался подольститься к собеседнице Щукин. Раз она не любит жену Фрола, почему бы не сыграть на этой слабости? Авось выяснится нечто неординарное. – Тем не менее она стояла на вашей позиции по отношению к Фролу, считая его порядочным человеком. А о каком горниле вы говорили? Честно скажу, я этого не понял из рассказа Дарьи Ильиничны.

– В тридцать седьмом его перевели в НКВД. Думаю, вам известно, что это такое. По сути, новое назначение Фрола было повышением, особым доверием к нему. А судили в НКВД и военных преступников, причем в основном их расстреливали, мало кому удалось после тяжких обвинений выжить. И вдруг арестовывают Огарева, ближайшего друга…

– Да-да, – подхватил Щукин, – я слышал, в то время ходили слухи, будто Фрол Самойлов расстрелял полковника Огарева.

Регина Аркадьевна закатила глаза к потолку и с нарочитым стоном вздохнула:

– О ничтожные люди! Эта старая ведьма Дашка наверняка наплела вам кучу маразма. – Она резко подалась корпусом к Щукину и четко, отделяя слово от слова, очень сильно напоминая натуральную Бабу-ягу, произнесла: – Она не знала истины. Истину знаю только я, но я унесу ее с собой в могилу. Это, простите, не моя тайна.

Щукин опешил. Вот те раз! А так покатилась беседа… без задушевности, но все же…

– А как же Валентин? – робко вымолвил он.

– Валентину не помогут душевные муки деда. Все это случилось еще до войны, и никакого отношения к убийству Фрола те события не имеют. А я так вообще не вижу связи между выстрелами тогда и выстрелами в Валентина.

– Простите, что перебиваю… По вашим словам выходит, вы подозреваете в убийстве Фрола конкретного человека?

– Не подозреваю, а всегда знала, кто его убил.

Щукин даже дернулся. Ничего себе! Почему же она не дала показания в свое время, если уверяет, что без памяти любила Фрола? Убийца-то должен быть наказан. Или у старушки другое мнение на этот счет?

– И кто же его убил? – осторожно спросил он.

– Ревность. Дикая, необузданная ревность. Вам по роду занятий должно быть хорошо знакомо это испепеляющее чувство. Впрочем, сейчас люди живут значительно проще: сошлись – разошлись. До смертоубийства у них дело доходит при дележе скарба.

– Значит, вы тоже считаете, что Фрола убила Василиса?

– При чем тут Василиса? Это Дашка вам сказала? – удивилась Регина Аркадьевна. Архип Лукич замер, глядя на нее в совершеннейшем недоумении. – Очень мило списать свое преступление на сестру.

– Фрола завалила… Дарья Ильинична?!

– Что за терминология – «завалила»? Убила. Она пришла в тот день ко мне, билась в истерике, оскорбляла. Я не оправдывалась перед фурией, хотя и пыталась что-то объяснить, но она все равно меня не слушала. Напоследок Дарья ударила меня моим собственным костылем и рассекла мне щеку, а потом выскочила в бешенстве. Именно в этот момент был убит Фрол, который приехал навестить меня. Кого же я должна считать убийцей?

– А вы видели, как она убивала?

– Нет, конечно. Я узнала обо всем минут сорок спустя.

– Почему же вы не дали показаний?

– А зачем? Если бы своими показаниями я вернула ему жизнь, не пожалела бы эту стерву. Но у нее рос сын, я не имела права оставить его круглым сиротой. Будь у меня две ноги, я бы взяла опекунство над Гошей, но я инвалид. Гоша – вторая причина, по которой я не стала давать показания против Дашки.

– Та-ак, – протянул Архип Лукич, мягко говоря, потрясенный. – А пистолет где она взяла?

– Наверное, у мужа. Думаю, Фрол хранил и трофейное оружие. Он воевал, дослужился до генерала, но уже в мирное время. Как видите, убийство не связывается с покушением на Валентина. Какая бы Дашка ни была, а стрелять в собственного сына не стала бы. Да и во внука тоже.

– Но кто тогда убил Георгия?

– Не знаю. Я приковыляла на похороны Гоши. Дашка меня не выгнала, даже обрадовалась. В порыве откровения поделилась, будто Гошу застрелила Василиса. Я не поверила, но в то же время подумала, что Василиса могла украсть пистолет у Дарьи, она же ненавидела сестру, Фрола, Гошу. Хватит об этом, мне неприятно вспоминать.

– А почему вы сейчас мне рассказали?

– Чтобы вы зря не тратили время. Ищите недругов и завистников Валентина, а не копайтесь в прошлом Фрола. Прошлое на то и прошлое, что в прошлом.

Она неоднозначно намекнула, что пора и честь знать.

По дороге домой Архип Лукич затосковал. Лучше бы не ездил он к зловредной Регине Аркадьевне, она только путаницу внесла. Нет, логика в ее рассуждениях есть, тем более что Дарья Ильинична действительно выбежала из дома сразу после выстрелов. К тому же милая бабушка Даша не сказала ему о своем визите к так называемой любовнице мужа и скрыла, что застала его умирающим. Зато как органично она наплела про сестру Василису, выставила ее кровожадной и мстительной. Получается очень нехорошая картина.

Учитывая эмоциональность Дарьи Ильиничны даже в преклонном возрасте, Архип Лукич живо представил ее в молодости и вынужден был признать: она могла застрелить мужа. Ревность, обида, оскорбление – это трудно переживаемые состояния. А тут только что произошло неприятное объяснение с якобы любовницей мужа. Наверняка и Регина Аркадьевна вела себя провокационно, то есть дерзила жене Фрола. Потому и получила костылем по лицу, после чего Дарья Ильинична вылетела из квартиры, боясь, что убьет калеку-любовницу. И вдруг навстречу идет муж, вравший, что проводит время на мальчишниках и рыбалке. Да, она вполне могла в состоянии аффекта всадить в него семь пуль, ведь убийца стрелял со стороны подъезда, наступая на Фрола. Затем она ринулась назад в подъезд, ужаснувшись содеянному, там пришла в себя и спустя несколько минут первоклассно разыграла убитую горем жену. Все сходится.

Но не стреляла же Дарья Ильинична в собственного сына, а затем во внука!

С другой стороны, невозможно допустить мысль, будто пистолет «вальтер» ходил по рукам и совершенно непонятным образом стрелял по одной фамилии! Это была одна рука, один почерк. А раз рука была одна, то существует человек, который имеет счет к этой фамилии. И у него есть сообщник. Сообщник…

17

На следующий день утром Архип Лукич, вдохновленный свежими идеями, поехал за Бациллой с Клюквой. Гена занимался мастерскими по ремонту автомобилей, поэтому с собой Щукин взял Вадика, который, заметив повышенный градус в настроении следователя, пристал к нему с расспросами:

– Бомжи зачем? Для опознания?

– В общем-то да. Хочу, чтобы они посмотрели кое на кого.

– На кого? Еще вчера у нас был один Стас, но у него алиби. Значит, вы хотите показать Бацилле и Клюкве другого человека? Вчера вы ездили к родителям Музы. Это кто-то из знакомых Музы? Колитесь, Архип Лукич.

– Ладно, раскалываюсь, – улыбнулся Щукин. – Я был вчера на даче Тригубов, но ничего интересного там не почерпнул, кроме того, что они подтвердили алиби сына. Как ни прискорбно, но Стаса следует исключить из подозреваемых. Ну, еще я понял, что папа с мамой недолюбливают Валентина из-за конфликта со Стасом. А вот потом я поехал к Регине Аркадьевне…

– Зачем?

– Понимаешь, я, как только упираюсь в стенку, возвращаюсь мыслями к деду Валентина – Фролу Самойлову. Можно приводить сколько угодно доводов, что некий недруг Валентина и, возможно, его жены Музы работал под убийцу Самойловых, то есть как-то узнал историю их семьи, но, по большому счету, эти доводы будут притянуты за уши. Хотя полностью я не исключаю и такой вариант. Вчера, получив подтверждение алиби Стаса, я снова вернулся мыслями к деду Валентина, потому и поехал к Регине Аркадьевне. Признаюсь, она меня огорошила. Старушка, как и бабушка Валентина, оказывается, знает, кто убил Фрола.

– Ничего себе! И кто его застрелил?

– По версии бабушки Регины, это сделала бабушка Даша. Не торопись смеяться, логика в ее рассуждениях есть, об этом позже. Регина Аркадьевна категорично отказалась говорить о Фроле, упомянула лишь, что тот прошел через какое-то там горнило, о чем не рассказывала Дарья Ильинична. Вела старуха себя так, будто я ее кровный враг. Но, Вадик, описание водителя Шляпы совпадает с внешностью Регины Аркадьевны. Она курит, волосы у нее вьющиеся и белые, до плеч, одета в свитер, у нее есть машина. Я хочу ясности: она или не она сидела в ту ночь в машине у балки, а потом буду разбираться.

В отделении они забрали бомжей с настоятельным требованием не привозить их обратно. Бацилла и Клюква – слегка приодетые и малость отмытые – залезли на заднее сиденье, как две обезьяны, впервые увидевшие автомобиль.

– Спофной фик! – заржал Бацилла, пружиня на сиденье.

– Что он сказал? – разворачивая машину, спросил Щукин.

– Говорит: сплошной шик! – взвизгнула Клюква и потребовала: – Начальник, покурить дай.

Архип Лукич отдал ей пачку насовсем, после таких пассажиров брать в руки ничего не хотелось. Несмотря на относительную «отмытость», ладони и пальцы у обоих были грязные, видно, грязь въелась в кожу навечно, да и запах лишь слегка уменьшился. Бацилла и Клюква с комфортом развалились, курили и громко переговаривались.

Привез их Архип Лукич к дому Регины Аркадьевны, выбрал удобное место, чтобы хорошо был виден подъезд, и только после этого позвонил Валентину:

– Как дела? Шляпа больше не приходил?

– Нет, Архип Лукич.

– У меня к вам дело. Не могли бы вы срочно вызвать Регину Аркадьевну?

– Как это – вызвать? Зачем?

– Мне надо на нее посмотреть. Она ведь выходит из дома?

– Конечно, выходит. А что я ей скажу?

– Пока ничего не говорите. Придумаете что-нибудь, когда она будет ехать к вам. Расскажите, например, как вас атакует неизвестный тип, спросите совета, что делать, в общем, поплачьтесь в жилетку. Ясно? Теперь звоните ей.

– Хорошо, попробую.

– Не «попробую», а сделайте так, чтобы она вышла из дома! – приказал Щукин. – Ну, будем ждать.

Ждали больше часа. Наконец в дверях подъезда показалась Регина Аркадьевна, заковыляла, опираясь на костыль, к гаражу…

– Клюква, Бацилла, – слегка повернул голову к свидетелям Архип Лукич, – посмотрите на эту женщину внимательно. Это она сидела в машине у балки?

– Пвохо видно, – сказал Бацилла, вытягивая шею.

– Ага, – согласилась с ним Клюква. – Начальник, подкати поближе.

– Поближе нельзя, – сказал Вадик, открывая дверцу. – Пошли, Бацилла, посмотришь на нее ближе. А ты сиди, позже я тебя выведу, – приказал он Клюкве, которая собралась было составить им компанию.

– Да ты что! – возмутилась она. – Думаешь, сбежим? Мне нравится у вас. Кормежка есть, тока выпить не наливают, а то б чистый рай был…

Вадик подобрался к гаражу, Бацилла, не заботясь об осторожности, заглянул в гараж, открыв беззубый рот.

– А ну, иди отсюда! – рявкнула на него Регина Аркадьевна. – Иди, иди, а то как врежу костылем!

Бацилла не стал дожидаться, когда сердитая бабка осуществит свою угрозу, живенько засеменил к машине Щукина. Вадик махнул Клюкве, мол, выходи, та ринулась к нему. В это время Регина Аркадьевна выехала на «Запорожце» с ручным управлением, тяжело вылезла из машины и сосредоточенно закрывала гараж. Клюква оказалась куда сообразительней своего гражданского мужа, подошла к ней со словами:

– Бабуль, скока времени?

– Без пятнадцати двенадцать, – взглянув на часы, ответила Регина Аркадьевна и залезла в «Запорожец».

Клюква аж наклонилась, чтобы получше ее разглядеть, когда Регина Аркадьевна отъезжала. Затем вернулась в машину, плюхнулась рядом с Бациллой, заявила:

– Не она. И вообще, то мужик был.

– Баба быва, – ввязался в спор Бацилла.

– Ну, а ты, Бацилла, узнал ее? – спросил Вадик.

– Баба не эта быва, – ответил тот. – Двугая.

Архип Лукич задумчиво сидел, подперев кулаком подбородок и глядя в лобовое окно. Что-то все версии сыплются, сыплются…

Бомжей определили в следующее отделение милиции, хотя их давно следовало отпустить. А тут еще одна неприятность – Гену забрали на дело Листа. Хоть Вадика оставили, и то хорошо. Правда, сейчас его Архип Лукич отпустил, так как не знал, чем загрузить парня.

– Баста, – сказал вслух Архип Лукич, находясь один в кабинете. – Надоели мне бабушки с дедушками. В конце концов, Валентина не укокошили, он жив и здоров. И вообще, ситуация абсурдная – мотивов нет, из улик одни пули и гильзы допотопного пистолета, подозреваемых тоже нет… кроме Стаса, у которого железное алиби.

И все же улики существенные, а Стас – скользкий тип. Как вспомнишь три убийства, одно покушение и равное количество выстрелов, произведенных из одного пистолета в разное время, так мысли и возвращаются к Фролу. Это как наваждение, мания. А Хижняк, убитый в шахтерском городе? Что значит его убийство? В голове сплошная каша.

– Извините, Архип Лукич, – просунула в дверь голову уборщица, – прибраться можно? Я уже везде убрала…

– Конечно, конечно, – поднялся он из-за стола.

По привычке перво-наперво закрыл сейф. Потом подумал, открыл и забрал папки Натана Ефимовича, решив еще раз просмотреть на досуге дома вместо книги.

Ужинать Архип Лукич не стал, принял душ, выпил на кухне кефира с булкой. Прихватив с собой яблоко, лег на диван и в обязательном порядке включил телевизор – пусть себе болтает. Зря все-таки ругают телевизор, это окно в большущий мир. Вы бывали на Багамах? И не раз! Включил телик – пожалуйста: и Багамы, и Канары, и какие хочешь другие экзотические страны. Наслаждайся, сколько душе угодно, а не нравится – переключи канал. Грызя яблоко, Архип Лукич посмотрел несколько минут передачу о каких-то совсем уж давних исторических событиях, но не заинтересовался славным прошлым, пощелкал пультом и отложил его.

Папку с делом Фрола он подержал в руках, раздумывая, открывать или не открывать. Да что он там узрит нового? Ведь изучил материалы вдоль и поперек! Положил рядом с собой. Дело Георгия Архип Лукич тоже просматривал, но не столь внимательно, как его отца, поэтому с нее и начал.

Материалы пестрили фамилиями в отличие от дела Фрола. Поначалу они-то и отпугнули Щукина, ибо было их великое множество. Наверное, весь завод опросили, на котором работал Георгий. Несколько свидетельских показаний Щукин внимательно прочитал, далее шел длинный список опрашиваемых без подробностей, только скупые данные о тех людях, которых опрашивали. Судя по предыдущим опросам, показания не отличались друг от друга. Все заверяли, что причину убийства не знают, врагов у Георгия не было, а споры по работе были. Потому Натан Ефимович и ограничился длинным списком фамилий, чтоб не писать одно и то же. Но это же не повод – спор в рабочем порядке, чтобы жестоко расстрелять Георгия Самойлова.

После скучных первых страниц для развлечения Архип Лукич стал читать список фамилий, поражаясь нелепости некоторых. Ну кто придумал фамилию Дураков? Наверняка этого товарища в детстве дразнили дураком. У Щукина была кличка Щука, это хоть не так обидно. А Несмыкайло? Тоже не подарок. Но это еще куда ни шло, а вот Срулев вообще звучит неприлично.

Архип Лукич отложил папку, взял увесистое дело Хижняка, которое не открывал ни разу. Фотографии желтые и выцвели, на них едва различалось распростертое на земле тело. Крупный план. Так, а что можно сказать о личности Хижняка, основываясь на внешности? Мертвые лица убитых практически одинаковы. Кстати, они отличаются от лиц людей, умерших своей смертью. У первых черты напряжены, у вторых они смягчаются. В общем, по лицу не определишь, каким он был. Однако не щуплым, по всей вероятности. Не голодал, судя по фигуре. Все.

Итак, Хижняк Демид Харитонович. С конца 1945-го по 1953 год работал на должности начальника в исправительном лагере. С 1953 года занял должность начальника участка. Характеристики – пять с плюсом, крылья прилепи – и получится безгрешный херувим. Убит поздним вечером в августе 1955 года семью пулями из пистолета «вальтер».

Свидетельские показания. Осанна, осанна и еще раз осанна ему же – Хижняку Демиду Харитоновичу. Архип Лукич дотянулся до телефона, набрал номер Натана Ефимовича и после приветствий начал:

– Я тут читаю ваш архив, в частности, дело Хижняка…

– Ага! – воскликнул радостно эксперт-архивариус. – Я так и знал, что вас заинтересуют мои папки. Ну и как, нашли что-нибудь любопытное?

– К сожалению, не нашел. Меня знаете что насторожило? Во всех показаниях одни хвалебные оды Хижняку. Кстати, то же самое в деле Георгия Самойлова. Так же не бывает, чтобы убили отличного парня, тем более что в те времена деньги не делили.

– Деньги всегда делили, только их количество тогда и сейчас разное. В советское время, например, делили должности, а это тоже деньги. К тому же должность давала доступ к государственным материальным ценностям, а уж как крали, не мне вам рассказывать. Так что вас не устраивает в моих записях?

– Свидетельские показания. В них нет и намека на мотив.

– Погодите минутку, приму стопочку, за это время постараюсь вспомнить детали. Я плохо помню, о чем вчера велась речь, а то, что было много лет назад, помню отлично.

Архип Лукич ждал, бестолково глядя на экран телевизора, где совершал свои подвиги отважный Джеймс Бонд. Наконец Натан Ефимович взял трубку:

– Алло, вы слушаете, Архип Лукич?

– И очень внимательно.

– Вы все опросы-допросы прочли?

– Нет, пока только четыре.

– А вы читайте вдумчиво. Да, все тогда хвалили Хижняка и клялись в вечной преданности ему, но, насколько я помню, роняли фразы, по которым можно составить нелестное мнение о Хижняке.

– И что это за мнение? – осведомился Щукин, чтобы не тратить попусту время.

– Читайте, читайте сами! Я не хочу вам навязывать свою точку зрения. Скажу лишь, что семь пуль он получил заслуженно, на мой взгляд, но тогда об этом никто не говорил. А знаете, почему? Потому что убить его мог каждый второй шахтер. Их, разумеется, допрашивали, но у всех было алиби и вроде бы не имелось достаточно веских мотивов.

– Спасибо и до свидания.

Архип Лукич увеличил звук телевизора, решив послать всех Хижняков – Самойловых к чертовой бабушке типа Регины Аркадьевны. Досмотрев до конца фильм, порадовался положительному концу и встал, почувствовав голод. Папка Хижняка упала на пол, так как, пока Щукин смотрел фильм, она лежала у него на животе. Архип Лукич перекусил, перечитывая те показания, которые уже читал. Хорошо хоть Натан Ефимович записывал только суть, а то в изобилии протокольных слов можно было утонуть. Ну, нашел пару фраз: мол, Хижняк был отличным руководителем – жестким и непримиримым, сурово боролся с преступной халатностью и безалаберностью, план требовал любой ценой. Так ведь от него тоже верхи требовали план, руководитель отвечал головой за невыполнение обязательств. Если и дальше написаны подобные «негативные» высказывания, то фигура Хижняка вырастет до уровня Джеймса Бонда угольной промышленности. А спать не хотелось…

Архип Лукич постелил постель, включил настольную лампу и принялся читать следующие листы. В шестом по счету протоколе он обнаружил еще одну фразу: «Иногда Хижняк был жестоким». Жесткость и жестокость – понятия разные. И еще: «Шахтер для Хижняка – все равно что скотина, которой он зря платит зарплату»…

Мало-помалу из потока положительных отзывов Архип Лукич выуживал то, что было наверняка сказано вскользь, но являлось более точной характеристикой Хижняка. Например, однажды шахтеры требовали заменить крепления. Архип Лукич плохо разбирался в горняцком деле, но понял, что крепления поддерживают своды над головой или верхние пласты в шахтах – что-то в этом роде. Так вот, Хижняк заставил людей лезть в забой, не заменив их, в результате чего произошла авария – порода обрушилась, погибли двадцать пять человек, а Демид Харитонович кричал о вредительстве. Аварий на участке случалось много, некоторые шахтеры намекали на прямую вину Хижняка, но намекали, а не говорили прямо. Один из свидетелей упомянул, что начальник загонял уголь налево, хотя подтверждения данные факты не получили. Как же, а то Хижняк дурак был, чтобы оставить следы. В те времена за воровство в тюрьму сажали даже начальников, это только в наши воры в почете. Ну, вот и составил Архип Лукич мнение о Хижняке: был он порядочной скотиной, которую государство обеспечивало неплохой зарплатой. Короче, с Хижняком ситуация ясна: он кого-то сильно обидел, тот не стерпел и убил зарвавшегося начальника, тщательно подготовив убийство.

И снова шел длинный, отпечатанный на машинке, перечень лиц, которых опрашивало следствие. Архип Лукич уставился на список, уже не выискивая заковыристые фамилии, а просто глядел в него, как в бездонную яму, откуда даже эхо не вырвется. Он, конечно, не надеялся, что, перечитав подробности об убийстве Хижняка, подпрыгнет вверх и закричит: «Эврика!» Читал скорее из любопытства, тем паче что большая часть досье осталась непрочитанной и сегодня уже не хотелось ничего читать…

И вдруг среди ровных строчек с порядковым номером он увидел…

Архип Лукич сел, поднес листок к глазам и еще раз прочитал имя, фамилию, год рождения… А вот это уже и правда эврика, а не случайное совпадение!

18

– Поехали, – скомандовал он Вадику. Когда тот упал на сиденье пассажира впереди, Архип Лукич сорвал машину с места и помчался по городу. – Я обнаружил кое-что любопытное в папке Натана Ефимовича. Нам это может помочь.

– Да? – не воодушевился Вадик. Сталкиваясь чуть ли не ежечасно с новой версией Щукина, которая вскоре благополучно рассыпалась, он был уверен в ошибке и на сей раз. Хижняк… Это ж когда было… – И что же вы нашли?

– Потом, Вадик, потом. Сейчас нам нужно заставить Регину Аркадьевну рассказать исповедь Фрола Самойлова. Она сама говорила, что Фрол ей исповедовался. Знаешь, я интуитивно копался в жизни этого человека… Нет, я неправильно выразился, меня подтолкнул Натан Ефимович, притащив свой архив. Эти папки притягивали к себе, а особенно дело Фрола Самойлова. Мы должны заставить бабушку Регину выложить все. Но учти, бабка противная до ужаса, упрямая и грубая.

– Понял. Дразнить ее не буду.

– Отлично, – подмигнул ему Щукин.

– Кто? – тем же нелюбезным тоном спросила Регина Аркадьевна.

– Это Щукин Архип Лукич, следователь… – Дверь открылась, но хозяйка не торопилась приглашать следователя и сопровождающего его молодого человека в квартиру. – Регина Аркадьевна, у нас к вам серьезный разговор, впустите, пожалуйста.

– Вы у меня уже были, мне нечего добавить, – отрезала она.

– Регина Аркадьевна, я вызову вас в прокуратуру, – припугнул ее Щукин. – За утаивание важных сведений…

– Не пугайте, – поморщилась старуха. – Я никого не боюсь.

– Вы хотите, чтобы Валентина убили? – нашел он последний аргумент.

– Да бог с вами!

– А у меня впечатление, что вам наплевать на него. Интересно, почему? Сейчас жизнь Валентина в ваших руках, поймите это.

Первую победу Архип Лукич одержал – она впустила их. Регина Аркадьевна уселась в кресло, где сидела в прошлый раз, Щукин тоже сел на прежнее место, а Вадик взял стул и поставил его рядом со следователем.

– Не понимаю, как я могу отвести от Валентина…

– Рассказать исповедь Фрола Самойлова, – перебил ее Щукин, переняв у нее подобный метод общения.

– Этот вопрос мы обсуждали прошлый раз.

– Регина Аркадьевна, мы не уйдем отсюда, пока не услышим все, что вы знаете об этом человеке. Что его тяготило, какое горнило, как вы выразились, он прошел, что было с полковником Огаревым на самом деле? Расстрелял Фрол его или нет?

– Я поклялась ни одному…

– Фрола нет. И сына его нет. А внук жив. Пока жив. Но у меня нет уверенности, что он останется жив.

– Вы пугаете меня, – заерзала в кресле старушка.

– Это данность. Но чтобы мы вычислили человека, стрелявшего в Валентина, нам необходимо знать о Фроле Самойлове все. У меня возникли новые подозрения, но я не определился в причинах. Помогите мне и Валентину.

Регина Аркадьевна нервно закурила, опустив глаза. По ее напряженной фигуре Щукин определил, что она колеблется, но уже стоит на позициях капитуляции. А он все сказал и теперь ждал.

– Хорошо, – тихо выговорила Регина Аркадьевна, словно опасалась невидимого присутствия Фрола Самойлова. – Я расскажу то, чего не рассказывала ни его сыну, ни его внуку. Я поклялась Фролу, что ни один человек на свете не узнает правды о нем. Но, думаю, если бы он знал, что его внуку грозит опасность, разрешил бы мне рассказать. Не знаю, поможет ли это и поймете ли вы…

– Я попытаюсь, – мягко заверил Щукин, помня, что во время прошлой беседы каждое его слово вызывало у бабки агрессию.

– Вы занимаетесь преступлениями и преступниками, так? – сменила она тихий тон на решительный.

– Несомненно.

– Тогда назовите причины преступлений.

– Ну… – хохотнул Щукин, поражаясь неосведомленности Регины Аркадьевны, которая уверяла, что знает все на свете. – В основном преступления совершаются из-за денег. Это грабеж, воровство, убийства с целью ограбления. Вторая причина – передел сфер влияния, в основе все равно деньги. Распространено данное явление среди бандюг. Конечно, имеют место и ревность, месть, пьяные разборки. Это преступления на бытовой почве. Пожалуй, все.

– Вы, Архип Лукич, забыли еще одну категорию преступников – маньяков, – подсказал Вадик.

– Я почему спросила? – ехидно усмехнулась Регина Аркадьевна, вернувшись к своему обычному состоянию бабки-ежки. – Потому что знала: вы не назовете как минимум еще две причины. Видите ли, то, о чем вы говорили, присуще нормальному обществу. Пусть не совсем здоровому, но нормальному. Во все века грабили, убивали из-за денег, делили огороды или, как выразились вы, сферы влияния. А как вам нравится такая причина: страх? И еще – просто так? А такой вид преступления, как донос?

– Донос – не преступление, а подлость, – позволил себе возразить Щукин, ибо бабуля в своих выкладках была до неприличия категорична.

– При помощи доноса можно было расквитаться с обидчиком, уничтожить его физически, а это преступление. Поймите, я добиваюсь, чтобы вы не воспринимали мой рассказ однозначно, потому что сначала необходимо вникнуть в то время, а оно было больным. Изначально история Фрола началась с преступления, которому нет определения ни в одном кодексе, кроме Библии, но привело оно ко многим другим преступлениям, а разгребать пришлось Фролу. Одному! Как-то я была одержима идеей написать его историю, думаю, получился бы натуральный детектив, но у меня не вышло. Что ж, если мой рассказ вам поможет найти негодяя, стрелявшего в Валентина, хотя я в этом сомневаюсь, слушайте. Когда арестовали Огарева, а это случилось в тридцать восьмом году, Фрол попал в цейтнот. Дружба с предателем могла и его привести в камеру, а потом к расстрелу, но он обязан был сохранить свою жизнь…

Регина Аркадьевна закурила следующую сигарету. Закурили и Щукин с Вадиком, наблюдая, как внутри ее происходит «откат на несколько десятилетий назад». Мысленно она унеслась далеко, это стало видно по ее глазам. Затем Регина Аркадьевна заговорила медленно, вдумчиво:

– Ну, раз Фрола и после смерти не оставляют в покое, начну с того, что ему ставили в вину со смерти полковника Огарева. Говорите, расстрелял? Все было гораздо сложнее, чем вам представляется. Полковник Огарев был арестован как военный преступник.

…Лязгнули замки, будто клацнули железные зубы в пасти неведомого зверя. Заскрежетала дверь, туго поворачиваясь на петлях.

Полковник Огарев не повернулся на звуки. Держа руки за спиной, он смотрел в небо – небо за железными прутьями, которые снаружи почти наглухо забиты досками. Но в маленький просвет меж досками был виден кусочек неба. Оно было тихим, черным, без звезд, значит, в тучах. Тучи сгустились и над Огаревым, тяжелые, беспросветные. Собственно, в том, что он арестант, была закономерность. Ему оставалось лишь удивляться собственной недальновидности и наивности. Георгий Денисович дожил до зрелого возраста и наконец понял аксиому, о которой раньше не думал: за все наступает расплата. Теперь лучшее позади, впереди неизбежность. А неизбежность – смерть. Принять ее следовало достойно, хотя в сорок два года страстно хочется жить. Полковник Огарев готовился к смерти, потому отключил все чувства, настроился на вселенский покой, так как там, за чертой жизни, его ждала вечность, и принять покаявшуюся душу она должна с радостью.

Спиной Георгий Денисович ощутил, как кто-то вошел. Содержали его в отдельной камере, на допрос водили под конвоем из трех человек, тогда как остальных заключенных часто сопровождал всего один. Огарев сам никого не видел – к дверям строго запрещалось подходить без особого разрешения. Более того, в камере арестант обязан был находиться в поле видимости сквозь небольшое окошко на двери, когда в него смотрят тюремщики. Георгий Денисович научился различать количество людей в коридоре по шагам. А его постоянно сопровождали двое-трое. Как-никак он полковник, хотя чины и ранги больше не имели значения, но Огарева, кадрового офицера, кажется, боялись даже в том незавидном положении, в котором он находился.

– Полковник Огарев, на допрос! – оглушил его командой Фрол.

Георгий Денисович застегнул китель на все пуговицы по привычке, выработанной с детства, только после этого повернулся. Глаза двух друзей, деливших когда-то котелок каши, встретились. Полковник Огарев помнил Фрола мальчишкой, шатающимся от голода. Он подобрал его в деревне, худо-бедно откормил, ведь красноармейцам в годину Гражданской войны не всегда удавалось поесть досыта. А потом посадил юнца на лошадь, выдал ему «наган» и саблю, и Фрол стал доблестным бойцом. Прошло много лет, и теперь они по разные стороны одной двери: Фрол – начальник конвоя, добровольно взявший на себя эту обязанность; Георгий Денисович – узник, особо опасный преступник, враг. Как горько звучит – враг.

Длинный, слабо освещенный коридор подвала преодолевали молча. Впереди шел конвоир с винтовкой, за ним Огарев, потом, чуть отставая от него, Самойлов, и сзади шел второй конвоир. Огарев знал, что за дверьми с засовами и висячими замками, какие вешали в деревнях на амбары, притаились узники. Они считают сейчас по звукам цокота подковок на сапогах, сколько идет конвоя. Потом вычислят, кого повели. И будут гадать – куда повели Огарева. Улучив момент на повороте перед лестницей, ведущей наверх, когда первый конвоир на несколько шагов ушел вперед, а второй отстал, Огарев спросил скорым шепотом, чуть повернув голову в сторону Фрола:

– Как Лена и дети?

– Трудно им, – в тон ответил тот.

– Прошу тебя, не бросай их…

Все, линия выровнялась, конвоиры не должны услышать ни звука.

Тем временем Фрол думал: как переменчива судьба. Еще недавно Огареву в рот заглядывали, а теперь те, кто ловил каждое его слово, смотрят свысока и не скрывают злорадных ухмылок. Полковник полностью в их руках, одним росчерком пера они могут перечеркнуть его жизнь. И это не война! Нет, это война тупости и заурядности, чванства и карьеризма с достоинством, профессионализмом, бескорыстием. Почему же первые выигрывают? Почему вторые оказались беспомощными и слабыми? Фрол не понимал. Он вообще потерялся. В событиях последних лет видел предательство тех, кто сегодня допрашивает полковника, но окончательно глаза у него открылись лишь после ареста Огарева. Георгия Денисовича не пытали, не били, но на «конвейер» ставили, заставляя по семь суток не спать, не давали еды и воды. Менялись следователи, а он оставался в кабинете до тех пор, пока не впадал в бредовое состояние и не терял сознание. Ему задавали глупейшие вопросы, цель которых – раздавить морально. Тем не менее Огарев недолго обдумывал ответы, отвечал хладнокровно, не подписывал сфальсифицированные документы, не называл имен. В его стойкости была сила, в его силе – слабость. Он ничего не мог противопоставить своим мучителям, не мог защититься, догадываясь, что участь его предрешена.

После допроса Фрол проводил его назад тем же путем. Перекинуться хотя бы двумя фразами не удалось – слишком близко шли конвоиры…

– Вы много курите, – сказал Щукин во время паузы, когда Регина Аркадьевна сунула в рот следующую сигарету.

– Бросьте, бросьте, – отмахнулась старуха, прикуривая от зажигалки. – Мне семьдесят четыре, и, как видите, я не разваливаюсь. Да и незачем мне продлевать жизнь. Слушайте молча. Почти каждый день после ареста Огарева Фрол навещал его жену и детей. Каждый раз она встречала его вопросом – как он? Фрол бодрым голосом говорил, что у Георгия Денисовича есть все необходимое, он содержится в хороших условиях, скоро недоразумение выяснится и полковника отпустят.

…Верила она? В печальных глазах Елены Егоровны притаилась паника, готовая перерасти в ужас. И все же она надеялась, совсем немного. А Фрол поддерживал в ней надежду, потому что надеялся сам. Прошли все сроки, а приговор не выносили, значит, она была, надежда…

В тот вечер после очередного допроса Самойлов заглянул к Елене Егоровне, но на сакраментальный вопрос «Как он?» промолчал. Он промолчал, так как именно сегодня слышал бегло брошенную фразу: «Может, хватит? Пора с ним кончать». Это еще не окончательное решение, это только перспектива. Ужасающая перспектива, обрубившая надежду.

Фрол опустился в кресло и замер. Подлетели мальчики:

– Дядя Фрол! Папа скоро вернется?

– Скоро, – кивнул он. – Елена Егоровна, поиграйте.

Лена, беспокойно поглядывая на гостя, которого всегда ждала с нетерпением, заиграла. Он не разбирался в музыке, но любил гармонию извлекаемых из фортепьяно звуков, которым давала жизнь Лена. Он любил смотреть на нее во время игры, следить за уверенностью пальцев, за сосредоточенным на музыке лицом. Огарев ее называл Еленой Прекрасной. Елена Егоровна действительно прекрасна, особенно характером. Фрол никогда не слышал, чтобы она повысила голос или была чем-нибудь недовольна, а трудностей ей пришлось испытать немало. Поначалу ему было неловко за свои манеры, но Лена не замечала неуклюжести Фрола. Он привязался к этой семье, да больше-то у него никого и не было. Как подготовить Лену к чудовищной неизбежности? И еще его мучил вопрос: кто подставил Огарева? Наверняка кто-то из своих, кого полковник не жаловал. Наверняка неосторожные высказывания Георгия Денисовича были истолкованы превратно. Как бы он хотел отыскать эту гниду и спросить: «Что ты чувствуешь, ты доволен, что тебе по ночам снится?»

Лена оборвала на середине музыкальную фразу:

– Никита, поиграй нам «Октябрь» Чайковского. – Уступив место у инструмента сыну, она пересела к Фролу поближе. Когда сын нестройно заиграл, спросила: – Что, так плохо?

– Да нет, просто я устал, – и поднялся. – Пойду.

Кто написал донос? По дороге домой Фрол в уме перечислял сослуживцев полковника, которых отлично знал. И что написал доносчик? Сведения хранились в строгой секретности, значит, Фролу тоже не доверяли. Что последует за недоверием? Арест? Не страх сковывал Фрола, а бессилие что-либо сделать. Бессилие и одиночество. Он остался один в мире, который сошел с ума. Он остался наедине с тягостными мыслями, растерянностью, непониманием. Его состояние губительно сказывалось на вере в идеалы. Фрол часто задавал себе вопрос: за что они с Огаревым воевали в Гражданскую?

Он открыл ключом свою дверь, полагая, что в квартире никого нет, и замер на пороге. Василиса елозила тряпкой по полу, подоткнув подол юбки до самых бедер.

– Ой, Фрол Пахомыч… – улыбнулась она. – Я тут скоро…

Он уже не раз заставал ее в своей квартире вместо сестры. Ну, может, им так удобней. Платит-то он исправно, и какая разница, кто уберет и приготовит? Но сегодня домой вернулся совсем поздно, а Василиса снова здесь. Значения он этому не придал, тем временем она метнулась к нему, бросила мокрую тряпку к ногам, сама присела рядом:

– Вытирайте и проходите.

Вытирая сапоги о тряпку, Фрол рассматривал Василису, будто первый раз видел. Впрочем, в таком виде действительно первый. С плеча соскользнула нательная рубашка, открыв половину груди, а Василиса будто этого и не замечала. Она хороша, кожа белая, тело налитое.

– Где Даша? – задал он дежурный вопрос, отвлекаясь от прелестей Василисы.

– Приболела, – ответила та, провожая его на кухню. – Я тут поесть состряпала… Будете?

Фрол повесил шинель, поправил гимнастерку, после этого полез в шкаф. Последние дни он выпивал по вечерам стакан водки, чтобы заснуть и ни о чем не думать. Налил водки половину граненого стакана, сел и уставился на дно. На дне плавало зернышко пшена, одиноко покачивалось, когда Фрол наклонял стакан то в одну, то в другую сторону. Почему все не так, как виделось и мечталось? Фрол ощущал себя зернышком, брошенным в колодец на погибель.

Василиса поставила перед ним тарелку с едой, он выпил водку, посмотрел в стакан – зернышко пшена прилипло к стенке. Нет, не выбраться ему из колодца. Он не стал есть, а занюхал водку кулаком и поднял глаза на суетившуюся Василису. Нательная рубашка истончилась, сквозь ткань просвечивала грудь с розовыми сосками… и шея у нее гладкая… Фрол тряхнул головой, погрузился в невеселые думы о полковнике Огареве и о себе: ему-то как быть?

Вдруг раздался грохот упавшего ведра, Фрол кинулся в прихожую. Василиса, видимо споткнувшись о ведро, упала, вода разлилась по полу. Он помог ей подняться.

– Ничего, Фрол Пахомыч, – сконфуженно лепетала она, морщась от боли. – Маленько ушиблась. Забыла ведро…

Сконфузилась, а тело ее так и льнуло к Фролу, горячее, плотное, упругое. Бессознательно руки Фрола притянули девушку к себе, гладили по спине, обнаженному плечу, сжали грудь. Василиса окончательно смутилась:

– Ой, да что ж это вы…

От смущения прикрыла глаза длинными ресницами, зарделась, часто задышала и не отстранилась, не сбросила его руки, продолжавшие сжимать тело. Когда Фрол впился ей в губы, Василиса обмякла, и это был знак, что она не против. Не против? Да это же она соблазняла его, оголившись, насколько позволяла нескромность, только он не догадывался раньше. Фрол подхватил ее на руки, отнес в комнату и кинул на диван, обтянутый кожей, с высокой спинкой. И не имело значения ее кудахтанье:

– Да как же это… Фрол Пахомыч, да что же вы… нельзя так-то…

– Еще скажи, что папаша тебя заругает, – снимая с себя одежду, проворчал он.

– Я сама над собой хозяйка, – сказала она. – Иди ко мне… Фрол…

С тех пор она часто оставалась ночевать у него. Василиса была ласкова, услужлива, в постели безудержна. Он уж подумывал: а не взять ли ее за себя? Но именно услужливость, переходившая в заискивание, не нравилась Фролу, ему виделась за ней неискренность. Ну, еще она была немножко глупа, но это не столь уж большой недостаток. Однако иногда Василиса раздражала его и назойливостью. Двух людей, живущих вместе, связывают не только общее одеяло, но и доверие, понимание. Ему нужна была не просто женщина, а друг. Получив Василису, Фрол не посмел бы довериться ей, поделиться сокровенным и, возможно, получить совет. Ну, хоть как-то излить душу. В общем, расслабиться он нигде не мог, даже дома.

19

– Молодой человек, сходите-ка на кухню и поставьте чайник на огонь, все равно торчите здесь без толку, – «вежливо» обратилась Регина Аркадьевна к Вадику. Тот, украдкой посмеиваясь, поплелся выполнять поручение, задержался на кухне. – И не стойте над плитой, как шаман, чайник у меня со свистком. Потом заварите чай.

Вадик вернулся, скромно сел на свое место. Архип Лукич не сводил глаз с Регины Аркадьевны, а она не торопилась продолжить рассказ, курила.

– Я понимаю, вам нелегко выкладывать посторонним людям тайны, которые Фрол доверил в порыве откровенности, – осторожно сказал он, чтобы не спугнуть старушку. Ему тоже нужна была ее откровенность.

– Да я не о том думаю, – проговорила она с досадой. – Я выбираю главное, чтобы не торчать на второстепенных вещах…

– О нет, нет! – робко запротестовал Щукин. – Нам желательны подробности, а главное мы отберем сами.

– Этот мальчик, он тоже следователь? – указала она подбородком на Вадика, который, кажется, раздражал ее своим присутствием.

– Не совсем, – ответил Архип Лукич. – Он оперуполномоченный, мой помощник.

– Такой молоденький? – удивилась она. – Ну, раз с подробностями, то слушайте. Но мой рассказ займет много времени.

– Не отвлекайтесь, – попросил Щукин.

– Наступил день, когда от Фрола потребовался решительный поступок. Что, по-вашему, поступок? – спросила она Щукина, словно экзаменовала, и, как обычно, ответила сама: – Поступок – это когда делаешь что-то вопреки. Вопреки установкам, вопреки здравому смыслу, вопреки общественному мнению, а оно часто расходится с моралью, хотя на нее же опирается, но на мнимую, лживую мораль. За поступок платили дорого – жизнью. Фрол находился один, когда в дверь постучали.

…Не без удивления он уставился на промокшего управдома, который заговорил на старинный манер, будто барина потревожил:

– Прошу покорнейше меня простить… Я только хотел сказать, что там… Огарева с пацанами… выселили их.

– Где они? – кинулся надевать сапоги Фрол.

– Во дворе сидят. Может, их перевезть куда, а? Только куда? Вы скажите, Фрол Пахомыч, я все сделаю… не беспокойтесь.

Холодный дождь конца октября хлестал по земле и по крышам, Фрол почти мгновенно промок. Лену и мальчишек он увидел сразу, лишь вбежал во двор, а уже порядком стемнело. Он окинул скорым взором окна домов, окружавших двор, – ни в одном не горел свет. Едва удержался, чтобы не закричать тем, кто притаился за стеклами, находился в тепле и темноте: «Вы что, с ума все сошли? Думаете, отсидитесь в темных комнатах?» Да одними криками никого не пронять, все надеются: их не коснется. И не верилось, что кто-то из этих людей был когда-то храбрым воином, не боялся смерти, а ведь такие наверняка были. И что сейчас? Доносы, клевета… Фрол отер воду с лица, но оно тут же снова стало мокрым.

– Идемте, – сказал он, приблизившись к Лене.

– Куда? – не поднимая глаз, спросила она.

– Ко мне.

– Я не могу этого сделать, вы пропадете с нами. Фрол, зачем вы мне лгали? Скажите хотя бы: Георгий жив?

В ее фигуре читалась обреченность, вместе с тем лицо выражало смирение, а глаза она не поднимала, потому что стыдилась. Кого, Фрола? Или людей, следивших за ней из темных окон? Фрол не стал задумываться о том, чего стыдилась Лена, успокоил ее:

– Жив. Я не обманывал вас… Идемте, мальчики простудятся.

Лена еще ниже опустила голову, понимая, какую ответственность брал на себя Фрол. Ей с детьми определили место в канаве, она не имела права тянуть туда Фрола. Лена не знала, куда пойти, чтобы укрыться от сверливших ее глаз, ждущих, когда она сломается и как это произойдет. Она уже ничего не хотела, не чувствовала холода и дождя, не видела смысла жить дальше, но и о смерти не думала. Просто очутилась в пустоте. Будто угадав ее настроение, Фрол взял Лену за плечи, поднял и жестко бросил в лицо:

– Не смейте ломаться. Вы должны жить, так хочет Георгий Денисович. – Подхватив фибровые чемоданы, скомандовал ребятам: – Никитка, Дениска, за мной!

А что ей оставалось делать, как не понуро последовать за ним? Она приняла помощь Фрола, надеясь, что это временно, всего лишь до завтра. Ей необходимо было осмыслить настоящее и подумать о сыновьях, необходимо было где-то переночевать.

Дома Фрол согрел чайник, напоил мальчишек чаем, растер их водкой, ведь они изрядно промокли, и уложил спать на одной кровати, Лене определил диван во второй комнате. Отправляясь туда, она спросила:

– Где же вы будете спать? Мы с мальчиками можем разместиться в одной комнате.

– У меня только кровать и диван. На кровати и ребятам тесно, а с матерью им спать нельзя. Я к походной жизни привык, поживу на кухне. Идите отдыхать, Елена Егоровна.

– Что будет с Георгием? Я хочу знать правду.

Фрол неопределенно пожал плечами, обнадеживать уже не было смысла.

А на следующий же день его вызвал начальник управления НКВД. Фрол не знал, какими были начальники до революции, но откуда взялись эти… оставалось только развести руками. Редко встречались среди начальников люди умные и образованные, в основном ум заменяла преданность партии, а образованность – былые заслуги и ненависть к мировому империализму. Основу начальствующего класса составляли проныры, прячущиеся за фанатизмом, которых отличали редкая жестокость, цинизм, демагогия. Карательной политике партии нужны были люди именно такого склада, и расплодилось их – дальше некуда.

Щуплому Якову Евсеевичу было тридцать восемь лет, но походил он на подростка. Круглые очки так и вовсе придавали ему вид недотепы и мозгляка, однако первое впечатление при знакомстве с ним вскоре сменялось безотчетным ужасом. Стоило Якову Евсеевичу заговорить, сразу приходило понимание, что перед тобой крепкий сук, а не надломленная ветка. Говорил он медленно, почти без интонаций, говорил так, будто жить ему наскучило давным-давно. Впрочем, так и было. Чахоточная болезнь понемногу истощала его, и несмотря на то что харкал уже кровью, он курил махорку, любил водку и баб. По воле судьбы Яков Евсеевич постоянно встречался на пути Фрола и Огарева еще с Гражданской войны. Яков редко брал оружие в руки, лишь в случаях, когда каждый боец был на счету, да и то по приказу командиров, сам в бой не рвался. Его называли комиссаром. Комиссар – это мозг, а мозг должен находиться в недосягаемости от противника, убеждал всех Яков. Правда, тогда юный Фрол не понимал, для чего в эскадроне комиссар. Ему казалось, он только мешает, ведет негласный надзор за командованием и бойцами. А зачем?

Сгорбленного Якова Евсеевича Фрол сразу не заметил за массивным старинным столом. Но вот сверкнули очки – он поднял голову, тонкие и бледные губы разошлись в оскале, холодный голос мертвеца непроизвольно пронизал холодом от кончиков пальцев до кончиков волос:

– Говорят, ты взял к себе жену Огарева.

Фрол к этой теме подготовился:

– Так я давно его бабу приметил. Она все не давалась, а тут выселили ее. Ну, я и взял к себе… деваться-то ей некуда.

– И как, далась?

– Я пока не настаивал, напугана она. Так никуда не денется.

Яков Евсеевич расхохотался, хохот перешел в надрывный кашель. Прикрыв рот грязным платком, он, сплевывая в него, протрещал:

– Это по-нашему, по-пролетарски. Время контры миновало, мы беспощадно добьем ее. И отберем у нее все, что по праву принадлежит победителю. А мы с тобой, Фрол, победители. Понравилась, говоришь? Бери свою законную контрибуцию. Но гляди, чтобы Огарева контрой не оказалась. Ступай.

В общем, на первый взгляд это был ничтожный повод, чтобы вызывать Фрола, перекинуться несколькими фразами можно было на ходу где-нибудь в коридоре, но он вызвал его. Самойлов всеми нервами почуял: это начало «проверки». Яков Евсеевич был прекрасно осведомлен о дружбе Огарева и Самойлова, неоднократно бывал в доме полковника. Поверил ли он Фролу? Следовало предусмотреть ходы начальника и не дать сбоя, ведь судьба Лены и мальчиков зависела теперь от Фрола.

А тут Василиса донимала его ревностью. Если до этого он раздумывал, жениться на ней или не жениться, то своими приставаниями и нежеланием вникнуть в проблему она приблизила конец их отношений. Поначалу он пытался объяснить ей положение вещей: дескать, нельзя бросать семью друга, но она слышать ничего не хотела. Ее худенький умишко понимал однозначно: Фрол присмотрел жену Огарева, намеренно подстроил, чтобы убрать полковника с дороги и спать с его женой.

– Дура, – коротко бросил Фрол и поспешил уйти.

– Обиды не прощу, – кинула она ему в спину. – Изведу ее! И тебя!

Глупая баба, но ее угрозы запали в душу. Пустит Василиса сплетню – не отмоешься. Беспокоил его не людской суд, а Лена. Как она к этому отнесется? К несчастью, люди чаще верят сплетням. Фрол лишь уповал на благоразумие Елены, поэтому отбросил мысли о Василисе и связанные с ней возможные неприятности. Да и не до того ему было. Задавшись целью выяснить, кто написал донос на Огарева, Фрол использовал всякую возможность, не считаясь с опасностью. Низвергнуть Огарева, талантливого и умного военачальника, значит, продвинуться по карьерной лестнице. Он перебирал в памяти тех, кто получил повышение по службе за последнее время, и остановился на двоих, которые недолюбливали требовательного и принципиального Огарева. Следовательно, Фрола недолюбливали тоже. Вот и вывод: на очереди получения клейма «враг» – он…

– Не знал Фрол, что приготовил для него Яков Евсеевич, – после небольшой паузы сказала Регина Аркадьевна. Каждый эпизод у нее заканчивался паузой, она брала сигарету, разминала ее, потом прикуривала и продолжала. Точно так же поступила и на этот раз. – Он действовал осторожно, осмотрительно, собственно, по-другому и нельзя было. Но Яков Евсеевич был уникальным человеком, хотя и не единственным в своем роде. Как ни прикидывался Фрол его верным соратником, Яков чуял в нем противоборствующую сторону, не принимающую его позиций. Тайком Фрол отсылал письма генералам с просьбой принять участие в судьбе полковника Огарева. Да только головы тех генералов летели, как спелые яблоки с веток. Ответов, сами понимаете, он не получал, помощи тоже, а волосок, на котором держалась жизнь Огарева, становился все тоньше. И когда Яков Евсеевич придумал иезуитский ход, Фрол решился на отчаянный поступок. Но полковник приказал ему – слышите, приказал (!), – чтобы он оставил все как есть, иначе Фрол погубит себя.

– Простите, что перебиваю, – заговорил Щукин, – но порядочный человек по идее должен следовать своим принципам…

– Рассуждаете как обыватель, – фыркнула она. – Должен… Ха! Легко говорить, кто и что должен, когда на карту не поставлена ваша жизнь. Лично вы часто следовали принципам? Не надо, не отвечайте. Будете врать, я сразу замечу и рассержусь. Современные люди не слишком-то следуют принципам, а ведь им сегодня не грозит позорная смерть у стенки. И вообще, либо вы меня слушаете, либо катитесь к черту.

– Молчу, – поднял вверх руки Щукин. Ну и старуха!

…Однажды Яков Евсеевич организовал попойку. Чекисты пили часто и много. Особенно долгие попойки устраивались после казней. Неприятная штука – расстрел. Он просто требовал залить душу спиртным до бесчувствия. А все почему? Видно, внутри точил червь сомнения, что совершают чекисты, получившие бесспорное право казнить или отправлять в лагеря по своему усмотрению, тяжкий грех, который не смыть высокопарными словами о долге.

Ни один из сослуживцев Фрола Самойлова лично не казнил. Работа эта грязная, мараться офицеры не желали, только зачитывали приговор и отдавали приказ к исполнению в тех случаях, когда начальник устраивал видимость законности. Фрол вообще не участвовал в акциях по уничтожению врагов рабочего класса, лишь водил на допросы «особо важных заключенных», иногда, когда следователи уставали истязать заключенных, ему поручалось «держать врагов в бодрствовании», то есть вести монотонный допрос и не давать спать на «конвейере».

А вот Яков Евсеевич, бывало, проявлял инициативу, доказывая нетерпимость к предателям: брал пистолет и стрелял в затылок приговоренному. Именно в затылок, не выносил Яков глаз приговоренных. Но после казни он обязательно напивался. Он установил свои порядки в управлении, не считаясь с директивами сверху. И – о странность человеческой природы! – доносов на него не писалось. Видно, не знали, куда писать, выше-то в городе никого не было, а написать в центр не решались.

В последнее время – после ареста Огарева – Яков Евсеевич проявлял благосклонность к Фролу, приглашал на попойки, заводил разговоры по душам. Трудно было представить, что в этом сжигаемом болезнью, убогом человеке вообще имелась душа. Ан нет, черная, истерзанная чахоткой и новыми социалистическими предрассудками, но она была. Самойлов держал ухо востро, прикидываясь простаком, а сам гадал, чего это начальник так подобрел к нему.

На ту попойку собрались пять человек, и среди них те двое, которых подозревал Фрол, – Коптев и Сальников. Самое интересное, что Коптев вообще числился не в НКВД, а служил в военном ведомстве под началом Огарева, но свободно приходил к Якову на попойки. А Сальникова осенью перевели на должность следователя НКВД – это был скачок по карьерной лестнице, он тоже не так давно служил под началом Огарева. Пятый вообще вызывал, мягко говоря, недоумение у Фрола – каким образом огрызок по фамилии Дума влез в доверие к Якову Евсеевичу? Должности он никакой не занимал, был рядовым, ну и постреливал по врагам, дополнительно состоял на побегушках у начальника. Тем не менее Яков не чурался пить в одной компании с ним, хотя иерархия соблюдалась строго.

Выпили без малого четыре бутылки водки, закусывали хорошо, говорили об отце всех народов только в превосходной степени, обсуждали мировую политику, клеймили империалистов. Выпитое требовало выхода, Фрол и Яков Евсеевич отправились «оправиться» в туалет, и там начальник, будто невзначай, спросил его:

– Ну, как там твоя Огарева?

– А беру ее, когда хочу, – не моргнув глазом, соврал Фрол. Охочий до баб чахоточный начальник в данном вопросе имел понимание.

– И дается?

– Кто ж ее спрашивает? – хмыкнул тот.

Начальник рассмеялся и закашлялся одновременно. Ему понравился крутой нрав Фрола, задача у которого была сейчас одна: вызвать доверие Якова Евсеевича, а там, глядишь, он проболтается под стакан водки, кто гнида, написавшая донос. Фрол ничего не знал о ходе дела Огарева, допросы вели три человека – Яков Евсеевич, прокурор и первый секретарь обкома, причем первые двое зачастую обходились без последнего. Это было странным, непонятным деянием, ведь в конце ноября постановлением СНК и ЦК ВКП (б) «двойки» и «тройки» отменили, и резко прекратились расстрелы. Только поэтому Фрол надеялся, что Огарева должны помиловать или на худой конец отправить в лагерь. Лучший способ приблизится к начальству – спросить его совета:

– Я вот что хотел спросить вас. То, что бабу держу в наложницах, без брака, как с этим увязать мою партийную сознательность?

– Никак не увязывай. Баба не человек, а Огарева из «бывших», стало быть, вовсе прав не имеет. Ты что же, прикипел к ней? – хитро прищурился начальник.

– Хрен поймет, – пожал Фрол плечами. – Мне, признаюсь, понравилось ее ломать. Я ведь… поколачиваю ее. Ничего, терпит. Но когда пьяный, – поспешил заверить начальника Фрол. – Трезвый не бью.

– А плюнь ты на сознательность. И на партийную тоже, – вдруг улыбнулся Яков Евсеевич, обнажив желтые зубы.

Когда он улыбался, Фролу казалось, что у него и зубы чахоточные, и глаза, потерявшие свой первоначальный цвет, и даже волосенки на голове чахоточные. Вопреки здравому смыслу, так как начальника отличала крайняя жестокость, он вызывал жалость, ведь несчастному оставалось-то жить совсем немного, болезнь допивала из него последние капли жизни. Но тогда в туалете Фрол забыл о жалости, его потрясло откровение начальника. Плюнуть на партийную сознательность? Странно, за подобные слова, произнесенные кем-то другим, Яков Евсеевич лично выдавал без очереди пулю в затылок. И вдруг сказал их сам… Что это, провокация? Он хочет вытянуть из Фрола его мысли и суждения, а потом наказать за откровенность? Заглянув в измученные, уставшие глаза начальника, Фрол понял еще одну вещь: Яков Евсеевич не боится его, потому что уверен – Самойлов не продаст. Или он вообще ничего не боится, так как все равно является смертником? Но сколько здоровых сидело на должности Якова в других городах, а не отличались они от него ничем. Последнее открытие запахнуло душу Фрола наглухо, он не верил ему. Тем временем Яков Евсеевич, доверительно приблизив лицо к лицу подчиненного, обдавая его больным дыханием, огорошил дополнительно:

– Думаешь, мне нравится допрашивать Огарева? Мы должны провести расследование в течение двух месяцев, затем в течение двух недель вынести приговор. Это максимальный срок. А сколько сидит Огарев? – Фрол предпочел промолчать. – То-то! Уж все сроки прошли, но рука не поднимается подписать приговор. А почему? Не верю, что он враг. – Яков Евсеевич чуть отстранился, въедаясь в лицо подчиненного мертвыми глазами, затем улыбнулся одними губами. – Испугался, что выпущу Огарева, а он заберет жену? Ха-ха!.. Не выпущу. Я обязан поймать черную кошку в темной комнате, даже если ее там нет. Таков приказ. Делай, Фрол, что душа желает, бери Огареву и не казнись. Мы получили власть, экое сладостное занятие! Ух, и жизнь пошла! Подыхать неохота, а придется. Ха-ха-ха… Ну, идем, заждались нас. Да и вонища тут…

Фрола холодный пот прошиб: стоило Якову заговорить об Огареве, он едва не открыл рот. Еще бы чуть-чуть – и полез бы убеждать, что полковник страдает безвинно. Но польза была: Фрол получил официальное разрешение держать у себя Лену.

Домой он пришел за полночь, на кухне сунул тяжелую голову под струю ледяной воды, встряхнулся.

– Ужин согреть? – появилась Лена.

– Не надо, – буркнул он, стирая ладонью капли воды с лица. Лена принесла полотенце. Не глядя на нее, Фрол взял.

– Вы много пьете… – позволила она заметить.

– Бывает, – вздохнул он.

– Фрол, вы взвалили на себя непосильную ношу. У вас своя жизнь, а тут мы… Не могли бы вы подыскать жилье? Вы же лучше знаете, где нас примут. Нам пора съехать.

– Куда? Если бы были живы мои родители, я отправил бы вас в деревню. Но их давно нет, и у вас никого не осталось. Я все уладил, у меня вам ничего не грозит.

– Ничего? – усмехнулась Лена. – Не хотела вам говорить, но сегодня… Василиса приходила, хотела облить меня кислотой, Даша оттолкнула ее, в результате кислота пролилась ей на лицо. У вас с ней… было что-то?

– Было, – признался он. – Вот змея! Я ей покажу…

– Не надо, она и так наказана. – Лена помолчала. – С мальчиками в школе дети не разговаривают… Фрол… мне страшно.

– У меня вас никто не тронет, – вторично заверил ее он. – А вы больше не открывайте двери. Никому. И не выходите из квартиры.

– Чего нам еще ждать? – тяжело опустилась она на стул и задумалась.

20

Вадик заварил чай, слушая указки Регины Аркадьевны из комнаты, нашел все необходимое для чаепития, принес и поставил на журнальный столик. Старушка разлила чай, Архип Лукич не стал пить, а Вадик с удовольствием взял чашку.

– Молодой человек, – доставала она Вадима, – принесите коробку конфет из кухни. Она на полке лежит. – Пришлось ему выполнить и этот приказ. – Пейте чай с конфетами, – приказала она парню, не удостоив чести угостить Щукина. Видимо, следователь ей не очень понравился, хотя ему на это было наплевать. Но и Архипу Лукичу хозяйка уделила немного внимания: – Я вас не утомила?

Ага, так и ждет, чтобы он взвыл: «Бабуль, а нельзя ли покороче?» Не дождется.

– Нет, – заверил он. – Вы остановились на том, что Лена сказала: «Чего нам еще ждать?»

– А ждал их в скором времени удар. Яков Евсеевич сообщил Фролу лично, что полковник Огарев приговорен к расстрелу. Но и это было не все…

– Тебе, Фрол Пахомыч, поручение есть. Расстрелом Огарева будешь командовать ты. Служишь в нашем ведомстве давно, а пока не доказал преданность нашим идеям.

– Я не палач, – сорвалось с языка Самойлова. – Преданность я доказал, воюя с белыми и с басмачами в Туркестане. – Подобные аргументы приводили десятки заключенных, только их никто не слышал.

– Так тебе не палачом предстоит быть, – сверкнул очками Яков Евсеевич. Кажется, он рассердился. – По-твоему, я тоже палач?

– Это не входит в мои обязанности…

– Обязанности устанавливаю я, – тихо, но ультимативно сказал Яков Евсеевич. – В твою задачу входит всего-то зачитать приговор и отдать приказ. Не понимаю твоего отношения. Мы не палачи, мы проводим чистку наших рядов, это приказ товарища Сталина. Тебе напомнить? Все, кто сомневается и отказывается выполнить приказ, цитирую: «Объявляются врагами народа и иностранными шпионами, которые действуют по заданию спецслужб и контрреволюционных организаций и стремятся саботировать развертывание борьбы против классовых врагов». Задание ясно?

– Есть, – ответил Фрол сквозь стиснутые зубы.

Он не был готов к подобному повороту и не знал, как поступить. Идея пришла внезапно на очередной попойке. Безумная идея. И Фрол начал претворять ее в жизнь. Он делал вид, что пьет из жестяной кружки, а на самом деле почти не пил, зато накачивал все ту же пятерку, успешно разыгрывая пьяного. Перепились все до лежачего состояния, впрочем, Якову Евсеевичу много и не надо, он быстро сломался, остальных пришлось укачивать долго. По роду деятельности Фрол имел допуск к заключенным, но никогда не рисковал войти к Огареву один и поговорить с ним, иначе навредил бы ему и себе. Все, что удавалось сказать, это пару слов во время перехода от камеры до комнаты допросов, да и то не всегда. Когда последний собутыльник, Сальников, упал мордой на стол, Фрол выскользнул из кабинета начальника, где проходила попойка, и направился к Огареву, по пути считая караульных и спешно обдумывая план: стрелять нельзя, выстрелы услышат, поднимут тревогу. Ничего, есть другой способ, а выстрелы останутся напоследок, на выходе…

У последней двери, ведущей в длинный коридор подвала, где по бокам расположены камеры, стоял всего один караульный возле щитка с ключами. Фрол усмехнулся: плохонькую охрану организовал Яков Евсеевич, плохонькую. Ну, как проверка из центра приедет? Туго придется начальнику, жизнь закончит прежде, чем доконает его чахотка. Правда, проверяющих давно не было, Яков пользовался доверием, ибо перевыполнял план по уничтожению врагов. Собственно, отсюда не убежишь, да никто и не делал попыток. Запоры крепкие, на каждом пролете дежурит охрана, а на выходе не только у двери стоят двое караульных, но и у железных ворот дежурят вооруженные люди. Попадая сюда, человек падает духом, ни о каком побеге не думает, а думает, наверное, о несправедливости. Это сокрушающая сила – несправедливость, она полностью парализует, режет под корень.

Молоденький паренек с винтовкой у ноги вытянулся, когда Фрол остановился напротив него и участливо спросил:

– Как служба?

– Хорошо, товарищ Самойлов!

– Слышь, сгоняй-ка за водкой…

– Я ж на посту… – растерялся паренек. – Не могу. Нарушение устава.

– Как разговариваешь со старшим по званию? Скажешь наверху, я послал по просьбе Якова Евсеевича. Вот деньги, адрес, там всегда дадут. А я вместо тебя подежурю.

Паренек не стал перечить: раз начальство приказывает, так тому и быть. Забрал деньги, отдал винтовку и помчался наверх. Глупыш. Фрол мигом приставил винтовку к стене, взял нужные ключи.

Огарев не спал, поднялся, едва заскрежетала дверь на петлях, и принялся застегивать пуговицы кителя, щурясь от тусклого света, проникавшего из коридора.

– Георгий Денисович, – шепотом позвал Фрол. – Выходите.

– Куда? – насторожился Огарев. – На допрос?

– Попробую вывести вас… Караульных немного, в здании пусто. Руками обойдемся, а на выходе придется пострелять, я принес для вас…

– Не сметь! – яростно зашипел Огарев. – Никаких побегов!

– Георгий Денисович… – начал было Фрол.

– Молчать! – так же яростно прошипел Огарев. – Мальчишка! Дурак! Подумай о Лене и ребятах. Вон из камеры!

– Вас расстреляют, уже вынесен приговор трибунала, – привел последний довод Фрол. – У нас мало времени.

Георгий Денисович низко опустил голову. Как ни готовился он к неизбежности, а явилась она неожиданно.

– Я должен был пустить себе пулю в лоб еще в тридцать седьмом, когда расстреляли Тухачевского, – с чувством раскаяния произнес он. – За ошибки следует расплачиваться жизнью, а я совершил главную ошибку – поверил, что это все воля народа, а не кучки параноиков. Но я не сделал этого из-за жены и детей, не сделаю и сейчас ради них же. Ты подумал, что с ними будет? Да и мы погибнем. Я офицер, а не трус.

– Георгий Денисович… – не терял еще надежды уговорить его Фрол. – Мне приказано командовать вашим расстрелом. Вы понимаете, что я не смогу?

– Не понимаю. Ты офицер? Будь любезен, исполняй приказ, каким бы он ни был. Даже если тебе прикажут стрелять в меня, ты должен стрелять. Я тебя прощаю, думай об этом. – Огарев на секунду задумался, сведя брови к переносице и поглаживая ладонями колени. – Узнаю Якова. Сам едва жив, а устраивает эксперименты над людьми, потому что ничтожество не желает покидать мир в одиночестве. Забрать с собой в могилу здоровых и сильных людей для него радость.

– Я не хочу доставлять удовольствие чахоточному зверюге, который возомнил себя царем.

– Да какой он зверюга? Так, мышь. Мышь даже если и станет царем, то подрастет до уровня жалкого крысенка, способного нападать и кусать, лишь когда есть уверенность, что ее не раздавит сапог. Яков проверяет тебя.

– Проверка… – зло процедил Фрол. – Что я должен доказывать и кому? Палочке Коха? Меня переворачивает всего, когда я слышу слово «проверка».

– Не пройдешь испытания – уничтожит, как меня, а ты единственный, на кого я могу оставить Лену и детей. Одни они пропадут. Помни об этом и пройди испытание, Фрол, тогда я уйду из жизни со спокойным сердцем.

Фрол присел рядом на жесткую кровать, на которой заключенным разрешалось лежать только в ночное время, мотнул головой:

– Не смогу.

– Сможешь. Это мой приказ.

Они помолчали. Потом полковник спросил тихо:

– Как они?

– Выселили их. У меня живут, я сплю на кухне.

– Я знал, что могу на тебя рассчитывать. Не горюй, Фрол, человеческая жизнь в масштабах истории песчинка. Лишь бы она не стала недоразумением, в противном случае, оглядываясь назад, умирать мучительно.

– Вам страшно…

Фрол не смог закончить фразу. Сам неоднократно просыпался по ночам, видя себя в снах у стенки. Не было этих жутких сновидений во время Гражданской. Может, потому, что молодость мнит себя бессмертной?

– Как тебе сказать… – после паузы произнес Огарев. – Умирать всегда страшно. Но я готов. Только груз лежит на душе, мучительный груз. Я все думаю: как это произошло? И ведь я был частицей той силы, которая отбросила мою Россию на столетия назад. В душе ищу себе оправдания и, знаешь, нашел. Нас оправдывает одно: мы верили в то, что делали, но история не прощает заблуждений. Никому. Она наказывает нас, позже накажет потомков, так как ничто не проходит бесследно, и тем, кто придет за нами, придется платить по нашим счетам. А сегодня расплачиваюсь я, и у нас с тобой нет выбора. Уходи, Фрол.

Но тот все медлил. Спросил тихо:

– Как я буду смотреть Лене и мальчикам в глаза?

– Как смотрят порядочные люди, – твердо сказал Огарев, положив руку на плечо Фрола. – Это моя воля, ты обязан ее исполнить. У тебя есть карандаш и бумага?

Самойлов достал из нагрудного кармана блокнот и остро заточенный огрызок карандаша, отдал полковнику. Тот настрочил несколько строк, протянул другу:

– Отдашь Лене, когда меня не станет. И вот еще что… Будет война с Германией…

– Будет? Вы думаете?

– Год-два, и будет. Пусть наверху закрывают глаза, но ты сам должен это понимать. Переправь Лену и ребят куда-нибудь за Урал, дальше не пройдут.

Они встали, крепко обнялись. Затем Георгий Денисович чуть отстранился, заглянул в лицо Фрола, ободряюще подмигнул и снова обнял его.

– Прикажи опричникам Якова стрелять в сердце, а теперь прощай, – были его последние слова, сказанные Фролу.

Самойлов закрыл дверь на засов, потом повернул ключ в амбарном замке. Шел он по коридору, глотая удушливые слезы, и даже в этом состоянии искал выход. В том-то и беда – выхода не было, Огарев связал его обещанием позаботиться о своей семье. Если бы не это, Фрол разнес бы бесовский приют в пух и прах. Умирать – так с канонадой! Он успел повесить ключ и закурить папиросу, как прибежал взмокший паренек с литрухой водки.

– Молодец, быстро сбегал, – хлопнул его по плечу Фрол.

– Старался, – вытирая рукавом гимнастерки потное лицо, сказал тот.

Вернувшись в кабинет, Самойлов поставил водку на стол и стал обводить долгим тяжелым взглядом каждого из спящих, поклявшись: «Обязательно дознаюсь, кто написал донос. Рука у меня крепкая…»

– Я даже не предполагал, что люди попадали в такие страшные обстоятельства, – позволил себе высказаться Вадик.

– Потому что достаточно полного освещения тех событий наши современники не получили, – на все был ответ у Регины Аркадьевны. – Когда мы слушаем о тысячах репрессированных, разве думаем о них как о живых? Нам преподносят цифры, а за каждой цифрой стоит человек. Помимо того что были изуродованы судьбы, отняты жизни, людей уничтожали и морально, а это пострашнее смерти.

– Не понимаю, зачем издеваться? – недоумевал Вадик.

– Видите ли, молодой человек, плебейская сущность устроена примитивно. Всем хочется быть красивыми, высокими, богатыми, умными, талантливыми, счастливыми. Но так не бывает. Одни рождаются уродами, другие бедняками, третьи бездарями и так далее. Если вы по сути плебей – я имею в виду более расширенное значение этого слова, а не только рабскую психологию и сословные признаки, – то есть если человек считает свое место незаслуженно заниженным, если у него завышена самооценка и к тому же высочайшие амбиции с адской жаждой первенства, а при этом он еще и бездарен, то при благоприятных условиях вырастает такой человек в монстра. Всеми правдами и неправдами он стремится занять лидирующее место, но не работой над собой, не трудом и не самоусовершенствованием, а путем гаденьких интриг, коварством, попранием всех норм. Ну, достиг он того места. Думаете, он успокаивается? Нет. Он начинает мстить за то, что родился плебеем. А мстит тем, кто хотя бы на порядок выше его, духовно богаче, даже если этот человек занимает более скромное положение. Думаю, вряд ли он даже получает наслаждение, упиваясь властью, потому одна расправа влечет за собой следующую. Выдавливают из себя раба единицы, большинству же дай власть, и… страшно представить, что будет.

Щукина интересовала не философия бабушки, а совсем другое. И он нетерпеливо спросил:

– Так как разрешились те события?

– Дальше события развивались бурно. Так бурно, что Фролу некогда было опомниться. Очень интересно повел себя Яков Евсеевич. Со слов Фрола, сам процесс казни был сродни… санитарной обработке: вытравили тараканов, пошли дальше травить. Но после постановления, о котором я упоминала, казни резко сократились. Собственно, репрессии продолжались, но расстреливали периодами и не в таких количествах – то было затишье, новая волна. По идее, Огарев попал в затишье, но Яков Евсеевич проявил «инициативу и творческую самостоятельность», как и предписывали свыше. Из казни Огарева он решил сделать… шоу, говоря современным языком. Шоу для единственного зрителя – для себя…

21

Сыпал мелкий и сухой снег, покрывая волосы Огарева, который казался спокойным, только лицо было безжизненно-серым да желваки ходили на скулах. Георгий Денисович стоял у стены во внутреннем дворе, широко расставив ноги и заложив руки за спину. Напротив выстроились три человека с винтовками, среди них Дума. Яков Евсеевич сидел на стуле – то ли перепил накануне, то ли чахотка силенки поубавила, а может, подчеркивал свое превосходство. Сдерживая кашель, он с затаенным любопытством изучал Огарева и не давал команду приступить, вероятно, ждал, когда сдадут нервы у полковника и тот униженно запросит пощады. Случалось, случалось, когда просили пощады.

Бесконечные минуты ожидания Фрол воспринимал не просто оттяжкой, с каждой минутой он наполнялся уверенностью, что начальник устроил неудачный спектакль, потешил больное самолюбие и сейчас все отменит. Яков Евсеевич, очевидно, замерз, так как кашель с хрипом все чаще вырывался наружу. Вдруг он обычным тоном без интонации вымолвил:

– Товарищ Самойлов, приступайте.

– Что? – вздрогнул Фрол, будто от резкого окрика.

– Ну, зачитывайте приговор. Все должно быть по правилам.

По правилам? Интересно, по чьим правилам? Фрол перевел безысходный взгляд на Огарева. Несколько секунд оба смотрели друг на друга, и Самойлов прочел в глазах полковника тот отчаянный блеск, который можно назвать и жаждой жить, и страхом перед смертью. Но больше ничего, окаменевшее лицо Огарева выражало предельную сосредоточенность. Наконец Георгий Денисович одним движением век подбодрил, мол, действуй. А у Самойлова было одно желание – застрелить Якова. Это было бы глупо. Выбора нет.

Фрол читал приговор и не соображал, что вылетает из его уст. Он не помнил, как отдавал приказы, не помнил, как добавил от себя:

– В сердце стрелять! Я проверю.

И не слышал выстрелов. И не видел упавшее тело. Грянули разом три выстрела, зазвенело в ушах, после наступила тишина, будто ничего не случилось. Только когда его кто-то тронул за плечо, он повернул голову. Яков Евсеевич улыбнулся:

– Я, признаться, думал, ты слабак. Правда, малость бледный стал, но ничего, пройдет. Трудно поначалу. Вечерком заходи, отметим твое новое крещение.

Было утро, а впереди… Фрол не смотрел в сторону Огарева, не хотел видеть его у стены. Для него друг и командир вышел в открытую дверь и ушел навсегда, пусть будет так. Он пережил длинный день, выполняя обязанности механически. На попойке пил и не пьянел. Кажется, даже разговаривал, но это был не он. Фрол себя видел как бы со стороны, и это был незнакомый человек. А настоящий, не видимый всеми, метался по углам собственной души и никак не мог найти тайника, где бы спрятаться. Разумом он понимал, что поступил так во благо семьи Огарева, как требовал Георгий Денисович, но душа не принимала бесспорных доводов, душа ныла от боли и вины.

Домой Самойлов пришел поздно и сразу двинул на кухню, где была водка, которой не хватило. Неслышно вошла Лена, Фрол почувствовал ее спиной, наливая в стакан водку. «Как ей, наверно, неуютно у меня», – подумал он, достал из кармана записку и, не поворачиваясь к ней лицом, передал через плечо сложенный листок.

– «Милая, родная моя, – читала она дрожащим голосом, – я ухожу навсегда. Одно беспокоит меня – что причинил тебе страдания, поверь, я этого не хотел. Прости. Фрол тебе будет опорой, верь ему».

Она ушла в свою комнату, уткнувшись в записку и бормоча под нос. Месяц Лена тайком плакала, но ни о чем не расспрашивала. Да и Фрол больше молчал. Груз, который он взвалил на свои плечи, оказался невыносимым. Случалось, он с криком просыпался, Лена прибегала на кухню, и они долго разговаривали, но не о причинах криков, а так, вообще. Потом еще прошел месяц, прошел однообразно, серо, уныло, тягостно, потом еще… Как-то Лена захотела поговорить и решительно начала:

– Поймите, Фрол, мне неловко… Вы нас содержите, это неправильно, нехорошо. У вас должна быть своя жизнь, а мы…

– Елена Егоровна, что вы затеяли? Говорите прямо, – сказал он устало, потирая пальцами уголки глаз у переносицы.

– Нам пора покинуть ваш гостеприимный дом, а мне работать.

– Где вы собираетесь работать? Вас никуда не возьмут.

– Такого быть не может. Как же должны жить те, кто остался без мужей?

– Это никого не интересует. Сотни таких, как вы, умирают от голода, потому что их не берут на работу. Коммунизм обещают в будущем, а пока без денег не прожить. Вы жена… не хочу говорить, кем вы числитесь. Я обещал Георгию Денисовичу, что не оставлю вас, и обещание сдержу, на этом кончим.

– Но я как-то должна…

– Ничего вы не должны. Долг у меня перед вашим мужем и перед вами. Я прихожу домой и знаю, что не один. Мне этого достаточно.

Наверное, не стоило разговаривать с ней столь категоричным тоном, а нужно было попытаться мягко убедить, что у него ей и детям безопасно, что ему они не в тягость, но Фрол не умел много и складно говорить. Ему самому требовалось человеческое участие и тепло, Лена давала то и другое, когда прибегала на кухню после его ночных криков. Она была необходима Фролу, пожалуй, больше, чем он ей, только об этом не расскажешь. И так бы продолжалось бесконечно, если бы однажды Яков Евсеевич не остановил его в коридоре:

– Послушай, Фрол, мне тут надо писать характеристики… Как же тебя характеризовать?

– Не понимаю, – растерялся тот.

– Ты живешь с женой Огарева, а это марает твою честь.

– Вы лично разрешили мне… – напомнил Фрол.

– Правда? Не помню. Да я в общем-то не против, но… не расписанным по советским законам совместно жить… аморально. Пойми.

– Так я расписался с ней.

У начальника вытянулось лицо:

– И она согласилась? Вот бабы… м-м-м! Ну, раз расписан, так и напишем.

Фрол примчался домой и потребовал, чтобы Лена немедленно собиралась.

– Куда?

– Вы должны выйти за меня замуж, – ошарашил ее он. – Срочно. На раздумывания времени нет. Я договорился, нам поставят запись прошлым месяцем. Так надо.

Видно, она догадывалась, как приходилось ему изворачиваться, чтоб уберечь ее и мальчиков от карающих лап, посему не спорила, покорно отправилась за ним. Их тайком расписал пожилой человек, знавший полковника Огарева, нашел место в книге регистрации браков и вписал дату, фамилии, выдал свидетельство. А ночью, когда Фрол готовился ко сну на кухне, вошла Лена, подошла вплотную и сказала:

– Идемте, мое место подле вас.

Он хотел возразить, но Лена закрыла его рот своей ладонью и, глядя в сторону, произнесла:

– Вы одиноки, я тоже. Раз уж так случилось… я жена вам и буду ею. Вы же любите меня, я знаю, давно любите…

– Но вы не любите меня.

– А кого мне еще любить? – подняла она на него грустные глаза. – Сыновей и… тебя. Я обещаю любить тебя.

– Леночка… – шептал Фрол, сжимая хрупкую фигурку.

В одном слове слились все клятвы и обещания, в одном слове прозвучало признание. Она сказала ту правду о нем, которую он душил в себе, уверенный, что никто о ней не догадывается. Но чуткая Лена догадывалась, знала. И пусть с ее стороны шаг к близости был не чем иным, как благодарностью, платой за приют и заботу, дался он ей нелегко, зато серый мир стал немного светлее для Фрола. В полной мере проявить свои чувства он не мог. Не мог быть полностью счастливым – внутри как бы застыло февральское утро, видение – крупинки снега на волосах Георгия Денисовича… Фрол не раз задумывался, что надо бы рассказать Лене о договоре с Огаревым, да вовремя не сделал этого, поддался такому понятному искушению, как близость с любимой женщиной. Все шло вроде бы хорошо, Лена привыкала к нему, стала и женой, и другом…

Однажды Фрол вернулся домой и нашел ее на полу. Мальчишек не было дома, мать отпустила их к приятелю, намеренно отпустила, а сама…

– Что случилось? – кинулся к ней Фрол.

– Уйди, – пролепетала она, задыхаясь. – Я все знаю…

– Что, что ты знаешь? Что случилось? – тормошил он ее, еще не подозревая, какую глупость она совершила.

Но Лена теряла силы, а в кулаке сжимала листок, не отрывая его от груди. Фрол разжал ее пальцы, прочел и метнулся в коридор, где на стене висел телефон. Вот она – расплата. Утаил, не рассказал правду… А в виски выстреливали строчки, слова, начертанные на том листке: «Вашего мужа, полковника Огарева Георгия Денисовича, собственноручно расстрелял ваш нынешний муж Самойлов Фрол Пахомыч…» Расстрелял… собственноручно расстрелял… расстрелял…

Ее не удалось спасти. Пришли мальчики и застали мать мертвой. А что чувствовал Фрол… Не рассказать.

Записка странным образом исчезла, но после похорон в тот же день вечером, поручив мальчиков соседке, Фрол пошел к парикмахеру Силантию Штепе. В парикмахерской его не застал, домашнего адреса не знал, вернулся домой.

В его разгоряченном сознании роились страшные обвинения самому себе. Он поклялся дознаться, кто уничтожил Огарева, донеся на него, но клятву не выполнил и теперь наказан. Мало того, он совершил преступление перед совестью – участвовал в расстреле Огарева, наказан и за это. Лена стала его женой – о чем он не смел и мечтать, но стала из благодарности, спала с ним, попав к нему в зависимость, а он не должен был этого допустить. Тогда, скорее всего, она не отравилась бы, получив подлый донос на него. Но кто накажет руку, писавшую записку? Только он, Фрол Самойлов, и это дело чести.

Вечером следующего дня Фрол снова пошел к Штепе. В парикмахерской горел свет, значит, Силантий на месте. Самойлов натянул на нос фуражку, вошел. У зеркала сидел старик, которому Штепа стриг волосы и усы. Силантий мельком взглянул на вошедшего, а тот опустился на стул у стены и низко склонил голову. Десять минут спустя старик отблагодарил Штепу и ушел.

– Прошу вас, – стряхивая белое полотно, которым Силантий укрывал клиентов, пригласил он Фрола на стул перед зеркалом.

Фрол приблизился, но голову поднял, когда подошел вплотную к парикмахеру, перекрыв путь к выходу. Штепа не испугался, но удивился.

– Кто написал записку моей жене? – процедил Фрол, подавляя в себе искушение убить парикмахера.

– Какую записку? – поднял плечи Штепа.

– Ты знаешь.

– Разве мы с вами на «ты»?..

Кулак Фрола врезался в физиономию Штепы. Силантий легко отлетел к стене, вписался в нее, раскинув руки, как Христос на распятии, и мешком рухнул на пол. От резкого движения фуражка слетела с головы и упала на пол, Фрол не поднял ее, на тяжелых ногах подступил к Силантию, слегка наклонился:

– Задаю вопросы я. А ты отвечаешь.

– Вы не имеете права… – еще возражал парикмахер, с трудом произнося слова, так как челюсть от удара свернуло.

Фрол сцапал его за грудки, поставил на ноги и ударил второй раз. Штепа сдавленно ойкнул, из его носа потекла кровь. Встряхнув Силантия, чтобы у того соображение встало на место, Самойлов прошипел прямо в его окровавленную физиономию:

– Это подтверждение моих прав. – Затем одним движением усадил его на стул перед зеркалом, сам сел на стол, повалив пузырьки. – Очухался? Тогда отвечай.

– Я не знаю про записку… – сплевывая кровь, блеял Штепа. – Я ничего не знаю… клянусь…

Он попытался встать, Фрол поставил ступню ему на бедро.

– Сидеть, гнида! – ровным и оттого еще более страшным голосом приказал Фрол. – Моей жене посоветовали обратиться к тебе. Когда она приходила?

– Нет! Не приходила…

Резкий удар под дых кулаком – и Штепа согнулся в три погибели, выпучив глаза, хватая ртом воздух. Фрол подождал, когда Силантий отойдет, сразу-то после удара говорить невозможно, спазм даже вдохнуть не позволяет. Самойлов рассматривал скудную обстановку парикмахерской с претензией на шик, картинки с персидскими барышнями на стене, на самом деле только подчеркивающие бедность и убогость помещения. Силантий задышал, значит, можно продолжить. Фрол взял тон, каким разговаривал Яков, – без интонаций:

– Моя жена пришла к тебе. Что было дальше?

– Я только свел ее… – наконец признался Штепа.

– С кем? Где?

– Я отвел ее к Федьке Косых домой и там оставил.

– Адрес Федьки. – Силантий с трудом рассказал, как найти дорогу, но вопросы Самойлова не закончились: – Кто тебя втянул в это? Как все происходило?

– Ко мне пришел Федька Косых и привел Гирю…

– Кто такой Гиря?

– Бандитский элемент, – поспешил сказать Штепа, боясь, что Фрол снова ударит. Но тот оставался сидеть на столе, это успокоило парикмахера. Вытирая кровь с подбородка, он торопливо выложил: – Гиря никогда у меня не стригся, то есть пришел первый раз. Когда я обработал его под ноль, он сказал: «К тебе зайдет жена полковника Огарева, у меня есть что сказать ей, так ты проводи ее к Косому». Федька Косых не присутствовал при этом, на улице ждал его, видно, договоренность у них такая была. Я поначалу отказывался: мол, в ваших делах не намерен участвовать… а он… он угрожал: «Закрой пасть, одеколон вонючий, а то я тебе ее навеки закрою, и никто не узнает, где могилка твоя. Сделаешь, как я сказал. Не бесплатно, получишь сто рублей. И ни одной ноты не пропой никому, понял?» Что мне оставалось делать? Скажите, они Елену Егоровну… убили? Да?.. Убили?.. – Фрол направился к двери, его остановил робкий голос Штепы: – Я не знал, что так выйдет… Я не хотел…

Фрол ушел, не обернувшись. Поздно раскаиваться и оправдываться, чей-то заговор убил Лену. Может статься, подбираются теперь к нему, Фролу. Ну да, так он и отдал свою жизнь на потеху какой-то швали! Нет, прежде чем его убьют, он прихватит с собой несколько мелких душонок, это будет справедливо.

Федьку он знал, тот как-никак жил в том же районе, что и Фрол, но знаком с ним не был. К красавчику Федьке пылали страстью многие девки, а он петухом ходил разряженным, поговаривали, будто воровством промышлял. Все в жизни перевернулось с ног на голову: те, которые должны сидеть в тюрьмах, живут в свое удовольствие, грабят, убивают, а те, кто воплощал в жизнь благородную идею, гниют в лагерях, многие уничтожены, неизвестны даже их могилы. Как это понять?

– Заходи, чего стукаешь? – крикнул Федька, когда Самойлов постучал в дверь. Его красивое лицо вытянулось при виде Фрола. – Вы ко мне?!

– А кого ты ждал? – тщательно закрывая за собой дверь, спросил Фрол. – Гирю?

– Я давно его не видал… – пожал плечами тот, будто не догадывался, зачем к нему пришел Самойлов. – Садитесь, гостем будете.

– Постою. Штепа приводил к тебе мою жену. Что было дальше?

– Так… я отвел ее к Гире, – не растерялся Федька. – Он предупредил, что она придет со Штепой, ну, а я должен привести ее к нему.

– Собирайся, отведешь и меня.

Без возражений и расспросов Федька Косых оделся. Фрол немного озадачился его поведением, видно, парень мастак прикидываться. На всякий случай он его предупредил, когда зашагали по улице:

– Только не вздумай драпать – догоню. И прибью.

– А я и не думаю, – пожал тот плечами.

– Как же тебя угораздило в банду попасть?

– Вы что! – остановился Федька, разом перетрухнув. – В какую банду? К Гире? Я с ним дел не имею, так, иногда заходит в карты поиграть. Это сплетни обо мне, будто я и Гиря… Разного мы с ним поля ягоды!

Самойлов остановился, закурил, посматривая на Федьку. Искреннее возмущение того не убедило Фрола, хотя, приглядевшись к нему, он сделал вывод, что парень не похож на бандита, орудующего ночами в городе. Тем не менее Штепа привел Лену к нему.

– Но ты и Гиря зачем-то заманили мою жену.

– Да я ж говорил, как дело было, – и продолжили путь. – А кто куда заманил, не знаю, честное слово. Она пришла ко мне со Штепой, Штепа ушел, а я отвел ее к Гире… Тут ничего такого нет… преступного. Вот и все. Потом… когда узнал, что ваша жена… умерла, мне не по себе стало. Но я не знаю, зачем она ходила к Гире.

– Ясно, – вздохнул Фрол, вытирая со лба пот.

Удачное стечение обстоятельств его разволновало, ведь еще чуть-чуть – и он узнает, кто затеял грязное дело против Огарева, Лены, самого Фрола. Явно это дело одного человека, но только не Гири, за Гирей еще кто-то стоит. Вдруг Самойлов остановился:

– А, черт! Фуражку забыл у Штепы. Давай-ка зайдем к нему, вдруг он еще в парикмахерской. Мне на службу являться без фуражки нельзя.

Отправились в парикмахерскую. В ней горел свет. В дверях Фрол на всякий случай пропустил Федьку вперед, а то, чего доброго, надумает удрать, собрался войти следом, но наткнулся на спину красавчика, который стал как вкопанный. Самойлов слегка подтолкнул его вперед, Федька упорно не хотел сдвигаться с места. Он обошел его и…

На полу за креслом, в котором Штепа стриг, брил и завивал своих клиентов, лежал парикмахер. Фрол бросился к нему… мертв. На шее широкая синюшная полоса – очевидно, душили его ремнем. Фуражка валялась рядом со Штепой под столом, Фрол поднял ее и повернулся к Федьке. Косых вжался в стену, его бледное лицо перекосила гримаса ужаса и растерянности, капли пота выступили на лбу.

– Ничего не касайся, – предупредил Фрол.

Косых мигом отпрянул от стены, опасливо отряхнул руки от побелки. Самойлов осмотрел помещение, явных следов не было. Тогда он направился к выходу, схватил парня за локоть и вытолкнул наружу.

– Веди к Гире.

Пройдя половину пути, Федька вымолвил:

– Как же это?.. Кто его? – И красноречиво посмотрел на Фрола.

– Не я, – ответил тот, продолжая твердо шагать. – Скажи, только честно, Гиря известен как вор, а на убийство он способен?

– Никогда не хвалился мокрухой. Деньги у него всегда водятся, пару раз я видал, как он загонял вещи… Краденое, наверно. Но если б он хоть раз обмолвился, что людей гробит, я б его на порог не пустил! На кой ляд мне с душегубом дружбу водить? Он домушник, говорят, а домушники…

– И про тебя говорят, будто ты карманник.

– Врут! – воскликнул Федька. – Из-за Гири все. Мне вообще-то нравилось вором считаться, люди они свободные, бесшабашные, таких уважают. Но я плотник. И отец был плотником, он и научил плотницкому делу, а не воровскому. Мне заказывают то полы перестелить, то табуретку сделать или буфет. Зарабатываю неплохо, потому что один работаю.

– Ладно, ладно, мне все равно, чем ты занимаешься, я не собираюсь тебя сдавать. Скоро придем? Уж на окраину вышли.

– Да вон хата, где он квартирует, – показал на светящиеся окна Федька, обрадованный, что его не упекут в тюрьму.

Заглянув в окно, Фрол увидел за накрытым столом крупного мужчину. Он сидел, уронив голову на стол. Кажется, упился.

– Это Гиря? – спросил шепотом Фрол.

– Ага, он.

– Еще кто-нибудь в доме живет?

– Нет, он один. Хозяйка замуж вышла, а хату сдает.

Зная, кто такой Гиря, и предполагая, что он сильно будет возражать против допроса, Фрол достал пистолет и тихонько вошел в покосившуюся хату. Федька отказался идти внутрь, заверил, что подождет на улице. Впрочем, Фролу уже не важен был Федька Косых, он привел его к Гире, пусть теперь катится. На цыпочках Самойлов приблизился к пьяному со спины, затем резким движением, схватив за рубашку левой рукой, потянул на себя и приставил пистолет к виску. В следующий момент он уложил его обратно, метнулся к двери и позвал:

– Косых! Косых!

– Чего? – вынырнул тот из темноты.

– Заходи.

– Не, я не хочу с ним ссориться.

– Заходи, не бойся.

Тот робко вошел…

22

– Гирю застрелили, – сказала Регина Аркадьевна. – Рана на груди была свежая, а тело еще теплым, значит, убили его буквально перед приходом Фрола.

– Он связал эти два убийства с гибелью жены и с тем, что допрашивал Штепу?

– Связал, конечно. Он был чекистом, прекрасно знал, как заметаются следы. Цепочка прервалась, ведь Федька Косых не знал, к кому она вела, сам страшно был напуган. Фрол поинтересовался, есть ли у него место, где он может пожить некоторое время…

– Гиря знал все мои места, – трясло парня. – Меня убьют, да? За что?

– Не убьют, – мрачно пообещал Фрол, закуривая папиросу. – Идем отсюда, соберешь вещи и поживешь у меня.

Он не мог предположить, как развернутся события, а Федьку решил поселить у себя в качестве приманки. Те, кто приходил убить Штепу, наверняка дознались у него же, что отметины на его лице оставил Фрол, следовательно, задушили парикмахера, чтобы у Самойлова не было свидетеля. Значит, они боятся. Если им надо убить и Федьку, обязательно прознают, где он живет, придут к Самойлову, а там он справится.

В квартале, где жил Федька Косых, изредка брехали собаки. Перед домом Федька задержался, не решаясь идти внутрь.

– Боишься? – презрительно усмехнулся Фрол. – Иди. Если бы тебя собирались ликвидировать, то пришли бы к тебе сразу после Штепы. Иди, я покурю.

– За что меня… это… ликвидировать? Я ничего не знаю.

– Тогда тем более иди.

Несмело Федька двинул к себе домой за вещами, а Фрол прислонился к стене дома плечом, затянулся глубоко дымом и задумался, как ему действовать дальше. Желание найти мерзавцев росло, становилось одержимостью.

Вдруг кто-то тронул его за плечо, Фрол резко обернулся. Федька Косых свистящим скорым шепотом заговорил:

– Дверь моей комнаты открыта!

– Запереть забыл?

– Нет, я запер на ключ, точно помню, когда уходили. Сейчас я подошел на цыпочках, потрогал дверь, а она… чуток приоткрылась. Вдруг там… меня… ждут?

– Дверь твоя скрипит? – спросил Фрол, отбросив папиросу.

– Нет, я петли смазывал.

– Стой здесь.

Фрол метнулся в дом. По коридору шел осторожно, подкрался к двери, приложил ухо к щели, прислушался. Вынув пистолет, чуть тронул дверь – действительно открыта. Резко распахнув ее, спрятался за косяк…

Внутри тишина. Прошла минута. Фрол просчитывал: станет стрелять тот, кто, может быть, притаился в комнате Федьки, или нет? Это ведь не хата, где убили Гирю, не окраина города, здесь живет несколько семей под одной крышей. После выстрела убийце придется пройти по коридору, а в него наверняка выбегут люди… И Самойлов решил: нет, если там, в темноте комнаты, кто-то есть, стрелять он не будет. Если убийца внутри, он нападает без выстрелов. Что же припас неизвестный для Федьки? Нож, камень, веревку?..

Фрол выбежал на середину комнаты, начал поворачиваться вокруг своей оси, выставив пистолет. Внезапно из угла в него полетел темный тяжелый предмет. Реакция у Фрола отличная, он мгновенно присел, и табуретка, лишь слегка задев голову, шмякнулась на пол. Фрол не успел выпрямиться, как тень рванула к нему, но и тут он смог увернуться – нож лишь поранил плечо. Самойлов не чувствовал боли, только пытался определить, где находится убийца, как вдруг получил удар ногой в живот. Отлетев к стене и ударившись спиной, он замер на секунду, оттолкнулся…

А его противник, которого Фрол не видел, выбил ногой ветхую раму окна, прыгнул в него, как ныряют в реку. Фрол бросился за ним. Первый выстрел он сделал, когда мужчина перемахивал через забор. Услышал вскрик, значит, попал. Мужчина все же спрыгнул с другой стороны, раздался топот ног. Фрол, не мешкая, кинулся за ним, определяя по топоту впереди, куда следует бежать. Под фонарями, видя фигуру бегущего, Фрол останавливался и стрелял, затем, чертыхаясь, преследовал снова. У него не было задачи убить того человека – только ранить, он был нужен ему живым.

У границы пустыря, где стоял последний фонарь, а дальше простиралась черная бездна, Фрол опять увидел его, встал, широко поставив ноги, прицелился и выстрелил. Мужчина погрузился в тень. Ну все, ушел, расстроился Фрол, глядя в черноту, сжимал от обиды и негодования челюсти. Но неожиданно мужчина вынырнул из темноты. Он двигался как-то боком и взмахивал руками, словно танцуя. Вот он шатнулся в одну, затем в другую сторону. Когда Фрол подбежал к нему, мужчина рухнул наземь. Повернув его на спину, Самойлов подтащил упавшего к свету фонаря, присел рядом. Это был Коптев – собутыльник Якова Евсеевича, которого Фрол давно подозревал в доносительстве на полковника Огарева, только доказательств того не имел. Заметив, что Коптев дышит, Фрол схватил его за плечи, приподнял:

– Что, подыхать неохота? А никто не хочет подыхать. Ты написал донос на Огарева? Отвечай, сука!

– По… мо… ги… – шевельнул тот губами.

– Отвечай, ты писал донос? А Лене записку? Кто написал ей записку? Ты? – безжалостно тряс его Фрол. – Говори, Иуда! Говори!

– Фрол Пахомыч, он помер, – сказал Федька.

Фрол бросил безжизненное тело, вытер рукавом лицо, спросил:

– Ты откуда взялся?

– За вами бежал.

– Бери его за руку.

– Зачем? – попятился Федька.

– Оттащим подальше на пустырь, собаки подметут.

Время было не сытое, насчет собак Фрол верно сказал: одичавшие псы, облюбовавшие пустырь, нападали даже на людей.

Самойлов не стал прогонять Федьку, привел его к себе домой, напоил водкой, чтобы тот легче пережил события ночи, и постелил ему на полу. Мальчики спали в соседней комнате.

Рана от ножа была глубокая, Федька помог ее перевязать, так как обращаться к врачу Фрол не собирался. Коптев оставил его в неведении, один он действовал или с кем-то. Однако Фрол подозревал, что и Сальников участвовал в заговоре, поэтому решил прощупать его, обдумывал, как это сделать.

А через день поздним вечером раздался резкий стук в дверь.

– Кто это? – насторожился Федька, живший все это время у Фрола. Чтобы его Самойлов не выгнал, он управлялся по хозяйству, проявив неплохие познания в этом деле.

– Не знаю, – вставая со стула и выходя из кухни, сказал Фрол, затем бросил через плечо: – Спрячься в ванной.

Стук повторился. Фрол попросил Дениску Огарева открыть, сам же стал у двери своей комнаты, глядя через стекло на вход. Рука сжимала пистолет. Но это была Даша, бывшая домработница. То, что она принесла, привело его в шок – карман от гимнастерки и… донос на него! По почерку он не смог определить, кто написал пасквиль, обнюхивал карман, пытаясь разгадать запах кляузника. Теперь следовало действовать решительней и что-то придумать. Донос накатал кто-то из сослуживцев, Фрол в этом не сомневался, ведь с обычными людьми он вообще не общался. Почерк! Только по нему можно узнать автора. В доносе было много ошибок, буквы написаны вкривь и вкось, следовательно, этот человек малограмотный. Но таких полно в управлении. А образцы почерка хранились в кабинете Якова Евсеевича, куда Фрол не имел доступа. Как же быть? Промедление смерти подобно в прямом смысле. Писаке ничего не стоит накатать новый донос, а там разбираться никто не будет – поставят к стенке, как Огарева.

С утра пораньше Самойлов отправился на службу, придумывая тысячи уловок, при помощи которых можно было пробраться в кабинет Якова. И ни одна не удовлетворяла его, но он все равно шел целенаправленно в его сторону, хотя начальника еще не должно было быть на службе. А если отвлечь дежурного и взять, то есть украсть ключ? Фрол поболтал с дежурным, чего раньше не делал, и не придумал способа удалить того. Это не ночь, чтобы отправить его за водкой, как он сделал, когда намеревался освободить Огарева. Фрол взял ключ от той комнаты, в которой ему был определен стол и стул, одним словом – рабочее место.

Самойлова просто-напросто тянуло к кабинету начальника, и ноги сами привели в тот коридор, куда в разные комнаты водили на допросы арестованных. Фрол замер, глядя в полумрак длинного коридора. Это страшная дорога, возможно, и ему придется пройти ее… теперь уже в другом качестве – в качестве заключенного.

Вдруг в полумраке он заметил сгорбленную фигуру. И стояла та фигура, прижимаясь плечом к стене, возле кабинета начальника. Фрол подошел и спросил:

– Яков Евсеевич еще не пришел? – Фигура повернулась к нему. – Дума? Здравствуй. Ты что тут делаешь?

– Яков Евсеевич просил с утреца зайти.

Фрол обратил внимание на синяк на левой части лица. По словам Дарьи, она ударила мужчину, который на нее напал, как раз по левой стороне, а карман оторвала справа.

– Кто это тебя так? – полюбопытствовал он.

– Грабители напали. Ночью. Развелось их…

Фрол опустил глаза на гимнастерку. Правый карман пришит грубо и отличался от гимнастерки цветом, был более выцветшим – явно спорот со старой гимнастерки.

– Пойдем-ка ко мне, дело есть.

– Так ведь начальник… – стал отказываться тот.

– Идем, идем! Якову Евсеевичу я сам доложу, где ты.

Он привел его в пустую комнату, где стояли два стола и несколько стульев, два шкафа и сейф. Дума после приглашения присел на краешек стула, хлопал мутными глазами и противно скалился, а Фрол положил перед ним чистый лист бумаги, ручку с пером, пододвинул чернильный прибор и сказал:

– Напиши под мою диктовку, у меня рука болит. Тоже напали, поранили.

– Я ж пишу плохо, – обмакнув перо в чернила, признался Дума.

– Сойдет. Твоя писулька не в дело пойдет, а по назначению. Пиши: «Вам надлежит прибыть в течение дня к Самойлову Фролу Пахомовичу по адресу: улица Карла Маркса, тридцать четыре, комната сорок один». Написал? Дай сюда.

Пока Дума выводил каракули, Фрол развернул под столом донос и положил его на колени. Почерк был один к одному! На обратной стороне он настрочил адрес.

– Ну вот, – сказал Фрол, – а теперь отнеси записку Федору Косых, адрес я сейчас напишу. Скажи, чтобы не пугался, это не повестка, а просьба. И учти, если его нет дома, жди хоть до ночи, но отдай лично в руки.

Не посмел Дума возражать, ушел. Самойлов усмехнулся: Федьку Косых он не дождется, а его, Фрола, – да. Выждав пару часов, он вошел к начальнику:

– Разрешите отлучиться, Яков Евсеевич, часа на два-три?

– По какому делу? – сверкнул тот очками.

– Пройдусь по нескольким адресам. Поступил сигнал, будто по этим адресам проживают подозрительные личности, хочу проверить.

– А чего ты, а не кто другой? У нас для этого есть люди.

– Самому надежней.

– Что ж, иди.

Дума торчал у дома Косых, сидя на бревне. Когда Самойлов подошел к нему, он встал и доложил, что Федьки дома нет.

– Ладно, позже зайдешь, а сейчас поехали со мной по адресу.

На трамвае добрались до окраины, шли пешком через невспаханное поле, затем мимо реки, заросшей камышом. Ничего не подозревающий Дума, ибо мозгов у него было меньше, чем у барана, семенил за Самойловым.

– Куда ж мы идем? – все же поинтересовался он. – Вон и домов уж нет…

– Везде живут люди. Мы в засаде посидим.

Возле ивы, окруженной камышом, Фрол остановился, угостил Думу папиросой «Казбек». Тот, привыкший к «козьей ножке», уважительно крякнул, с наслаждением затягиваясь офицерским дымом. Фрол посмотрел вокруг, чтобы случайно никого не оказалось поблизости, и сказал:

– Здесь привал сделаем. Ну, что, Дума, потолкуем? Ответь мне: зачем накропал на меня донос?

– Какой донос? – чуть не подпрыгнул тот на месте.

Фрол вытащил истерзанный лист, переданный ему Дарьей.

– А вот этот.

– Это не я… – стал отказываться Дума и вдруг побежал.

Выстрел – он упал, схватившись за ногу. Фрол не спеша приблизился.

– А-а-а!.. Мать твою!.. – отползая и зажимая рукой рану на бедре, вопил Дума. – Не я это, не я! А-а-а!..

– Кто же писал твоими каракулями? – говорил Фрол спокойно. – Коптев? Или все же твоя рука выводила?

– Моя рука, но не я… я не хотел… меня заставили.

– Кто заставил? Отвечай – кто?! – закричал Самойлов.

Это был один из приемов допроса: наорать на допрашиваемого, чтобы аж жилы на шее вздулись, а лицо почернело. Человек начинает бояться непредсказуемости и тяжких последствий для себя, у него появляется одна задача – успокоить психопата, чтобы тот не убил его на месте, а такие случаи имели место. Дума, понимая свою зависимость, заплакал, вымаливая слезами жалость:

– Я человек маленький, мне чего скажут, то и делаю. Да, написал… Яков Евсеевич приказал. А мне что? Приказ… Якова Евсеевича нельзя ослушаться…

– Моей жене кто писал записку? Ты?

– Не я! Правда, не я. Яков Евсеевич поручил Коптеву писульку отписать для Огаревой, но чтоб рука была чужая, чтоб ежели попадет в ваши руки, то вы не дознались бы, кто писал. А Коптев пообещал дело сладить, у него дружок был Гиря…

– Почему был? – прикинулся Фрол, будто не знает, где Гиря.

– Так убили его вчера. Коптев застрелил Гирю, я сам видал. Мы вместе к ему ходили. Я и Коптев… А сначала парикмахера… ремнем… Я не… ни боже мой… я стоял и смотрел… А Коптев ремнем его…

– Парикмахера за что?

– Огарева тока к парикмахеру ходила. На улице к ей подойти как-то не того, а када человек знакомый… она поверит. А в той писульке написали, чтоб она, ежели ее подробности интересуют, справилась у Штепы. Штепа должен был отвести ее к Федьке Косых, а Федька – к Гире, а уж Гиря привесть должен был Огареву к Коптеву, а тот доказательства ей предоставить был обязан – показать распоряжение Якова Евсеевича, где вас назначили ответственным за расстрел ее мужа. Так и сделали.

– Нельзя было короче водить? – поразился Фрол. – Сразу, например, к Якову Евсеевичу нельзя было привести?

– Боится он вас, я так думаю. Боится и не любит. Говорит, скрытный вы, не свой. Да, так и говорил – не свой. А тут парикмахер прибежал к Федьке, да не застал его, встретил Гирю. Ну и сказал, будто девка какая-то к ему приходила, писулька к ей попала, так она про Огареву спрашивала. За это его и придушили, а наперед имя девки узнали. Потом пошли к Федьке, а того дома не было, тогда побежали к Гире, думали, Федька у него. Все равно надо было их обоих… того… Но Гиря был один, ну и Коптев стрельнул. А после вернулись к Федьке, но опять не застали. Коптев остался караулить его, а я ушел.

– С девушкой что приказал сделать Яков Евсеевич?

– Так я просил отдать писульку, не отдала…

– Что приказал сделать с Дашей Яков Евсеевич?

– Так… как и всех… Яков Евсеевич говорил, что людей на свете, как блох, – полным-полно, чего их жалеть? Меня отправили одного, с девкой хлопот, сказали, не будет. А она меня булыжником огрела и сбежала… И карман оторвала… я полночи искал ту бумажку, что у вас, думал, дома оставил. А сегодня пришел сказать Якову Евсеевичу, что не получилось у меня… девку-то… и что я не знаю, где донос.

– А чего ж донос Яков Евсеевич сразу не забрал?

– Велел переписать, чтоб красивше было, и по почте прислать. Оно ж как: штамп почтовый, письмо регистрацию пройдет, на его отреагировать обязаны.

– Донос на полковника Огарева тоже написан по приказу Якова?

– Так да! Я не видал, но слыхал, как писал Коптев, а Яков Евсеевич ему говорил, чего надо писать.

– Сальников какую роль играл у вас?

– А не пойму. Яков Евсеевич вроде не доверяет ему… Фрол Пахомыч, не убивай, а?

– Жить хочешь?

– Хочу! – приподнялся на локте Дума. – Я ж человек маленький…

– А раз маленький, чего тебе небо зря коптить?

И Фрол выстрелил ему в сердце. Дума не успел даже ахнуть, как свалился замертво. Самойлов оттащил труп к реке, сбросил в воду и вернулся в город.

23

Фрол дождался позднего вечера, чтобы в здании осталось минимум народа. Яков Евсеевич допоздна засиживался в кабинете. Что уж он там делал – неизвестно, но, когда ни зайдешь к нему, он вроде как корпел над бумагами, словно это его единственная радость. Самойлов шел к начальнику, как идут на смерть безумно уставшие люди, которым все нипочем. Цель себе Самойлов не определил, шел, смутно осознавая всю беспросветность не только переделки, в которую он попал, но и жизни вообще. Как и Огареву, Фролу было мучительно больно сознавать, что с его помощью построили общий для всех каземат. Во всяком случае, воюя за свободу, он понятия не имел, как она выглядит.

Яков Евсеевич сгорбился над столом перед стопкой бумаг. Взглянув на вошедшего Фрола мельком, он тут же опустил глаза в бумаги. Через паузу осведомился, так как Самойлов молчал:

– За каким делом?

Самойлов молча поставил бутылку водки посередине стола, без приглашения тяжело опустился на стул. Яков Евсеевич спросил, будто отродясь водки не видел:

– Что это?

– Помянем мою жену, – сказал Фрол, открывая бутылку.

– Предрассудки, – буркнул Яков. – Но раз тебе хочется, изволь, выпью.

Он согнулся – практически пропал под столом, – затем выудил из нижнего ящика стола стаканы и сверток. Рассматривая дно каждого, Яков Евсеевич подул в них, сдувая пыль. Хотя какая там пыль? В эти стаканы наливали каждый день, Фрол и налил по половине, выпил, занюхал кулаком – закуски не было. Яков Евсеевич, громко глотая, словно вкуснее напитка ему не приходилось пробовать, тоже выпил, быстро налил себе воды из графина и запил. Наблюдая за его мелкой суетливостью, Фрол невольно гадливо поморщился, заодно гадая, с какой же целью он все-таки явился к начальнику в кабинет. Ах да, давно хотел спросить…

– Скажи, Яша, ты столько народу загубил… что тебе по ночам снится?

– Ничего не снится, я сплю крепко, – беспечно ответил Яков Евсеевич, разворачивая газетный сверток, в котором лежали хлеб с маслом и пластинки отварного мяса. Пододвинув газету с бутербродами к Фролу, угощая его, Яков, смачно жуя, добавил: – А если не сплю, то от кашля. Мучает, сволочь, особенно под утро.

В сущности, другого ответа можно было и не ждать от Якова. Время суровое, принимать близко к сердцу массовую ликвидацию нельзя, а те, кого беспокоила совесть, кто раньше осмыслил несуразицу, несоответствие слов и дел, стрелялись прямо в кабинетах НКВД. Мало таких было, но они были, поступиться собственными принципами оказалось им не под силу, потому пуля в висок виделась достойным выходом. Эти люди ощущали себя запертыми в тюрьме, откуда выход один – на тот свет. А раз выход один, то какая разница, когда и где он откроется? Почему не в этом кабинете?

Вспомнив обо всем этом и почувствовав спокойное опустошение, Фрол, глядя в упор на Якова, вяло спросил:

– Скажи, Яша, тебе не жалко женщину? Зачем ты построил лабиринт, чтобы уничтожить ее? Что она тебе сделала?

– О ком ты? – напрягся Яков.

Одно стекло очков отсвечивало, но через второе Фролу был виден беспокойный глаз начальника. Ага, испугался. Чего же он боится? Смерти? Ого, отправлявший на нее десятки людей, Яков Евсеевич ее боится!

– Я говорю о моей жене, – сказал Фрол, наливая по второй. – О Лене Огаревой. Знаешь, мне понятна твоя ненависть к полковнику Огареву. Человек чести, каким был Георгий Денисович, не мог тебе нравиться. Ты видел в нем могучую силу, до которой тебе никогда не дотянуться. А знаешь, почему? Потому что на свет смотришь из крысячьего угла, снизу, а там темно. И ты в такую же тьму решил всех опустить.

– Ты забываешься, – не угрожая, но жестко заговорил Яков Евсеевич. – Да как ты смеешь?..

– Брось, Яша. Раз я пришел сюда, значит, смею. Пей. Залей свой крысячий страх, а то вон дрожишь весь…

– У меня туберкулез, он дает лихорадку, – стараясь быть выдержанным, пробубнил Яков Евсеевич.

Выпили. Теперь начальник не суетился, очевидно, понял, что в этом кабинете, в этом здании с толстыми стенами Самойлова нечего опасаться. К тому же в Самойлове сейчас не чувствовалось враждебности, да и выглядел он отрешенным, уставшим. Нет, те, кто приходит с коварным умыслом, дело делают быстро и без разглагольствований. Поэтому Яков Евсеевич заскрипел обычным тоном, слова слетали с его бледных губ апатично, но в них звучала прочность и убежденность, а Фрол не перебивал, слушал.

– Ну, да, да… в общем, ты прав, я ненавидел Огаревых. А за что любить их? Я ненавидел несправедливость. Он кто был? Голубая кровь, царский выкормыш с барскими замашками. А кем стал? Снова наверху оказался. Над рабочими людьми. И суть свою аристократическую всякий раз мне показывал, презирал меня. За что? Кровушка-то у всех одинаковая, красненькая. Отдаю должное, он был человек стойкий. А все равно смерти боялся, я видел это. И расстрелял его… ты.

Хитрый прием. Перекинуть часть вины на собеседника – это ведь как затупить карающий меч или вовсе отвести его от себя. Да только Фрол и без напоминаний помнил о февральском утре. Помнил всегда, каждый час, в отличие от Якова помнил даже во сне и не простил ни себе, ни ему. Он уже отказался от идеи бросить в лицо начальника свои обвинения – Яков их не примет, да и что бы ни сказал тот в свое оправдание, Фролу было это глубоко безразлично. И все же он задал следующий вопрос.

– А Лена чем тебе помешала?

– Слушай, – кисло покривился Яков Евсеевич, – чем она тебя привязала? Баб полно, да каких! А ты с этой…

– Любил я ее, Яша. Тебе знакомо такое?

– Вона как! Любил! Чужую жену, да? Так благодарить меня должен, что мы Огарева к стенке поставили. Ты сбился с намеченного пути со своей Огаревой, а чекист принадлежит делу, у него не должно быть дома, привязанностей, всяких там любвей. У него есть цель…

– Какая? – чуть заинтересованнее спросил Фрол.

– Победа мировой революции, – отчеканил Яков избитую фразу. Он воспринял спокойствие Фрола как деморализацию и вернулся к своему обычному состоянию, почувствовав себя начальником и мозговым центром. – Мы, выходцы из рабочих и крестьян, должны управлять миром, потому что нас больше, и мы имеем право задавить всю эту погань голубых кровей, которая сидела и сидит на шее у пролетариата. Думаешь, в Гражданскую все закончилось? Нет, борьба только началась.

– Как я раньше верил в эту чушь? – горько усмехнулся Фрол. – Если такие, как ты, Яша, захватят мир, то его стоит взорвать. Весь и разом.

– Вот! Раньше ты верил, а теперь не веришь! – подхватил Яков, указывая на Самойлова пальцем. – Это и доказывает, что Огарева тебя обуржуазила. Дворянская змея влезла к тебе в постель и перевернула твое сознание. А я пытался тебя оторвать от нее. Ну, ничего, дело поправимое, своих верных бойцов мы не оставляем.

– И поэтому ты велел Думе написать вот это?

Развернув лист, Фрол положил его перед Яковом. Тот схватил донос, быстро пробежал глазами и покивал головой:

– Сам виноват – распустился! И вот твои ошибки изложили на бумаге. Дума, говоришь? Бдительность у наших людей в затылке сидит. А я к этому не имею отношения.

– Не имеешь? – желчно произнес Фрол, поразившись изворотливости Якова. – Скажешь, и к доносу на Огарева, который под твою диктовку писал Коптев, не имеешь? И к записке для Лены тоже? И к приказу убить парикмахера Штепу, Федьку Косых, Гирю и мою бывшую домработницу, девчонку сопливую, не имеешь отношения? Что ж ты так всех боишься, Яша? Ты ж тут наместник, царь и бог, тебе-то кого бояться? Или обидно, что скоро подохнешь от чахотки, а другие останутся жить?

По мере того как Фрол называл имена, Яков Евсеевич все больше замирал. Глаза Самойлова обжигали ненавистью, и он понял, что у Фрола потеряна грань между страхом смерти и желанием жить. А такие люди опасны, они не способны взвешивать обстоятельства, еще хуже – они ничего не боятся. Внезапно Яков сделал резкое движение, но Фрол разгадал его намерения, живо перегнулся через стол и схватил за руку. Яков не успел выхватить пистолет из кобуры, к тому же был много слабее Самойлова. Он дергался, пыхтя, а Фрол шипел ему в лицо:

– Не шали, паскуда чахоточная! Меня так просто не возьмешь, сейчас я хозяин твоей крысячьей жизни.

– Сюда сбегутся… тебе не жить… – выворачивался, как уж, Яков.

– Если мне предстоит умереть, умру с удовольствием, зная, что ты подох раньше меня. – Фрол вырвал пистолет, выпрямился, рассматривая оружие. Вот и цель определилась… – Вставай, Яша, пойдем на оправку. У нас с тобой водка не выпита, значит, есть еще о чем потолковать. Но не вздумай даже пискнуть в коридоре, застрелю. Не сомневайся, я уже застрелил Коптева с Думой, застрелю и тебя.

Яков Евсеевич не рискнул поднять крик в коридоре, воодушевившись обещанием Самойлова – пока не допита водка, есть время. С другой стороны, угрозы Фрола он воспринимал через призму собственной позиции: Яков хотел жить, вне сомнений, но он видел, что и Самойлов хочет жить, а, застрелив начальника в управлении, Фролу не выбраться отсюда живым. К тому же если не убил сразу, значит, решимость его хлипкая.

Яков дошел под конвоем Фрола в туалет, который находился в конце длинного пустого коридора. Фрол отлично знал распорядок в учреждении – работа кипит днем, когда может проверить начальство, а ночью она замирает, посему был уверен, что они не встретят сейчас никого. В туалете Самойлов сказал:

– Не снимай штаны, а то нехорошо будет, когда тебя найдут.

– Что?! – побледнел Яков, отступил на шаг. – Ты что хочешь сделать?

На одной ноте Фрол произнес те обвинения, каждое слово, которого было знакомо Якову Евсеевичу, так как лично произносил их не раз:

– За подрывные действия, за саботаж, за подпольную деятельность по заданию спецслужб и контрреволюционных организаций, направленных на ослабление Советского государства, за шпионаж в пользу контрреволюции ты объявляешься врагом народа и приговариваешься к расстрелу.

– Издеваешься? – взвизгнул Яков. – Я выполнял приказ…

– Я тоже выполняю приказ своей совести. За рекордное количество расстрелов я расстреляю одного тебя. Согласись, это справедливо.

– Ты не посмеешь… Фрол, мы не допили…

– Я допью дома, а ты на том свете, если там нальют.

– Тебя схватят. Выстрелы услышат…

– Я сделаю один выстрел, и плевать, если сюда сбегутся. Не бойся, смерть у тебя будет мгновенная. – Фрол наставил пистолет ему в лицо. Якову Евсеевичу было уже некуда отступать, он стал ногами на парашу, прижался к стене спиной. – Видишь? Это твой пистолет. И ты сейчас, Яша, как бы застрелишься.

– Не надо… Подумай, что из этого выйдет!

– Что, страшно умирать? – злорадствовал Фрол. – А где твои стойкость, мужество? Где гордость, партийная честь? Стой, как стоял Огарев, и пулю прими с достоинством, как принял он. Он тоже не хотел умирать, и он был лучше тебя. Ну, Яша, ты готов? Это всего лишь маленькая пуля, а ты ее так боишься…

Самойлов намеренно тянул время, упиваясь ужасом Якова, который с надеждой поглядывал на входную дверь. Фрол помнил февральское утро, когда точно так же Яков Евсеевич тянул с расстрелом Огарева. Именно поэтому тянул и он, чтобы Яша прочувствовал ужас смерти до конца. И ему было глубоко безразлично, схватят его сейчас или позже, он все равно успеет выстрелить. Самойлов наступал на своего начальника, направив дуло ему в лицо, в это ненавистное лицо. Но как же сильна жажда жить! Когда Фрол подошел достаточно близко, Яков уцепился в руку своего палача и пытался отвести дуло, проявив при том недюжинную силу. После короткой борьбы Фрол выстрелил в глаз начальника. Того отбросило к стене, потом Яков сполз по ней, оставляя на сером пористом камне сгустки крови.

А Фрол… Ничего не испытал Фрол – ни радости, ни удовлетворения, ни озноба от страха, что сейчас сюда сбегутся люди и повяжут его. Он хладнокровно вытер пистолет Якова Евсеевича платком, вложил его в руку начальника и вышел.

Коридор был пуст. Фрол шел в самый конец, недоумевая, почему не бегут на выстрел? Собственно, одиночные выстрелы иногда звучали в этом здании по ночам, когда кто-либо из заключенных доводил следователя до бешенства своим упрямством и несгибаемостью. И тогда из кабинета, где велся допрос, вытаскивали труп, затем следовала запротоколированная формулировка: убит при попытке бегства. Стреляли и в потолок, дабы довести заключенного до последней черты ужаса.

Беспрепятственно достигнув лестницы, Фрол спустился вниз, задержался возле дежурных и рискнул спросить:

– Вы слышали хлопок, похожий на выстрел?

– Нет, – ответили оба почти в унисон.

– Значит, мне показалось.

Это было странно, очень странно. Они что, все оглохли на время? Очутившись на улице, Фрол вдруг подумал: как ему повезло. Будто некая фатальная сила решила стереть Якова с лица земли руками Самойлова, поэтому помогала ему и оглушила всех сотрудников в управлении. Да, это было нереально, но это было.

Придя домой, где Федька Косых готовил ужин, Фрол упал на стул, откинул голову назад, упираясь теменем в стену, и сказал парню:

– Все, твое подполье закончено. Можешь ничего не бояться.

– А как же те, кто Гирю и парикмахера…

– Их арестовали за убийства.

Федька радовался, как мальчишка, а потом они пили и ели. Фрол чувствовал некоторое облегчение, но и тоску, безмерную тоску…

– Ну, вот, и вы теперь знаете, что тяготило Фрола, не давало покоя, – сказала Регина Аркадьевна.

– Конечно, столько народа замочил, – обронил Вадик.

– Выражаетесь, словно бандит какой-то, – напустилась старушка на парня. – А вы все же в органах работаете, пример должны подавать. Но огорчу вас, молодой человек, не убийства его мучили. Разумеется, он совершил самосуд… Подчеркиваю: не мстил, а заслуженно казнил преступников. А терзался Фрол из-за Огарева и Лены, до конца дней терзался. Георгий Денисович погиб косвенно от его руки, а Лена… он считал себя виноватым и в ее смерти.

– Вы ничего не сказали о мальчиках Огаревых, – вернулся Щукин к теме. – Как сложилась их судьба?

– Незадолго до войны Фрол отдал мальчишек в детский дом, а сам поехал по назначению. Вернувшись после войны, он искал их. Выяснил лишь, что буквально в день захвата города детский дом спешно эвакуировали, успели вывезти воспитанников за город на телегах и грузовых машинах, а потом следы их потерялись. Скорее всего, дети попали под бомбежку, потому и сгинули бесследно.

Регина Аркадьевна еще рассказывала, где воевал Самойлов, как она познакомилась с ним в Белоруссии, как переехала к нему поближе, ведь у нее никого не осталось… Архип Лукич слушал ее вполуха. Все, что ему было нужно, он выяснил, новые сведения теперь вряд ли услышит, а прерывать старушку неловко. Архип Лукич начал анализировать сведения Регины Аркадьевны, строить умозаключения по поводу того, насколько правомочна его новая версия.

Щукин и Вадик вышли от старушки, когда солнце село, а в воздухе ощущалась вечерняя свежесть. После накуренного помещения легко дышалось, Архип Лукич не торопился сесть в автомобиль. Он посмотрел на серебристый тополь посередине двора, широко раскинувший крону вверху, – вот кто точно знает убийцу Фрола Самойлова. Знает, да только не скажет. Он смотрел на тополь, а мысли так и неслись в голове, невероятные и в то же время реальные.

– Архип Лукич, поехали? – окликнул его из машины Вадик.

«Всем куда-то надо спешить, – ворчливо подумал Щукин, садясь в машину. – Никто не хочет задержаться на пять минут и немножко осмыслить конкретный миг. Осмыслить сейчас, а не потом, потому что потом вдруг поймешь, что упущено нечто важное, посетившее тебя внезапно и на краткое мгновение, которым ты не воспользовался. А после улетевшие в пространство мысли и не восполнишь. Куда люди торопятся?»

24

По чуть заметному нетерпению Вадика Архип Лукич определил:

– Ты на свидание спешишь?

– Ну… – скромно потупился тот. – В общем, да. Я думал, сегодня работы будет мало, ничего же сверхъестественного не случилось…

– Что ж, дело молодое… Я постараюсь коротко, – вошел в положение своего молодого помощника Архип Лукич. – Но и ты, будь добр, посвяти полчаса исключительно делу.

– Есть, – подхватил Вадик, с готовностью придвинувшись ближе к Щукину. – Только скажите сначала: зачем вам надо было копаться в чужом белье? К нашему делу ведь все это не относится.

– Не торопись с выводами, – осадил его Щукин. – Давай-ка попрыгаем по версиям. Что у нас есть?

– Только Стас Тригуб, но у него алиби безупречное…

– Опять торопишься. Ты не раз столкнешься с безупречным алиби, а оно потом окажется фальшивым. И наоборот, частенько бывает, что алиби у человека не имеется, а он не виноват. Нет, Вадим, Стаса мы оставим в подозреваемых. Далее у нас идет Дарья Ильинична…

– Вы хватили! Сначала укокошила мужа, потом взялась за сыночка, а по прошествии многих лет решила и внука к праотцам отправить? Не спорю, случаются подобные инциденты, но в среде полного распада личности. И не в восемьдесят лет! Да бабулька после выстрела от отдачи пистолета рассыплется на составные части…

– Я с тобой абсолютно согласен, но… В день убийства Фрола – даже не в день, а в час – она приходила к бабушке Регине, которая тогда была молодой и красивой. Бабушка Даша закатила скандал, приревновав мужа к калеке, вырвала костыль и ударила свою так называемую соперницу, а через несколько минут Фрола Самойлова расстреляли у дома Регины Аркадьевны. Выстрелы производились со стороны подъезда.

– Архип Лукич, я не догоняю, куда вы клоните.

– В состоянии аффекта ревнивые женщины разве не способны убить мужа?

– Но мы расследуем покушение на Валентина, – совсем растерялся Вадик. – При чем тут Фрол Самойлов?

– Дело в пистолете, Вадим. Как он попал в руки современного стрелка? Если предположить, что Дарья Ильинична выкрала «вальтер» у мужа, затем убила его, то как-то этот же пистолет выстрелил в ее сына. Голову даю на отсечение, сама она в Георгия не стреляла. Как заверяла Дарья Ильинична, оба убийства совершены ее сестрой Василисой, что выглядит в ее интерпретации вполне убедительно. Значит, есть два варианта. Первый: мужа убила Дарья Ильинична, а ее сына – Василиса, перед этим выкрав пистолет у сестры. Второй вариант: Василиса выбрала удачный момент, когда Дарья отправилась предъявить счет Регине, она же выслеживала Фрола, ведь наверняка следила и за сестрой после того, как сообщила ей о неверности мужа. Заодно она могла сообщить Фролу: мол, жена твоя у любовницы. А когда он приехал, застрелила его, надеясь, что в убийстве обвинят ее сестру. Годы спустя, видя, что сестра Дарья не получила наказания, она решила добить ее и застрелила сына.

– Ну а как вы связываете это все с покушением на Валентина? Вы же не случайно проявили интерес к жизни Фрола Самойлова?

– Есть и третья версия, о ней чуть позже скажу, а сейчас дай закончить. Если происходило так, как я только что говорил, то пистолет все время был у Дарьи Ильиничны. И кто-то взял его, или она сама отдала, не предполагая, зачем отдает. Мог этим человеком быть Стас Тригуб?

– Ой, не знаю, Архип Лукич, я уже запутался.

– А я тебе отвечу: мог. И чтобы обеспечить себе алиби, Стас Тригуб нанял… киллера. То есть, допустим, договорился с другом попугать Валентина, это ему удалось. Чтобы полностью исключить версию со Стасом Тригубом, я поеду завтра к Дарье Ильиничне и выясню этот вопрос.

– А я чем буду заниматься? – посмотрев на часы, спросил Вадик.

– Ты займешься четвертой версией. Работа предстоит нудная, сложная.

– Напугали. Что же я должен делать?

– Искать по справкам Огарева Никиту Георгиевича.

– Кого?!! – Вадик подумал, что ослышался.

– Огарева Никиту Георгиевича, – членораздельно повторил Щукин. – Понимаешь, вчера я просматривал папку нашего архивариуса Натана Ефимовича по убийству Хижняка. В него ведь тоже стреляли из пистолета «вальтер» и убили семью пулями. Честно скажу, я не надеялся обнаружить новые факты, но, читая список опрашиваемых свидетелей, вдруг натолкнулся на такие данные: Огарев Никита Георгиевич, родившийся в тридцатом году, работал на шахте под началом Хижняка. У меня сразу возникло предположение: что, если это тот Огарев – сын полковника Огарева? Поэтому мы сегодня поехали к Регине Аркадьевне и вынудили ее рассказать о событиях, которые не давали жить Фролу. Сознаюсь, я бы тоже просыпался от кошмаров, если бы попал в такие обстоятельства. Мы не знаем, как сложилась судьба Никиты Огарева, где сейчас его брат. А если предположить, что Никита от кого-то узнал, что именно Фрол расстрелял его отца, узнал причины, по которым покончила с собой его мать? Нехорошая картина вырисовывается. Ведь Фрол только одному человеку доверился – Регине, а она, я уверен, никому не рассказывала о нем, кроме нас. Значит, Никита Огарев узнал историю гибели Георгия Денисовича в искаженном виде. Думаешь, не мог его сын задаться целью – отомстить за мать и отца?

– Получается, Хижняка тоже он грохнул?

– Этого сказать точно не могу, но все возможно. За твою версию говорит количество пуль и один пистолет.

– Так, подождите, – упредительно выставил ладони перед собой Вадик, чтобы Щукин не вздумал его перебить. – Он грохнул Хижняка или не он – дело пятое. Могу понять, что этот Никита Огарев грохнул Фрола. А Георгия за что? А кто в Валентина стрелял? Тоже он?

– Вадик, я пока не знаю. Но как одно из предположений твоя мысль имеет право на существование.

– Ого! А вы посчитали, сколько ему лет?

– Семьдесят четыре.

– Думаете, дедуля в такие почтенные годы способен семь раз выстрелить по человеку, который не сделал ему ничего плохого?! Я имею в виду Валентина.

Щукин молчал, а молчание, как известно, знак согласия. Вадик откинулся на спинку сиденья, позабыв о своем свидании, и участливо, можно сказать, с сочувствием, глядел на шефа, полагая, что у того ум за разум зашел или что-то в этом роде приключилось. Щукин прочел красноречивую мимику Вадика, но придираться к нему не стал: дескать, как смеешь, сопляк, думать обо мне, будто я чокнутый. Вполне возможно, он ошибается и на этот раз, и все версии ни к черту не годятся, а искать следует в другом месте. У Архипа Лукича был один расчет – логика, а она упорно вела его к Самойлову-старшему как основной точке отсчета. И Щукин попытался, как умел, объяснить то, что пока самому было неясно:

– Видишь ли, Вадик, если бы Натан Ефимович не принес папки, я бы не додумался копаться в прошлом предков Валентина. Да никто не додумался бы! На мою удачу или беду, они попали мне в руки. Ты сколько угодно отмахивайся от выстрелов в прошлом, но в них существует логическая закономерность, или, как говорят, причинно-следственная связь. Похоже, что из «вальтера» трех человек убила одна рука, а кто стрелял в Валентина – и для меня вопрос, который страшно хочется открыть. Пожалуй, у меня никогда не было подобного азарта в расследовании. И вчера, когда я наткнулся в длинном списке на фамилию Огарев… у меня внутри что-то екнуло. Почему там, где произошло первое убийство, стоит эта фамилия? Мыслью я вернулся к Фролу Самойлову, меня заинтересовало: что же он там натворил, из-за чего не имел покоя до конца дней? Жизнь проносится, как смерч, втягивая в свою воронку основные события, но в отличие от настоящего смерча, который выбрасывает предметы по мере ослабевания своей мощи, человек хранит их внутри. Чем старше человек становится, тем, случается, сильнее боль, обида, негодование, злость за украденные у него ценности. Я имею в виду не только материальные ценности! А сегодня… Впрочем, иди, Вадик, тебе пора, а то я разболтался. Завтра займись Огаревым. Кстати, не забудь Дениса Огарева. Ведь, по теории вероятностей, можно предположить, что они действовали вдвоем, а в случае с покушением на Валентина один стрелял, второй дожидался его в машине.

– Я постараюсь, – смягчился Вадик и вышел из машины. – До свидания, Архип Лукич.

Как говорится, из двух стульев Щукин предпочел ближний. То есть выбрал Дарью Ильиничну. Она встретила его как старого знакомого. Удивительно приятная старушка, общительная и очаровательная. Взглянув на нее второй раз, Архип Лукич засомневался: нет, вряд ли она убила мужа даже в состоянии дикой ревности, порода не та. А вот достопочтимой Регине Аркадьевне с ее-то партизанским прошлым человека завалить – раз плюнуть. Только мотивов у нее не было.

– Что же вас привело ко мне на этот раз? – полюбопытствовала Дарья Ильинична. – Я, признаться, думала, вы забыли обо мне. Кажется, все вам рассказала…

– Я же говорил, что копаюсь в прошлом, – замялся Щукин. – Не хотелось бы лишний раз вам напоминать о муже и сыне…

– Да ничего, ничего, – всплеснула руками Самойлова. – Дело-то давнишнее. Природа позаботилась о человеке, дала ему защитные резервы, иначе никто бы не выжил, хоть раз столкнувшись с горем. Спрашивайте, не стесняйтесь.

– Успокоили, – улыбнулся он. – В таком случае у меня есть несколько вопросов. Скажите, Дарья Ильинична, у вашего мужа Фрола дома были пистолеты?

– Ну, конечно. Во-первых, именной. Он хранил его в ящике стола, ящик Фрол запирал на ключ, а ключ всегда носил с собой. Во-вторых, у него был пистолет… как бы это сказать… ну, да, служебный… табельное оружие! Кажется, это так называется.

– Угу. А марки какой?

– Не поняла, простите?

– Пистолеты выпускали и выпускают оружейные заводы всего мира, на оружие всегда есть спрос. – Пришлось Архипу Лукичу провести краткий ликбез по теме. – Отдельные виды оружия завоевали громкую славу еще во время войны… – Не клюнула бабушка Даша, не раскудахталась: мол, знаю-знаю, видела у мужа настоящий немецкий пистолет. – Модели совершенствуются, притом ассортимент оружия очень богатый. Например, есть такой знаменитый пистолет Макарова, который, кстати, до сих пор занимает одно из первых мест в нашем вооружении. Итальянцы выпускают «беретту», а немцы… «вальтеры»…

– Нет, Архип Лукич, я не знаю, какие именно пистолеты были у мужа. Господи, да я вам сейчас покажу… именной. – Щукин напрягся в ожидании, а она с полчаса рылась на полках шкафчиков. – Куда же он запропастился?.. Совсем недавно я на него наткнулась… Склероз проклятый.

– Может, вы кому-нибудь давали пистолет да забыли? – подсказал он то, что она сама должна вспомнить, подсказал ненавязчиво.

– Что вы, как можно! – возразила Дарья Ильинична, продолжая изучать шкафы. – Это же оружие, я даже внуку не давала его. Вот умру, тогда заберет, будет память от деда. Ах, вот он. Я его в коробку из-под обуви положила.

Получив коробку в руки, Архип Лукич открыл ее, затем развернул салфетку, в которую был завернут пистолет, и… разочаровался. Это был допотопный «наган», тяжелый и массивный, местами поржавевший, без патронов. Щукин повертел револьвер и на рукоятке заметил металлическую пластинку с гравировкой: «Фролу Пахомовичу Самойлову за боевые заслуги. 1931 год, Туркестан».

– А второй пистолет, служебный? Он где? – спросил Щукин.

– Не помню. Скорее всего, его забрали из ведомства, в котором Фрол служил, когда он погиб. Такая мелочь у меня в памяти не застряла.

Архип Лукич завернул «наган» в салфетку, положил назад в коробку и отдал хозяйке. Она вернула коробку на место, села, ожидая следующего вопроса.

– Скажите, Дарья Ильинична, кто-нибудь интересовался Фролом Самойловым и тем, как он погиб?

– Из чужих людей вы первый интересовались, а внук, конечно, просил рассказать о деде. Немногое я поведала Валентину – о том, как работала у него, потом как встретились в госпитале, о войне… а остальное утаила. Как же мне было ему рассказать, что его деда и отца убила моя родная сестра? Это стыдно, поверьте. Пусть у мальчика останется хорошая память о родственниках.

– Неужели Фрола и вашего сына застрелила Василиса?

– Да, она. Вы не верите?

– Признаюсь, я много думал после нашей беседы, и у меня сложилось мнение, что вы ошибаетесь. Пусть вашей сестры нет в живых, но обвинение слишком тяжкое, оно должно иметь… доказательства.

– Доказательства? – переспросила она и глубоко задумалась, отведя взгляд в сторону. Очевидно, воспоминания о сестре вызывали в ней самые неприятные чувства, потому что морщинистое личико Дарьи Ильиничны омрачилось, а в глазах сверкнуло непрощение. – Я покрывала ее, а не должна была так поступать, когда она убила Фрола. Но сына… это было слишком жестоко. Поначалу мне не пришло на ум подозревать ее, только услышав ту страшную ее фразу: «Дети в ответе за родителей», я задумалась, почему она так сказала, позже выяснилось… Знаете, Архип Лукич, я смирилась с тем, что сына не стало, что погиб он не по какой-то нелепой случайности, а его безжалостно застрелили. Но Василиса сидит у меня гвоздем в сердце, и гвоздь этот – он колет, колет.

…Потеряв сына, Дарья попала во тьму. В адскую тьму, где дальше двух шагов ничего не видно. Она оглохла, так как не слышала слов утешения третьего мужа, а замечала его, только когда он оказывался прямо перед ней на расстоянии двух шагов, и не понимала, что в ее пространстве делает этот чужой человек. Дарья полностью отрешилась от мира. Никчемным ей казался весь ее жизненный уклад, даже то, что было важным – например, работа, дом, – вызывало отторжение. Ей все стало чуждым. Муж лез с советами, и одним она воспользовалась – однажды не рюмочку выпила, а напилась в его отсутствие в стельку, но облегчения не получила. Пустота внутри расширилась до громадных размеров, норовила разорвать тело. К тому же наутро прибавилось физическое недомогание – мутило, раскалывалась голова. По настоянию мужа она стала выходить на прогулки, но его с собой не брала, ибо нуждалась в одиночестве. Самое поразительное было отсутствие мыслей. Дарья ни о чем не думала, вообще ни о чем. В мозгу образовалась такая же пустота, как и внутри. Дарья превратилась в бессмысленное существо, которое иногда ело, спало, когда приказывали есть и спать, механически умывалось и одевалось, потому что так положено. Хорошо, хоть главврач поликлиники, где она тогда работала, вошел в положение и отправил ее во внеочередной отпуск.

Однажды Дарья вышла на прогулку и медленно шла по скверу, расположенному недалеко от дома. Дело было поздним вечером, кругом безлюдье, что порадовало ее. Да, она порадовалась дополнительной возможности побыть наедине с собой, ведь вечером был дома муж. Мизерная радость означала, что постепенно чувства к Дарье возвращаются.

И вдруг перед ней выросла фигура, словно какой-то тать поджидал поздних прохожих. Дарья не испугалась, напугать ее в то время было практически невозможно, но остановилась.

– Не узнала? – заговорила фигура.

Голос был знаком до боли. Присмотревшись, Дарья поняла – перед ней Василиса. Раньше при встрече с ней она в корректной форме давала понять, что видеть ее не желает, но в тот вечер взбунтовалась. «Дети в ответе за родителей», – бесчеловечная фраза, слетевшая с уст сестры у гроба сына Дарьи, положила конец родственным связям. Вид старшей сестры, ее одежда, платок на голове, засаленная куртка, войлочные сапоги «прощай молодость», рано состарившееся безобразное лицо, алкогольные пары, быстро распространившиеся в холодном воздухе, – все вызывало отвращение.

– Что тебе надо? – грубо бросила Дарья.

– А поглядеть на тебя пришла, – ухмыльнулась Василиса. – Ну, как тебе живется-можется, одной-то? Я твоего интеллигентишку-муженька в расчет не беру, ты с ним все равно что одна, потому как нет промеж вас любви. Ну, как оно – жить без радости?

– Ты еще торжествуешь? – вымолвила Дарья, цедя сквозь зубы. – Да ты не человек, трава сорная. Пошла вон.

И сама зашагала прочь, не зная, куда идет. Она хотела отойти от ненавистной сестры подальше, но та ринулась за ней, предпочитая не отставать от Дарьи. Если она догоняла, Дарья прибавляла шаг, решив про себя не реагировать на нее. А Василиса не жалела ядовитых слов:

– Бежишь, да? От совести своей бежишь, а я тебя везде достану. Уж извини, Дашка, житья тебе не дам. Я всю жизнь страдала, одной-то не сладко, а все из-за тебя, гадюки. Ты меня изуродовала, потом назло мне вышла замуж за Фрола. Ну, вот, свое получила, бог – он не фраер, все видит. Жалко, что ты только сейчас узнала, каково терять все.

В таком вот духе Василиса и трещала, а Дарья молча и торопливо шла вперед, петляя по переулкам. Нечаянно добралась до набережной, где прогуливались немногочисленные прохожие. Дарья выбежала на середину набережной, надеясь, что Васька отстанет, при людях не станет выкрикивать гадости. Плохо знала она сестру, Василиса зудела прокуренным и пропитым голосом без остановки:

– Знай мою боль. Это еще семечки, впереди тебя ждет тоска одна. Когда поймешь, что навсегда срослась с тоской, ничего радостного, постоянного уж и не будет…

Дарья пустилась наутек, добежала до моста, схватилась за парапет, чтобы немного отдышаться, да Васька – словно дьявол давал ей силы – догнала. Тут уж у кого угодно нервы сдали бы. Дарья вспомнила, что они с Васькой яблочки от одной яблони, что постоять за себя в юности умела. Вспомнила и повернулась к сестре:

– Права ты: бог не фраер. Да, сейчас мне плохо, но проиграла ты, а не я. Зато раньше мне было хорошо, поняла? Меня всегда любили и будут любить, а ты была временной тряпкой, никчемной, грязной тряпкой и подохнешь под забором.

Думала, ответный удар нанесла жестоко и безжалостно, и, высказавшись, Дарья пошла уже по мосту. Но тут же за спиной услышала обидчивый голос сестры:

– А я все ждала, когда ж ты прощения у меня попросишь. Так и не дождалась.

Дарья развернулась к ней лицом, осатанев от наглости Васьки:

– Новость! За что я должна просить прощения?

– Не сестрой ты мне была, потому беде твоей я не сочувствую, – с горечью говорила та. – Слова от тебя доброго никогда не слышала, хоть бы раз спросила, каково мне живется. Может, у меня не всегда кусок хлеба имелся. Чужие люди тарелку супа приносили, когда болела.

Что правда, то правда, добавить тут нечего. Максимум, чем Дарья ограничивалась, – стыдливо совала немного денег сестре, да и то – лишь бы Васька отстала, лишь бы не видеть ее. Но она была не в том состоянии, когда оценивают собственные просчеты и понимают чужую обиду – своя точила и надрывала душу.

– А кто виноват, не ты ли? – зло выкрикнула Дарья, которую справедливые слова сестры задели. – Опустилась дальше некуда! Не смей меня обвинять, дрянь!

– Значит, так, да? – окрысилась и Василиса. – Ну и поделом тебе! Я как знала: змеей ты была, змеей и осталась. Так вот, Дашутка, горе твое – моих рук дело, поняла?

В глазах Дарьи потемнело, сил хватило вымолвить:

– Что ты сказала?! Твоих…

– Моих, моих…

Василиса закричала на весь мост, закричала с торжествующей истеричностью. Она хотела выкрикнуть еще много других слов, чтобы сделать больно сестре, но Дарья, уже ничего не соображая, кинулась бить ее. Она наносила удары кулаком, стараясь попасть в лицо. Васька, не ожидавшая напора, отступала, ругаясь и отмахиваясь, только Дарья была значительно моложе, а значит, сильнее. Последний удар Дарья нанесла в висок…

На мосту велись ремонтные работы – меняли старые ограждения на более крепкие и современные. Заменяли частями, разумеется, а работу бросали, едва заканчивалось рабочее время. Натягивали лишь веревку на пустое пространство и ограничивались табличками с двух сторон моста: «Осторожно, пешеходы! Идут ремонтные работы». Ни Дарья, ни Василиса не обратили внимания, что находятся сейчас возле отрезка без ограждения. И вот после очередного удара Ваську вдруг повело вбок. Она как-то странно заперебирала ногами, будто они теряли почву. Дарья ничего не понимала. И ударила-то она не сильно, на последний удар уже не хватило запала, а Васька…

В последний момент Дарья заметила пустоту позади нее и веревку, закричала:

– Васька, стой!

Миг – и Васька серединой туловища упала на веревку. Дарья бросилась к ней, схватила за куртку… и не удержала, куртка выскользнула, а Васька пропала.

– Помогите! – в смятении носилась Дарья по мосту, не зная, что делать. Уж смерти-то она точно не желала сестре… – Помогите, человек упал в реку!

Она бегала по пустому мосту, чуть сама не свалилась в реку, пытаясь разглядеть, барахтается ли Васька в воде, жива ли. А внизу зияла черная впадина, ведь совсем стемнело. Только запах воды и влажность подсказывали, что под мостом река. Мимо проезжали машины, Дарья сообразила стать на пути одной из них…

Труп выловили утром. Дарья вовсе сникла, считала себя убийцей сестры, рассказала мужу, как было дело, и хотела пойти в милицию. Надо признать, муж всячески поддерживал Дарью, внушал, что ее вины в случившемся нет. А потом выяснил:

– Она умерла еще на мосту. Инсульт.

– Это после моего удара, – залилась слезами Дарья.

– Твое избиение ни при чем. У Василисы нет кровоподтеков, значит, удары были не сильные. Ты ослабла от горя, Даша, поэтому не могла причинить ей серьезного вреда. А знаешь, что врач сказал? «В алкоголе вашей сестры крови не обнаружено». Шутник. Так что, причина смерти Васьки – не твои удары.

– Мне скоро стукнет восемьдесят, – сказала Дарья Ильинична тихо, глядя на Щукина. – Одной ногой стою в могиле, а тот кошмарный вечер помню, будто вчера все произошло. Как же мне еще понимать слова: «Горе твое – моих рук дело»? Не могу простить. Ни Ваське, ни себе. А простить надо. Мы у бога просим прощения, а сами прощать не умеем. Вы и теперь не верите?

– Верю, – ответил Архип Лукич, думая о своем.

25

На следующий день Щукин помчался в шахтерский город. Вадик позвонил, доложил, что фамилия Огарев достаточно распространенная, есть даже Никиты и Денисы, но у них не совпадают отчества и даты рождения. Утешил: пока получил данные только из одного района, а в городе их много, так что не все потеряно.

Полтора часа езды – и шахтерский городок предстал во всей своей затрапезной красе. Здания серые, в основном ободранные, дороги отвратные, растительности мало, люди угрюмые. Естественно, Архип Лукич попросил помощи в прокуратуре. Но когда он выложил, что ему нужны архивы за пятьдесят пятый год, а также желательно получить всю имеющуюся информацию о людях, список которых у него с собой, его вдруг перебили.

– За какой год?! – обалдел зампрокурора.

– За пятьдесят пятый. А что вас так удивляет? – И принялся объяснять то, что должен знать любой работник прокуратуры: – Сведения о рабочих должны храниться семьдесят лет, их могут запросить те, кто уходит на пенсию. К тому же случается, что люди теряют трудовые книжки, делают запросы в места, где работали раньше. Как же им предоставят подтверждения, если нет архивов?

– Вы где остановились?

– Пока нигде. Разумеется, подамся в гостиницу.

– Я позвоню в наш лучший отель, чтобы вам дали приличный номер. А завтра приходите, я выясню, как и чем вам помочь.

Архип Лукич, маясь от безделья, провел день на улицах города, забрел в парк. Там он долго сидел на скамейке, складывая в уме уже известные факты и отгоняя мысль, что занимается ерундой. Начальство не преминет, мягко говоря, пожурить в случае неудачи. Иногда Щукину казалось, будто он безнадежно далек от истины, идет не тем путем, но, в сотый раз сопоставляя факты, он успокаивался.

Номер ему дали одноместный и вполне приличный – с душем и телевизором. А много ли мужчине надо? Архип Лукич помылся, залег на кровать, включив телевизор, и… не получилось понаслаждаться покоем. Он достал папку с делом Хижняка, начал читать с первого листа, записывая в блокноте первостепенные вопросы, которые следует выяснить. Утомился довольно скоро, не вставая, кинул папку на стол, однако неудачно, и она упала на пол. Пришлось встать. Из папки выпало несколько листов.

Зевая, Архип Лукич мельком взглянул на листы – это был акт медицинской экспертизы. Бегло пролистнул – к акту прикреплен еще один акт, наверное, дубликат… Неинтересно, все и так ясно. Поэтому, прочитав лишь половину «шапки» второго акта, затем самый конец… слегка удивился заключению: смерть наступила в результате несчастного случая. Ах да! Это же о шахтере, который упал в шахту, Натан Ефимович предупреждал, что и о нем есть сведения. Несчастный случай тем более не интересовал Щукина, он сунул листы к первым страницам папки и лег.

А утром зампрокурора собственной персоной сел рядом с ним в машину и препроводил Щукина к местным архивариусам, рассказывая по дороге о проблемах города. Шахты закрываются, безработных море, работы нет, преступность растет, выхода из кризиса тоже нет. Многим остается одно: покинуть город в поисках птицы счастья, но люди неохотно снимаются с насиженного места, подавляющее большинство ждет перемен к лучшему, только ждет их с неба, а не пытается самостоятельно изменить положение. Архип Лукич спорить не стал. У каждого свое мнение по этому поводу, и его с мнением зама не совпадало, ведь на все перемены в собственной судьбе нужны деньги, которых у населения едва хватает, чтобы прокормить семью. Но спорить глупо, Архип Лукич не помнил случая, когда спор шел на пользу спорщикам.

Очень симпатичная девушка, представившись Наташей, отвела Щукина в подвал, ибо он выразил желание участвовать в поисках нужных ему документов. Как выяснилось, в архивах царил полный ажур, каталоги и папки разложены по годам, хотя тут, безусловно, пыльно, так ведь архивов без пыли не существует.

– Вот здесь у нас каталоги, ищите в них нужный год. Там записи – где, на каких полках и что найдете. Это очень просто. Передо мной здесь работала женщина, относилась ответственно к работе, мне не пришлось всю эту махину даже ревизии подвергать и наводить порядок. Вы тут посидите, вон за тем столом, а я отлучусь на минутку.

А он обрадовался, наивно полагая, что Наташа только помешает. Хотелось самому отыскать под пылью десятилетий концы заинтересовавших его событий. И жестоко ошибся, потому что разобраться в стеллажах и каталогах ему оказалось не под силу. Архип Лукич сел у стола, периодически поглядывал на часы. Минутка Наташи длилась бесконечно долго, она прибежала ровно через два с половиной часа с вопросом:

– Ну, как дела? Нашли?

– К сожалению, нет, – буркнул Щукин, недовольный, что столько времени пролетело впустую. – Без вас я ничего не найду.

– А кого вы ищете?

– Мне нужен Огарев Никита Георгиевич, 1930 года рождения. В пятьдесят пятом году и раньше он работал здесь шахтером. Еще нужен Хижняк Демид Харитонович, год рождения 1907-й. Будьте добры, отыщите этих людей.

– Да это же просто, – сказала Наташа и стала листать соответствующие каталоги, не закрывая рта ни на минуту. – Вы знаете, моя предшественница… она ушла на пенсию… дотошная была до ужаса. Таких людей сейчас по пальцам пересчитать можно. Три месяца она учила меня пользоваться архивом, и, когда ушла, я постоянно бегала к ней за советами. Так… пойдемте в левое крыло.

Не скоро она протянула Архипу Лукичу скрепленные обыкновенной канцелярской скрепкой листы. Он углубился в чтение, а Наташа продолжила поиски, но Хижняка не находила, наконец вздохнула:

– Нет вашего Хижняка. А кем он был?

– Начальник участка, – ответил Щукин, не отрываясь от чтения.

– Так бы сразу и сказали, это же в другом месте. Идите к столу, а я сама найду, начальников моя предшественница держала в отдельном месте.

Архипу Лукичу сделали копии документов, после чего он до вечера просидел над ними в гостинице. Собственно, работа проделана была не зря, кое-что новое он узнал, из сухих строчек выстроил жуткую судьбу Никиты Огарева.

С сорок шестого года Никита работал на шахте, а переехал прямиком из фашистского концлагеря на исправительные работы – попавшие в плен советские граждане считались предателями, это всем известно. Значит, детский дом не разбомбили, а захватили. Никите в сорок шестом было… семнадцать лет! Ну да, он был одиннадцатилетним ребенком, когда началась война, тем более нелепо звучит обвинение его в предательстве. Но в те времена перегибов было столько… Год спустя после смерти Сталина Никита был освобожден, реабилитирован. Но вот что интересно: в пятьдесят пятом году в возрасте двадцати пяти лет он уволился с шахты, и произошло это через месяц после убийства Хижняка. О брате Денисе Архип Лукич ни слова не нашел, видно, отдел кадров не посчитал нужным внести в личное дело Никиты Огарева данные о его родственниках.

Хижняк Демид. Ничего нового. Воевал, после войны служил начальником охраны в лагере «исправников», затем занял пост начальника участка. Все.

Архип Лукич задумался – дальше-то что, куда грести? Мысль логически вывела: если оба малолетних брата находились в детском доме, то, должно быть, оба и попали в концлагерь. Любопытно, как сложилась судьба Дениса, который был младше Никиты на два года. Если он не погиб, то, скорее всего, вернулся на родину, значит, был где-то рядом с братом, возможно, тоже работал на шахте.

Архип Лукич набрал номер Наташи:

– Наташенька, это Архип Лукич вас беспокоит в столь позднее время.

– Что вы, совсем не поздно. Слушаю вас.

– Вы не могли бы завтра с утра посмотреть, нет ли в ваших архивах такой личности: Огарев Денис Георгиевич? И знаете, лучше какой год просмотрите? Сорок шестой – сорок седьмой, если, конечно, сведения за те годы сохранились.

– Хорошо, Архип Лукич, сделаю.

Часов в пять следующего дня он получил неутешительные известия: Дениса Огарева Наташа не нашла. Отсюда следовало предположение, что он не вернулся с братом на родину, а возможно, и погиб. Заметив, как разочаровался Щукин, девушки заверила, что обязательно поищет еще – это же ее работа! – а в крайнем случае расспросит предшественницу, может, еще где-то хранятся сведения о людях, работавших в городе.

Архип Лукич съел мороженое на скамье в сквере – так сказать, подсластил неудачу, – затем сел за руль и направился домой. Первое, что сделал по приезде, – заехал к Валентину, предварительно созвонившись. Щукина интересовало, сталкивался ли он со Шляпой еще.

– Нет, Архип Лукич, – ответил тот. – Уже несколько дней меня никто не преследует. Как думаете, он оставил идею достать меня?

– Откуда ж я знаю… Если его целью было напугать вас, то цели он добился. А потому, вполне возможно, заскучал и бросил преследовать вас. Но вы не расслабляйтесь, Валентин, вдруг он просто выжидает, когда вы успокоитесь, а затем в самый непредсказуемый момент снова возобновит атаку. Поэтому выполняйте мои инструкции, лишний раз не высовывайтесь из дому, старайтесь засветло приезжать домой. Это не так трудно.

– А вы найдете его? – подала голос, полный неверия, Муза.

– Постараемся, – развел руки в стороны Архип Лукич, что означало: пока ничего не выходит из наших стараний.

– Я рада, – уныло вздохнула Муза.

Явно не рада, что расследование идет медленно и опасность осталась. Глупенькая, она не знает, какая проделывается колоссальная работа. Архип Лукич забросил бытовые дела, хотя ими тоже надо заниматься, просто он сам мечтал распутать этот узел. Конечно, многие преступления так и остаются нераскрытыми, винить за это следователей и оперативников нельзя – не всегда от них зависит раскрываемость. Вот Щукину, например, позарез нужен еще один человек, дабы посадить его на хвост Стасу Тригубу, а Гену забрали. Завтра вообще могут приказать не заниматься ерундой, мол, не убили же вашего потерпевшего, отставьте дело до лучших времен. И при этом гарантии не будет, что «лучшие» времена когда-нибудь настанут и Архип Лукич укажет пальцем – вот преступник, будьте любезны, отправьте его на скамью подсудимых и впаяйте ему по полной программе. Разве Щукин не мечтает об этом? Еще как! Потому что на его долю обычно выпадают дела беспросветные, примерно как с семью выстрелами мимо цели.

По его звонку Вадик примчался в прокуратуру, а там уж наступила тишина.

– Нашел одного Огарева Никиту Георгиевича, – сообщил Вадик, и Архип Лукич приготовился к подробностям, настроившись на оптимистическую ноту. Но опер охладил его: – Год рождения этого Огарева семьдесят седьмой, следовательно, он не тот Огарев.

– М-да… – Оптимизм сменился пессимизмом. – Ты всех Огаревых «прокачал»?

– Да вы что! А вот если бы я подкинул презент в виде денежного вознаграждения, мне бы, я думаю, предоставили всех Огаревых за день…

– Так и знал, что вы здесь, – вошел Гена. – Добрый вечер.

– О! Какими судьбами? – пожимая руку Гене, улыбался Щукин.

– Проведать зашел. Как у вас дела?

– На мертвой точке, – доложил Вадик.

– Мертвая точка – дело Листа, – хмыкнул Гена. – Мы ищем белую кошку в светлой комнате, которая там есть, но ее упорно не хотят видеть. Архип Лукич, тут вот какое недоразумение. Наших бомжей начальник отдела милиции собирается завтра выставить из обезьянника.

– Но я же с ним договорился… – расстроился Щукин.

– Достали они всех, – рассказывал Гена. – Поняли, что нужны, теперь права качают, требуют, чтобы им выделили отдельную камеру как семейным. Мало того, требуют, чтобы им выпивку приносили. Представляете? Вот уроды!

– Обычная наглость хануриков, – не удивился Вадик.

– Я перевезу их завтра в другой отдел, – сказал Щукин.

– Только не вздумайте везти в первый, там их не возьмут, – предупредил Гена. – Уже наслышаны. Если только кто-нибудь из замов прокурора прикажет, тогда, я думаю, примут. Вы поговорите…

М-да, поговорите! Архип Лукич старается не напоминать о себе по единственной причине: его могут вообще отстранить от нестоящего дела, перекинуть на того же Листа. А он завяз в деле Валентина, работает над ним уже исключительно из любопытства.

– Архип Лукич, – отвлек его от мыслей Гена, – можно я с вами тихонько поработаю? И без меня там хватает искателей белых кошек.

– Ну, во-первых, сверхурочные тебе никто платить не будет, – предупредил Щукин, польщенный добровольческим желанием Гены идти в одной упряжке с ним. Значит, Архип Лукич чего-то стоит, раз молодежи нравится работать под его началом. – Во-вторых, я завтра переговорю, чтобы тебя мне вернули. Но если действительно делать нечего, то садись на хвост Стасу Тригубу. Фиксируй все его связи, по возможности узнавай, на чем сошелся Стас с друзьями. Как только Вадик закончит свою работу, присоединится к тебе.

– Так это Стас надел шляпу? – пошутил Гена, обрадованный тем, что его не оттолкнули. – Я так и думал.

– Неизвестно, – сказал Щукин. – Ладно, ребята, расходитесь, завтра встретимся.

– Архип Лукич, вы не сказали, как съездили, – напомнил Вадик.

Вкратце Щукин рассказал, что удалось узнать, новости не ахти какие, к делу мало чего прибавляют, кроме одной детали – Огарев Никита, вполне возможно, жив и здравствует, но это тоже из области предположений, а не факт.

Ребята убежали. Архип Лукич долго вымучивал рождение новых идей, но те не рождались, посему он решил отбросить всяческие мысли, связанные с выстрелами в Валентина. Это неплохой способ на какое-то время отойти от дела, затем свежими мозгами переоценить его. Чтобы забыть, надо отвлечься, и Архип Лукич поехал к женщине, с которой у него была многолетняя связь. К счастью, ни она, ни он не претендовали на брачные узы, и ни к чему не обязывающие отношения устраивали обоих.

Архип Лукич обратился с личной просьбой к прокурору, чтобы тот вернул Гену. Прокурор, разумеется, поинтересовался, как идет расследование, и Щукин заверил, будто нащупал ниточки, надеется в скором времени распутать и клубок. А ведь врал! Сегодня он сильно сомневался, что идет по верной дороге, но из упрямства решил проанализировать базу данных. Начал с Огарева.

Никита, оказывается, не без вести пропал, а вернулся на родину. Правда, родина встретила своего сына неласково. Далее: семью выстрелами из пистолета «вальтер» был убит начальник участка Хижняк там, где в качестве обычного горняка работал Никита. Конечно, обвинять в убийстве без доказательств по меньшей мере нелепо. Но пистолет «вальтер» фигурирует в деле Фрола Самойлова, затем в деле его сына Георгия. И наконец, стреляли в Валентина, носящего ту же фамилию. И во всех четырех случаях присутствует магическое число «семь», то есть выпущено было по семь пуль. Архивариус Натан Ефимович высказал мысль, будто стреляла одна и та же рука, и, в сущности, он прав – почерк один, хоть тресни! Огарев Никита был тесно связан с Фролом Самойловым. Что, если счет к Фролу был у него огромный и в результате даже перешел на его сына? А как еще рассматривать факты? Считать их случайными совпадениями?

Но в данной версии тоже есть «но». Первое: почему же он, Щукин Архип Лукич, сегодня, по прошествии стольких лет (!), вышел на Огарева, а в те времена, когда совершались убийства, не смогли до этого додуматься? Напрашивается элементарный вывод: а не возомнили ли вы, Архип Лукич, себя шибко умным? Не от беспомощности ли ваши умозаключения, не вина ли вашего тщеславия, которое лезет из вас, как пенка кипящего молока из кастрюли? В те времена жили следователи покруче вас, а не догадались заподозрить Огарева. Но вы решили раскрыть преступления пятидесятилетней давности, ваши амбиции удаляют вас от истины. Вот что говорил внутренний голос.

Второе: Хижняка убить мог кто угодно, потом пистолет попал в чьи-то руки, та рука выстрелила в старших Самойловых, затем пистолет попал в следующие руки… Это как раз и есть случайное совпадение, а почерк убийств Шляпа лихо подделал. Притянуто за уши, но тогда выходит, что Шляпа – это Стас Тригуб. Все.

Как ни крути, а версии две. Какая из них правильная – покажет будущее, если соизволит показать. Значит, обе версии и надо прорабатывать, авось в процессе выплывет еще какая-нибудь неизвестная личность, взявшаяся донимать Валентина Самойлова. Архип Лукич уговаривал себя, что его сомнения напрасны, версии тем и примечательны, что отпадают сами собой. Повеселел. Поскольку дальнейшей тактики у него не было выработано, занялся чтением дела Хижняка, ведь прочитал его не до конца. Вдруг там еще что-нибудь эдакое обнаружится?

Раскрыв папку, акт вскрытия перевернул, там-то ничего нового не будет, разве что вычитает о дополнительных дефектах внутренних органов, полученных в результате неправильного образа жизни. Медленно переворачивая страницы, он пробегал глазами листы, вспоминая, его память фиксировала мелкие детали.

Ага, вот запись на отдельном листе, которую Архип Лукич не читал. Сделана она от руки, а заголовок – шедевр архивариуса! Итак, рука Натана Ефимовича гласила кривым почерком: «Без протокола»! Каково, а? И что же там было «без протокола»?

«Шахтеры не давали точных показаний, я опросил частным порядком нескольких человек, которые в приватной беседе охарактеризовали Хижняка как человека крайне невыдержанного, с нездоровой тягой к жестокости, безжалостного и некультурного».

– Это уже не новость, – отбросил листы Архип Лукич. – Это я и сам понял. Хороший человек не заслужил бы семь дырок в теле, а Хижняка продырявили на совесть, судя по фотографиям. Ох, тупик…

Черт, откуда взялся Натан Ефимович со своим архивом?! Если бы не он, Архип Лукич не сидел бы на двух стульях, а работал в одном направлении.

Так и проторчал он до вечера в кабинете в поисках выхода из тупика.

26

Самостоятельно Щукин вряд ли вышел бы из него, но утром следующего дня раздался звонок:

– Архип Лукич, это Наташа.

– Рад слышать вас! – воодушевился Щукин, так как понял, что звонит она не просто так. – Неужели вы отыскали Дениса Огарева?

– Представьте себе – да! Сама бы я не отыскала, просто не знала, где еще могут храниться сведения о людях. Обратилась к моей предшественнице, я же говорила вам, она педантичная женщина. Так вот у нее был отдельный шкаф с документами о погибших во время аварий. Она думала, что я его уничтожила, а я даже не знала, где он стоит. Ну, стоит и стоит себе в углу, руки до него пока не доходили…

– Наташенька, золотая моя, скажите, что с Денисом Огаревым? – взмолился Щукин, прерывая девушку.

– Там-то я и нашла его! Но с помощью бывшей заведующей. Она пришла и помогла мне разобраться со шкафом.

– Значит, он погиб?

– Не могу сказать точно.

– Простите, не понимаю. Денис Огарев значится в списке погибших во время аварии, а вы не можете сказать точно?

– Сейчас объясню. Его имя действительно стоит в списках погибших за пятьдесят второй год, но окончательной записи, подтверждающей его смерть, нет. Короче, вообще нет никакой записи, даже «без вести пропал».

– А что бывшая заведующая говорит на этот счет?

– Ой, я не спросила…

– Хорошо, сегодня же приеду, предупредите ее, что я хочу с ней встретиться. Наташенька, спасибо вам огромное.

Это называется – везение! Архип Лукич заметил необъяснимую закономерность: когда упорно ищешь, избрав в той или иной степени правильную дорогу, на пути попадаются люди, помощь которых неоценимо важна. Будто сверхъестественные силы участвуют в расследовании. А может, так оно и есть?

Через час Щукин и Вадик мчались в шахтерский город, а еще два часа спустя Архип Лукич беседовал с бывшей заведующей архивом, женщиной лет шестидесяти, весьма интеллигентной.

– Вообще-то я не в курсе, почему ничего не записано в деле Дениса Огарева, – не обрадовала она Щукина. – Я работала с архивами только с шестидесятого года, но ничего не уничтожала, даже если следовало уничтожить. Думала: мало ли как повернутся события? Вон сейчас многие копаются в архивах, историю заново переписывают.

– С вашей стороны это было разумным решением, – подольстился к ней Щукин. – А у вас есть предположения, почему нет записи? Все же Денис очутился в этих списках.

– Конечно, есть, но они могут оказаться неверными, – ответила она. – Знаете, какой бедлам тогда творился? И это при внешней помпезности. В послевоенные годы на шахтах много работало… как бы это сказать…

– Прямо говорите, – подсказал Щукин. – Заключенных?

– Не совсем так. Относительную свободу эти люди имели, но каждый день утром и вечером должны были прийти на поверку. А жили они в бараках-общежитиях, на личные расходы получали мизер, их кормили в специальной столовой, кормили плохо. В число этих людей входили и уголовники, и политические с мягкой мерой наказания, и другие люди, так или иначе проштрафившиеся перед государством. Работали и обычные люди, эти добровольно лезли в шахту, потому что надо было как-то содержать семью, свободным шахтерам платили до недавних перемен неплохо. Но вот в чем разница: вольнонаемных не посылали на опасные участки. Это позже шахтеры стали работать и на трудных участках, так как там платили очень хорошо, а вот «исправники» работали именно там и практически бесплатно. Теперь поясню, что это такое – опасный участок, хотя под землей безопасных мест не бывает. У нас пласт угля тонкий, иногда всего пятьдесят – семьдесят сантиметров. А теперь представьте, как происходила добыча угля, ведь этот пласт следовало выбрать и продвигаться дальше.

Архип Лукич развел руки в стороны, соображая, что же это за пласт в семьдесят сантиметров.

– Ну… – протянул он. – Трудно представить.

– Добыча производилась вручную, что называется – кайлом, к тому же лежа. Уголь горняки выталкивали ногами, а сами ползли дальше. Учитывая, что оснащение горняков было хуже некуда, аварии случались часто, люди попросту бесследно пропадали.

– Как это – бесследно пропадали? – недоверчиво произнес Вадик, слышавший от старших, что в сталинское время спрятаться было невозможно, везде находили.

– Ну, завалило в шахте человека, а свидетелей не было, – сказала она. – Его искали некоторое время, да и бросали поиски. К «исправникам» вообще относились халатно, за людей не считали, как мне рассказывали. А число аварий и в результате погибших горняков умышленно занижали. Только на участках, где работали вольнонаемные, аварии фиксировались и велись серьезные работы по ликвидации их последствий, сообщалось число погибших, но не всенародно, а в городе. У вольных горняков семьи, жены-дети, которым полагалась пенсия по случаю потери кормильца. А «исправники» – никто, мусор. Высокие показатели – гордость начальников, и, поскольку спрос с них был невелик, особенно при высоких показателях, начальники вели себя соответствующе. План завышали, чтобы выслужиться перед вышестоящим начальством, потом заставляли людей лезть в забой и выполнять надуманный, с потолка взятый план. Оборудование прогнило, рабочий день был увеличен, шахтеры истощены… А в результате – аварии. Только как о них докладывать, когда ты только что на совещании клялся, какой ты отличный руководитель, что у тебя шахтеры живут – как сыр в масле катаются? Крупные аварии еще становились достоянием гласности, а мелкие… Даже количество погибших людей не подсчитывали! Думаю, поэтому о Денисе Огареве ничего и не известно. Был человек, и не стало его. Так кого не стало? Фактически преступника. Если вы просмотрите мой шкаф с документами о погибших, то таких Денисов Огаревых с пробелом в конце найдете много.

– М-да, не утешили, – вздохнул Щукин. – А сбежать он не мог? Прямо из забоя?

– Вполне, – утвердительно кивнула она, но тут же пошла на попятную: – Хотя это из области фантастики. Когда человек спускался в шахту, над его головой не два метра землицы было, а махина в сотню метров! Допустим, ваш Денис вышел на заброшенную шахту, как он оттуда выбрался?

– Ни одного шанса? – сомневался Щукин.

– Шанс всегда существует, но я почему-то в него не очень верю. Может, потому, что никогда не спускалась под землю, а рассказываю вам с чужих слов. Лично у меня шахта ассоциируется с адом, откуда никому не выбраться.

– Живописно описали, – произнес Вадик. – Ну что, Архип Лукич, у нас опять обрыв?

– Скажите, а сейчас остался кто-то в живых из шахтеров, работавших вместе с Огаревыми? – оставил без внимания реплику опера Щукин.

– Наверняка, – ответила она. – Но я никого из них не знаю. Наташа поможет.

– Совершенно верно, – подтвердила Наташа. – Только данные тех лет в компьютер не внесены, некому это делать, а работы… на года! Придется копаться в архивах, выписывать фамилии, потом искать их среди пенсионеров…

– Зачем тебе данные тех лет? – пожала плечами бывшая заведующая архивом. – В компьютер внесены пенсионеры, здравствующие и поныне. Этого достаточно, наверняка о них есть все сведения, что упрощает проблему, и не надо рыться в бумажках. Даже в пенсионный фонд не понадобится обращаться. Например, те же профсоюзы до сих пор поздравляют по праздникам ветеранов труда, следовательно, знают своих подопечных досконально, можно у них справиться, если поиски не увенчаются успехом. Мы ж среди людей живем, они всегда помогут. Наташа, а ты знаешь кого ищи? Реабилитированных «исправников», сейчас эти шахтеры и числятся как ветераны труда.

– Архип Лукич, я сделаю, – пообещала Наташа. – На это уйдет немного времени.

– В таком случае не будем терять его, а поедем прямо сейчас, – предложил Архип Лукич, не желавший ждать.

Архип Лукич записывал в свой блокнот имена, фамилии, годы рождения и годы работы людей на означенной шахте, чтобы потом сопоставить и не ошибиться в выборе. Когда Наташа сидела за компьютером, он ощутил настоящий азарт.

А вообще-то Щукина назвать азартным трудно, ибо он человек предельно сдержанный, не увлекающийся. Иногда он жалел, что у него именно такой, а не другой характер, кто знает, может, будь он иным, жизнь сложилась бы иначе. Вот, соседка-бабулька, убирающая у него в квартире, имеет скверную манеру высказывать свое мнение о нем ему же, причем не скупится в выражениях. Одно из ее определений – ты, Архипушка, гниешь без семьи и без детей, в старости воды стакан никто не подаст. Щукину сразу вспоминался анекдот: все советовали мужику жениться, завести детей, так как в старости никто воды не подаст; и вот он умирает в кругу семьи, а… воды-то не хочется! Жужжание бабки его нисколько не задевало – привык, поменять ее на другую уборщицу и лень, и неудобно, она неплохая помощница, к тому же живет на одной площадке и заботится о нем почти по-родственному. И уклад менять он не собирался, ему комфортно и без семьи. Если бы и в работе дела шли с неизменным успехом, то Щукина можно было бы считать вполне счастливым человеком.

– А вот еще, – сказала Наташа. – Игнат Петрович Ветла. Родился в тридцать первом году, бывший узник концлагеря, работал… с сорок шестого по… семьдесят восьмой год на том же участке, что и Денис Огарев.

– Достаточно, – сказал Щукин. – Если от него не добьемся сведений, то будем дальше искать коллег Огаревых. Вадик, поехали, время приемлемое, наш визит не вызовет у Игната Петровича отрицательных эмоций.

– Можно мне с вами? – поднялась со стула Наташа. – Я город хорошо знаю, короткую дорогу покажу.

– Ты будешь у нас живой картой? – распушил перья Вадик, девушка-то симпатичная. – Как, Архип Лукич, берем?

– Поехали, – согласился тот.

Игната Петровича они нашли в полном расцвете старости – едва живой, худой и немощный старик почти не вставал с постели. Щукин, все же надеясь на его светлый разум, спросил:

– Вы братьев Огаревых помните?

– А? Кого? – громко переспросил дед.

Ко всем прочим признакам старости у старика проблемы со слухом! По нескольку раз приходилось повторять вопросы, на которые получали однозначные ответы. Щукину вовсе не это нужно, а чтобы свободно лился рассказ, с подробностями и деталями, известными только очевидцу. С трудом выяснили, что Огаревых он помнит, его с ними привезли из Германии, потом работали вместе. Вести диалог в таком духе было бесполезно, пришлось попрощаться со стариком.

Спускаясь по лестнице, Вадик заметил:

– А наш дедушка Никита Огарев на год старше Игната Петровича.

– На что намекаешь? – осведомился Щукин, хотя фраза Вадима и без дополнений была понятна. – В моем подъезде на первом этаже жил дед, который в девяносто четыре года бегал как жеребец. И не просто бегал, а носил с рынка полные сумки килограммов по десять, к тому же нос совал везде, сплетничал, за что его не любили соседи. Жил бы он и сейчас, если бы в восемьдесят лет не женился, обманув бабку, что ему семьдесят. Как только бабка узнала, сколько лет ему на самом деле, пришла в неописуемую ярость и пилила его на протяжении пятнадцати лет, пока не уложила в гроб.

– Архип Лукич, у вас одна тема: нельзя жениться, в гроб ляжешь раньше времени, – проворчал Вадик.

Наташа рассмеялась.

– Я как раз не намекал на скорую смерть от семейных уз, – невозмутимо возразил Щукин. – Моя речь сводится к истине: нет одного клише на всех. Один человек в пятьдесят развалина, другой в семьдесят полон неистраченных сил. Мне кажется, в преклонном возрасте становится главным работа над собой, нельзя давать себе покоя, надо жить с интересом. В противном случае старость поедает сначала душу, потом тело.

– Как ни старайся, сто пятьдесят лет жить не будешь, – сострил Вадик.

– Опять меня не понял, – вздохнул Щукин. – Дело не в том, сколько проживешь, а как. Не стать обузой ни себе, ни людям в старости, для этого надо потрудиться.

– Убедили. Ну, и куда теперь?

– Мы приглашаем Наташу в ресторан на ужин, а завтра…

Кузьма Семенович Лопаткин строгал во дворе плоскую доску, бережно, но уверенно проводя по ней рубанком. Сухощавый, крепкий на вид старик с роскошными седыми усами, по данным – ровесник Никиты Огарева, прошел тот же путь.

– Вот тебе еще один представитель старости, – тихо сказал Вадику Щукин. Затем, обращаясь к старику, громко спросил: – Извините, не скажете, как нам увидеть Кузьму Семеновича Лопаткина?

– А на что он вам? – не отрываясь от работы, отозвался дед.

– Мы хотели задать ему несколько вопросов.

– Ну, а как не захочет он ваших вопросов? – поднял на Щукина светло-голубые незаинтересованные глаза старик.

– Значит, будем ждать, когда захочет, – видя, что дед морочит голову, строго сказал Вадик. – Мы из областной прокуратуры.

– Откуда?! – выпрямился тот. – Из прокуратуры?! А чего вам от меня надо?

– А, так вы и есть Кузьма Семенович? – подловил его Щукин.

– Вроде того, – неохотно сознался дед. – Проходите, раз прибыли издалека. Галка! Катька! Стулья!

Через минуту из дома вылетели две женщины – постарше и помоложе, – принесли стулья. Дед сел на табуретку, закурил, щурясь на незваных гостей.

– Вы должны знать Огаревых, – начал Щукин. – Никиту и Дениса.

– Знал, – кивнул несловоохотливый старик.

– Кузьма Семенович, расскажите о них, – попросил Щукин.

– А чего вас эти ребята интересуют?

Архип Лукич про себя усмехнулся – для деда Лопаткина Огаревы – ребята, а лет им, если живы, примерно столько же, за семьдесят. Забавный старикан, но вспоминать прошлое не настроен. Прямо на его вопрос не ответишь, старик сразу же закроется, а соврать для дела – не грех.

– Мы… – на ходу придумывал ложь Щукин, – мы работаем над реабилитацией бывших «исправников»…

– Вы из КГБ? – насторожился тот.

– Нет, мы из прокуратуры. Удостоверение показать? – Архип Лукич живо достал из внутреннего кармана удостоверение, раскрыл и протянул Кузьме Семеновичу. – Да вы, наверное, без очков не видите…

– Отчего ж? У меня зрение хорошее, – взял тот удостоверение и, внимательно читая, забормотал под нос: – И зубы у меня почти все целые, двух только не хватает. И по врачам я, слава богу, не бегаю… Значит, следователь. А почему занимаешься не своим делом? Это ж КГБ присуждает, кого реабилитировать…

– Во-первых, КГБ давно не существует, сейчас ФСБ…

– Один хрен, – перебил дед. – Ну, ладно, попусту не будем болтать. Что вам рассказать?

– Все о Никите и Денисе. Как вы познакомились, какими они были людьми, как работали, чем интересовались, где сейчас…

– Ого! – потирая усы, хмыкнул дед. – Не многовато?

– Мы с удовольствием послушаем, – заверил Вадик.

– Галка! Катька! – снова зычно бросил клич Кузьма Семенович. Прибежала та, что постарше, и он представил ее: – Дочка моя Галина. Младшая. Старшая во Львове оперу поет. Принеси угощенье, гости все ж пожаловали. Самогон в прокуратуре уважают?

– О чем речь, отец, – развел руками Щукин. Отчего ж не уважить старика?

– Сам гоню, а потом настаиваю на травках и на дубовой коре. Коньяк по сравнению с моим напитком – тьфу!

Вадик тихонько посмеивался, опустив голову и лукаво поглядывая на шефа. Надо же, дед запросто докладывает работникам правопорядка, что гонит самогон.

Женщины принесли небольшой столик, быстро наставили на стол различных закусок, поставили литровую бутылку коричневой жидкости, от чего Щукин, не слишком большой любитель выпить, слегка поежился: литр – это ого! Но первая рюмка была приятной на вкус, а старик, выпив сто граммов и закусив соленым помидором, неторопливо начал:

– Где, говоришь, познакомились? В детдоме. Славные были пацаны, хотя Никита с норовом. Да без норова в детдоме не прожить было, там первую закалку мы и получили. Денис помладше нас был, а мы с Никитой ровесники, в другой группе числились. Но все время вчетвером промышляли.

– Чем промышляли? – заинтересовался Вадик.

– А пожрать добывали. Кормили плохо, кишки постоянно бунтовали, жрать требовали, а где взять?..

27

– Всем спать! – рявкнула воспитательница, заглянув в палату мальчиков, где размещалось двадцать коек.

Воспитательница по кличке Ворона – слова из ее рта вылетали, как воронье карканье, – резкие, громкие, с удвоенными согласными, – застыла на некоторое время в дверном проеме, вслушиваясь в царство мирного сна. Такого ли уж мирного? До этого Ворона слышала невообразимый шум, а когда ворвалась в палату, не могла не заметить тьму пушинок, круживших в воздухе, словно здесь погулял ураган. Но ни одного маленького негодяя, нарушающего режим в детском доме, не удалось застукать.

Мальчики одиннадцати-двенадцати лет просто умерли под одеялами, смежив веки, шумно посапывали, давая понять, что спят уже давно. Кое-кто сквозь ресницы наблюдал, как белая блузка неспешно проплыла по комнате вдоль двух рядов скрипучих коек, доплыла до окна. Пауза. Тишина. Голос Вороны:

– Огарев! Если еще раз услышу шум, ты пойдешь спать в карцер. – Никита громко сопел, мол, не слышу, сплю крепко-крепко. – И Лопаткин туда же отправится.

– За что? – захныкал Кузьма.

– За компанию! – рявкнула снова воспитательница, затем прошлась так же медленно к открытой настежь двери, из коридора в темноту врезался электрический свет. – А чтоб веселей было, младшего Огарева к вам в карцер поселю. Все ясно?

Сопение. Перья перестали фланировать в воздухе, опустились на тонкие одеяла и на пол, попали на лица, но никто не смахнул щекочущие перышки, пока не ушла воспитательница. Никита сел на кровати и процедил сквозь зубы:

– Ну, Филька, я тебе устрою! Из-за тебя мне влетело.

– Я, что ли, подушками начал кидаться? – с обидой пробубнил из-под одеяла Филька. – Ты и Кузька начали.

– А ты не кидался? – сел на кровати и Кузьма, погрозив все тому же Фильке кулаком. – Вот я тебе врежу так врежу! Только попробуй настучи на нас завтра!

– Спать! – каркнула воспитательница, внезапно появившись и, как коршун, раскинув руки, которыми держалась за дверной проем. – Я сказала: спать!!! Еще один звук, все будете стоять ночь! До утра!

Ночь стоять никому не хотелось, посему больше ни звука не проронили, да и заснули быстро, намаявшись за целый день. Только Никита не спал. Выскользнул из кровати, подбежал к Кузьме и затормошил друга.

– А? – сонно пробормотал тот.

– Тс-с-с! – приложил палец к губам Никита. – Пошли!

В умывальне уже ждала конопатая и длинноногая Нюрка, возрастом чуть старше, всего-то на год. Байковое платьице сидело на ней нелепо, отрезная линия талии платья располагалась под грудью, отчего у Нюрки, казалось, пропорции нарушались: голова, плечи, грудь и сразу ноги. Ноги тонкие, с синенькими жилками, без каких-либо округлостей, просто ровные, а на каждой по огромному ботинку – на два, а то и на три размера больше. Так что и ноги Нюрки выглядели нелепо – карандашами, вставленными в стаканы.

Едва появились мальчики, она напустилась на них:

– Чего так долго? Я уж думала, не придете.

– Ворона караулила, – оправдался Никита.

Он лихо запрыгнул на подоконник, достал чинарик, чиркнул спичкой и закурил. Кузьма ждал своей очереди покурить. Окурок нашел на улице Никита, ему первому положено, но он всегда даст затянуться дымком, он хороший друг, не жадина. И точно, Никита три раза затянулся, выпустил струей дым (кольцами пока у него не получалось, но он тренировался), протянул Кузьме.

– Ну, как там? Нашла? – спросил он Нюрку.

– А то! – состроила лукавую рожицу девочка. – На окраине дом большущий, днем все на работе, соседи тоже. Кур там видимо-невидимо! Штук двадцать. И утки есть. Только в доме тетка всегда остается. Толстая… Вечером никак нельзя, народу полно – я сегодня проверяла. Днем только. От соседей можно.

– Угу, – важно кивнул Никита, спрыгнув с подоконника. – Завтра пойдем.

– А Ворона и Аист водку пьют, – доложила Нюрка. – А еды у них…

– Поглядим? – предложил Кузьма, загасив окурок, который уже обжигал пальцы.

Троица гуськом выскользнула за дверь. Май сорок первого был теплым, во дворе детского дома цвели каштаны и липы, люди говорили, что и лето будет теплым, раз не успела сирень с акацией отцвести и тут же сразу каштан с липой распустились.

Троица подкралась к окну, чуть поднялась, чтобы только глаза видели. Оттопырив попки назад и опершись руками о коленки, ребята замерли. Ворона с длинным и несуразным воспитателем по кличке Аист сидели у стола. Аист что-то задушевно рассказывал, размахивая вилкой, рожа вместе с шеей у него были красные, глаза блестели. Ворона слушала и жеманно хихикала, мотая коленками из стороны в сторону, словно на месте ей не сиделось. А на столе… картошечка жареная, соленые огурцы, пельмени!

– Колбаса… – нежно произнес Кузьма дребезжащим голосом, сглотнув накатившую слюну, и плотоядно потянул носом. – С жирком…

– Чего ты разнюхался? – сказала шепотом Нюрка. – Через стекло не учуешь.

– Учую, – возразил Кузьма и снова потянул носом. – Я жратву всегда чую за версту. Хоть понюхать маленько…

Взвизгнула Ворона. Сейчас она была совсем не такой, какой ее привыкли видеть ребята, а милой, ветреной. Испугавшись резкого звука, троица присела, затем отползла от греха подальше. Подружка побежала в свою комнату, а мальчишки пошли в свою.

– На что нам Нюрка? – приставал к Никите Кузьма, не любивший девчонок.

– Не понимаешь, так молчи, – осадил друга Никита. – Без женщины в нашем деле нельзя, она у нас отвлекающий маневр, понял?

Кузьма не понял, но переспрашивать не стал. И спорить насчет Нюрки не стал. Он недавно прибыл в детдом, подружился с Никитой и тут же разделил с ним его нелегкую участь. Раньше во всем, что бы ни случилось, виноватым считали Никиту, теперь обоих друзей обвиняли в проделках, даже если не они были зачинщиками.

На следующий день после уроков и обязательной трудовой дисциплины – уборки территории, – дождавшись обеда и слопав положенную порцию дрянных щей с кашей, заправленной жаренным на постном масле луком, и запив бурду компотом, в котором болталось по ягоде крыжовника из варенья, ребята смылись из детского дома, прихватив Дениску. Шагая босиком, Кузьма жаловался:

– Компот вовсе не сладкий. Куда они сахар девают? Эх, люблю дежурить в столовой, тогда достается из компота гуща. Вот мамка компот варила… а пироги пекла с творогом… закачаешься! Сладкие…

– А я плов помню, – сказал Никита. – Дениска, помнишь, мама плов готовила?

– Ага, – держа брата за руку, сказал мальчик. – С мясом!

Дошли. Нюрка надела на голову платок, взяла за руку Дениску:

– Ты только повторяй: «Есть хочу, есть хочу…» Понял?

– Понял, – с готовностью кивнул Денис. – Я назубок все знаю.

Нюрка приблизилась к забору, а ребята, проинструктированные подружкой, откуда следует лезть и что где находится, рванули на задворки соседей.

Во дворе копошилась большая женщина в длинной юбке. На печке, которая топилась дровами, стояли кастрюли, от них шел одуряющий пар с запахом борща. С мясом.

– Тетенька! – позвала Нюрка. – Тетенька!

– Чего тебе, девочка? – обернулась тетка, утирая вспотевшее лицо фартуком.

– Попить дайте.

Ну кто же детям откажет напиться? Тетка зачерпнула ковшом воды из ведра, стоявшего у печки, принесла. Нюрка сначала дала Денису, тот жадно пил, потом отдал Нюрке и, как только та приложила ковш к губам, заныл:

– Нюрка, я есть хочу! Нюрка…

– Что ж это у тебя дите не кормлено? – закудахтала тетка, всплеснув руками. – А худенький-то какой… скелет один. Вы где живете?

– А нигде, – вздохнула Нюрка, продолжая медленно пить.

– Нюрка, я есть хочу… – выполнял свою роль Дениска.

– Да как же нигде? – удивилась тетка, проникнувшись жалостью к голодному худому ребенку. – А куда идете?

– Так, скитаемся, – кротко вздохнула Нюрка, покосившись на забор. Пацаны что-то медлили… – Идем от самой Кубани. – Нюрка и правда родом была оттуда.

– А папка с мамкой где ж ваши?

– Папки у нас вовсе не было, – призналась Нюрка, изобразив лицом святую мученицу. – А мамка померла. Одни мы на свете. Недобрые люди разлучить хотели с братом, забрать его, а мы сбежали. Так и живем.

Она вновь приложилась к ковшу, вода уж заполнила живот до отказа, а пацаны все не лезли через соседскую ограду. Собака разлаялась!

– Чего это у соседей собака разбрехалась? – обернулась тетка.

– Кошка, должно быть, пробежала, – сказала Нюрка, нервно поглядывая на соседский двор.

– Нюрка, я есть хочу… – беспрестанно канючил Дениска, дергая «сестру» за старую шерстяную кофту.

– Ну, потерпи маленько, – сказала ему Нюрка. – На базар придем, там попросим.

– Погодите…

Тетка ушла в дом. И в этот момент через ограду перемахнули Никита и Кузьма, после чего, пригибаясь к земле и касаясь ее руками, рванули за теткин дом. Так, одна часть плана выполнена, осталось потянуть время… Из дома вышла тетка с миской. Сначала она сунула пирожок Дениске, и тот с жадностью принялся его уплетать, а в Нюркину торбу уложила кусок хлеба, три вареные картофелины, два яйца, малюсенький шматок сала и два куска сахара. Нюрка смущенно бормотала:

– Да что вы! Давайте я отработаю, полы вымою…

– Куда уж тебе работать! – возразила тетка. – Кожа да кости… Ну как свалишься? Ой, а чего это у меня куры кудахчут?

– Яичко снесли, – замерла Нюрка, одна курица так и вовсе квохтала, будто режут ее.

– И то верно. Ты вот что… Хватит мыкаться, нищенствовать, нехорошо это. У нас приюты в городе есть, иди туда. Вас там примут, будете накормлены, одеты, обуты, обогреты. «Детский дом» называется тот приют. Слыхала?

– Нет, не слыхала, – мотнула головой Нюрка, сжавшись от страха.

И было от чего сжаться. Пацаны двигались назад, но вдруг Никита рванул к печке! Поднял крышку… Да если тетка обернется…

– Тетенька, а что за детский дом такой? – панически затараторила Нюрка. – Как же нас примут? Мы ничейные, никому не нужные. Идем, куда глаза глядят…

– А вот и примут. Туда всех беспризорников принимают…

Никита за спиной у тетки сунул голую руку в кипяток! Что-то схватил, быстро завернул в край рубашки и поскакал к забору. Нюрка от напряжения чуть не упала.

– У нас давно беспризорных не видно, – возмущалась тетка. – Всех в приют забрали, а вы шатаетесь. Нынче государство об вас заботится, так что иди туда.

– А с братиком не разлучат?

– Не разлучат, – уговаривала тетка.

– Спасибочки, тетенька, – поклонилась ей в пояс Нюрка. – Дай бог вам здоровья.

Схватив Дениску за руку, она бегом побежала от теткиного дома.

Встретились там, где разошлись. Нюрка едва не побила Никиту – до того зла на него была, но он торжественно показал ей кость с кусками свинины и с дрожащим, полупрозрачным сальцем. От вида мяса подружка враз подобрела, заботливо спросила:

– Рука-то как? Вот дурень! В кипяток сунул.

– Ай, – отмахнулся Никита, довольный удачным днем. – Малость покраснела, но не болит даже.

– А со штаниной что? – строго допрашивала Нюрка.

– Собака во дворе соседском порвала. Айда на берег?

Кузьма вынул из-за пазухи задушенную курицу, держа за лапки, потряс ею в воздухе:

– Ух, и наемся сегодня!

На берегу перво-наперво уплели все, что удалось выцыганить, кроме сала. Сало – оно сало, ничего ему не сделается, а в кашу добавить, так не каша будет, а объеденье. Съели, значит, все… и не наелись. А что там есть четверым? Мясо с кости отрывали по очереди зубами, по половинке яйца и по полкартошки досталось, даже не заметили вкуса. Потом развели водой глину, обмазали курицу с перьями, закопали, сверху костер развели и успели страшно проголодаться, будто маковой росинки во рту ни у кого не было. Полусырую курицу съели в один присест, разгрызли и косточки, только после этого почувствовали себя счастливыми.

Не всегда вылазки складывались так удачно. Ребята воровали и на рынке, незаметно смахивая с прилавков продукты в торбу. Если кто-то попадался, у них был разработан план выручки. Обычно воришку догонял мужчина, хватал за шкирку, лупил. Остальные трое налетали на мужика гурьбой, кусали, били ногами, и тот не знал, от кого отбиваться и кого хватать следующего, выпускал добычу, ватага рассыпалась в разные стороны. Мужик, действуя по стереотипу, надеялся догнать самого младшего, но быстрее всех бегал Дениска, его ни разу не поймали.

Вернулись поздно вечером, едва поспев к ужину. Мечтали: это был бы полный комплект – еще и ужин! Потому что желудки странно устроены: кидаешь в них что ни попадется, а там все равно пусто.

Ворона заметила отсутствие нескольких воспитанников, поджидала у входа в столовую.

– Стоять! – каркнула она, когда четверка попыталась проскользнуть внутрь. Пришлось остановиться, все как один виновато опустили головы. Ворона сцепила впереди пальцы рук, смотрела сурово, стреляя черными глазами в каждого. – Та же компания. Где были? – Молчание. – Положено отвечать воспитателю. – Молчание. – Огарев-старший, ты катишься по наклонной плоскости, за собой тянешь друзей. – Молчание. – Та-ак… Сегодня все остаются без ужина.

– Пусть мой брат поест, – глядя на нее исподлобья, процедил Никита.

– Раз твой брат не отвечает, где вы были, без ужина останется и он.

– Сама бы хоть раз не поела, – бросил Никита ей в лицо.

– Карцер! – каркнула Ворона в ответ. – Я научу тебя уважать тех, кто хочет вам добра, себя не жалеет, чтоб вы росли нормальными, полезными обществу людьми. Ну, чего вылупился? Звереныш неблагодарный. Нет, вас не перевоспитать, в вас течет гнилая кровь, доставшаяся от отца с матерью.

– Ненавижу! – задохнулся Никита и аж глаза прикрыл от ненависти.

– Пошел в карцер! – рявкнула Ворона. – Ненавидит он! Я тебе ненависть твою поубавлю. Кузьма, ступай вместе с ним. Вперед и тебе будет наука, чтоб не учился у Огарева. А ты, Нюра, девочка… как тебе не стыдно…

– И-и-и-и… – слезливо запищала Нюрка. – Простите меня, пожалуйста.

Нюрка была умнее, потому что и старше, и сметливее. Это не значит, что в следующий раз она отказывалась от опасного предприятия – кушать-то хотелось, и хотелось постоянно.

Карцер располагался в подвале, был сырой, с запахом затхлости. В карцере не было кровати, один пол. Девчонок редко наказывали карцером, они страшно боялись крыс и падали в ноги Вороне, если та решала их наказать. А не было там никаких крыс, разве что мокрицы проползали. Никита сросся с карцером, частенько попадая туда, и – самое странное – он пользовался уважением товарищей как раз из-за отсидок в карцере. Почему? Видимо, его считали смелым, бунтовской характер создавал ему авторитет, но, разумеется, не у всех.

Уборщица закрыла мальчиков на ключ, сетуя вслух:

– Да когда ж вы угомонитесь, постреленыши? Неужто нравится сидеть здесь? Спали б сейчас в кроватях. Вот неслухи…

– Ненавижу, – повторил Никита, сев у стены.

– Кого? Ворону? Она же дура, – не терял самообладания Кузьма. – Слышь, Никитка, а кем ты хочешь стать?

– Полковником. Как отец. У меня знаешь какой отец был? Ух! – Никита показал кулак в знак силы отца.

– А где он?

– Расстреляли.

– А мои живы. Думаю, что живы. Отец был председатель сельсовета, а мама учительствовала. Потом отца забрали, маму через год. Ничего о них не известно. Знал бы, где они, сбежал бы искать.

Никита обнял друга за плечи. Так сидели они долго, строя планы на будущее.

Выпустили мальчишек сутки спустя, перед ужином, при этом Ворона прокаркала длительную нотацию, которую два хулигана слушали с показным подобострастием. Через пару дней Никита отомстил Вороне. Нюрка и Кузьма стояли на шухере, а Никита пробрался в комнату воспитательницы и пописал в графин с водой, в банки с кремом. Попытался пописать и в пузырек с духами, да не совсем получилось – отверстие маленькое…

28

– Ну, пора и по второй, а то что-то заскучали вы, – потирая усы, сказал Кузьма Семенович. Он налил в рюмки самогона, чокнулся с Архипом Лукичом, Вадиком и выпил. – Время было тяжелое, а вспоминается светло.

– А потом что было? – спросил Вадик, усердно закусывая, так как самогон был крепкий.

– Потом была война. Детдом собрались эвакуировать. Выехали мы за город, а тут бомбежка, паника, чистое поле – бежать некуда. Под бомбежкой погибла Нюрка. Тогда я первый раз видел, как Никитка плачет. Да я и сам ревел, уж о Дениске говорить нечего. А она лежала, будто устала и прилегла на минуточку отдохнуть, руки раскинула, глаза в небо смотрели. И улыбалась. Аист нас подгонял, чтоб бежали к роще, а мы отойти от Нюрки не могли. Ну, а потом… погрузили нас в товарный вагон и в Германию повезли. Про концлагерь рассказывать не стану, не хочу.

– Вы и там вместе держались? – пытался выудить из деда подробности Щукин.

– Держались. По-другому не выжить было. Детдом с Вороной там нам райским местом казался. Однако мы живучие. Дни были похожи друг на друга… Что о них вспоминать? А вот в сорок четвертом Никиту присмотрела бюргерша. Уж не знаю, как удалось этой фрау, но ей, потерявшей мужа и сына на войне, разрешили выбрать работников. Выбрала она Никиту, он же рослый. Тот начал просить ее и брата взять: мол, мы все умеем делать. Поглядела она на тощего Дениса, видать, пожалела. И взяла. А Никита наглый, стал и меня пристраивать… Знаете, говорят: кому суждено быть повешенным, не утонет. Ох, и повезло нам! Хозяйство у нее было большое – свиньи, коровы, куры, лошадь. За всем уход нужен, а работников – только она и невестка с двумя маленькими детьми. Куда им управиться? Привезла она нас, счастливчиков, в усадьбу, сначала откармливать принялась. Много не давала, говорила – нельзя, от переедания помереть можем. Но мы не крали. Немцы воровства не любили, нам это было известно. Постепенно рожи у нас округлились, а работали от зари до зари. Пасли скот, доили коров, с невесткой хозяйки возили продавать молоко и мясо, выгребали помет из свинарника и коровника. Причем вылизывали до чистой доски, чтоб хозяйка довольна осталась, назад в концлагерь не отвезла. Хорошая тетка нам попалась. Когда пришли наши…

Дед достал сигарету, Вадик поднес ему зажигалку. Кузьма Семенович глубоко затянулся, сбросил часть пепла и вдруг как закатится хохотом…

– Вспомнил курьез один, – сказал он, отсмеявшись. – В сорок пятом мы с Никитой, считай, взрослые были, уж по пятнадцать стукнуло. А Никитка, ну, хорош вырос… И ростом, и лицом, и фигурой удался. Заметил я, что он ждет, когда мы с Дениской спать уляжемся да заснем. Думаю, чего это он нас подгоняет, мол, спите скорей. Однажды притворился я спящим, вижу – Никита шмыг за дверь. Я за ним. Пробираюсь потихоньку, а друг мой в коровник заходит, оглядывается. Думаю: зачем он туда ночью пошел? Щелей в коровнике не имелось, там к скотине хорошо относятся, не как у нас, пришлось мне тоже туда зайти – сильно любопытство заело. У хозяйки внизу коровы, а наверху, под крышей, сено, туда вела лестница. Я по ней взобрался… а на сене невестка хозяйки и Никита… этим делом занимаются! Я кубарем скатился с лестницы, как только они меня не услышали… Никите ничего не сказал – раз сам не похвастал, значит, не хотел, чтоб даже я про его дела знал. Тогда я и понял, почему наша фрау пацанов выбирала. Невестка-то молодая, терять ее фрау не хотелось, стоило мужику появиться, невестка быстренько с ним улеглась бы. А пацанам, которым только еда нужна, не до бабы. Ох, и ошиблась фрау! Баба – она везде баба, хоть немка, хоть наша, а мужика ей подай.

Наполнил Кузьма Семенович снова по рюмочке, ухмыльнулся. Видно, эпизод в коровнике помнил отчетливо. Архип Лукич только пригубил, а дед уже и не настаивал, чтобы он пил до конца, у него собутыльник неплохой попался – Вадик, тот пил запросто.

– Когда пришли наши… – осторожно напомнил Щукин.

– Мы ж домой мечтали податься, – захрустел дед соленым огурцом. – Хотя дома у нас не было. Хозяйка давай уговаривать, чтоб остались, мол, теперь она и платить будет, и кормить. Предупреждала, что в СССР нам не обрадуются. Да куда там… Только… Раньше я этого не говорил, нельзя было, но сейчас скажу: попав домой, мы пожалели, что не остались в Германии. Возвращались в товарном вагоне, мечтали, как начнем учиться и работать. В товарняке к нашей тройке примкнул еще один паренек – Буба. В карты резался как не знаю кто. Карты ему и в концлагере помогли выжить – кто-то из надсмотрщиков увлекался, ну и Буба его партнером был. Парень неплохой, но шулер чистой воды, да живенький, как ртуть. Мы тогда не понимали, почему под охраной едем, а привезли нас в этот город, поселили в бараке с ограждением, принудили работать на шахте. В общем, снова лагерь! По всем статьям концлагерь! Перекличка утром и вечером, перед сменой и после смены, кормежка – легче удавиться, прав никаких. Правда, денег немного давали, на сигареты и водку…

– А начальником над вами был Хижняк, кажется? – подвел к нужной теме Щукин.

– Он, – кивнул дед. – Ух, и гад! Над своими же издевался, натуральный фашист!

– В чем же выражались его издевательства? – подхватил Щукин.

– Оскорблял всячески. Придирался. Избить мог до полусмерти. Знаете, что я заметил? Хорошие люди видели в Никите хорошее, как наша фрау в Германии, оттого и он мягче становился. А плохие… вроде нашей Вороны в детдоме… видели в нем плохое, подозревали в тайном умысле. Ну, да ладно. Короче, время шло, мы в рабах так и числились… Хуже нет неопределенности! Нам ведь даже не сказали, какой срок мы обязаны отбыть на принудительных работах. Эта неопределенность подрезала сильно, терпение-то у человека не железное, да и силы истощались. Все бы ничего, да сдал Дениска. Никита его опекал, как мать родная, а в пятьдесят втором зимой…

По роду службы Хижняк много чего мог не делать, но он был «правильным» до мозга костей, инициативным и с повышенной ответственностью, отсюда рвение его было неуемным, везде поспевал, даже перекличку предпочитал сам провести. Охранник выкрикивал фамилии, слушал отклик, дополнительно проверял – тот откликнулся или за него кто-то постарался, затем выкрикивал следующую фамилию. Хижняк прохаживался в сторонке, прислушиваясь к голосам.

«Исправников» выстроили возле барака, хотя без Хижняка охранники проводили перекличку внутри барака. Конец января был слякотным, сырым, мужчины ежились. Одна бригада как раз вернулась со смены, другая должна опуститься в шахту, то есть пойти в ночную смену.

– Огарев Никита! – выкрикнул глашатай следующую фамилию, и не последовало ответа. Хижняк заметно оживился, остановился, глядя на строй. – Огарев!

– У Дениса в бараке он, – позволил себе сказать Буба. – Заболел младший.

В это время вылетел из барака Никита, стал в первый ряд. В том, как подходил к нему Хижняк, все почувствовали угрозу.

– Почему опоздал? – лениво задал вопрос Хижняк.

– Брат заболел, он не может сегодня работать.

– Ну, это я решаю, кто может, а кто не может.

– Это должен решать врач, – полез наперекор Никита и получил легкий толчок в спину от Кузьмы, мол, заткнись. Кто заткнется? Никита? Да он лучше сдохнет под ногами Хижняка, чем в подобострастии согнется перед ним. – У Дениса температура.

В это время из барака вышел бледный Денис, стал рядом с братом. На его лбу дрожали капли пота, губы пересохли, взгляд лихорадочно блуждал. Хижняк осклабился:

– А ты говоришь, заболел.

– Демид Харитонович, позвольте парню остаться, – вступился за Дениса Буба. – Он на ногах еле стоит.

– Так стоит же, – ухмыльнулся Хижняк, и вдруг его пухлая рожа преобразилась, приобрела выражение вдохновения. И он заговорил с проникновенно-трагической нотой в голосе: – Когда весь народ сражался с фашизмом, в то время как советские жены, матери и дети подыхали от голода и работали, вы, паскуды, бюргерам задницы лизали. Вам положено отработать сытую жизнь, отплатить стране, которая вас не поставила к стенке, а приняла назад. И пощады вам не будет, иуды, покуда не докажете, что перевоспитались.

К нам, считавшимся предателями, он испытывал ненависть, доведенную до абсурда. Монологи в таком духе Хижняк произносил чуть ли не каждый день. После перепоя находил, кого побить, чем удовлетворял свою ненависть, а в трезвом виде руки распускал редко. Ненавидели его все без исключений, а жаловаться, отстаивать права было глупо и бессмысленно, поэтому даже не рисковали, просто терпели. Без надежды, тупо выполняя работу, терпели.

В недрах земли, под непрочными сводами, в кромешной темноте, освещенной фонарями, наступала относительная свобода, когда можно поговорить о чем угодно, если рядом не было стукачей. Но держались шахтеры группами по симпатиям, отгоняя тех, кто, по их предположениям, являлся стукачом. Однажды замочили одного стукача прямо в забое и присыпали породой, поди найди. Допрашивали шахтеров с пристрастием, мол, куда делся такой-то? А те как в рот воды набрали, ухмылялись – доказательств-то не было. До войны сажали без доказательств, а после войны – с доказательствами. Молчунов били, но после сладкой расправы над стукачом побои – что ласка. Трупа не нашли, в забой охранники не спускались, там страшно, а жить хотелось сильно, тем более после войны. Как подумаешь, что над тобой висят тонны породы, земли и черт знает чего, протрезвеешь за секунды, если пьяный полез в шахту.

Никита, Кузьма, Буба, Денис и мужик лет сорока, которого звали почтительно – Наумыч, попавший в плен в конце войны, прибыли к месту работы. На этом участке они работали недели три. Хороший участок, не приходилось ползать, как кротам, на коленях работали, а то и в полный рост. Вот только сыро очень. А какой из Дениса работник? Он закашлялся в очередной раз, согнулся в три погибели.

– Ты, Дениска, посиди, – усадил его старший брат. – Отдохни.

– Ох, не нравится мне его вид, – сказал Наумыч. – И кашель не нравится. На силикоз похоже.

Силикоз – все равно что смертный приговор. Так шахтеры называли туберкулез, полученный под землей, когда легкие забивает мельчайшая угольная пыль. Респираторов-то не выдавали. Из оборудования получали только кайло и ручные фонари. А зачем респиратор предателю? Подохнет – туда ему и дорога.

– Простыл он, – возразил Никита, вытирая мокрый лоб брата его же свитером. – Пройдет. Ты тут посиди, а норму я твою сделаю.

– Хлопцы, – обратился к парням Наумыч. – Пособим Никите? Без перекуров норму сладим, одному Огареву не справиться.

– Конечно, отец, – сказал Кузьма.

Буба тоже согласился. Без поддержки и обоюдной помощи нельзя, каждый мог оказаться на месте Дениса.

Работали как звери. Останавливались, чтобы передохнуть, но ненадолго. А сверху текло то непрерывными струйками, то капало. За время остановки, тяжело дыша, ведь воздух в забое – не то что в сосновом бору, переговаривались.

– Черт, течет и течет… – проговорил Буба. – Откуда тут эти реки?

– А на нашем участке всегда течет, – отмахнулся Наумыч. – Подземные воды, надо думать. Поехали, а то долго стоим.

– Текло, но не так, – возразил Буба, яростно откалывая куски угля. – И крепления из гнилья. Завалит, как пить дать.

– Не завалит! – прикрикнул Наумыч. – Чего вносишь панику? – И вдруг послышался треск, похожий на звук во время ледохода, когда вода ломает лед. Четверо шахтеров застыли от ужаса, не понимая, откуда идет треск и что он означает. Наумыч, как самый старший и больше повидавший, беспокойно водил глазами, держа над головой фонарь. Но заметил трещину Кузьма:

– Наумыч! Гляди! – указал он вверх.

Все подняли глаза. Над Денисом откалывалась глыба, щель становилась шире.

– Денис! – закричал Никита.

Он рванул к брату, до которого было всего метров семь, но в этот момент глыба стала падать. Кузьма и Буба схватили Никиту, упали с ним, так как тот яростно сопротивлялся… Глыба упала на Дениса, заодно отрезав путь назад шахтерам.

Стоя на коленях перед могилой брата, Никита рыдал и кричал, как полоумный, ударяя кулаками по твердой породе и разбивая их в кровь. Он оплакивал брата, как матери оплакивают сыновей, не желая смириться с мыслью, что они остались живы, а сыновья ушли навсегда. Никиту никто не трогал. В конце концов он обессилел, повалился ничком и не двигался.

– Никому не курить, – сказал Наумыч. По технике безопасности курить не разрешалось, но курили, потому что привыкаешь к вечной опасности. – Воздух будем беречь. Фонари погасите, оставим один. Не дай бог, газ пойдет… и этого огня хватит, чтоб взлететь. Попробуем пробиться. Двое отдыхают, двое работают.

Наумыч и Буба рубили проход, Кузьма сел рядом с Никитой, который, казалось, умер, только шумное дыхание подтверждало, что он жив. Потом рубил один Кузьма, Никита ничего не слышал, лежал без движений, не желая спасать свою жизнь. Через некоторое время он тоже начал работать, но пробивался к брату. И снова никто не упрекнул его, что теперь надо думать, как самому спастись, а Денису уже не поможешь.

Их откопали и подняли наверх через два дня. Никита просил освободить из-под завала Дениса, надеялся, что тот жив, мол, там должна образоваться пазуха, ведь сидел он у самой стены. На него смотрели с жалостью…

– Значит, Денис Огарев погиб, – с сомнением произнес Щукин.

– Завалило парня, – кивнул дед, наливая. – А давайте помянем тех, кого погребла угольная промышленность, черт ее возьми.

– А он сам не мог выбраться? – не сдавался Щукин. – Другим путем?

– Сразу видно, в шахту человек не спускался, – хохотнул Кузьма Семенович. – Не мог. На него упала глыба, после этого от человека мокрого места не остается. Хорошо, допустим, его не придавило, но за двое суток он задохся бы без воздуха. Напоследок и мы задыхались.

– Дениса искали?

– Кто ж будет искать труп? Мы никто были. Нас нашли, потому что наши товарищи действовали сами. К тому ж мы навстречу шли, а завал, как оказалось, небольшой был.

Щукин поковырял вилкой в тарелке и вдруг ни с того ни с сего, наобум спросил:

– А откуда у Огарева был пистолет?

– Пистолет? – задумался Кузьма Семенович, почесал в затылке. – А… так это его немка, невестка хозяйкина, подарила. Пистолет и патроны к нему. Хм, а я про него забыл. Всеми правдами и неправдами Никитка прятал его. Сейчас вот тут не укладывается, – постучал он пальцем по лбу, – как ему удалось сберечь… М-да, пистолет! Немецкий.

– «Вальтер»? – уточнил Щукин.

– Хрен его знает, – пожал плечами Кузьма Семенович. – Не помню, что за пистолет был, может, и «вальтер». Я о нем, правда, забыл. А вы откуда про пистолет узнали?

– Да так, рассказали. – И Щукин быстренько перевел тему: – А куда Никита делся? Говорят, он уехал отсюда в… пятьдесят пятом.

– На Север подался, тогда начали осваивать северные районы, горняки везде нужны были, он и завербовался. Как Сталин умер, нам дали полную свободу, извинились даже: мол, незаконно держали вас в рабах. Ха! Извинились! В задницу их извинения! А кто мне семь лет каторги вернет? Немцы, те хоть бывшим узникам концлагерей деньги дали. Я получил год назад. А наши… извинились. Хе-хе-хе… Короче, получили мы свободу и не знали, что с ней, родной, делать. Я сразу в загул ушел – пил, баб менял. Никита малость озлобился, замкнутый стал. Мы продолжили работать на шахте – во-первых, ничего больше не умели, во-вторых, чтоб уехать, нужны деньги, а у нас дырки в карманах. Поначалу мы на одной квартире жили: я, Никита и Буба. К Наумычу жена приехала, а умер он от силикоза.

– Как фамилия Бубы?

– Вот чего не помню, так это фамилию Бубы. В шахте напашешься, нормы-то у нас были большие, и рабочий день увеличен, после только поспать и поесть мечтаешь. А на перекличке одну свою фамилию ждешь, до остальных тебе нет дела.

– А как погиб Хижняк? – наконец Щукин посчитал возможным спросить и об этом.

– Так и погиб. Застрелили его, когда домой возвращался. Семь пуль всобачили! Думаю, маловато. Он начальником участка стал, а в шахтерском деле ни бум-бум. Вот скажите, зачем сажают в кресла дураков? Не знаете? А я знаю. Дурак удобный, на него всех собак можно повесить, обвинить в случае нужды, дурак только дрожать будет, чтоб не скинули. А он думает, будто важная птица, из кожи лезет, старается высшему начальству угодить, заодно украсть побольше. В результате дело разваливается. Таким был Хижняк. За него пить не стану.

– Скажите, вы еще виделись с Никитой?

– Один раз. Когда ж это было?.. – Кузьма Семенович прищурился на небо, наверное, в синеве рисовали ему цифры ангелы. – В шестьдесят первом! Точно. Во память у меня, а? В шестьдесят первом Никита и Буба приехали в отпуск, я женился… Забыл сказать, что Буба за Никитой на Север поехал. Они крепко срослись, а мы с Никитой… Мы вроде одной семьей стали, сначала в детдоме были вместе, потом в концлагере, у бюргерши, затем на шахте столько лет протрубили. Да, так вот… Погостили они у меня дня три, вспоминали прошлое. Красивым мужиком Никита стал, а полковником не получилось. Потом Никита и Буба уехали на отдых, вернулись, и снова мы три дня пили. После этого Никита как в воду канул. И Бубу я больше ни разу не видел.

Щукин задумался. Ну в общем-то сегодня выяснилось много важных деталей.

На посошок мужчины еще выпили, а Щукин снова лишь пригубил. Он сел за руль, рядом плюхнулся Вадик:

– Ух, крепкий самогон у деда! Меня повело.

– Тебя не повело, ты напился, – недовольно буркнул Щукин.

Архип Лукич ехал не торопясь. Вадик болтал без остановки о разной чепухе всю дорогу. Но это неплохо, ведь монотонная дорога вызывает сонливость.

29

Утром Архип Лукич собрал своих ребят. Отчет Гены о друзьях Стаса Тригуба даже слушать не стал, перешел сразу к делу:

– У нас один шанс.

– Какой? – по очереди спросили оба опера.

– Вынудить Стаса Тригуба выложить, где живет Никита Георгиевич Огарев. Мне кажется, Стас не только косил под него, а знает Никиту лично. Полагаю, Огарев и сидел за рулем, а стрелял в Валентина Стас, не убил же по понятным причинам.

– Думаете, он скажет? – хмыкнул Вадик.

– Смотря как задать вопрос.

– Понял, – кивнул Вадик. – Фактор неожиданности.

– Именно.

– Через адресный стол не лучше действовать?

– Потом. Если первый шанс рассыплется.

– Но Стас сразу поймет, что он на крючке. Смоется.

– Подадим в розыск и поставим в деле точку. Едем.

Стас Тригуб, увидев их, состроил кислую мину:

– Как вы мне надоели.

– А вы нам – нет, – вежливо сказал Щукин.

– Так, где же я был вчера? – закатил глаза к потолку Стас, хотя его и не спрашивали, где он был. – Работал не покладая рук, потом заехал в магазин и купил продуктов. Вы можете справиться в супермаркете, я брал много наименований, продавцы меня должны запомнить. В восемь приехал домой и не отлучался. А что вчера случилось? – наконец осведомился он.

– Ничего, – разочаровал Стаса Щукин, оставаясь бесстрастным.

– В таком случае не понимаю, зачем вы нанесли мне визит.

Полуулыбка на холеном лице Стаса, его изощренное хамство взбесили Щукина, но он и бровью не повел. Либо Стас Тригуб прячет страх за бравадой, отсюда и его эпатирующее поведение, либо он такой и есть, тогда ему можно поставить диагноз: самовлюбленный негодяй, болезнь неизлечима. Щукин готов был голову дать на отсечение: Стас мошенник и негодяй, одно то, как он расплатился с рабочими Валентина, говорит о нем как о непорядочном человеке. Впрочем, настала пора идти в открытую:

– Да вы не волнуйтесь, нас не интересует, где вы были вчера. – По небольшим изменениям в чертах лица Стаса Архип Лукич определил, что он будто гору с плеч сбросил. – Вам знаком Никита Георгиевич Огарев?

Стас выпятил нижнюю губу, затем уверенно заявил:

– Впервые слышу это имя.

– А нам стало известно, что у вас с Огаревым тесная дружба.

– Раз кто-то знает обо мне больше, чем я сам, то давайте его сюда, пусть при мне скажет, откуда у него такие сведения. Я никогда не знал Огарева.

– В таком случае у нас все, – поднялся Щукин, понимая, что допустил промах. Спешка нужна при других обстоятельствах, а он поторопился.

Щукин прошел к двери, пропустил Гену и Вадика, те вышли в приемную, но Архип Лукич задержался. И пришло ему в голову задать вопрос вслепую. Это как игра, когда бросают камешки в чашу с закрытыми глазами, надеясь – авось попадет.

– А кто такой Буба?

– Буба? – переспросил Стас. – Это друг нашей семьи. Софрон Леонидович.

Архип Лукич медленно повернулся, всматриваясь в Стаса, проговорившегося так бездарно. Но тот не понял, какую допустил оплошность, поинтересовался:

– А Софрон Леонидович зачем вам?

– Да слышал от ваших родных: Буба и Буба… – нашелся Щукин, не слышавший от семейства Тригубов эту кличку ни разу.

– Странно, вообще-то они редко называют его Бубой. Лишь когда папа и Софрон подопьют, да притом оба находятся в хорошем настроении…

– Как мне его найти?

– Либо на даче у родителей, либо…

Стас назвал адрес.

Архип Лукич давно не испытывал такого душевного подъема. Вот, значит, откуда ветер дул и как давнишняя история нашла продолжение в сегодняшнем дне. В машине он загадочно усмехался и не был похож на строгого, вдумчивого следователя Щукина, который лишний раз не улыбнется.

– Архип Лукич, Стас вам взятку предложил? – съехидничал Вадик.

– С чего ты взял? – весело спросил он.

– Да вы так радуетесь, что у меня возникло подозрение…

– У тебя неверные подозрения, – подмигнул ему Щукин, останавливаясь. – Стас не предлагал мне взяток. Впрочем, все еще впереди. А теперь слушайте. Мы сейчас едем к Бубе, поэтому прошу вас…

– К кому?!! – вытянулось лицо у Вадика.

– Да-да, к Бубе, – повторил Щукин. – Видишь ли, когда вы ушли, у меня вылетело, даже не знаю как: кто такой Буба? Ну и Стас, не подозревая, что нам многое известно о Бубе и Огареве, выложил: это друг семьи Софрон Леонидович. А найти его можно в двух местах – или на даче Тригуба-старшего, или дома. Если мы не застанем его дома, будем ждать, потому что допрашивать его на даче я не хочу. Причины понятны?

– Еще бы!

– Я ничего не понимаю! – взвыл Гена на заднем сиденье.

– Ой, Генка, потом объясним, – отмахнулся от него Вадик. – Архип Лукич, выходит, Стасу рассказал о Самойловых Буба?

– Стоп, Вадик! – перебил его Щукин. – Пока у нас много невыясненных моментов, выводы делать не будем, а то вдруг все развернется в другую сторону…

– Да пожалуйста! – вскинул вверх руки Вадик. – Только мне кажется, в другую сторону уже не повернется, вы перестраховываетесь.

– Я не спешу, – подчеркнул Щукин. – А сейчас прошу вас, обдумывайте каждое слово, прежде чем его произнести. Я, конечно, не знаю, что за человек Софрон Леонидович, но, судя по рассказу Кузьмы Семеновича, Буба так просто Стаса не сдаст. Этот старичок прошел закалку в двух концлагерях. Понятно?

– Архип Лукич, а как же алиби Стаса? – напомнил Гена. – Я правда не понимаю, о чем вы ведете речь, но хорошо помню, что у Стаса Тригуба есть алиби.

– Именно поэтому прошу вас лишней инициативы не проявлять.

Софрон Леонидович порядком удивился, просто глаза вытаращил:

– Следователи?! Ко мне?!

От Архипа Лукича не ускользнула нервозность Бубы, но услышав, что «опрашивают всех знакомых Валентина», Софрон Леонидович быстро отошел от шока, пропустил Щукина и ребят в квартиру.

Архип Лукич с минуту пристально рассматривал пожилого человека. Софрон Леонидович был тучен. Щукин заметил: у полных людей зачастую на лице мало морщин. Вот как у Бубы. Оттого и выглядел он моложе. Волосы… Белые серебристые волосы собраны в хвостик на затылке и стянуты резинкой. Что ж, вполне современный подход к прическе, значит, Софрон Леонидович не консервативен. А за женщину его можно принять ночью в машине? Если волосы освободить от резинки, они будут до плеч…

Архип Лукич обратился к Гене и Вадику:

– Ребята, я совсем забыл! Вот вам ключи от машины, заберите Бациллу и Клюкву. По дороге, Вадик, введи в курс дела Гену. А мы потолкуем с Софроном Леонидовичем.

Оставшись наедине с Бубой, Архип Лукич осмотрелся. Ничего лишнего. Одну стену от пола до потолка занимают полки с книгами, у другой стоит софа, у балконного окна телевизор. Стол посередине, в углу стеклянный шкаф для посуды, но посуды там нет, зато на стеклянных полках лежали… скрипки. Щукин встал, подошел к шкафу:

– О, вы коллекционируете скрипки?

– Нет, – последовал резковатый ответ. Архип Лукич бросил на хозяина дома удивленный взгляд. Софрон Леонидович приблизился, открыл шкаф и взял одну из скрипок. – Я с детства мечтал стать музыкантом, но не сложилось. Однако я стал заниматься игрой на скрипке просто для себя – отказывал себе во всем, брал частные уроки. Это моя первая. Как только у меня появилась возможность, я купил ее. Она не представляет никакой ценности, ведь сделана… на мебельной фабрике! Не смешно ли? Нежный инструмент сляпали на мебельной фабрике! Скрипку должен делать мастер, тонко чувствующий материал, ведь не из всякого дерева получится инструмент, который оживает и издает волшебные звуки. Главное для скрипки – звучание. А вот эту я купил, когда разбогател. Знаете, сколько она стоила? Тысячу рублей! Это были большие деньги… Ну, чтобы вам стало понятно, в то время машина стоила пять тысяч, правда, ее надо было еще достать. Тогда все доставали: мебель, машину, продукты…

– Интересно, – буркнул Щукин, которого не интересовали никакие инструменты. Прокуратуру если и интересуют скрипки, то только в одном случае – когда их крадут, да и то если скрипки представляют историческую ценность. – Так вы начали заниматься игрой на скрипке уже взрослым? Я слышал, надо с детства…

– С детства я и занимался, с четырех лет. А потом началась война… все и пошло прахом. Но мечта осталась. А как смотрели учителя на меня! О, вы не представляете. Мои руки ворочали уголь, и вдруг я имел наглость взять в эти руки скрипку. А вот имел! В конце концов, я не в музыканты готовился.

Архип Лукич прошелся по комнате, задержался у шкафа с книгами.

– Могу предложить только чай, – сказал Софрон Леонидович. – Кофе не пью, у меня часто подскакивает давление. Спиртное не пью в одиночестве по той же причине. И не держу. Не дай бог, гипертонический криз – кто поможет? Ведь один живу.

– Насколько я знаю, у вас есть близкие друзья, которые не оставят вас в беде, – ввернул Щукин, так как пора было приступать к делу.

– Вы правы, – улыбнулся он. – Друзья у меня великолепные. Всех троих детей Тригубов я нянчил и считаю их внуками. Так чай будете?

– Конечно. А давайте на кухне? Нас всего двое, не стоит церемониться.

Занятная деталь – Софрон Леонидович облачился в фартук, следовательно, человек он аккуратный. М-да, Буба… Неужели он продолжатель вендетты Огарева?

– Чем же я могу быть полезен прокуратуре? – спросил Буба.

– Скажите, а как вы лично относитесь к Валентину?

– Он муж Музы, и этим все сказано.

– И все-таки вы не ответили прямо. Скажите, замечали вы в Валентине негативные стороны? В него ведь стреляли… Наверное, он что-то натворил?

– Не знаю, что он там натворил, но я отношусь к нему… ровно.

– Но почему, почему ровно? Знаете ли, в вашем ответе присутствует двойной смысл. И все Тригубы обтекаемо говорят о Валентине. Отсюда напрашивается вывод, что его в семье Музы не любят.

– Вы ошибаетесь. Дело в том, что Валентин сам не очень стремится сблизиться с семьей жены, предпочитает отдаленность.

– Может, потому, что его недолюбливают? – подлавливал собеседника Щукин.

– Да кто вам сказал, что его недолюбливают? – довольно темпераментно воскликнул Софрон Леонидович. – Не навязываются, так будет точнее.

– А конфликт со Станиславом Тригубом? Разве он не повлиял на отношение семьи к Валентину?

– О нем уже все забыли. У кого не случаются конфликты?

Софрон Леонидович налил чаю себе и Щукину, поставил на стол блюдце с нарезанным лимоном, сахар и сливочное масло с батоном.

– Извините, больше ничего деликатесного нет, я собираюсь на дачу.

– Хм, – усмехнулся Щукин, беря чашку. – А хотите, расскажу небольшую историю? Жил-был один человек… скажем, по фамилии Самойлов, а имя… имя дадим ему Фрол… – Софрон Леонидович всего-то поднял на него настороженные глаза, и более ни один мускул не дрогнул на его лице, а заинтересованность все же просматривалась. А Щукин продолжал: – И вот этого Фрола Самойлова убивают семью пулями в шестьдесят первом году. Из пистолета «вальтер». Проходят годы… Вам интересно?

– Не так чтобы очень…

– Но я все же продолжу. Однажды сын Фрола… допустим, его звали Георгием, после совещания на заводе возвращался на личном транспорте… Забыл, какой марки была у него машина?

– Не помню, – выпалил Софрон Леонидович.

– Не помните! – поймал Бубу Щукин, тот нахмурился. – А вот я вспомнил – «Волга». В нашей стране это была крутая тачка, символ благосостояния. Может, дальше сами расскажете, ведь вы… были очевидцем… или соучастником?

– Бросьте! – подскочил Софрон Леонидович. – Несете, простите, ахинею! Соучастник! Нет, я не был соучастником, слышите? Не был!

– Но вы знаете, как Никита Георгиевич Огарев убил сначала… Хижняка. Случилось это в шахтерском городе, где вы оба отбывали наказание без вины. Он застрелил Хижняка семью пулями из пистолета «вальтер». Затем по прошествии нескольких лет Никита застрелил Фрола Самойлова. И еще через несколько лет застрелил его сына, Георгия Самойлова. Почему он это сделал?

– Какое отношение те события имеют к Валентину?

– Не догадываетесь?

Софрон Леонидович был потрясен, с минуту он молчал, а внешне стал похож на ежика, выставившего во все стороны колючки. Но вот он уперся в Щукина пронизывающим взглядом, словно пытался понять, кто перед ним. А перед ним сидел просто человек, следователь, а не пугало. Наконец колючки пригладились, Софрон Леонидович, медленно болтая в чашке ложкой, спросил:

– Как вам удалось раскопать?

– Это моя работа, – хвастанул Архип Лукич, но, устыдившись, поправился: – Совершенно случайно попали в руки документы.

– Случайно… – вздохнул тот, опустив глаза. – Вы не замечали, что случайность не бывает случайной?

– Знаете, – улыбнулся Щукин, дабы смягчить напряжение, – за время расследования я уже слышал подобное высказывание.

– Значит, так и есть. По каким-то своим законам случайность движется в круге одних и тех же людей. Мир так огромен, а места в нем мало, место определяет случайность. Она словно выбирает тех, кого будет преследовать, проверять на прочность. Я, к сожалению, не верю в бога, иначе все было бы просто, а так… непостижимо.

– Вы хотите сказать, что Хижняка Никита застрелил случайно?

– Да нет, конечно. Это я так, рассуждаю над темой, которая меня давно тревожит. А вы только подтвердили фатальность случайности. Никита… – Софрон Леонидович замер, словно не знал, что сказать. Потом все же решился: – Мы крепко сдружились. Вам сейчас не понять, что значила искренняя дружба тогда, когда сосед сдавал своего соседа, который делился с ним куском хлеба, и при этом не испытывал угрызений совести. Но мы прошли через ад… Было бы более емкое слово, я бы употребил его, потому что нет названия тому, через что мы прошли. И как мы выжили… неизвестно. Наверное, жажда жить – это умение принимать условия и выжидать, а мы хотели жить. Где-то там, в подсознании, теплилась надежда, что пройдет кошмар, надо лишь уметь ждать. Сталин умер, но остались… Хижняки. Если бы вы знали, что это была за сволочь… нет, не рассказать. Поразительное сочетание жестокой тупости и дешевого карьеризма. Я до сих пор не могу понять, откуда у него взялась такая… даже не ненависть, а… равнодушие к человеку, к его боли, к его жизни. Денис Огарев, брат Никиты, погиб на наших глазах…

– Да, я знаю, – сказал Щукин.

– Знаете? – удивился Софрон Леонидович, в следующий миг он понимающе закивал. – Ну, да, раз вы вышли на меня, стало быть, знаете. Однажды на шахте произошла крупная авария. Очередная. Мы уже тогда были вольными. Вина за аварию, по сути, лежала на Хижняке – его предупреждали, что создалась опасная ситуация… Впрочем, это неинтересно. Нас пронесло, авария случилась не в нашу смену, но погибло человек двадцать. Хижняк так и остался сидеть в кресле начальника, списав свою преступную халатность на проходчиков, не доложивших вовремя об опасности, на шахтеров, которые погнались за длинным рублем, и так далее. Однажды я вернулся со скрипкой домой – мы жили вместе – и впервые увидел пистолет…

30

Никита сидел за столом, сосредоточенно вставляя в магазин патроны. Открылась дверь, он спрятал пистолет под скатерть, но, увидев, кто пришел, достал его.

– Думал, Кузьма вернулся, – проворчал Никита. – Пьет он много последнее время, а пьющий человек болтлив.

– Что это? – задержался у порога Буба.

– Пистолет от ножа не отличаешь?

– Откуда?

– Подарок. Еще в Германии одна женщина подарила.

– Ничего себе! Дай посмотреть.

Никита протянул Бубе пистолет, откинулся спиной на спинку стула и с усмешкой наблюдал за восторгом друга. А тот по-детски прицеливался в стену, где висел ковер, на котором были изображены лебеди, восклицал:

– Вот это да!

– Не целься в лебедей, это хорошая птица, – отнял пистолет Никита, сунул его за пояс, надел вельветовую куртку.

– Куда ты? – забеспокоился Буба.

– Дело есть.

– Не ходи на улицу с этой штукой. Поймают, срок получишь. Тебе мало?

– Я не такой дурак, чтобы меня поймали. Да ладно тебе пыхтеть, в городе ночью бандитов полно, от них я берегусь. Приду поздно.

Едва Никита ушел, Буба схватил кепку и последовал за ним, прячась за деревьями, заборами, углами. После гибели брата Никита изменился, стал мрачным и нелюдимым, а глаза его – отрешенно-холодными. Но друзей он любил, вникал в их проблемы, помогал. Кузьму даже отлупил как-то за пьянку, тот стал его побаиваться, но в результате пил меньше.

Никита шел пешком через весь город, что несказанно удивило Бубу – автобусы ходили по маршрутам, чего ж попусту ноги сбивать? А пришел он к пятиэтажному дому, в котором жил Хижняк. Буба недоумевал: чего или кого ждет Никита? И продолжал ждать вместе с ним.

Жизнь в городе затихала с сумерками, после смерти Сталина столько хлынуло из тюрем бандитов разных мастей, что, казалось, нормальных людей за ними не видно. Разбои, грабежи, изнасилования стали частыми явлениями в ночное время, потому жители с наступлением темноты лишний раз на улицу не выходили. Ночь окутала улицу плотно, один фонарь стоял вдалеке, Буба иногда с усилием приглядывался, чтобы рассмотреть фигуру Никиты. А тот замер, как статуя, прислонившись плечом к стволу дерева.

Вдалеке обозначился рассеянный свет фар. Постепенно лучи становились гуще, вскоре и машина показалась, остановилась у гаража. Хижняк, насвистывая, открыл замок, отвел сначала одну створку железных ворот, затем другую…

– Ну, здравствуй, Демид Харитонович, – вырос перед ним Никита.

– Кто это? – струхнул Хижняк. Разглядел Никиту, успокоился, так как перед ним не грабитель был. – А, это ты, Огарев? Мне не до тебя, устал я.

– От чего устал? – спокойно спросил Никита. Буба еще не подозревал, с какой целью тот пришел к этому дому, но спокойствие друга удивило его. – Ты хоть когда-нибудь работал, чтобы устать?

– Ты почему мне «тыкаешь»? – ощерился Хижняк. – Ты кто такой? Забыл? Так я напомню. Ты шваль, фашистский прихвостень, помни об этом. И пошел вон.

– Я к тебе не разговаривать пришел, а… тоже напомнить. Брата моего помнишь? А остальных, кому могилой стала шахта, помнишь? А сам туда не хочешь?

– Ты что, угрожаешь? – хмыкнул Хижняк. – Ублюдок недобитый. Ох, нет товарища Сталина на вас, предателей, правильно он рубил всех под корень. Завтра же уволю тебя!

– Я пришел тебя убить.

Буба вздрогнул от выстрела. Выстрел показался невероятно громким, он будто прозвучал на весь город.

– За брата! – Второй выстрел. – За ребят! – Третий выстрел. – За меня! – Четвертый. – За семь лет каторги! – Пятый. – За ублюдка! – Шестой. – За шваль! – Седьмой.

Буба смотрел, как вылетает огонь из дула, вздрагивал после каждого выстрела и не понимал, почему Хижняк стоит. А он стоял столбом! Буба подумал – пули, наверное, холостые, захотелось Никитке попугать начальника, не подумал, дурак, что завтра загремит на нары… И вдруг Хижняк после седьмого выстрела рухнул. Послышались крики:

– Стреляют! Караул!

Никита стоял над телом Хижняка и не думал убегать.

– Бежим! – кинулся к нему Буба.

– Шпионил?! – очнулся Никита.

– Да! – зашипел Буба, увлекая его за собой. – Чтобы с тобой беды не приключилось. Да шевелись ты! Я лаз знаю.

Больше уговаривать не пришлось, так как в доме пошло оживление, Никита и Буба кинулись наутек. Отбежав достаточно далеко, они приостановились, шумно дышали.

– Ты что наделал? Идиот! – ругался Буба. – Начнут разбираться…

– Отстань. Я этого часа долго ждал.

– Значит, так! – соображал Буба. – Я пришел, ты был дома, мы слушали радио…

– На радио попадемся, – перебил его Никита. – Мы не знаем, какая передача была, что в ней говорилось.

– Тогда не надо про радио, – согласился Буба. – Я пришел, мы поужинали, я поиграл тебе на скрипке, потом легли спать.

– А если Кузьма раньше нас пришел?

– Кузьма, черт! – застонал Буба. – Ну, ты и дурак! Какой дурак! Скажем, ходили… Куда мы ходили? Пошевели мозгами!

– Не гоношись. Может, Кузьма еще не пришел.

– Ну, зачем, зачем ты это сделал?!

– Кто-то должен был убрать эту сволочь. Таким человеком стал я, – угрюмо ответил Никита.

Они пошли размеренным шагом к дому, некоторое время молчали, а думали об одном и том же – о Хижняке.

– И я не жалею! – неожиданно сказал Никита. – Следующий поостережется измываться над людьми.

Буба снова начал ругаться, теперь уже без пауз. Огарев не произносил ни слова, шел молча. А дома с облегчением вздохнули – Кузьма не вернулся.

– Я могу понять, за что Огарев убил Хижняка, – сказал Щукин. – Хотя самосуд – удел дикарей. А Фрола Самойлова за что? Как он мог?

– Да не собирался он убивать его, даже не думал об этом.

– Но убил.

– У вас, молодой человек, так просто выходит. Убил… А если… наказал?

– Простите, он не имел морального права наказывать. Представьте: завтра все кому не лень будут наказывать обидчиков… Вам не страшно?

– А за что нас наказали? Вы мне ответите? Я даже не беру в расчет концлагерь, то война была, у нее собственные правила. А после войны за что?

– Понимаю, в вас боль и обида за перенесенные страдания говорят…

– Только не надо пышных фраз! – покривился Софрон Леонидович. – Я их наслушался за свою жизнь. Хорошо, я попробую настроить вас несколько иначе по отношению к Никите. Не все так просто, как вам видится. Боль… Что вы о ней знаете? Не перебивайте, я предвижу вашу следующую фразу, лучше слушайте, а там… как хотите, думайте. Когда нас пронесло после расстрела Хижняка, то есть мы не попали под подозрения, Никита уехал на Север, оттуда писал письма. Это были великолепные, полные метафор письма… Вы, простите, знаете, что такое метафора?

Щукин оскорбился до глубины души, но, как человек воспитанный и прощающий старшему поколению бестактность, сострил:

– Немного с ней знаком.

– Прекрасно! – не уловил юмора Софрон Леонидович, поэтому остался доволен. – Он писал о великолепии Севера, о белых просторах, о том, что чувствует себя там свободным. И так увлек меня, что я выразил желание посмотреть Север своими глазами, поехал к нему. И не узнал Никиту. Представьте: Север его согрел. Люди подобрались в том краю замечательные, чуткие, добрые, жизнерадостные. Прошли годы. Мы никогда не видели южного моря, да что там, много чего не видели, хотелось посмотреть. Отпуск решили провести у моря. И надо же было нам заехать сюда! Сначала Никита рвался к Кузьме, и мы побыли у него недолго. Но вскоре Никита впал в тоску – воспоминания на него действовали удручающе. В этот город мы приехали автобусом, отсюда много шло поездов к Черному морю. Тут на Никиту нахлынула ностальгия…

– А я ведь помню город. Давай погуляем немного? Я хочу посмотреть на дом, где мы жили с родителями. У меня был замечательный отец, я его хорошо помню. И маму. Правда, лица стерлись… ни одной черты не вижу. Странно, я их представляю в целом, но без лиц. Мама заставляла меня играть на пианино, а я терпеть не мог музыку… и Чайковского! Сейчас слушаю с удовольствием, а тогда… ненавидел. Отца арестовали, и вскоре нас выселили. Тоже отлично помню холод, дождь и прямую спину мамы, она на чемодане сидела. Нас взял к себе друг отца, неплохой мужик… его я подзабыл. Еще у нас была нянька Дарья, а раньше домработница… как же ее… Василиса! Я, если попаду в тот двор, обязательно вспомню, где они жили… Только название улицы забыл. Как же быть? Буба, давай задержимся здесь еще на денек? Отпуск большой.

Буба и Никита блуждали по городу, но дом не находили. Все изменилось. Это был уже шестьдесят первый год, город отстроили, развалюхи в центральной части почти все снесли, на их местах воздвигли многоэтажные дома. И только по некоторым старым особнякам Никита узнавал места, где бегал мальчишкой. Он отыскал детский дом, который не изменился ни внешне, ни содержанием – там жили сироты, стоял долго у ворот, рассказывая Бубе, как они с Кузьмой пополняли желудок воровством. Наступил вечер. С трудом, потому что мест не было и пришлось дать взятку, поселились в гостинице. Буба проснулся утром, а Никиты уже не было в номере.

Огарев обратился в справку…

– Видите ли, мне нужен дом, где до войны жили военные. Он построен, если не ошибаюсь, в тридцать восьмом году.

– Думаете, этих данных достаточно? – вытаращилась девушка.

– Извините, – смешался Никита и отошел.

Но желание найти дом было навязчиво-маниакальным, словно от этого зависело его дальнейшее будущее. Напрягая память, по сохранившимся признакам он вычислял, где стоял дом. И нашел его! Никита остановился посреди двора, наблюдая за жильцами, выходившими и входившими в подъезд. Зайти и попроситься посмотреть квартиру было неудобно. Оказывается, он помнил столько незначительных событий из своего детства, которые согревали душу, поэтому улыбался. Сбоку услышал возню, повернул голову – женщина закрывала входную дверь, ведущую в полуподвальное помещение ветхого строения. Никита подошел к ней:

– Извините, здесь до войны жили две девушки – Даша и Василиса. Вы не знаете, что с ними стало?

На него с изумлением смотрела женщина безобразного вида.

– Ну, я Василиса…

– Василиса?! – ахнул Никита, и обезображенное лицо женщины уже не казалось ему уродливым. – А я Никита. Огарев. Не помните?

– О-о-ой! – схватилась она за щеки ладонями. – Никита?! Не может быть! Да как же это… Неужто ты тот малец? А какой красивый стал… точно полковник Огарев. Заходи!

– Вы же торопились… – стал отказываться он.

– Не, никуда не торопилась. Заходи. У меня, правда, не прибрано… Вот уж не думала когда-нибудь тебя увидеть! Заходи, садись, говорить будем.

Она села напротив Никиты у стола, подперла кулаком подбородок и прослезилась, а он рассматривал убранство комнаты – убогой, неопрятной, но его нисколько не коробило это, он радовался, будто по лотерейному билету выиграл дорогую вещь. Потом долго смотрел на Василису… И с чего взял, что она была красавица?

– Не узнаешь, – догадалась Василиса.

– Нет, – признался он.

– Да разве ж я тогда такая была? А ты вовсе мальцом был… Постой, а брат твой… Дениска… он где?

– Погиб, тетка Василиса.

– Иди ты! В войну?

– После.

– А не отметить ли нам свиданьице? Только у меня денег нету.

– Дело поправимое. – Никита достал деньги, отдал Василисе.

– Много.

– Ничего, тетка Василиса, что останется – твое будет.

– Я скоро… Надо же, Никитка! Огарев!

Она действительно обернулась скоро, за это время Никита нашел картошку, почистил и стал жарить ее на сковороде. Он ушел из гостиницы, даже чаю не выпив, а время за полдень, зверски проголодался. Василиса вроде как родня, поэтому хозяйничал у нее в доме свободно.

– Никогда бы не подумала, что ты картошку жарить научишься, – доставая водку и продукты из сумки, болтала вернувшаяся Василиса. – Ты ж к роскоши привык… – На это заявление Никита громко рассмеялся. – А что, нет, что ли? Вы вон как жили! А я до сих пор в подвале. Маманя умерла, а Дашка не стала подвал забирать.

– А я, тетка Василиса, удивляюсь: сколько в моей памяти осталось! Раньше вспоминал только отца, маму, Дениса… Но стоило сюда попасть, припомнил много чего хорошего. Кстати, где Даша и как она живет?

– Неплохо живет, – испортилось настроение у Василисы. – Как сыр в масле. А муж ейный знаешь кто? Фрол Пахомыч Самойлов. Мамаша твоя замуж за него вышла. Теперь вот Дашка его жена… Большой человек стал, не подступись к нему.

– Расскажите, тетка Василиса, о них, мне все хочется знать и увидеться с ними.

– Да погоди, вот сядем, выпьем, а там как пойдет.

Когда прикончили первую бутылку водки, Василису развезло, но говорила она охотно. В основном она и говорила, а Никита курил да слушал.

– Ты к ним не ходи, не надо, – заявила Василиса, подразумевая Фрола и Дарью.

– Это почему ж?

– А потому! Может, рожи сделают любезные, а в душе не обрадуются.

– Да что ж я им такого сделал, чтобы не обрадовались?

– Не ты им, а они тебе. Фрол папаше твоему, полковнику Огареву, другом был, а сам его… Каково ему будет тебя видеть, а?

– Ну-ка, ну-ка… рассказывай, тетка Василиса. Я ведь ничего не знаю, ребенком тогда был. Что там случилось? Отца арестовали, это я помню, потом расстреляли…

– Вот-вот, ты не знаешь. Папашу твоего Георгия Денисовича Фрол и расстрелял. Самолично. Мне доподлинно известно… Друг расстрелял друга, а потом на мамаше твоей, его вдове, женился. Как тебе, а? Я когда у вас прибиралась, видела, как он смотрел на нее – так бы и проглотил. Все подстроил Фрол, чтоб твою мамашу себе забрать. А ей отписали про его дела. Сейчас… записочку ту храню, как знала, что пригодится. Мне ее Дашка отдала…

Василиса принесла картонную коробку с документами, перерыла всю, отыскала потрепанную записку и протянула Никите. Он прочел ее несколько раз, после спросил:

– А этот Штепа жив?

– Не-а. Убили парикмахера Штепу. Когда мамашу твою похоронили, тогда же и Штепу задушили, а сначала избили страшно. Почему – не догадываешься? Чтоб не болтал почем зря. Но Елена Егоровна ходила к нему, знаю точно, сама видела. Он должен был, как я поняла, доказательства ей представить, что Фрол расстрелял полковника Огарева. Ну, а получив доказательства, отравилась она. Слухи тогда ходили, будто Фрол отравил ее, но этого я точно не знаю, да и не верю.

– Не понимаю, почему она замуж за Фрола вышла?

– А куда ж ей, бедной, деваться было? Вас выселили, на квартиру жен врагов народа не брали, а тут Фрол Пахомыч благородством щегольнул, мол, я вас не брошу, идемте ко мне жить. А как полковника на тот свет спровадил, ультиматум ей: выходи за меня. Партийному-то нельзя было держать у себя женщину, аморалку пришили б. Она ж думала, он из добрых чувств… А Фрол, говорили, и донос на папашу твоего написал. Тогда многие писали, чтоб самим вверх подняться. Все из-за мамаши твоей.

– Выходит, любил он ее?

– Ну, так выходит, – нехотя согласилась Василиса. – Только она, когда получила записку и к Штепе сходила, сразу же отравилась. Не пережила обмана.

– А кто еще подтвердит твои слова?

– Да никто. Ты не веришь мне?! Да с чего бы я врала тебе? Какая мне выгода от этого? Погоди… есть один товарищ… с Фролом служил в НКВД. Нынче пенсию по инвалидности получает, без обеих ног остался в войну. Они ж, калеки никому не нужны, а заслуги быстро забываются. Сальников фамилия его. С ним меня Коптев познакомил давно-давно, этот Коптев тоже служил с папашей твоим и Фролом, а потом бесследно исчез до войны еще. Я с Сальниковым одно время любовь крутила. Да-да, мужики баб и с такой, как у меня, рожей любят. Коль желание есть, могу встречу устроить тебе, он за городом живет.

– Устрой. Могилы отца с матерью сохранились?

– Где папаша твой захоронен, я не знаю. А на мамашину отведу.

– Поехали сейчас.

На такси приехали к кладбищу. Василиса прекрасно знала, куда идти, поэтому долго не плутали и вскоре остановились у железной ограды. На памятнике было высечено: Самойлова-Огарева Елена Егоровна и годы жизни. Никита положил букет роз на плиту, стоял, пытаясь уловить образ матери. Но, кроме темных волос, стриженных по тогдашней моде, хрупкой фигуры да тонких пальцев, ничего не вспомнилось. У него не сохранилось ни фотографий, ни вещей, принадлежавших матери и отцу, которые становятся реликвиями и передаются из поколения в поколение, – у него ничего не осталось. Разве что обостренное чувство несправедливости засело внутри и пронизывало болью до мозга. Василиса открыла бутылку водки, налила в стаканчики:

– Помянем ее? Да и папашу твоего. Зазря погибли.

Они выпили. Вдруг Василиса засуетилась:

– Фрол идет! Он приходит к могиле, памятник поставил. Видать, совесть грызет. Я отойду, а? Они с Дашкой не знают, что я в городе.

Она заметалась, отбежала подальше и присела за чьим-то памятником, выглядывала оттуда, как шпионка. Никита тоже отошел, встал у могилы рядом.

Фрол Самойлов удивленно уставился на букет, огляделся. Мужчина рядом стоял с опущенной головой, Фрол не стал тревожить его скорбь, положил на плиту две гвоздики.

– Простите, огонька у вас не найдется? – обратились к нему.

Фрол оглянулся – это был молодой мужчина, который стоял у соседней могилы. Самойлов поднес ему зажигалку с вопросом:

– Вы давно здесь?

– С час, – ответил мужчина, пристально разглядывая его.

– Не видели случайно, кто положил букет? Он совсем свежий…

– Человек моего возраста. Минут двадцать как ушел.

Василиса выскочила из своего убежища, когда Самойлов был уже далеко:

– Знал бы, кому прикурить дал! У, ирод! Живет себе припеваючи, а людей загубил. Вас вон в детский дом сдал и меня отшвырнул, будто я не человек вовсе. Это из-за него у меня рожа испорчена, вся моя жизнь прахом пошла…

Вернулся Никита в гостиницу поздно, был хмур, выглядел уставшим. Буба справедливо предъявил претензии:

– Исчез, и ни звука! Хоть бы позвонил! Совесть есть у тебя?

– Извини, там, где я был, телефона нет. Ты, Буба, поезжай один к морю, я тут задержусь.

– Новость! – изумился тот. – Что за причина?

– Так надо.

– Нет уж, делай свои дела, я тебя подожду.

31

– По поведению Никиты я заподозрил: дело нечистое, – сказал Софрон Леонидович. – Я слишком хорошо его знал, чтобы не понять по изменившемуся настроению: что-то случилось. А что могло случиться в городе, где он не был давным-давно? Наверняка он что-то узнал, и это «что-то» кардинально переменило его самого и его планы. Я терялся в догадках и решил не только не бросать друга, но и проследить за ним. Уж очень меня насторожил Никита, я боялся за него. У меня никого, кроме Никиты, не было. Утром он собрался, а на мой вопрос – куда? – не ответил. Я забеспокоился не на шутку, понял: у него действительно есть причина остаться.

– Сальников подтвердил вину Самойлова? – направлял словоохотливого Софрона Леонидовича Щукин на конкретные события.

…На следующий день Василиса и Никита вновь мчались в такси. Хоть и называлось место, где жил Сальников, городом, но впечатление от этого городишки было однозначное: деревня со всеми ее характерными признаками. Сальников встретил их во дворе. Это был озлобленный мужик на инвалидной коляске, небритый и явно пьющий. Трудно было представить, что он работал следователем в НКВД. По просьбе Никиты Василиса представила его другом детей Огаревых, которых в живых уж не осталось. Зная, что сотрудники органов безопасности о своем прошлом не любят трепаться, Никита выставил водку, ведь пьющий язык за зубами не держится. Так и получилось – Сальников распустил язык, тем более что культ личности был развенчан, а друг детей Огаревых человек компанейский, щедрый, обаятельный. Напоив Сальникова допьяна, Никита выведал у него все об отце, сколько мук тот перенес. Разумеется, речь зашла и о Самойлове.

– А правда, что Фрол расстрелял полковника? – спросил Никита.

– Чистейшая, – дал ответ Сальников. – А ведь он был первейший друг полковника. Огарев от голода его спас, Фрол сыном полка был в эскадроне, а не посмел ослушаться приказа, своя рубашка к телу ближе. Начальник наш, Яков Евсеевич, еще сомневался, говорил, духу у Фрола не хватит. Хватило. Самойлов еще приказал: «В сердце стреляйте, я проверю». Вот и весь друг. А после пил, мы отмечали его новое крещение, шутил… Было дело.

Никиту переклинило. Ни о чем другом думать он не мог, только о матери, об отце, о брате Денисе… Как бы сложилось, если бы в свое время не повстречался им Фрол? Наверное, и мама была бы жива, и Дениска, и не попал бы Никита с братом в концлагерь, потом не числился бы много лет на родине предателем… Много чего не случилось бы. Но произошло, случилось. Потери невосполнимы, а человек, распорядившийся их судьбами, живет в почете и уважении, находится в ладу с совестью. Да только то, что он живет, а по всем человеческим законам должен умереть, как подлый негодяй, одно это не давало Никите свободно дышать.

Возвращаясь в город, Никита попросил Василису разузнать, где и когда бывает Фрол, кто его сопровождает. О Самойлове она знала более чем достаточно, рассказала и о его безногой любовнице, назвала адрес. Заметив, что Никита с подозрением смотрит на нее, призналась:

– Да, слежу за ним, слежу. Знаешь, Никитка, меня так и тянет к этому ироду. Спрашивается – зачем? Обиду простить не могу, застряла она у меня здесь, – ударила Василиса себя кулаком в грудь. – Гляжу на него и мечтаю, как он подыхает в муках страшных. Я плохая баба, дрянная, а душа-то и у меня есть. Посмотри сам: до чего я докатилась. Из-за рожи меня на приличное место работать не брали, мол, мною только народ пугать. Ага, так и говорили в лицо! Ну, хоть бы по-другому как-то повел себя со мной, а то ведь отшвырнул, как тряпку, обидно это. До сих пор обида сердце жжет.

Конечно, он не поделился с ней, зачем ему нужен Фрол Самойлов, она и не спрашивала. Несколько дней Никита следил за ним по наводке Василисы, по следу шел, как хищный зверь. И определил место для своей мести – дом безногой любовницы, вечером там тихо и безлюдно. Во дворе ли, в подъезде или у самой пассии – все равно.

В один далеко не прекрасный день, потому что день этот должен был стать решающим, Никита зашел в подъезд. И прождал недолго, во дворе остановилась уже знакомая машина. Екнуло сердце Никиты, когда он сжимал пистолет «вальтер», который всегда возил с собой. Он встал напротив двери и ждал, когда подойдет Фрол Самойлов. Тот шел неторопливо, словно и не хотел идти, остановившись в нескольких шагах от подъезда, закурил. Затем постоял, о чем-то думая и отбросил папиросу.

– Здравствуй, Фрол Пахомыч, – сказал Никита.

– Мы с вами разве знакомы? – растерялся Фрол. – Я что-то вас не помню.

– А отца моего помнишь – полковника Огарева? А мою мать? А брата Дениса? – жестко, без эмоций, чеканил Никита.

– Никита? – потрясенно выговорил Самойлов.

В следующую секунду лицо Фрола осветилось, заискрились радостью глаза, а Никита непроизвольно попятился. Его смутила радость Самойлова – так радуются друзьям. И в этот миг перед глазами возникло лицо матери, не размытое, как возникало раньше, а живое, близкое, отчетливое, словно кадр из кино. «Никита, не упрямься, поиграй Чайковского», – услышал он мелодичный голос матери. И увидел длинные пальцы, они подняли крышку пианино… Потом мать перед его внутренним взором сменил образ отца – с заостренными чертами, с серыми умными глазами, с волевыми губами и военной выправкой. А завершил видения юный Денис с изможденным бледным лицом, с каплями пота на лбу, а над ним отрывающаяся глыба… Четкие видения будто говорили: ты в ответе за нас.

Никита выстрелил.

Фрол вздрогнул, выпустил из рук портфель, схватился за грудь. В следующий миг он поднял на Никиту глаза, в них застыло недоумение, а рот приоткрылся – он хотел что-то сказать… Никита не дал ему возможности говорить, выстрелил второй раз. Фрол отступал с перекошенным от боли лицом, а Никита стрелял, цедя сквозь стиснутые зубы:

– Ты не должен жить. Весь твой род… под корень… как ты нас…

Буба рванул к нему, схватил за руку, но Никита продолжал стрелять. Наступила звенящая тишина. Огарев медленно опустил пистолет. Буба заметил женщину, прятавшуюся за деревом. За это же дерево схватился смертельно раненный Фрол…

– Бежим! – встряхнул друга Буба.

Два часа спустя они ехали в поезде на юг. По счастью, одни в купе.

– Ты с ума сошел! – наконец выговорил Буба. – За что ты его?

– Он убил моего отца… и мать… Я поклялся его убить. И всех Самойловых. Это гнилой род, таким, как они, нельзя жить.

– Тоже мне, мститель! – фыркнул Буба. – А если тебя найдут? Ты об этом подумал? Тетка видела тебя.

– Василиса? Хм… Не найдут.

Василиса, глядя на истекающего кровью Фрола, в ужасе прошептала:

– Не думала я, что эдак-то обернется… Ох, Никитушка, натворил…

– Это ты?.. – выговорил Самойлов. – Ты меня подставила?..

Она услышала шум и поспешила уйти, бросив его умирать.

– Василиса рассказала Никите, когда он снова приехал сюда, что Фрол догадался, кто его сдал, – закончил Софрон Леонидович. – Плакала, говорила, мол, не хотела, чтобы так все случилось.

– Почему он был уверен, что его не найдут?

Софрон Леонидович взглянул на Щукина, затем спрятал глаза и явно соврал:

– Не знаю.

– Значит, вендетта закончилась в следующий его приезд, так?

– Вендетта? Ну, можно и так сказать… Он сначала узнал много нелестного о Георгии, видимо, сомневался. Но выяснилось, что сын идет по стопам отца, на заводе его не любили за придирчивость, резкость, за нетерпимость…

– Да, серьезная причина, чтобы убить, – скептически заметил Щукин. – У кого же не бывает конфликтов на работе? Из-за этого надо убивать?

– Ну, конечно, дело не в том. Дело в клятве. Он поклялся у могилы матери, что уничтожит Самойловых. В Никите жила уверенность, будто они – исчадья ада, а его оставили жить высшие силы, чтобы его руками убрать негодяев. Поймите, не на пустом месте выросли ростки лютой ненависти.

– А вы оправдываете убийцу, – подковырнул его Щукин.

– Я прошел тот же страшный путь, – возразил Софрон Леонидович. – Знал бы, кто виновен в смерти моих родных, поступил бы так же, как Никита. Но у моей ненависти не было конкретного лица, разве что вся наша система. Только систему убить нельзя, а вот от мрази кто-то должен очищать мир. Это мое мнение, и с него меня не сдвинуть.

– М-да… – задумчиво произнес Щукин. – А ведь вы, Софрон Леонидович, получается, соучастник преступления…

– Пугаете? – усмехнулся тот. – С сорок первого по пятьдесят третий все мои страхи были исчерпаны, я не боюсь.

– Ну, тогда вернемся к Валентину. По логике семью Валентина уничтожал Никита Огарев, так? Значит, и в Валентина стрелял он. Где сейчас Никита Огарев?

– Его нет.

– То есть вы хотите сказать, что Огарев умер?

– Я сказал то, что сказал. Будете искать Никиту? Ха-ха-ха-ха… Предупреждаю: потратите зря время, не найдете.

– Но кто же стрелял в Валентина?

– Этого я не знаю.

– Хорошо, пойдем другим путем. Кому вы рассказывали историю Огаревых и Самойловых?

Едва Щукин успел задать вопрос, как получил ответ:

– Никому.

– Позвольте вам не поверить. Вы говорили, что случайность не бывает случайной. Как же один и тот же пистолет, убивший деда и отца, выстрелил в Валентина? Именно пистолет «вальтер», а не какой другой. У кого сейчас пистолет Огарева?

– Я рассказал вам все, надеясь, что вы проникнетесь… той силой долга и возмездия, которые охватили Никиту, то есть поймете причины…

– А я проникся. Более того, я знаю больше, чем вам кажется. Но убийство есть убийство, и покушение есть покушение. А знаете, какая мысль мне приходит в голову? Вы, как верный и преданный друг Огарева, взяли на себя вендетту после его смерти. Говоря проще, стреляли в него вы.

– Какая чушь!!! – вскочил Софрон Леонидович и заходил по кухне. – Нет, это… черт знает что!!! Я теперь понимаю, почему в нашей стране бардак! Потому что посты занимают… такие, как вы! Да вы просто крокодил, которому без разницы, что глотать…

Щукин и не сомневался, что сказал чушь. Да он попросту подлавливал Бубу, полагая, что выдавить из него признание легко примитивным путем – предъявить обвинение в совершении преступления. Биологическая природа человека великолепно настроена на самосохранение, и, когда ему предъявляют страшные обвинения, она выстраивает защиту: это не я, это он. Архип Лукич дал шанс Бубе:

– Значит, не вы? Но кто? Стас Тригуб? А вы помогали ему?

Однако Софрон Леонидович – крепкий орешек. Он побагровел от негодования и раскричался:

– Вы ничего не смыслите в вашем деле, раз несете чушь!

– Докажите обратное, – провоцировал его Щукин.

– Да пошли вы к черту! – вдруг успокоился Буба, снова сел и яростно заколотил ложкой в чашке, хотя сахар давно растворился, а чай остыл. – Это вы доказывайте. Все, больше ни слова от меня не услышите.

Архип Лукич понял, что его просят выйти вон, поднялся:

– Вы зря так горячитесь, Софрон Леонидович. Станьте на мое место, сопоставьте факты – и придете к тому же выводу. Зря не хотите мне помочь. А заодно себе.

– Да плюю я на ваши домыслы! – рявкнул тот и отвернулся.

У дома Щукина ждали ребята с Бациллой и Клюквой. Щукин сразу же отъехал, поставил машину так, чтобы не бросалась в глаза, а ребята забросали его вопросами:

– Ну? Что там было? Как он? Что говорил?

– Я похож на крокодила? – вдруг спросил Архип Лукич с улыбкой. Парни осеклись, непонимающе смотрели на него. – Ну же, честное признание где?

– Вылитый! – Видно, Клюква хотела угодить Щукину, потому и подтвердила нелестное определение Бубы.

– Дува! – толкнул ее в бок Бацилла. – Обидева чевовека. Не свушайте ее, товавищ начавник, она дува.

– Сам дурак, – отбилась Клюква.

– Тише, тише, господа, – рассмеялся Щукин. – Сейчас должен выйти один человек, вы на него посмотрите и скажете, он сидел за рулем или не он. По моим предположениям, долго ждать не придется…

– А вот и он! – указал на Софрона Леонидовича Вадик. – Ого, как бегает! При такой комплекции да в таком возрасте!.. Куда это он? В гараж! Архип Лукич, куда он собрался?

– Полагаю, к Стасу, – загадочно улыбался Щукин. – Ну, Бацилла, Клюква, это он?

– Баба… – протрубил Бацилла. – Или не баба? В фтанах.

– Это мужик, – стукнула его по голове Клюква. – Этот мужик сидел за рулем, я его рожу даже ночью узнаю. Из-за него мы конопатимся в ментовке.

– Значит, он? – уточнял Архип Лукич.

– Он, он, он, – подпрыгивала на месте Клюква.

– А вовосы? У бабы быви вовосы… – противоречил Бацилла.

– Да отстань со своей бабой! – заорала на своего гражданского мужа Клюква. – Ты слепой, да? У него хвостик! Он это, клянусь! Приметный очень.

– Смотрите, Архип Лукич, выезжает. А машина-то помята! Будем брать?

– Погоди, пока за ним поедем. И не забывай, дедушке за семьдесят, помрет от стресса – его друзья потом нам предъявят счет.

32

Как в воду глядел Архип Лукич – Буба приехал к Тригубу. Короче, «продал» себя и Стаса на сто процентов. Но почему он поступил так неосмотрительно? Принял Щукина за болвана, мол, не догадается Архип Лукич проследить за ним? Или паника стала хозяином Бубы? Щукин выждал пять минут после того, как Софрон Леонидович скрылся в недрах плиточного хозяйства, и приказал:

– Гена идет со мной, Вадик сидит здесь и вызывает милицию.

Секретарша закрыла вход в кабинет телом, будто амбразуру:

– Станислав Трофимович занят!

– Прокуратура! – отстранил ее Щукин рукой и ворвался в кабинет.

Софрон Леонидович уже оповестил Стаса о подозрениях следователя, ибо у Тригуба вид был бледный, а тут и Щукин нарисовался собственной персоной. Софрон Леонидович плюхнулся на стул и презрительно бросил:

– Шпионили за мной!

– Конечно, – не возражал Щукин. – Шпионаж – неотъемлемая часть моей работы. А вы-то, Софрон Леонидович, за каким делом принеслись сюда?

– Это вас не касается! – с тем же нескрываемым презрением бросил Буба.

Ну, совсем не по-стариковски ведет себя дедушка: губы поджал, из глаз выстреливают искры – просто огнемет какой-то. Архип Лукич вальяжно прошел к свободному стулу, сел и паузу завесил сугубо театральную. Он ничем не рисковал, времени на обдумывание у Стаса не было, Щукин предложил ему наилучший вариант:

– Чистосердечное?

– О чем вы? – набычился Стас. От недавней его бравады следа не осталось. – В чем вы меня подозреваете?

– Разве вас не ввел в курс дела Софрон Леонидович? – наигранно удивился Щукин. – Вы неудачно пошутили, если так можно выразиться. Вы стреляли в мужа вашей сестры, в то время как Софрон Леонидович ждал вас в машине. Это было пятнадцатого мая…

– Кажется, на этот день у меня есть алиби, – напомнил Стас.

– Да, есть, – согласился Щукин. – Но алиби подтверждают лишь ваши родственники, с моей стороны глупо надеяться, что они скажут правду.

– Что? – встрепенулся Буба. – Я ждал в машине? Откуда вы взяли?

– Не отрицайте, Софрон Леонидович, очевидное и невероятное. Факт есть факт, пятнадцатого мая вас видели два свидетеля и сегодня опознали, когда вы так неосторожно поехали предупредить Станислава Трофимовича о моих подозрениях. Следовательно, вы в сговоре с ним. В вашем положении остается сознаться…

– Погодите! – воскликнул Стас. – Вы подозреваете, что я стрелял в Валентина?! А на каком основании?

– На основании вашего конфликта. Вы единственный, у кого был конфликт с Валентином, и конфликт достаточно веский. Узнав от Софрона Леонидовича историю гибели Самойловых, вы «косили» под Огарева. Но убить не рискнули, а решили попугать родственника, чтобы он больше не зарывался. Пистолет, я думаю, вам дал тоже Софрон Леонидович.

– Какой пистолет? – Затем Стас повернулся к Бубе: – О чем он говорит?

– Он говорит, что ты и я хотели убить Валентина, – сказал Софрон Леонидович на пределе спокойствия. – Тоже мне, следопыт…

– Вы ошибаетесь! – направил мощный поток энергии на Щукина Стас.

– Сколько раз мне доводилось слышать эту фразу, – обронил Щукин. – Все отрицают причастность к преступлению, а потом признаются. Где пистолет?

– Какое преступление? – раскричался Стас. – Я не знаю никакой истории Самойловых. О каком пистолете идет речь? Об этом? – Стас достал газовый пистолет из ящика стола. – Берите. Из этого пистолета стреляли? Другого оружия у меня нет.

– Хватит терзать Стаса! – возопил Софрон Леонидович. – Все, признаюсь! Я один организовал покушение на Валентина. Да, да, да! Один! Я обещал Огареву продолжить его дело, у меня пистолет «вальтер». Я поехал… какого числа стреляли в Валентина, извините, я забыл?

– Пятнадцатого мая, – подсказал Гена.

– Вот! – торжествующе воскликнул Софрон Леонидович. – Пятнадцатого мая я поехал к Валентину и исполнил свой долг – выстрелил в него. Не убил, потому что Валентин муж Музы, я не мог причинить девочке страдания. Я выстрелил, исполнил долг. Берите меня! Я все подпишу! Арестовывайте!

Софрон Леонидович вытянул перед собой руки, мол, надевайте наручники. Никто не торопился защелкнуть «браслеты» на полненьких руках дедушки. Архип Лукич снова затянул паузу, которая по идее должна была охладить самоотверженность Бубы, после чего вздохнул:

– М-да, очень благородно выгораживать сына друзей. Я восхищен вами, Софрон Леонидович, вы уникум в своем роде. Но, раз вы настаиваете, у меня есть к вам несколько вопросов…

– Задавайте все ваши вопросы! – запальчиво выкрикнул Буба.

– Первый. Как вам удалось обеспечить себе алиби? Тригубы утверждают: и Станислав Трофимович, и вы находились во время покушения на Валентина, то есть пятнадцатого мая, на даче. Или у вас семейный сговор против Валентина?

– Бред какой-то! – вставил Стас.

– Не скажу! – ответил Софрон Леонидович. – Хоть пытайте – не скажу!

Ситуация напоминала не очень смешную комедию. Щукин пытался понять пожилого человека, зачем он берет на себя чужую вину. Буба, конечно, сидел в машине, но стрелял-то не он, стрелял Стас.

– Значит, не скажете… – вздохнул Архип Лукич.

– Не скажу! – категорично подтвердил Буба и вдруг ехидно усмехнулся: – Вы следователь? Догадайтесь.

– А где пистолет «вальтер»? – спросил Щукин.

– Выбросил! – прошипел Буба в ярости.

– Куда? В какое место? – оставался хладнокровным Щукин.

– Не скажу!

– Даже так? – усмехнулся Архип Лукич, набирая номер на мобильнике. – Если хотите помочь Станиславу Трофимовичу, вы должны рассказать, как было дело на самом деле. Алло, Вадик? Присылай группу.

Стаса и Бубу задержали. Архип Лукич пристально следил за обоими, когда их уводили. Стас был потрясен и зол, Софрон Леонидович смотрел на всех с видом героя. В прокуратуре Щукин оформил опознание. Бацилла и Клюква подтвердили, что за рулем в тот день сидел Софрон Леонидович, причем Клюква был поражен:

– Тю! А я дував, фто ты баба! А ты вужик.

В Станиславе бомжи не признали Шляпу с пистолетом, но и не отрицали, что Шляпой был не он, короче, сомневались, а сомнение к делу не подошьешь. Вадик отозвал Щукина в сторону:

– Что с Бациллой и Клюквой делать? Начальник отдела сказал, чтобы мы не смели привозить их обратно, а если привезем, он нас замочит вместе с бомжами.

– Да пусть катятся, теперь в них нет особой нужды.

– Есть! – озарилось радостью лицо Вадика.

Стаса отправили на нары, а с Бубой пришлось повозиться. Архип Лукич считал себя немножко психологом, ведь без психологической обработки подозреваемого, бывает, просто невозможно обойтись, а случай с Софроном Леонидовичем – неординарный. Щукин надеялся, что Буба, подогреваемый желанием спасти Стаса, в первый момент взял всю вину на себя, а чуть позже, пройдя процедуру опознания и предвидя мрачные перспективы, он расколется. Ничуть не бывало! Дед оказался упрямым, как сто ослов, твердил одно:

– Это я. Вам мало? Стас ни при чем. Отстаньте от него.

Поехали к Бубе на квартиру с обыском. Разумеется, искали пистолет, раз Софрон Леонидович настаивал, что стрелял он. Пистолет не нашли, а заглянули даже в морозильную камеру.

– Вот что мне с вами делать? – тоскливо проронил Щукин.

– Посадить, – подсказал Софрон Леонидович.

– Вы так хотите в тюрьму?

– Не хочу.

– Тогда почему упрямитесь? Ведь стреляли не вы.

– Я.

– Ладно, – поднялся Щукин со стула. – Завтра оформим подписку о невыезде…

– А сегодня?

– Сегодня я даю вам время на размышления. Целую ночь.

– Что будет со Стасом?

– Он задержан.

– Вы… вы не имеете права. У вас нет оснований, я законы немножко знаю…

– Основания, Софрон Леонидович, при желании найти можно. Привлечем его к ответственности, например, за мелкое хулиганство. Допустим, он выражался в наш адрес нецензурной бранью… к тому же в общественном месте и в присутствии свидетелей. Свидетелей мы организуем. И будет сидеть Стас пятнадцать суток, а если не хватит нам времени разобраться, будем работать дальше, но найдем, как его задержать.

– Вы чудовище.

– Думаете? – усмехнулся Щукин. – Чудовищно стрелять по безоружному человеку, вина которого в том, что он родился под фамилией Самойлов. Это похоже на идею фикс, а точнее, на умопомешательство. До свидания.

– Вы оставляете меня дома? – поразился Софрон Леонидович. – А если я сбегу?

– Найдем, – уверенно пообещал Щукин. – Завтра жду вас в два часа дня.

Он задержался на пороге дома. Незаметно пролетел день – уж и ночь наступила. Но Архип Лукич был доволен собой, ведь расследование увенчалось успехом. «Случайность не бывает случайной», – повторил он про себя слова Бубы. А ведь действительно так. К нему случайно попали дела чуть ли не полувековой давности, нехотя, потому что не предполагал, что идет по верному пути, он начал копаться в истории Самойловых, а это, в свою очередь, привело к Стасу. Впрочем, Стаса он заподозрил с самого начала. Ну, не с самого, чуть позже, дело не в этом. Просто раньше не было совпадений, а сегодня дело в общем-то прозрачно…

– Архип Лукич! – крикнул из машины Вадик. – Поехали?

– Иду! – отозвался он, спеша к автомобилю.

– Ну, что, Архип Лукич, – потирая руки, сказал Гена, – вас можно поздравить? Раскрутили такое дохлое дело!

– Погоди радоваться, – остановил его Щукин. – У нас нет улик. А главная улика – пистолет «вальтер» образца тридцать восьмого года. Нет ни шляпы, ни пальто, в котором был стрелок. Ко всему прочему, нам необходимо добиться признания подозреваемого, то есть Стаса. Без этих двух составляющих дело не считается расследованным.

– Ой, вы, как всегда, перестраховываетесь, – махнул рукой Вадик. – Стасик посидит до завтрашнего утра, оценит свое положение, а потом петь будет, как соловушка. Мы не делали обыск у него дома и в офисе.

– Сделаем, – пообещал Щукин.

– А если не найдем? – внес пессимистичную ноту Гена. – У него мест, чтобы спрятать пистолет, полно. Весь плиточный завод, например. Хоть и громко звучит – завод, а какой-то пистолет там спрятать – раз плюнуть.

– Вот и я о том же, – вздохнул Щукин. – Поэтому поздравления пока преждевременны. Если Стас проявит выдержку и не сознается, а также не предоставит нам пистолет, после определенного срока задержания нам придется отпустить его. И начать сначала.

– Тьфу, тьфу, тьфу! – поплевал Вадик. – Но дед… Архип Лукич, у меня нет слов, я таких кретинов еще не встречал. В его возрасте лежал бы на печи и лишний раз руку с нее не свешивал, а он побоища устраивает! Валентина таранил кто? Буба! У его машины нос помят и фара разбита. Как думаете, расколется этот осколок социализма?

– Если ты имеешь в виду его личное участие в покушении, то он уже раскололся, – сказал Щукин. – А насчет Стаса… Огорчу тебя, Вадик, не расколется он. А ведь он знает, где пистолет, знает и не скажет. Во всяком случае, настроен Буба по-боевому. С дедом надо работать очень осторожно. Не представляю, чем его взять.

Обыск в доме Стаса Тригуба и в его кабинете прошел гладко. Гладко в том смысле, что пистолета не нашли. Приступили к поискам на заводе. Здание не так чтобы большое, но мест, где можно спрятать пистолет, действительно там много. Оперативники искали профессионально, вычисляя самые укромные и в то же время легкодоступные места. Если заложить пистолет плиткой, его не достанешь быстро, придется разворошить груду, а это всегда заметно. Значит, «вальтер» лежит в доступном месте, откуда выудить его можно незаметно и в любое время. Логика логикой, а пистолет не нашли и там.

– Может, у Стаса другая логика? – предположил Гена. – Может, он после каждого нападения закапывает пистолет? Тогда наши поиски и дальше будут неудачными.

А день подходил к концу. Архип Лукич поехал в прокуратуру, отпустив ребят отдыхать. Он хотел посидеть в тишине, обдумать вопросы, которые задаст завтра Стасу. Это важно – провести допрос целенаправленно, в то же время обозначить ряд вопросов и задавать их так, чтобы подозреваемый запутался, а потом «спекся».

У входа в прокуратуру его ждал первый сюрприз: Бацилла и Клюква. Хватило суток, чтобы эти двое бомжей из вполне терпимых внешне снова превратились в две особи, которых Щукин едва различал по половым признакам. Они будто нарочно валялись в грязи, восстановился и специфический запах, рожи у обоих были опухшие до омерзения, значит, вчера праздновали освобождение до полной отключки. Заметив Щукина, они подались ему навстречу, изобразив на рожах нечто вроде счастья.

– Вы ко мне?! – обалдел Щукин.

– Начавник, вот какой вопвос, – начал Бацилла по-деловому.

– Начальник, вот какой вопрос, – без просьб перевела Клюква, стоя чуть в сторонке.

– Вы тебе повогви? Повогви!

– Мы тебе помогли? Помогли, – перевела Клюква.

– Вы стока сидеви в катаважке! – продолжил Бацилла.

– Мы стока просидели в каталажке, – с чувством сказала Клюква.

– А бвагодавность? И де она?

– А благодарность? – воззвала к совести прокурора Клюква. – Не, правда, где благодарность, а? Мы конопатились, а нас выпустили, и все?

Щукин догадался, что за благодарность требуют бомжи. Вот наглый народ! Кого на понт берут? Следователя прокуратуры! Он чуть не расхохотался открыто, но решил продолжить спектакль:

– Так… назад посадить?

– Начавник, да ты фто! – возмутился Бацилла, очевидно, свобода его сердцу милей. – Вы к тебе как к чевовеку, а ты… Вы заваботави… как это, Кюква?

– Гонорар мы заработали, – выпалила Клюква. Честно говоря, Щукин поразился ее словарному запасу, а она от себя добавила: – Все путем надо делать, за работу платить. Это по-честному. А мы работали!

Конечно, Архип Лукич мог послать бомжей куда подальше. И те побежали бы, никуда не делись бы. Но за цирк действительно надо платить, ибо развлечение стоило того. Щукин достал бумажник, вытащил полтинник и протянул Бацилле.

– А фто так маво? – окончательно обнаглел тот.

– Будешь артачиться, вообще ничего не получишь, – пригрозил Щукин. Клюква не стала испытывать терпение следователя, цапнула купюру. – И запомните: чтобы я вас видел последний раз. А теперь катитесь.

Второй сюрприз его ждал у двери кабинета – Софрон Леонидович, он же Буба. Дедуля дремал на стуле, рядом с ним стоял небольшой старый чемодан.

Щукин приблизился, кашлянул. Буба проснулся, заговорил:

– Простите… вас не было… я с двух часов здесь.

– А чемодан зачем?

– Там вещи, – доложил Буба, смущаясь. Видя, что следователь не понимает, какие вещи прихватил Софрон Леонидович, он дополнил: – Зубная щетка, спортивный костюм, носки… мне в тюрьме понадобятся.

В общем, цирк продолжился, только Щукин не знал: платить ли Бубе за развлечение или он обойдется? Открывая дверь, Архип Лукич проворчал:

– Вы бы лучше пистолет принесли, больше пользы было бы.

Софрон Леонидович проигнорировал ворчание, вошел в кабинет и демонстративно уселся на стул, гордо подняв двойной подбородок. И вдруг Щукин почувствовал внезапную усталость. Она нахлынула волной и не думала откатываться. Кажется, он серьезно переутомился. И то верно, без выходных пахал, просто забыл о них, а между прочим, уже июнь кончается.

– Вы подумали? – спросил он Бубу.

– Совсем не думал.

Собственно, приблизительно такой ответ Архип Лукич и предвидел. Более ни одного вопроса не задал, оформил подписку о невыезде. Наконец, не глядя на Бубу и молча, указал кистью руки на дверь.

– Мне уходить? – не понял тот.

Дедушка просто феномен. Только что Софрон Леонидович подписал чуть ли не клятву, что за пределы города ни ногой, и задает глупейшие вопросы! Нет, маразм все же берет свое в определенном возрасте. На всякий случай Щукин объяснил, что означает подписка:

– Вы не должны выезжать из города. Можете ходить, гулять, делать все, что хотите, но только в городе. Идите.

– Простите, а на дачу к Тригубам я могу поехать? Мне трудно одному…

– Можете, – выдохнул Архип Лукич, мечтая поскорее избавиться от вредного старика. – Дача Тригубов считается в черте города, к тому же мы знаем адрес. Идите.

Оставшись один, он схватился за голову: по всему видно, он еще намучается с этим делом. Одна надежда на завтрашнюю беседу со Стасом.

33

– Где адвокат? – Стас закинул ногу на ногу и сцепил на колене пальцы рук. Поза дала понять Щукину, что подозреваемый дистанцировался, настроен агрессивно.

Архип Лукич, Вадик и Гена переглянулись. Все трое ждали увидеть подавленного человека, который готов повиниться, а Стас держался с достоинством, маленькой толики не хватало, чтобы достоинство переросло в высокомерие.

– У нас пока не допрос, а предварительный опрос, при опросе адвокат не обязателен, – достаточно дружелюбно сказал Архип Лукич.

– Без адвоката я говорить с вами не буду.

– Вы зря так настроены, – сказал Щукин. – Все, что вы скажете, будет записано в объяснении, которое вы прочтете и подпишете. Однако для суда это не будет являться доказательством по делу, следовательно, ваши слова не будут использованы против вас.

– Без адвоката я разговаривать не буду, – повторил Стас.

– Хорошо, – сдался Щукин. – Вызовем адвоката. Вам бесплатного?

– Бесплатно только птички чирикают, – съязвил Стас. – Запишите телефон моего адвоката, а уж он найдет, кто занимается подобными делами.

– Это вы верно заметили: только птички чирикают бесплатно. Почему же не расплатились с Валентином за проделанную работу?

– Я расплатился! – поймался Стас, отсюда разгорячился. Это значит, что сегодня он за достоинством прячет свой страх, и проведенные в камере часы не прошли даром.

– Не совсем, – мягко возразил Щукин. Это убойная тактика: следователь спокоен, потому что на коне, подозреваемый видит, что попался, поэтому нервничает и допускает ряд ошибок. – Три тысячи долларов вы не доплатили Валентину.

– За что платить? – все больше закипал Стас. – За дурную работу?

– Вот видите, вы нервничаете, потому что не правы. Так или иначе, но у вас единственного был повод… своеобразно отомстить Валентину.

– Абсурд, – хмыкнул Стас. – Я не расплатился, но я же, как вы утверждаете, стрелял по Валентину? Это он должен в меня стрелять. А вы хоть соображаете, что говорите?

– Полегче на поворотах, – оскорбился за Щукина Вадик.

– А то что будет? – задирался Стас. – Выбивать показания станете? Ну-ну, давай, бей. Думаешь, я законов не знаю?

– На соображение я не жалуюсь, – заверил Архип Лукич, будто не слышал оскорблений. – Вас вынудили заплатить ему, на самом деле вы не хотели этого делать, напрашивается вывод: разозлившись на мужа сестры…

– Я не хочу слушать бред, – перебил его Стас. – Если дело дойдет до суда, я растрезвоню на весь мир, что работники нашей прокуратуры без оснований задерживают и обвиняют первого встречного. Вам нужен нимб над головой и дифирамбы в вашу честь? На мне вы и решили утвердиться, показать всем, какой вы крутой, а на самом деле ваша работа бездарна. Я не стрелял в Валентина, сколько раз повторять? У вас другое мнение? Доказывайте. Но без меня! Я все сказал.

В довершение Стас повернул голову к окну. А удар он нанес Щукину ниже пояса: бездарная работа. Да, не пошла беседа, продолжать дальше не имело смысла, Архип Лукич приказал увести задержанного.

Когда тот вышел, в коридоре раздались женские всхлипывания. Архип Лукич раздраженно бросил:

– Ну, кто там еще?

– Тут к вам… – робко пролепетал Вадик, понимая, что шеф не в духе.

– Пусть заходят.

Гуськом в кабинет вплыли: папа Тригуб, мама Тригубка и Буба – чемпион по упрямству. Вадик и Гена поставили стулья в ряд, отошли к стене и стали за спинами незваных посетителей, посмеиваясь. Глядя на лица семейства, Щукин затосковал: кажется, ситуация обещает перерасти в фарс. Мама вся в горе, папа с суровым обликом, ну а Буба полон решимости. Архип Лукич пожалел, что разрешил им войти, не узнав, кто явился к нему, да поздно, посему ограничился дежурной фразой:

– Слушаю вас, но у меня мало времени.

– Вы арестовали Станислава… – начал сдержанно Тригуб-старший. – Мы пришли сказать… вы допустили ошибку…

– Стас не мог стрелять в Валентина! – выкрикнула мама, которую можно было понять. – Прошу вас, разберитесь, ваша ошибка может ему дорого стоить.

– Ты обещала молчать, – осадил ее Трофим Карпович.

– А что вы меня уговариваете? – усмехнулся Щукин и указал на Софрона Леонидовича. – Вон кого уговаривайте. Софрон Леонидович знает много, но не хочет помочь следствию, не хочет помочь вашему сыну.

– Софрон, – повернулась к Бубе мама, – о чем говорит следователь?

Софрон Леонидович насупился, но стоически молчал. Значит, они пришли, не договорившись между собой, и Софрон Леонидович лишь частично посвятил их в события? Чего же они хотят? Взятку дать? Такой большой компанией будут давать взятку?

– Понимаете, ни Муза, ни Валентин пока не знают об аресте Стаса, – сказал папа. – Мы бы хотели, чтобы это все осталось в тайне до выяснения…

– А пришли просить вас отпустить Стаса под залог, – наконец высказал цель визита Софрон Леонидович. – Сколько надо?

– Нисколько, – ответил Щукин. – Я не могу выпустить Станислава Трофимовича, это уже не в моей компетенции. Извините, больше не могу уделить вам внимания.

Компания дружно поднялась, но Тригуб позволил себе высказаться:

– Наши органы правопорядка никогда не отличались честью и высокой моралью, поэтому порядка у нас никогда не будет. В вашем лице я вижу достойное продолжение прежних жандармских традиций. Честь имею.

Софрон Леонидович выходил последним. Вдруг он вернулся и шепотом пригрозил:

– Будет суд… я вам приготовил бомбу! Она разорвет всех вас!

Когда за ними захлопнулась дверь, Гена с Вадиком, не сговариваясь, изобразили мимикой: ну и ну!

– Я не понял: мы же еще и виноваты? – поразился Вадик. – Нет, сам участвовал в покушении и нам же угрожает! Слушайте, я такой наглости не встречал.

– А что ты хочешь? Они защищаются, как умеют, – пробубнил Щукин, которому все это поднадоело.

– Да брать надо деда Бубу и допрашивать, а не рассусоливать с ним, – горячился Вадик. – Он сидел за рулем? Он! Расколется как миленький через пару дней, пистолет принесет, Стаса сдаст.

– Понимаете, ребята… – Щукин вновь ощутил в себе безосновательную неуверенность. Безосновательную, потому что все вроде бы просто и понятно. Теперь понятно, ведь один из двойки известен… А не хватает доказательств. Значит, основания сомневаться есть. – Нужен пистолет. Без него наша работа полетит в трубу. Как мы докажем, что это был Стас? Сомневаюсь я, Вадик, что Буба расколется. Его хоть на нары, хоть на дыбу вздергивай… Ты же видел его.

– Просто маньяк в натуре! – поддержал его Гена. – Где же пистолет?

– А если дачу обыскать? – предложил Вадик.

– Стас мог спрятать «пушку» в дупле какого-нибудь дерева, и попробуй найди то дерево, – возразил Гена. – Я не верю, что пистолет выброшен, он где-то спрятан.

– Что же это получается? – Возмущению Вадика не было конца. – Архип Лукич раскрыл три преступления, которые зависли еще полвека назад. Я понимаю, прошли все сроки давности, за эти преступления уже не накажут, но все равно… Тогда не раскрыли, а сегодня… Это же в голове не укладывается! Да вам памятник при жизни надо поставить…

– Те три преступления уже давно никого не интересуют, поэтому памятника я не дождусь, – вяло пошутил Щукин.

– Нет, но благодаря вам мы вышли на Бубу, – негодовал Вадик. – Буба сидел за рулем и ждал Шляпу, сам признался, что участвовал в покушении…

– А на суде возьмет и откажется, – съехидничал Гена. – Приведет массу причин, по каким он взял вину на себя. Нас не только обвинят в фальсификации, еще и по шапке нам надают, а особенно достанется вам, Архип Лукич. Вот и будет бомба.

– Предвижу, – буркнул тот.

– Но ведь машина у Бубы помята, это же он делал наезд на Валентина! – разволновался Вадик. – В ремонт машину не сдавал, следы от столкновения на ней остались. Давайте проведем экспертизу, установим идентичность полученных обеими машинами повреждений. Кроме того, при столкновении на каждой из машин могли остаться следы краски другой автомашины. Значит, проведем и химическую экспертизу. Кстати, у нас есть опознание Бубы, все запротоколировано…

– А знаете, почему Буба не боится тюрьмы, что в общем-то противоестественно? – спросил Щукин. – Ему семьдесят четыре года…

– А бегает, как конь! – вставил Вадик.

– Вот именно, – усмехнулся Щукин. – Не боится он потому, что ему ничего не будет. Ну, дадут условно… Кстати, мы можем гадать сколько угодно, но никто из нас не знает точно, как он поведет себя в суде. Сыграет в маразматика, ему присудят принудительное лечение – дедушка, что с него взять? Он отбудет пару месяцев в психушке и вернется домой, а Тригубы возьмут над ним опекунство.

– Рановато мы били в колокола победы, – вздохнул Вадик. – Но так же не бывает: дело уже на мази – и вдруг все летит к черту.

– Архип Лукич, а если мы где-то допустили ошибку? – пришла на ум идея Гене.

– Иди-ка ты со своей ошибкой знаешь куда?! – окрысился Вадик.

– Стоп, ребята, так не пойдет, – остановил начавшуюся перепалку Щукин. – Это все от переутомления, и как следствие – путаница. В конце концов, один из заговорщиков известен точно…

– Что? – вытаращился Вадик. – Вы сомневаетесь во втором заговорщике? То есть в первом?! Я имею в виду стрелка.

– Успокойся, – с нажимом сказал ему Щукин.

– Нет, Вадим, – вступил Гена, – а почему не допустить, что Стас не стрелял? Маленький процент, но он всегда есть при недостаточности улик. А мы не нашли у него ни длинного плаща или пальто, ни шляпы, ни пистолета. Бацилла и Клюква не сказали уверенно, что Шляпой был Стас… Короче, давайте думать, где пистолет. Или хотя бы шляпу найти, в ней обязательно есть волосы стрелка…

– А на шляпе будет написано, что именно она водрузилась на голову и ходила стрелять? – негодовал Вадик. – Подумаешь, волосы…

– Даю вам время до завтрашнего дня, – сказал Щукин. – Принесите по варианту, где нам следует искать пистолет. Приму даже абсурдный. Все, вы свободны.

Архип Лукич, любитель общества самого себя, сконцентрировался на двух вещах. Первое – удачное стечение обстоятельств, в результате чего он раскопал под слоем десятилетий застарелую вендетту. Ему, человеку мирному, все же казалась странной лютая ненависть к семейству Самойловых, но он понимал причины, вызвавшие ее. Да и как тут не понять? Разве есть люди, не мечтающие отплатить даже за мелкие обиды? Все жаждут возмездия, только не каждый решается осуществить его сам. Итак, самолюбие и профессиональные амбиции удовлетворены, Щукин не ошибся, выбрав правильное направление.

Второе – просчеты. Просчетов Архип Лукич не видел, а они имеют полное право соперничать с удачами, тут Гена прав: вдруг допущена ошибка? Если просчеты есть, то в чем они? Имея отличную память, Архип Лукич дословно помнил диалоги, мимику, жесты, обстановку бесед с людьми и такие несущественные детали, как положение авторучки на столе, стакан и сколько воды в нем налито, какая картинка была на мониторе компьютера и так далее. Позже память выкинет эти подробности, освободив место для других, но пока дело в производстве, мозг будет хранить ничего не значащую ерунду. И сейчас он анализировал каждую фразу, сказанную собеседниками, сопоставлял и нанизывал на стержень. И опять вернулся мыслями к Никите Огареву.

Три убийства совершил Огарев. Почерк помог Щукину. Пистолет один, семь выстрелов, семь пуль в теле. Теперь покушение на Валентина – пистолет тот же, семь пуль, но мимо. В последнем факте – «мимо» – и разнится почерк, это дает право думать, что стрелял уже не Огарев. Никита убивал Самойловых, а Валентина оставили в живых, значит, стрелял кто-то другой. Архип Лукич вспомнил: «Будете искать Никиту? Ха-ха-ха-ха… Предупреждаю: потратите зря время, его не найдете». Именно «ха-ха-ха-ха…» Софрона Леонидовича подтверждает, что Никиты Огарева вообще нет.

В таком случае остается один реальный стрелок – Стас Тригуб. Ну а существуют доводы против этой версии? Архип Лукич шел по логике Стаса, одновременно искал контрдоводы, но они не находились. Логика, в общем, проста: Стас от Бубы узнал о демонической личности, преследующей род Самойловых, решил воспользоваться этой историей, то есть прикрыться Огаревым, уговорил Бубу помочь ему…

«Сделай паузу, – сказал себе Щукин. – Откуда они оба узнали, что Валентин из рода тех Самойловых? Валентин подробностей гибели деда и отца не знал, Дарья Ильинична никому ничего не рассказывала, Регина Аркадьевна тем более. Самойловых в каждом городе пруд пруди… Так откуда? Допустим, вычислили. Валентин вскользь, не придавая значения, мог рассказать, что его дед и отец были убиты, даже назвать даты. Этого достаточно? С натяжкой. Допустим, Буба, услышав скупые факты, поведал Стасу причины похожих убийств. Прошло время, Валентин кровно обидел Стаса, выдрав у того из горла положенную плату за ремонт, Стас решил пощекотать ему нервишки… Что-то уж очень заковыристо, но логика есть. Да, все против Стаса».

Тем не менее Архип Лукич продолжил копать дальше, ища контрдоводы. Есть одна маленькая зацепка в пользу Стаса. Когда Архип Лукич спросил его насчет Бубы, спросил просто так, ткнул пальцем в небо и попал в точку, – Стас, не задумываясь, выдал имя друга семьи. Если они совершали преступление вместе, то Стас не должен был так легко назвать имя Софрона Леонидовича. При том на его лице никаких дополнительных эмоций не обозначилось, кроме недоумения. А в случае виновности он должен был хотя бы насторожиться. Да, случайность не бывает случайной, ею кто-то управляет вне зависимости от человека.

Вывод? Один маленький прокол не перетянет кучу совпадений. Ну, так совпало: Огарев застрелил троих из одного пистолета, Буба знал Огарева, мало того, он фактически соучастник его преступлений, у Бубы и Тригубов тесная дружба… Нет, все-таки Стас.

С тем Архип Лукич, а еще со спокойной совестью отправился домой.

В одиннадцать, когда Щукин готовился залечь перед телевизором, раздался телефонный звонок, и он услышал в трубке встревоженный голос Музы:

– Архип Лукич, вы не можете приехать к нам?

– Что-то случилось?

– Случилось… но об этом лучше у нас… дома…

– Хорошо, Муза, я сейчас приеду.

А случилось вот что. Валентин и Муза возвращались от приятелей. Поскольку с ними была малышка, пришлось уехать рано, так как Ирочку пора было укладывать спать. Впервые родители категорично отказались помочь и присмотреть за девочкой, чтобы Валентин и Муза немного развлеклись. Вели они себя странно, были возбуждены и расстроены, на расспросы дочери – в чем дело? – толковых ответов не давали, только говорили, будто у них возникли небольшие проблемы.

В гостях время летит незаметно, особенно когда весело, да и Валентин оттаял, что радовало Музу. Глядь – уже десять часов. Малышка раскапризничалась. Домой приехали без пятнадцати одиннадцать. Началось с того, что ворота не открывались с дистанционного пульта. Присмотревшись, Валентин не увидел красного глазка, через который идет сигнал на систему управления. Вторая неожиданность – ворота вообще были открыты. Муза умоляла мужа не заходить в гараж, но он взял монтировку…

– Ты совсем дурак?! – дрожала она. – Давай позвоним Щукину.

Валентин согласился, что с монтировкой против пистолета глупо идти. Вошли в дом, позвонили Щукину. Архип Лукич вызвал Гену и Вадика, вскоре примчались и они. Щукин вошел в гараж… Там никого не было. Зато посередине гаража в цементном полу четко виднелись три дырки от пуль, рядом валялись гильзы.

– У вас есть пинцет? – спросил он Музу.

– Есть, для бровей.

– Подойдет. Принесите. И полиэтиленовый пакет, желательно новый.

Муза все принесла, Архип Лукич сложил гильзы в пакет, с трудом выковырял пули и бросил к гильзам.

– Посмотрите: все ли цело?

– Да тут красть нечего, – пожал плечами Валентин.

– Все же посмотрите.

Осмотрев гараж, Муза и Валентин заверили, что ничего не украдено. Впрочем, Щукин и не сомневался в этом. Гена и Вадик осмотрели ворота и систему управления.

– Архип Лукич, грубо сработано, – сообщил Гена. – Систему вывели из строя в гараже, а не снаружи.

– То есть преступник сначала вошел в гараж? – уточнил Щукин. – А потом вывел из строя систему?

– Точно, – подтвердил Гена. – Группу вызывать?

– Да нет, – усмехнулся Щукин. – Это было сделано для нас. Знак подан. Скажите, Валентин, если, к примеру, отключили свет, то как можно открыть ваш гараж?

– Ключом. Я этот случай предусмотрел.

– Ключи у вас и у…

– У жены.

– Да, у меня есть, – кивнула Муза.

– Принесите их, – попросил Щукин.

Муза убежала в дом за сумочкой, вскоре вернулась растерянная.

– Не найду… – Она вытряхнула из сумочки вещи, но ключей там не было. – Господи, на той же связке ключи от дома… Я потеряла…

– Да нет, вы не потеряли ключи, у вас их вытащили, – заверил Щукин. – Где вы сегодня были с этой сумочкой?

– На работе, в офисе. И на дачу к родителям заезжала с Валентином, у друзей…

– Кто был на даче?

– Мама, папа, Софрон Леонидович и старшая сестра Гела… Ангелина.

– Угу, – многозначительно вымолвил Щукин. – Можете спать спокойно, вам ничего не угрожает.

– Но… – разволновалась Муза, кусала губы и мяла пальцы. – Поймите, мы уже не можем спать спокойно. Что происходит?

– Муза, успокойтесь, я вам обещаю: все будет хорошо. Ничего не бойтесь.

Архип Лукич, Гена и Вадик сели в машину.

– Ну и как вам новые улики? – хохотнул Щукин, которому стало весело.

– Это уже не наглость! – возмущался Вадик. – Этому названия нет! Архип Лукич, вам попадался идиот, который настойчиво лезет в тюрьму?

– Попадался. Из бомжей. Некоторые бомжи с удовольствием туда отправляются, чтобы получить крышу на зиму и бесплатную кормежку.

– Как это понимать? – не успокаивался Вадик.

– Нам дали понять, что пистолет не у Стаса, – догадался Гена. – И понять дал дедушка Буба. Ему терять нечего, он намерен сесть в тюрьму вместо Стаса.

– А что он так за него жилы рвет? – кипел Вадик. – Слушайте, может, Стас – его тайный сынок? А папаша Тригуб не догадывается! Только этим я и могу объяснить маразм дедушки Бубы.

– Кстати, Архип Лукич, – обратился к Щукину Гена, – дедуля работал не один, ему кто-то помогал.

– Да? – притормозил Щукин, все равно он отвлекался от дороги, лучше уж остановиться. – Почему ты так решил? Открыть ключом ворота не проблема, а затем вывести из строя систему управления…

– То-то и оно! Вроде бы нет препятствий и одному справиться, – объяснял Гена. – Но у Валентина вы видели, как аккуратно все заделано? Провода располагаются над воротами и скрыты штукатуркой. Блок распределения в верхнем углу, а туда надо добраться, лестницы в гараже я не видел.

– Ну, кто кинется спасать сыночка? – хмыкнул Вадик. – Оба папаши. Один стал на четвереньки… Думаю, Буба стоял на четвереньках, а папаша Тригуб – ему же веса Бубы не выдержать – влез на горб Софрону и вывел из строя систему.

– Главное, сработано грубо…

– Ну, так для нас старались, – развел руки в стороны Щукин. – Все, завтра сделаем «налет» на дачу.

34

Еще с раннего утра Архип Лукич позвонил Натану Ефимовичу и попросил прийти. Едва тот появился в кабинете, Щукин бросил на стол пакет:

– Это пули и гильзы из «вальтера»?

Натан Ефимович напялил на нос очки, поднял пакет к глазам и улыбнулся:

– Они. Я узнаю их без экспертизы и с закрытыми глазами. А что такое? Как у вас идет расследование? Мой архив пригодился или я вас только запутал?

– Пригодился, и еще как! Но сейчас нет времени, позже я заеду к вам и расскажу удивительную историю с не менее удивительными последствиями. Я бы сказал – с роковыми последствиями!

– Неужто разворошили старое гнездо?

– Близок к тому.

– Искренне рад и желаю удачи.

На даче Щукина и оперативников встретили настороженно, вместе с тем по-детски неприязненно. Жена Трофима Карповича в струну вытянулась, словно готовилась героически парировать любой удар:

– Что еще стряслось?

– Ничего существенного, хочу поговорить с вашим семейством. Кстати, а где Трофим Карпович и Софрон Леонидович?

– В доме, – напряженно ответила она.

– Разрешите войти?

– Вы войдете и без моего разрешения, так что входите.

– Кстати, а где вчера были ваш муж и Софрон Леонидович вечером часов в десять?

– Здесь, на даче.

– А мне показалось, я видел Софрона Леонидовича и вашего мужа в городе.

– Вам показалось. Они оба были на даче.

Щукин огляделся, идя к дому, и решил переменить тему:

– Хорошо, наверное, на свежем воздухе спится. Вы рано ложитесь спать?

– Когда как, – предельно вежливо отвечала она. – Когда здесь никого нет из детей, в девять разбредаемся по комнатам, в саду работы всегда много, а возраст у нас не юношеский, мы устаем, но в пять-шесть утра уже на ногах. Маленьких внуков укладываем спать в восемь – мы придерживаемся строгого режима, – просыпаются они тоже рано. Ребятам постарше разрешаем смотреть телевизор до девяти, потом они читают. Это все вопросы, которые вас интересуют? Извините, дорогу вы знаете, у меня дела в саду.

Архип Лукич, Гена и Вадик вошли в гостиную, где и были два предполагаемых заговорщика. Трофим Карпович и Софрон Леонидович застыли, как два напакостивших шкодника, а до этого, видимо, оживленно спорили, были возбуждены и с покрасневшими физиономиями.

– Где вы были вчера вечером? – не присев, спросил Щукин.

– Они нас в чем-то подозревают, – сказал Буба Тригубу.

– В чем вы нас подозреваете? – дернулся Трофим Карпович.

– Пока я хотел бы знать: где вы были вчера вечером?

– Во сколько? – сообразил спросить Трофим Карпович.

– Примерно с девяти до десяти? А точнее, до половины одиннадцатого?

– Здесь были, на даче, – ответил Софрон Леонидович. – Это могут подтвердить…

– Не надо говорить, кто подтвердит ваше алиби, – грубо оборвал его Щукин.

Наступила тихая пауза. Архипа Лукича, которого вывести из себя практически невозможно, два деда, уверившиеся, что дело имеют с идиотами, раздражали. Щукин попал в тупик, не зная, какими средствами и словами пробить упрямство Софрона Леонидовича. Тишину подчеркивали часы на стене, именно подчеркивали, потому что тишина всегда наполнена временем, и не имеет значения, отстукивает ли оно секунды как сейчас, или неслышно для нас. Время несется, а работа стоит, в этой тишине громкое тиканье часов как раз и напоминает: спеши.

Архип Лукич прошелся по гостиной, рассматривая стену с часами. В прошлый раз одни из них спешили на час… это большой промежуток…

– Поедемте с нами, Софрон Леонидович, – сказал Щукин, подчеркивая свое нежелание нарушать планы Бубы.

– Куда вы его забираете? – поднялся с места Трофим Карпович.

– Хочу поговорить наедине с вашим другом, – усмехнулся Щукин, наблюдая за испугом Тригуба-старшего.

– Я могу выйти, говорите здесь, – поступило предложение от хозяина. – У Софрона давление… ему нельзя в тюрьму.

– Да кто ж вам сказал, что я в тюрьму его определю? – усмехнулся Щукин. – У вас, Трофим Карпович, атмосфера не та, так что собирайтесь, Софрон Леонидович.

Буба скрестил на груди руки, смотрел на Щукина из-под насупленных бровей, а сомкнутые губы подтянул к носу. Эта его гримаса означала полное неприятие гражданина следователя. Архип Лукич, сидя напротив Бубы в своем кабинете и чувствуя, так сказать, поддержку стен, оставался хладнокровен и вымучивал паузу. Пауза – неплохой стимулятор психического напряжения, доводит подозреваемого до изнеможения. Сначала он думает, что следователю не за что уцепиться, поэтому ведет себя нагло, мол, не боюсь тебя, после ряда вопросов с паузами он нервничает, потом теряется, говорит невпопад и чаще прокалывается. Софрон Леонидович, конечно, не выдержал:

– Зачем вы привезли меня в ваше заведение?

– У нас не заведение, а прокуратура, – тягуче выговорил Щукин. – А привез вас сюда, потому что хочу знать: кто вчера был с вами в гараже Валентина?

– Никого не было, – пробубнил под нос Софрон Леонидович.

– Значит, вы утверждаете, что в гараже вы были один?

– Я разве утверждал? – вытаращился Буба. – Вы переврали мои слова.

– В таком случае поясните, что вы имели в виду, ответив: «Никого не было».

– Я там не был, – драматично прошипел Софрон Леонидович. – Следовательно, со мной тоже никого не было.

– А кто же тогда стрелял в гараже? – на одной ноте говорил Щукин.

– В гараже стреляли? – изумился Буба. – А при чем тут я?

– Не прикидывайтесь, что не понимаете. Вы придумали отвести подозрения от Стаса Тригуба, поэтому пошли в гараж, перед этим вытащив ключи из сумочки Музы. Вы открыли гараж, выстрелили в пол три раза из… пистолета «вальтер»! Оставили гильзы, затем вывели из строя систему управления воротами гаража, чтобы мы подумали, будто вы без ключей проникли в гараж, после чего ушли. Вам помогали. Думаю, ваш друг и помогал, то есть Тригуб Трофим Карпович. Только вы не учли, что распознать, как вы вошли в гараж и как вывели систему из строя, очень просто. Потому что работа проделана дилетантски. Ну а стреляли, разумеется, для нас – вы хотели дать нам понять, что пистолет не находится у Стаса.

– Я вор? – оскорбился Софрон Леонидович. – Налетчик? Безобразие!

Щукин не первый раз столкнулся с пожилыми людьми и поразился их изворотливости, сообразительности и многоликости. То они играют в простачков, то в маразматиков, то в детскую наивность, то в оскорбленное достоинство – в зависимости от ситуации. Притом четко блюдут свою выгоду, а действуют зачастую напролом. Да закоренелые преступники отдыхают по сравнению с некоторыми старичками! Выдержка, только выдержка помогает в таких случаях.

– Ключи мог вытащить из сумочки отец Музы, – сказал Щукин. – Она и Валентин приезжали на дачу перед тем, как отправиться в гости, они хотели оставить ребенка. Почему же родные отказались помочь им? Вас на даче было четверо, а за ребенком некому присмотреть?

– В том состоянии, в котором все находятся после ареста Стаса, не до детей, понимаете вы или нет? Муза и Валентин ничего не знают…

– В общем, хватит комедию ломать, Софрон Леонидович. Это уже бандитизм. Пистолет у вас, вы должны отдать его мне.

– Я никому ничего не должен. Вы запутались, не умеете найти преступника, а я виноват? Пистолета у меня нет. И вообще, у нас с Трофимом есть это… алиби! Разве сейчас алиби не учитывается?

– Бросьте, Софрон Леонидович, держать меня за дурака, – с наслаждением произнес Щукин. – Ваше алиби липовое, вы состряпали его вместе со Стасом, когда отправлялись пятнадцатого мая на покушение. А вчера повторили фокус. И я его разгадал. Семья Тригубов спать ложится рано, в основном в девять, так? Даже если позже все «разбредаются по комнатам», как сегодня сказала хозяйка, то это будет не позже десяти. Но если перевести часы на час вперед… все часы перевести, то и получится, что дачники угомонятся аж в десять, а на самом деле будет девять. Через час в доме будет царить мирный сон, можно свободно выйти незамеченным. В мое прошлое посещение дачи я заметил, что одни настенные часы спешили на час. Вы со Стасом стрелки вернули не на всех часах, одни нечаянно пропустили. Вот по этим часам я и определил, как вы состряпали алиби. Видите, все очень просто просчитать, когда допускается одна маленькая, вроде бы незначительная, ошибка.

Щукин с удовольствием наблюдал за изменениями на лице Софрона Леонидовича – сначала появилась растерянность, затем паника, после чего маска страдания перекосила лик Бубы. Очевидно, он не ожидал такого разоблачительного поворота.

– Поймите, Софрон Леонидович, – начал увещевать его Щукин, ибо настало время брать дедушку тепленьким, – вы будете проходить как соучастник преступления. Это не шутки. А чистосердечное признание смягчит вину и наказание, учитывая ваш возраст…

– Я должен оболгать Стаса? – вдруг спросил он и тут же выпалил: – Не дождетесь.

В данной ситуации терпение лопнет даже у бронзовой статуи. Архип Лукич вскочил со стула, заходил по кабинету:

– Поймите же, в конце концов, упрямый человек! Стас совершил преступление, а вы потворствуете ему! Сойдет ему сейчас с рук – он и дальше будет теми же методами расправляться с недругами, а там и до убийства недалеко. Неужели это не понятно?

– Я понимаю, – закивал Софрон Леонидович.

– Так почему вы упрямитесь?

– Потому что Стас не стрелял.

– А кто стрелял?

– Отпустите Стаса.

– Нет уж, нет уж, Стас будет сидеть до суда. И я обещаю вам, что доказательства его вины найду и без вашей помощи. Идите.

Бубу как ветром сдуло.

– Вадик, садись ему на хвост, – устало выговорил Архип Лукич. – И паси, чего бы это ни стоило. Гена сменит тебя завтра утром.

– Вы надеетесь… – заговорил Гена, но Щукин перебил его:

– Нам надо поймать Бубу с поличным, он обязательно еще раз попытается выкинуть фокус, как со вчерашними выстрелами в пол, чтобы отвести от Стаса подозрения. Думаю, теперь ему будет помогать Тригуб-старший. Я этой шайке престарелых бандитов спуску не дам, обнаглели окончательно. Беги, Вадик.

– А мне что делать сегодня? – спросил Гена.

– Отдыхать.

Если бы Архип Лукич знал, что делать не только Гене, но и ему… Где этот чертов пистолет? И вообще, не ошибся ли он? Проклятые сомнения…

– Рад, рад без меры, – встретил Щукина Натан Ефимович, стоя на лестнице, ведущей на чердак. – Поднимайтесь.

На чердаке все осталось по-прежнему, вновь пришлось переступать через груды связанных папок, чтобы добраться до стола. Но под крышей было свежо – оба окна открыты настежь, вечерняя прохлада свободно гуляла по чердаку в виде сквозняка, который касался штор и всего легкого, от чего происходило движение. Учитывая исключительно мрачную атмосферу из-за склянок и колб на полках да тусклый свет, шевеление легких предметов казалось таинственным, чуть ли не мистическим и вызывало в душе небольшой трепет. М-да, в этом месте хорошо страшненькое кино снимать.

– Вы не боитесь сквозняка? – спросил Щукин, пробираясь к столу.

– Я закаленный. Раз вы боитесь, то вот сюда пожалуйте, в уголок. – Натан Ефимович снял два стула со спинки кресла, чтобы не мешали, поискал, куда бы их деть, и не нашел ничего лучше, как взгромоздить на кипу папок у стены. – По сто?

– Естественно, но сегодня угощаю я, – улыбнулся Щукин, открывая кейс. Он выудил оттуда водку, пару банок консервов, мясо в вакуумной упаковке. Натан Ефимович все равно открыл холодильник, достал свои деликатесы и приступил к приготовлению стола. – Я хотел спросить вас, Натан Ефимович: почему вы сейчас не собираете преступления? Мне попалось интересное дело, оно бы дополнило вашу коллекцию.

– Все, мой друг, когда-то надоедает. Даже собственная жена. Вдруг замечаешь рядом старую грымзу, о которой не подозревал десятки лет, и делаешь так, чтобы ни ты ей не мешал, ни она тебе. Так и с моим архивом получилось – надоело. Да и возраст не тот, чтобы бегать за следователями и выпрашивать у них материалы.

Архип Лукич достал папки:

– Ваш архив здорово мне помог, Натан Ефимович, я проделал много работы и… представьте себе, знаю теперь, кто убил Самойловых и Хижняка.

– Не может быть! – Несмотря на искреннее удивление, архивариус продолжал резать колбасу и сыр. – Признаюсь, странно это слышать. В советское время скрупулезно расследовали преступления, но у них ничего не получилось, как ни бились. Интересно, почему? Страшно интересно.

Архип Лукич долго и обстоятельно рассказывал, как заинтересовался не столько убийствами в прошлом, сколько людьми, жившими в то время, и самим временем. Так что сказать, будто он целенаправленно шел по стопам Фрола Самойлова и Огарева, нельзя, все получилось попутно, потому что во всех случаях фигурировали один пистолет, один почерк и, казалось, одна рука.

– Вы подумайте! – изредка вставлял Натан Ефимович, качая головой. Когда Щукин закончил свое повествование сегодняшним опросом Бубы, он вздохнул: – Трудно понять людей. Почему-то один, пройдя девятый круг ада, попадает в чистилище, душа его светлеет, сердце оттаивает, он перерождается в новое качество и прощает прошлое или хотя бы отставляет его в сторону. Другой, пройдя тот же путь, остается в аду, и вся его последующая жизнь соизмеряется с теми страданиями, которые выпали на его долю, он не способен провести черту между настоящим и прошлым, два эти понятия сливаются, отравляют существование, отсюда он пытается уничтожить прошлое. Меня в данной истории не факт вендетты потрясает, это не ново, встречается нередко, особенно в преступлениях на бытовой почве. И не потрясает то, что жертвы были напрасны, это тоже не новость, хотя и прискорбно. Вы подумайте: сколько вреда только от одного негодяя! Я имею в виду Якова Евсеевича. Его пагубная деятельность продолжилась и после смерти, он будто из преисподней протягивал руки к тем, кого не уничтожил при жизни, и добивал их. Вот кто из могилы мстил за собственное убожество и недалекость. Потрясающе! Это называется фатальностью и не объяснимо официальной наукой.

– М-да, не объяснимо… – пробормотал Щукин, сжимая стаканчик. – Но пистолет я не могу найти, а без него…

– Вы не думали, что в сегодняшнем случае присутствует третье лицо?

– Еще как думал. Я был уверен, что в Валентина стрелял Никита Огарев. Нет, Стаса я заподозрил раньше, но как-то не было уверенности, что это он, пока не вышел на Бубу. И тут выяснилась масса совпадений: Буба – друг семьи Стаса, он же и рассказал об Огареве, у Стаса конфликт с Валентином, в конце концов, Валентина не убили и даже не ранили, следовательно, почерк уже не тот, что в первых убийствах.

– Да, вы верно рассуждаете. А Огарева искали?

– Разумеется. По справке. Огаревы есть в городе, но не совпадают даты рождения.

– Поищите за чертой города, в близлежащих деревнях, – посоветовал Натан Ефимович. – Думаю, тот же Буба был не совсем соучастником, то есть он мог и не знать, зачем его посадили за руль.

– Вы считаете, все же Огарев стрелял? Почему же тогда не убил? Он поклялся убить всех потомков Фрола, а клятву исполнил… частично.

– Видите ли, Архип Лукич, чтобы ответить на ваши вопросы, надо знать наверняка. А у вас пробел есть, то есть вы сами не уверены, что Огарева нет в живых.

– Простите, видимо, вы прослушали, но Буба утверждал, что Огарева нет.

– Тем не менее он не сказал вам, как Огарев умер, что вообще с ним стало. Сейчас такая мощная компьютерная сеть… поищите. Должны же быть данные об Огареве, он где-то работал, где-то жил. Я понимаю, что работа кошмарная предстоит, но если вы тяготеете к справедливости, исключите Огарева. Тогда с полным основанием можете заявлять, что стрелял Стас. Впрочем, скорее всего, так и есть. Я лишь для очистки вашей совести предлагаю вам адский труд.

– Меня этот Буба, честно говоря, доконал. Из вредности не хочет говорить правду, а знает ее, голову на отсечение даю, знает!

– Тогда вы верно решили посадить ему на хвост оперативников. Он проколется.

Выпили, помолчали, закусывая. Архип Лукич приуныл, так как в глубине души надеялся, что архивариус даст дельный совет. Глядя на полки, он вновь поежился:

– Как вы живете среди паноптикума? Я бы не заснул.

– Да что вы! – изумился, как ребенок, Натан Ефимович. – Это всего лишь детали человека. Одно время я писал работу… не важно, закончить не удалось. Так вот, занятные пришлось наблюдать изменения в организмах. Когда читаешь о патологии, все равно нет полного представления, слово не передает того искажения, которое видишь своими глазами. Ну, сами посмотрите… – Натан Ефимович подскочил, прошелся вдоль полок, взял две банки, приблизился к Щукину. – Видите? Два мозга. Отгадайте: какой из них принадлежит нормальному человеку, а какой дебилу?

– Осторожно, не уроните, – забеспокоился Щукин.

– Я держу крепко. Так какой? Не угадаете, потому что внешней разницы нет, все извилины на месте у того и у другого. Разница внутри, и такая маленькая… А вот… – он живо вернул банки на место, – идите-ка сюда.

Щукин встал, нехотя приблизился. И зачем он завел этот разговор? Теперь любуйся всякой гадостью. Но надел на лицо заинтересованность из вежливости.

– Обратите внимание, – тронул пальцами банку с чем-то непонятным Натан Ефимович. – Это легкое заядлого курильщика. Если бы его не прирезали в пьяной драке, он умер бы от рака. Неприятное зрелище, верно?

– Курить бросаю, – сделал правильный вывод Щукин.

– Правильно! Знаете, к каждому моему экспонату прилагается история того человека, орган которого попал в коллекцию. В основном я изымал органы из трупов одиноких. То есть у тех людей, кто не имел родственников и хоронило их государство. Ну, как?

– Впечатляет.

– А вон, посмотрите, эмбрион. Тринадцатилетняя девочка повесилась, и не могли понять причину, пока не вскрыли. Беременная была, боялась сказать родителям и приняла, как она полагала, самое оптимальное решение. Я отвлекся, наша тема – изменения в результате неправильного образа жизни… Вот! Ну как же я чуть не пропустил. Вы и пить перестанете.

– Может, не надо, у нас еще полбутылки…

– Что вы, что вы! Это безумно интересно и поучительно. Вот печень нормального человека. Видите, какая она ровненькая, гладенькая? – Натан Ефимович надел очки, пробежал глазами надпись. – Эта печень принадлежала здоровой женщине, ее сбила машина. А вот… Нет, эту печень надо в руках подержать каждому алкоголику. – Он схватил банку. – Она принадлежала негодяю и мерзавцу, но по печени этого не определишь, хотя, я думаю, скоро наука будет распознавать характеры и наклонности по внутренним органам, от скверного характера органы тоже претерпевают изменения. – Он поднес к глазам банку, читая надпись. – Ага, ее я изъял из трупа в шахтерском городе. Ну, помните, в день, когда убили Хижняка, погиб еще один шахтер?

– Да, помню, – завороженно глядя на банку, проговорил Щукин, его внимание привлекла надпись. – Вы говорили, что в деле Хижняка есть информация об этом случае… я ее отложил…

– Представьте, Архип Лукич, его печень была изъедена алкоголем! Обратите внимание… ну, посмотрите! Какая это мерзость! Разве сравнить с печенью здоровой женщины? Ну как? Вы и пить теперь откажетесь? Что с вами?

Архип Лукич смотрел на надпись. Нет, показалось. Он взял банку с заспиртованной и уродливой печенью…

– Я так и знал, что на вас произведет впечатление вид распада под воздействием неимоверного количества и некачественного алкоголя. Пойдемте выпьем?

Щукин читал надпись: год, место, фамилию, инициалы, под ними мелким шрифтом обстоятельства смерти… Мотнул головой, чтобы привести мозги в порядок, снова перечитал надпись… И ничего не понимал. Нет, нет, дело не в непонимании, а в догадках, предположениях, которые вихрем носились сейчас в голове Щукина, но казались невозможными и в то же время многое объясняли. Это фантастика… одновременно не верилось. Вот тебе и случай подоспел, как раз вовремя!

– Я уже налил, – позвал его Натан Ефимович со своего места у стола. – Идите же…

Архип Лукич вернулся на место, перешагивая горы бумаг… сел… механически взял стаканчик… так же механически выпил… Еще немного подумал и схватил одну из папок, которые поспешил вернуть архивариусу. Он лихорадочно переворачивал листы, бубня:

– Где же… я видел… где-то был…

– Что вы ищете? – озадачился странным поведением Щукина архивариус.

– Акт вскрытия… он был здесь… Вернее, их два… Не помню, куда я сунул…

– В другое место сунули? – осведомился Натан Ефимович.

– Нет, конечно… В папку и положил. Кажется.

– Значит, там и есть. Дайте-ка сюда, а то вы излишне нервничаете. – Архивариус взял папку, опустил со лба очки на нос, открыл. – Друг мой, вот же он. В самом начале.

Архип Лукич повел себя неучтиво, потому что тут же выхватил листы.

– Так, это один. А второй… Я еще подумал, что два акта вскрытия одного и того же трупа читать необязательно… а потом в конце увидел заключение… что смерть наступила в результате несчастного случая… но мне в голову не пришло…

– Он подколот к акту Хижняка. Сзади. Я всегда так делал, когда попадались два трупа в один день, чтобы не потерять. А что там?

Архип Лукич прочитал второй акт и поднял сияющие глаза на архивариуса:

– Я подержу еще немного ваши папки.

35

Он думал всю ночь. Черт возьми, после обещания не курить курил, как паровоз. Курил, пил кофе, ходил по комнате или стоял на балконе, вслушиваясь в безмолвие ночи. Он взвешивал, боясь допустить еще одну ошибку, потом снова и снова сопоставлял факты и приходил к выводу, что его подозрения невероятны, но тем не менее верны. Огромное возбуждение, которое охватило Архипа Лукича, не сравнить было ни с чем. Давненько он так не ликовал! В то же время он уговаривал себя не торопиться, а отсортировать доказательства, чтобы завтра… нет, уже сегодня… не дать маху. Да, действовать надо обдуманно, главное – не давать возможности опомниться.

Но встал вопрос, как поступить в данном случае, ведь все, кто попал в водоворот этого дела, имеют право знать правду. Это было бы правильно. Но с другой стороны… он жалел тех же людей, ставших нечаянными участниками недоразумения. Именно недоразумения, потому что изначально все началось с вины в общем-то невиновного человека, попавшего в безвыходные обстоятельства. Нет, не надо киношных разоблачений.

Задремал Архип Лукич под утро, но уже с принятым решением.

А утром вызвал Вадика и Гену, первому приказал срочно выспаться, отменив слежку за Софроном Леонидовичем, второму – оповестить нескольких человек, чтобы явились к шести часам к нему в кабинет. К этому времени в прокуратуре наступает относительный покой.

Первой пришла Регина Аркадьевна:

– Извините, а по какому вопросу вы меня вызвали?

– Да все по тому же, – сказал Архип Лукич, раскладывая на столе бумаги и папки. – Садитесь, Регина Аркадьевна, к окну. Вам здесь будет удобно.

Следующим прибыл Стас в сопровождении Вадика и Гены. Архип Лукич поглядывал на часы, ведь опаздывали еще двое. Софрон Леонидович и Трофим Карпович Тригуб опоздали на полчаса, но все же пришли.

– Я рад, что все откликнулись на мое приглашение.

– Приглашение? – приподнял плечи Софрон Леонидович. – Я думал, когда приглашают в прокуратуру, это равносильно приказу.

– Не будем спорить, пусть каждый считает так, как ему нравится, – нашел вариант Щукин. – Я пригласил вас, потому что хочу поставить все точки над «i». Итак, немного напомню. В вашего зятя, Трофим Карпович, стреляли пятнадцатого мая в его же гараже. Стреляли и не попали, а выпущено было семь пуль из пистолета «вальтер» образца тридцать восьмого года. Это были единственные улики, и адреса стрелка на них, естественно, не было. Непонятна была цель преступника: почему он, стреляя убойными пулями, не попал с двух шагов? Зачем вообще тогда стрелять? Естественно, возникла версия, что некто хотел припугнуть Валентина. Но, как выяснилось, у Валентина не было явных врагов, которые могли бы таким странным образом его припугнуть. Серьезный конфликт был один-единственный – со Станиславом, так он попал в подозреваемые. Прямых доказательств у нас не было…

– У вас их нет и сейчас, – бросил Стас.

Архип Лукич пропустил реплику.

– Но вот что интересно. Мне в руки попали три папки, они у меня на столе. Наш эксперт работает давно, фамилия Валентина у него связалась с преступлениями, которые были совершены очень давно. Он и принес мне эти папки. Что же выяснилось? В пятьдесят пятом году в шахтерском городе застрелили некоего Хижняка, начальника участка. Семь пуль нашли в теле Хижняка. Затем в шестьдесят первом застрелили Самойлова Фрола, а в семьдесят пятом – его сына Георгия. Обоих убили семью пулями и из того же пистолета «вальтер». Убийства остались нераскрытыми, но были совершены одной рукой, почерк-то один. А как быть тогда с Валентином, в которого стреляли и не попали? Почерк разнился именно тем, что Валентина не убили, но в него все же стреляли.

Архип Лукич провел глазами по лицам присутствующих – они были непроницаемы, тем не менее напряжены.

– Эта маленькая разница меня и смутила, – продолжил Архип Лукич. – Вы же понимаете, между убийством Хижняка и покушением на Валентина прошло почти пятьдесят лет. Кому придет в голову, что стрелял один и тот же человек? Но поскольку в трех случаях из четырех фигурирует фамилия Самойлов – и не просто фамилия, это члены одной и той же семьи, – я стал интересоваться первым Самойловым, полагая, что в основе его убийства и убийства Георгия лежит чья-то месть. То есть я думал, что некто, узнав историю Самойловых, решил спрятаться за ней, стреляя в Валентина.

– И этим некто стал я? – вставил Стас.

– До вчерашнего дня я так и думал, – сказал Архип Лукич. – Плутая между тремя убийствами в прошлом, мы натыкались на тупики, бросали копаться в делах давно минувших дней… Но! Дело Валентина не ограничилось стрельбой. Однажды ночью он и Муза заметили человека, который стоял возле ограды их дома и смотрел на окно их спальни. Это напугало обоих, а нас дополнительно подогрело. Потом на Валентина был совершен наезд – некто преследовал его в автомобиле, даже таранил. Понять причину преследований нам не удавалось, ведь зацепок практически не было. Пришлось копаться в прошлом дальше, чтобы выйти на того, кто воспользовался историей Самойловых. Поначалу я отложил дело Хижняка, потом пришлось к нему вернуться по причине очередного тупика. И вдруг в списке опрошенных по его делу свидетелей я натыкаюсь на интересную фамилию – Никита Георгиевич Огарев. Что это значило? Братья Огаревы бесследно пропали в начале войны, о них ничего не было известно. Я задумался: однофамилец это или тот Огарев, отца которого расстреляли в тридцать девятом, а мать отравилась в результате интриг против нее и Самойлова? Мы поехали в шахтерский город, рылись в архивах. И напали на след братьев Огаревых, потом вышли на друга Огаревых со времен детского дома. И когда он рассказал о детях полковника, стало ясно, кто убил Хижняка. Потому что у Никиты был пистолет, подаренный немкой в Германии. На вас, Софрон Леонидович, я вышел случайно, даже не знаю, как это получилось. Мы трясли Стаса, у него же я и спросил: кто такой Буба? И вдруг выясняется, что Буба – это вы.

– Черт дернул меня за язык, – буркнул Стас.

– Вот именно, – усмехнулся Щукин. – Но как раз это и подтвердило ваше участие в заговоре против Валентина. Двое бомжей видели Софрона Леонидовича и Шляпу, как мы окрестили стрелка, опознали его, но не опознали Станислава. Тем не менее все сходилось на Станиславе, и мы его задержали. И тут начались проблемы: мы не нашли пистолета, не нашли одежды, в которой был стрелок. А одет он был в шляпу и в длинный темный плащ, у него бомжи видели пистолет. Теперь я попрошу вас, Регина Аркадьевна, повторить рассказ о Фроле Самойлове.

– Почему я должна рассказывать каким-то типам? – выпустила она иголки.

– Потому что Никита Георгиевич Огарев должен услышать правду о нем, а правду знаете только вы.

Архип Лукич встал, направился к двери, но остановился, взявшись за ручку, оглянулся. Регина Аркадьевна беспокойно переводила непонимающие глаза со Щукина на незнакомых мужчин, затем опять на Щукина.

– Да, он здесь, – сказал Архип Лукич.

Кажется, Регина Аркадьевна догадалась, в чем дело. Она нервозно зашарила в сумке, достала пачку сигарет, однако не закурила, а вопросительно уставилась на Бубу и Трофима Карповича. Щукин напомнил ей:

– В тридцать девятом все было не так просто. Я бы хотел, чтоб Никита Георгиевич знал об этом. Оставляю вас на некоторое время… Ребята, идемте.

За дверьми Вадик сказал:

– Я постою, покараулю, а то вдруг сбегут…

– Вряд ли, – произнес Щукин. – Ну, если так жаждешь, карауль. А мы с Геной покурим в отведенном для этого месте. Честно скажу, второй раз слушать эту историю у меня нет желания.

Щукин и Гена выкурили по три сигареты, а говорили на отвлеченные темы. Дело-то, считай, завершено, остались незначительные детали. Настроение у обоих было приподнятое, Гена даже шутил, что для него нетипично, и шутил остроумно. Вернулись они в кабинет, когда Регина Аркадьевна рассказывала последний эпизод – как Фрол расправился с Яковом Евсеевичем. Дождавшись последней фразы, Архип Лукич сказал:

– Первая точка поставлена, поэтому Регина Аркадьевна и Станислав могут быть свободны. – Оба не шевельнулись. – Регина Аркадьевна, я обещаю заехать к вам и рассказать все, что вас интересует.

Она доковыляла до двери, обернулась:

– Надеюсь, Валентину ничего не угрожает?

– Нет, – заверил ее Щукин. Она попрощалась и вышла. – А вы, Стас?

– Я побуду тут, – буркнул тот. – Мне до сих пор непонятно, о чем сейчас велась речь, а вы задерживаете здесь двух близких мне людей. Я беспокоюсь за них, поэтому остаюсь.

– Ну, как хотите, – не стал выгонять его Щукин. – Но предупреждаю: вам, Станислав, будет неприятно. У меня есть несколько вопросов к вам, Никита Георгиевич.

– Как вы догадались? – спросил Тригуб-старший.

– Это произошло вчера, – сказал Щукин, взяв папку. – Вот дело Хижняка. В пятьдесят пятом в тот же день, когда был убит Хижняк, погиб еще один человек, упав в выработанную шахту. Его с трудом опознали, так как родственников он не имел, а тело было изуродовано. Тем не менее опознали. И никто бы о нем сегодня не вспомнил, если бы наш эксперт не законсервировал его печень и не подписал бы: Тригуб Т. К. А в деле лежит подробная расшифровка инициалов: Тригуб Трофим Карпович. Наш эксперт вместе с актом вскрытия Хижняка положил в эту папку акт вскрытия Тригуба. Я сначала и читать не стал, оказалось, зря… но, наверное, всему свое время.

– Папа, о чем он говорит? – потрясенно выговорил Стас.

– О том, что настоящее имя вашего отца Огарев Никита Георгиевич, – пояснил Щукин. – А жил он под псевдонимом. Вы убили Тригуба? – Огарев молчал. – Вы напоили его до бесчувствия, затем столкнули в шахту, так?

– Если бы вы знали, какая это была скотина! – выкрикнул Буба. – Стукач, первый стукач Хижняка. Из-за него нормы увеличивали, когда мы работали вместо заболевшего товарища. В шахту Хижняк заставлял спускаться и больных. А сколько людей загубил? Мы с ним рассчитались за всех. Стукачей всегда мочили безжалостно, чтобы вы знали.

– Означает ли это, что вы, Софрон Леонидович, принимали участие в преступлении? – спросил Щукин.

– Означает, означает, – закивал тот.

– Вы гордитесь? – обалдел Щукин.

– Горжусь, да! – выпалил тот. – Кто-то должен очищать мир от мрази.

– У меня другая точка зрения на этот счет, – вздохнул Щукин. – Значит, вы, Никита Георгиевич, готовясь убить Хижняка, заодно прикончили пьяницу Тригуба, чтобы скрыться под его именем. В те времена паспорт подделать не составляло труда, вы боялись, что следственные органы выйдут на вас, поэтому уехали под своим именем, а на Север приехали уже под чужим. Но на вас не вышли. Именно фамилия Тригуб дала возможность вам, Никита Георгиевич, остаться в тени после убийства Фрола. Даже если бы Василиса выдала вас, стали бы искать Огарева? А его уже как бы не существовало несколько лет, пусть ей вы и представились именно Огаревым. Скажите, в пистолете «вальтер» помещается восемь патронов, почему вы стреляли во всех случаях по семь раз?

– Одну пулю я оставлял для себя. На тот случай, если меня схватят.

– Понятно, – проговорил Щукин, изучая подавленного Огарева. – Вернемся к Валентину. Вы не сразу узнали в нем внука Фрола?

– Недавно узнал, – тяжело выговорил Огарев. – Когда Муза решила выйти замуж… меня сначала кольнула фамилия. Буба убеждал, что таких совпадений не бывает, открыл телефонную книгу, а там Самойловых… не пересчитать. Я успокоился. И в Дарье Ильиничне я не признал ту самую Дашу, которая была мне и Денису нянькой. Она меня тоже не узнала.

– Кстати, ваше ухо положило вчера конец моим сомнениям. Оно у вас изуродовано, а Дарья Ильинична рассказывала, как это произошло. И все-таки вы узнали, что Валентин внук Фрола…

– После женитьбы Валентина на моей дочери прошло несколько лет, появилась внучка Ирочка… Все шло нормально, я не подозревал, что моя дочь замужем за человеком, дед которого расстрелял моего отца. Это случилось под Новый год, мы с женой заехали поздравить Дарью, она ведь редко выходит, да и мы ее навещали раз в год. Пили чай. Дарья стала показывать альбомы с фотографиями.

– Ясно. И когда вы убедились, что Валентин внук Фрола…

– Я потерял покой, – ответил Огарев. – Я ненавидел его за то, что он влез в мой дом, забрал дочь… Почему так случилось? Почему именно моя дочь вышла замуж за него? С тех пор мне снились отец, мать и Денис каждую ночь. Снились, какими запомнил их – молодыми, красивыми. А я уже старше отца почти вдвое… Они напоминали мне о клятве… Я должен был в него выстрелить.

– Ну а почему не убили?

– Не смог, – с вызовом ответил Огарев. – Просто не смог. Он муж моей дочери, отец Ирочки. Они любят его. Я стрелял мимо, и с каждым выстрелом ненависть отпускала меня. Думал, никто не догадается… на этом дело и закончится.

– Но почему вы дальше преследовали Валентина?

– Хотел, чтобы он уехал. Бросил Музу и уехал. Мне тяжело было его видеть, знать, что в человеке, который спит с моей дочерью, течет кровь Фрола. Вам не понять…

Щукин задумался. Он действительно не понимал этого человека, вернее, понимал частично. Но, глядя на сломленного Огарева, проникся незнакомым чувством. Перед ним сидит убийца, на счету которого четыре жизни. Возможно, он, очищая мир от мрази, и еще кого-то отправил к праотцам. Почему же нет внутри Архипа Лукича обычного отвращения, которое появляется у него всегда, когда перед ним сидит разоблаченный преступник? И нет торжества в связи с этим? И задавал себе вопрос Архип Лукич: что же испытал Огарев, слушая Регину Аркадьевну? Разочарование? Раскаяние? Ужас, что явился продолжателем дела Якова Евсеевича? Наверняка нечто подобное испытал, и ему сейчас не позавидуешь.

– Папа, что ты скажешь маме? – послышался в гробовой тишине тихий голос Стаса. – А Музе? Ты убьешь их. И Валентин теперь бросит Музу, как ты хотел. Я бы так и сделал. Ну что ты молчишь? Уж лучше мне сесть в тюрьму, за покушение много не дадут…

Щукин опустил голову, ибо заметил в глазах разом постаревшего Огарева слезы. Это не то зрелище, на которое следует смотреть. М-да, ошибки… Будет искалечено еще три судьбы как минимум – Музы, Валентина и их дочери. Как им жить вместе после всего? Возможно, они попробуют забыть… но не забудут и в результате все равно расстанутся. Архип Лукич ставил себя на место Валентина – простил бы он? Вряд ли. А как воспримет жена Тригуба, когда все узнает?

– Ничего не скажет, – вырвался у Щукина ответ на собственный мысленный вопрос.

Собственно, это и есть оптимальное решение. Неправильное, потому что за преступлением должно следовать наказание. Но кому от этого будет хорошо? Обществу? Смешно. Вон сколько гуляет бандитов по призванию, в том числе и высокопоставленных бандитов, их не торопятся посадить. Так кому будет легче?

Архип Лукич подписывал пропуска, не поднимая глаз на компанию, а чувствуя их вопросительные взгляды. Отдавая бланки, сказал:

– Завтра кто-нибудь привезите мне пистолет. До свидания.

– Я привезу, – твердо пообещал Стас.

В полнейшем смятении Огарев, Буба и Стас ушли. Наступила очередная пауза, уже не имеющая значения. И длилась долго. Щукин не смотрел на ребят, своих помощников, собирал со стола папки, бумаги…

– Архип Лукич, – робко вымолвил Вадик, – вы, простите, не сошли с ума?

– Кажется, я в здравом рассудке, – ответил Щукин.

– Зачем вы его отпустили? Представляете, что будет, если узнают?

– Вы же не расскажете? Да и что будет? Выгонят? Пойду в вагоновожатые, а по выходным по-прежнему буду удить рыбу.

– Вам жалко Огарева?! – не унимался Вадик.

– Не его, – отмахнулся Щукин. – Хотя Огарева стоит пожалеть: к аду прошлого прибавился ад настоящего. Ну, сам подумай, по паспорту ему семьдесят, на самом деле семьдесят четыре. Он раздавлен, сломлен, и произошло это в конце жизни, когда он был уверен, что исполнил так называемый долг. Скандал возник бы огромный – я имею в виду его семью, – последствия были бы жуткие. Семью-то мне и жалко. Кто знает, может, тот же Валентин озлобится, возьмет на вооружение идею стариков-разбойников и примется «очищать мир от мрази»? А начнет со Стаса. И вообще все бессмысленно. Прошлые убийства уже не зачтутся за давностью лет. Да и кому они нужны, чтобы копаться в них? Остается покушение. За него, действительно, много не дадут, скорее всего, условно. Это не мера, ничего она не изменит, кроме как окончательно раздавит старика. Деду и так досталось, за чужую подлость в прошлом он расплачивается всю жизнь. Я, возможно, не прав и завтра пожалею, но… Какая нелепая ситуация: все знают, кто заказал Листа, так? Вот от кого следует избавить общество и кого посадить, только его не посадят. А тут какой-то старик со своими заблуждениями, искалеченной судьбой, перевернутым сознанием… Так ли уж принципиально посадить его на скамью подсудимых и добить?

– Архип Лукич, я вот что думаю, – с обычной своей сверхсерьезностью сказал Гена. – Как бы придумать, откуда пришел к нам «вальтер»?

– Это уже более интересная тема, – улыбнулся Щукин.

– Запросто, – встрепенулся Вадик. – Бомжи видели двух мужчин. Как выяснилось, стреляли по Валентину тоже бомжи. Эти вторые бомжи нашли пистолет, решили попробовать в деле, а тут Валентин заезжает в гараж. Они постреляли и убежали…

– Думаешь, убедительно? – поморщился Гена. – Неубедительно. Черт, и дело не прекратишь никак. Состав есть, событие преступления есть…

– Тогда придумай ты что-нибудь покруче, – психанул Вадик.

– А если так… – явилась мысль Гене, как он сразу подумал, гениальная. – Висяком больше, висяком меньше, какая разница? Никто ничего не видел, бомжи – это не свидетели, где их будет искать суд? К тому же мы делали все, чтобы их сохранить до суда, но милиция выгоняла бомжей, по этому поводу уже анекдоты сочинили. У всех фигурантов этого дела – алиби, причем железное. Пистолет… – задумался он. – Утопим его в реке, и все.

– Есть еще вариант! – воскликнул Вадик. – В ходе очередного рейда мы обнаружим пистолет в каком-нибудь заброшенном сарае, сдадим на хранение. Таким образом, никаких доказательств, никаких улик не будет. Дело будет приостановлено в связи с отсутствием лица, подлежащего привлечению в качестве обвиняемого.

– Да, неплохо, – согласился Щукин. – Одно «но». Я по шапке получу.

– Вам не привыкать, – высказался Вадик. – За лишний висяк не уволят.

– И то верно, – согласился Щукин. – Ладно, поживем – увидим, как быть.

Вечер. Звуки скрипки были единственными в вечерней тишине, иногда им вторил вой соседской собаки. Муза стояла на деревянной лестнице, приставленной к вишне, Валентин на всякий случай придерживал лестницу, чтобы жена не свалилась с нее.

– Все, совсем темно, ничего не вижу, – спускаясь, пробормотала Муза. – Сколько нарвала, столько пусть и будет.

– Никто не любит собирать урожай, – сказал Валентин.

– На что ты намекаешь? – задержалась Муза, глядя на него сверху.

– На то, что сейчас сумерки, а не темнота.

– Ну, лезь тогда сам, раз такой умный. Я посмотрю, сколько ты нарвешь в сумерках. Все сливается: и листья, и ягоды. Лезь, лезь…

Валентин вскарабкался по лестнице, дабы настоять на своем, и принялся рвать вишни, не признаваясь, что Муза была права – темновато уже для сбора урожая.

– Терпеть не могу скрипку вместе с игрой Софрона Леонидовича, – бухтела Муза.

– Зануда, – отозвался Валентин сверху. – Да пусть себе играет.

Из дома вышел отец:

– Мама прислала за вами. Ужинать зовет.

– Сейчас идем, только некоторые умники пусть нарвут этих чертовых вишен, – проворчала Муза. – Интересно, кому они понадобились?

– Маме. Пирог украсить, – ответил отец.

– Да где же вы? – раздался голос мамы с веранды. – Трофим! Валентин! Муза! Все уже за столом.

Валентин спрыгнул с лестницы, признался:

– Ты была права, сливаются.

– Я всегда права, – торжествовала Муза и убежала первая.

Трофим Карпович задержал зятя, но молчал, глядя ему в глаза.

– Вы что-то хотели сказать? – спросил Валентин.

– Прости…

– За что? – удивился Валентин.

– Иди, я сейчас, – не ответил Трофим Карпович.

Пожимая плечами, Валентин вбежал в дом, а Трофим Карпович остался стоять посередине сада, выращенного собственными руками. Последнее время он не уделял саду должного внимания… И никому не уделял… Последнее время он только думал, думал в одиночестве… Никита Огарев поднял глаза на сумеречное небо, где в беспорядке зажигались звезды, словно ждал, что оттуда чей-то голос успокоит, утешит и простит его…

Content

Лариса Соболева
Гербарий из преступлений

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35