Елифёрова Мария

Страшная Эдда

А бог знает, что мы в него не верим?

(Маленькая девочка – своей няне).

Светлой памяти моей одноклассницы Юли Н. (1981 – 2003),

о которой я не раз вспоминала, когда писала эту книгу.

Часть 1. ПРИ СВЕТЕ МЕСЯЦА

And I shall know him when we meet,

And we shall seat at endless feast.

A. Tennyson, In Memoriam A. H. H.1

– Отбивался, как лев, – сказал голос позади Хёгни. Лица говорившего Хёгни не видел – тот крепко держал его за заплетённые в косы волосы, не давая ему повернуть голову.

– А что это такое – лев? – спросил рыжебородый верзила напротив, трогая пальцем лезвие ножа.

– Не знаю. Ромейцы так говорят.

– Думал в бою погибнуть. Ха! – сказал рыжий и ухватил за подбородок Хёгни. Он резко мотнул головой, пытаясь вырваться, но сзади держали его волосы мёртвой хваткой. Если бы не связанные руки, он бы показал обоим… Сейчас-то их было двое, он бы справился. Но что он мог поделать, когда на него набросились сразу шестеро?

– Трусы! – задыхаясь, проговорил Хёгни. – Шестеро на одного!

– Смотри-ка, выступает, – удивился рыжий и как бы нехотя двинул его по зубам. Тот, за спиной, сказал недовольно:

– Чего тянешь? Давай.

Хёгни выплюнул кровь под ноги рыжему.

– И что вам со мной велели сделать? – спросил он, всей душой надеясь, что ничего постыдного вроде скармливания собакам – или ещё чего похуже – ему не предстоит.

– Что надо, – оборвал рыжий и, оттянув на Хёгни потрёпанную кожаную безрукавку, взмахом ножа располосовал её и содрал с него. Это почему-то приободрило Хёгни. Раздетый до пояса, он ощутил надежду на достойный исход. И он не ошибся. Нож рыжего глубоко вошёл в его грудь.

Боль прожгла Хёгни насквозь, что-то горячее потекло по животу – должно быть, кровь. В глазах у него помутилось, но он никогда в жизни не терял сознания. Усилием преодолев дурноту, он удержался на ногах. Почему он не умирает? И тут Хёгни сообразил, что нож воткнули не в сердце, а рядом.

Боль страха не вызывала; испугал его хруст его собственного мяса, когда лезвие ножа стало поворачиваться у него в груди. Вдруг он понял, что с ним делают. Тем лучше, подумал он. Из последних сил удерживаясь, чтобы не упасть, он поднял голову, глядя на рыжего, и рассмеялся ему в лицо.

Смех оборвался, захлебнувшись хриплым бульканьем. Изо рта Хёгни хлынула кровь, окрасив светлые усы, и его обмякшее тело рухнуло на землю. Нож отлетел в сторону.

– Подержал бы хоть, – недовольно бросил рыжий, нагнувшись за ножом. Вся одежда на нём промокла от крови. Второй только засопел в ответ. У него было плоское безразличное лицо гунна с выбритым лбом без бровей. Он следил за тем, как его спутник запускает пальцы в развороченную грудь Хёгни. Помогая себе ножом, тот выдрал скользкий тёмно-красный ком и с довольным видом распрямился.

– Неслабый трофей, – ухмыльнулся он, держа в руках сердце, кровь с которого капала ему на штаны. – Атли не дурак. Вот это был боец!

Он поднёс сердце ко рту и лизнул. Гунн метнул на него возмущённый взгляд.

– Только попробуй съесть! Ты забыл? Мы должны отнести это Атли.

– Ладно, ладно, это я так, – рыжий опустил руку, – вечно ты бесишься. Пойдём.

Он запихнул мокрое сердце в сумку у пояса и вытер руки разрезанной безрукавкой Хёгни.

– Постой, а если он нам не поверит? Скажет, подмена…

– Ну, за доказательствами дело не станет, – гунн подошёл к разметавшемуся в луже крови телу. Приподняв за косу мёртвую голову Хёгни с закатившимися белыми глазами и липкой кровавой коркой на усах, он вынул из-за пояса нож и отсёк ему ухо с золотой серьгой.

– Пошли, – решительно сказал он. Рыжий всё ещё медлил; бросив взгляд на раскромсанный полуголый труп – всё-таки это был его соплеменник и храбрый воин – он спросил:

– А его куда?

– Оставь тут, – отмахнулся гунн, – кому надо, подберут и сожгут.

Один был настолько не в духе после злосчастного происшествия с Сигурдом, что ушёл спать в гридницу среди дружинников. Он решительно отверг их услуги в качестве подушки и растянулся на полу, не разуваясь. Проснулся он оттого, что его мягко, но настойчиво тормошил Этельберт Брусника, медноволосый громила с веснушками на лице.

– Просыпайся, конунг! – тревожно прошептал дружинник. – Там что-то стряслось… то есть всё трясётся… В общем, пришёл Хеймдалль, и ты ему нужен.

– Брысь, – буркнул невыспавшийся бог и попытался пнуть Этельберта в ляжку. – Зубы пересчитаю… Как – Хеймдалль?

Один подскочил и сел, сбросив укрывавший его плащ. Вокруг явно творилось что-то не то. Сумрачный золотистый воздух дрожал и плыл перед глазами, из-за стен Вальгаллы доносился непонятный гул и грохот.

– Хватит спать, – сказал Хеймдалль, подступив к нему. Молодой бог застёгивал на ходу пряжку пояса. Он был заспан, льняные волосы сбились колтуном. – Мне нужен твой совет!

– Что там такое? – изумился Один, прислушиваясь к шуму снаружи. Казалось, весь Асгард трясла лихорадка.

– Старуха Хель припёрлась! Стучала, стучала, я ей не открывал, так она ногами ломиться стала.

– О норны! – Один провёл рукой по неумытому лицу, размазывая пот. – Что ей надо?

– Тебя спрашивает. Какие-то у неё там возникли затруднения.

– Тролли бы её задрали, – тоскливо сказал великий бог, вставая и подбирая плащ. Фибула никак не защёлкивалась, выскальзывая из непослушных пальцев. Кое-как закрепив на плече плащ, Один поспешил прочь из Вальгаллы, к границе миров.

Надо признаться, он несколько струхнул, очутившись нос к носу с гостьей. Даже среди богов Один не отличался высоким ростом, а Хель его макушка приходилась где-то на уровне колена. Нервно поигрывая копьём – хотя это была далеко не первая его встреча со старухой – Один сквозь зубы поинтересовался, по какому поводу она его хочет видеть.

– А по такому! – Хель шваркнула к его ногам мешок, который до тех пор держала на весу. – Забирай свою скандалистку, сладу с ней нет! Всё у меня на уши поставила!

– Эй, потише швыряйся, старая выдра! – взвизгнули в мешке. Голос показался знакомым Одину. Нагнувшись, великий ас развязал мешок.

– Брюн! – ахнул он.

Помятая Брюнхильд лежала, опираясь на локти, и угрюмо смотрела на него. Один скривился, когда мешок упал с неё – в мире Хель совершенно не заботились о качестве вместилища для душ. «То ли дело в Асгарде», – подумал Один. Брезгливо толкнув ногой то, что заменяло Брюн телесную оболочку, он поднял глаза к Хель.

– Какого тролля ты её припёрла? С чего ты взяла, что я заберу её назад?

– Заберёшь как миленький! – свирепо заявила старуха. – Пока я с тобой по-хорошему, а то гляди…

Ручьи пота заструились по лбу и груди Одина. Покусав губу, он оправил на себе плащ и, изо всех сил изображая великодушие, наклонился к Брюн.

– Ну что, Брюн, хочешь в Асгард?

– Как скажешь, конунг, – с плохо скрытым презрением прохрипела Брюн. В этом презрении было что-то располагающее. Как ни странно, поняв, что от Брюн ему не отделаться, Один ощутил долю уважения к её упрямству. Но забирать её в Асгард? С другой стороны, дружина стала задавать слишком много вопросов, куда делась их любимица… К счастью, сообразительность ему не изменила.

– Вот что, – сказал он и принял решительный вид, оперевшись на копьё. – Я охотно возьму девчонку назад, если ты отдашь мне Сигурда.

– Ага, сейчас! – возмутилась Хель. – А больше тебе ничего не надо? Сигурда закололи в постели ударом в спину, он мой по всем законам!

– Его подвигов хватит на десяток балбесов, которые пьют у меня в Вальгалле только потому, что вовремя подставились под меч! И вообще, все помеченные остриём оружия – мои, забыла?

– Это ещё кто из нас забывчив – незачем сочинять такие правила, что и сам запутался, друг сердечный.

– Горный тролль тебе друг! Мало тебе было Бальдра?

– Успокойся, Бальдра я обещала выпустить, – усмехнулась Хель. Один стиснул зубы.

– Да, когда меня в живых не будет! Вот что: или не рассчитывай, что я выполню твоё нахальное требование, или отдавай Сигурда.

Старуха пристально уставилась на великого аса сверху вниз. Её губа ехидно отползла вверх, открыв жёлтый зуб.

– Ведь он твой сынок, так?

Один не счёл нужным отвечать и промолчал.

– Вышла неожиданность с высокой тощей беляночкой? У тебя-то, Один, волосы были каштановые, пока не поседели, мне ли не помнить…

– Не твоё дело, – злобно ответил бог, держа копьё в опасной близости от её щиколотки. – Ну что, отдаёшь?

– Пёс с тобой, – сплюнула Хель, – забирай. Только чтобы этой… этой выхухоли я больше не видела!

– Значит, так, – властно заговорил Один. – Немедленно доставляешь мне Сигурда. И распакованным – мне эта грязь в Асгарде не нужна.

Он с отвращением взглянул на тело Брюн, которое и телом-то назвать было сложно.

– Ладушки, – согласилась Хель, почёсывая голову. – Ты мне ворона, что ли, одолжи…

Через мгновение – а может, и больше, кто знает, как отсчитывать время в зазоре между миров, – ворон уронил в ладонь Одину тяжёлую золотую трубочку, внутри и снаружи покрытую рунами.

– Он весь тут? – подозрительно спросил Один, разглядывая руны. – Ошибки никакой?

– Как можно! – фыркнула Хель и, пока бог, чего доброго, не вздумал расторгнуть сделку, с грохотом провалилась в щель между мирами.

Убедившись, что она исчезла, Один сунул золотую трубочку под плащ и крепко прижал её к телу. Очертания рун вдавились в пальцы и в голую грудь. Он читал их не глядя. Да, он получил то, что требовал.

Всё ещё пряча под плащом нагретую от его груди трубочку, он свистнул. Раз, другой, третий. Две валькирии выскользнули из ворот Асгарда.

– Тащите её, – велел он, указав на обессилевшую Брюн. – Придётся привести её в порядок, не пускать же её в Асгард в таком виде.

Третья валькирия, маленькая и пухлая, подлетела чуть позже. Сложив крылья, она почтительно кивнула Одину.

– Я здесь, ас.

– Вот что, Труди, – тепло сказал Один, приобняв её за плечо и понизив голос. Ему пришла на ум некая мысль, которую он намеревался осуществить. – Слетай-ка в Мидгард и кое-кого там прихвати, пока костлявая не опомнилась.

– Кого? – деловито поинтересовалась валькирия. Приятно трепеща от перспективы обставить мошенницу Хель, Один наклонился к её уху и шепнул имя.

– Сбондить, значит? – возбуждённо переспросила Труди. – Будет сделано, ас, без сомнений.

Хёгни очнулся от того, что ему было не так плохо, как он ожидал. По-другому сказать было нельзя. Он ещё не знал, умирает он или уже умер – он только подивился тому, что пришёл в сознание после всего, что с ним сделали. Или они не довершили свою работу? Он лежал обнажённый на широком ложе из тёплого, чуть шероховатого камня, на ощупь похожего на парусину. Единственное, что ему досаждало, это жгучая боль в груди, с левой стороны. Если он был ранен, то, по-видимому, не стоило подниматься – повязки на ране не было – но глаза он всё-таки разлепил.

Он увидел приглушённое золотистое сияние, похожее на летний закатный сумрак. Над ним стояла рослая девушка в белой полотняной рубахе без рукавов, подпоясанной простым ремнём. Отставив в сторону какой-то кувшин, девушка улыбнулась Хёгни.

– Проснулся? Ничего, бывает и хуже.

– Догадываюсь, – с трудом шевеля пересохшими губами, выговорил Хёгни. – Я ранен?

– Успокойся, – засмеялась девушка, – будь ты ранен, ты бы здесь не был. Ты убит.

Внутренне Хёгни был готов к этому, он, как и любой его соплеменник, ожидал этого и даже, случалось, видел во сне. Но всё-таки это известие вызвало у него потрясение.

– Так я в Асгарде? – изумлённо спросил он. Девушка кивнула.

– А ты кто?

– Хильда, – ответила она и протянула ему небольшой ковшик. – На, попей. Тебе нужно восстанавливать силы.

Хёгни хотел приподняться, но Хильда остановила его.

– Не надо. Тебе ни к чему пока видеть себя. Лучше я подержу тебе голову.

С помощью Хильды он отпил несколько глотков и не понял, что же это такое. По вкусу напиток походил на молоко, но обладал всеми свойствами крепкого мёда. И не только ими. Глотнув из ковша, Хёгни ощутил тепло, которое прошло сквозь всё его тело до кончиков пальцев. Боль в груди унялась; дышать стало легче. Хёгни вопросительно скосил глаза на Хильду.

– А, это? Молоко козы Хейдрунн, – пояснила Хильда, – ты здесь его будешь пить, сколько захочешь. Теперь полежи спокойно, не двигайся.

Девушка куда-то отошла. Хёгни повернул голову вправо и увидел, что она вынимает что-то из кузнечного горна. Удивительно было, что жар не шёл от горна, и вместо красного цвета он светился всё тем же смутно-золотистым. Стоя у наковальни с молотком и кузнечными клещами, Хильда что-то ковала, напевая себе под нос. Работа отняла у неё не так много времени. Сняв с наковальни что-то округлое и сверкающее серебром, Хильда подошла к лежащему Хёгни.

– Не бойся, – сказала она, – больно не будет.

Хёгни хотел обидеться, но почему-то не получилось. Серебряный предмет, на его глазах вынутый из кузнечного горна, оказался прохладным; он скользнул в рану на груди с такой лёгкостью, как будто она только его и ждала, хотя предмет этот был размером с кулак, не меньше. И сразу боль отпустила, как будто её и не было. Хильда ладонью растёрла грудь Хёгни и сказала:

– Теперь можешь сесть. Там уже ничего нет.

Хёгни приподнялся. Не в состоянии пересилить любопытство, он тут же опустил глаза. Грудь его была совершенно чистой, без единой царапины.

– Но ты же мне что-то запихнула в грудь, – обратился он к девушке. – Что это было?

– Нужно же было сделать тебе новое сердце, – невозмутимо ответила Хильда, ставя на огонь большой чугунный котёл.

– Серебряное?!

– А что, – через плечо бросила Хильда, ворошившая угли, – износа оно не знает, выковано на целую вечность.

Хёгни охватила тревога. Он подскочил и сел на своём каменном ложе.

– Но оно же не настоящее, – облизав губы, проговорил он. – А я с ним – настоящий?

Он вспомнил, из-за чего он попал сюда. Всю историю, от начала и до конца.

– Это серебряное сердце… оно может любить?

Хильда резко выпрямилась и вытерла руки о рубаху.

– Дураком ты был, дураком и останешься, – сказала она, – воскрешение ума не прибавляет. Любовь не в сердце, она в душе. А душа у тебя прежняя.

Хёгни почувствовал, что краснеет. Он знал, почему. Но стоило ли говорить это Хильде?

– У меня был друг там, в Мидгарде, – признался он. Хильда взглянула на него.

– Знаю. Ты его предал и убил собственными руками. Теперь ты хочешь попросить у него прощения.

– Я его увижу? – взволнованно воскликнул Хёгни. Возможно ли это? Неужели он здесь?

– Увидишь, – улыбнулась Хильда.

– Когда?!

– Не подскакивай как угорелый, – хмыкнула Хильда, – здесь никто никуда не торопится. У вас будет ещё целая вечность. А пока тебя нужно привести в порядок.

– А душа тогда где? – Хёгни задумался над вопросом, которым никогда раньше не задавался. – В печени?

– Ещё одно глупое поверье, – пожала плечами Хильда. – Если ты думаешь, что печень у тебя та же самая…

– Как?

Только теперь Хёгни, разглядывая себя, понял, что его смутно тревожило с того момента, как он приподнялся и опустил взгляд вниз. Это тело, полулежавшее на нагретом камне, было не вполне его. То есть оно походило на его тело: можно было узнать его крепкую грудь, длинные руки и даже родинку возле левого колена. Но кое-что изменилось, и существенно. Новый Хёгни был тоньше в поясе, ноги у него были стройнее, а кожа стала неправдоподобно белой и гладкой и как будто отливала золотом. При жизни в своём поселении Хёгни вовсе не считался дурно сложенным (пока не появился Сигурд). Но прежний его облик не шёл ни в какое сравнение с тем, что он увидел сейчас.

– Это же не я, – пробормотал он, ощупывая свои руки и ноги. Хильда снова засмеялась.

– Тебе что, не нравится?

– Нравится, – выпалил Хёгни, потом снова растерялся: – Так это моё тело или не моё?

– Твоё, конечно, только новое. Твоё старое тело сгорело в погребальном костре. Или ты не знаешь, что происходит с трупами?

– Знаю, – буркнул Хёгни. Мысль о том, что произошло с его прежней оболочкой, не доставила ему удовольствия. – Ну а душа? Где она у меня теперь?

– Везде и нигде, – ответила Хильда, помешивая в котле. – Объяснять это, наверное, не имеет смысла. Если ты ещё не понял, что твоё теперешнее тело – не то, что было у тебя раньше, то посмотри сюда.

Она подала ему круглое серебряное зеркало. Тут только Хёгни осознал, что ещё не видел своего лица. И оно было там. Его лицо. Безусловно его, но неузнаваемо красивое. Черты его приобрели чеканность узора на металле, обветренные щёки посветлели и разгладились, исчез рубец от ожога, полученного ещё в детстве. Глаза, ещё недавно серые, теперь сияли серебром, удваивая блеск полированного зеркала. У Хёгни всегда были плохие волосы, это был его главный изъян – тусклые и слабые, они рано поредели, и он смазывал их маслом и заплетал в косы, чтобы придать им сносный вид. Но у отражения в зеркале на голове лежал целый ворох светлых, как лён, кудрей, не заплетённых и спускавшихся на плечи. Хёгни невольно провёл рукой по голове. Зеркало его не обманывало. Он обратил внимание, что у отражения не было серёг в ушах. Он тронул пальцами мочки – они не были даже проколоты. Впрочем, он не особенно пожалел о серьгах – ведь они были сделаны из того злополучного золота, с которого всё и началось. Но что с ним произошло? Помолодел он или нет? Ему было двадцать шесть, когда он навсегда оставил Мидгард; тот, в зеркале, не выглядел мальчишкой – у него остались те же длинные усы, высокие скулы и твёрдый подбородок, но какая бритва сделала этот подбородок настолько гладким? Ему не могло быть меньше двадцати шести, это был зрелый воин, но в то же время казавшийся поразительно юным.

– Что вы со мной сделали? – спросил Хёгни, когда к нему вернулся дар речи.

– Ничего особенного. Сделали тебя таким, каким ты всегда хотел быть. Одним из воинов Одина.

– И я буду с ними в Вальгалле?

– Немного терпения, дружок. Тебе нужно искупаться.

С этими словами Хильда легко, как пёрышко, подхватила огромный котёл. Хёгни не успел поразиться её силе – он ужаснулся, увидев, что было в котле. Котёл до краёв был заполнен кипящим молоком, в котором бурлили и лопались пузыри. Не дав Хёгни времени для каких-либо размышлений, Хильда опрокинула на него котёл.

Хёгни, лихорадочно соображавший, как выказать мужество, очутился в дурацком положении. Никакой боли от ожога он не почувствовал; он ощутил лишь приятный жар и щекотание по всему телу, когда кипящее молоко обдало его с головы до ног. Необычайнее всего было то, что струйки молока, сбегая с него на каменное ложе, тут же испарялись, не оставляя никаких следов. Вскоре Хёгни сидел на своём месте сухой и чистый, заметно посвежевший – откуда-то вдруг нахлынула бодрость, и ему не терпелось встать и разыскать вход в Вальгаллу, разыскать Сигурда, взглянуть на него наконец, узнать, что с ним…

– Да что ты, ей-же-ей, – сердито сказала Хильда, ставя котёл на пол. – Привыкнешь, это тебе не Мидгард. Я всегда всех мою кипящим молоком, лучшее средство вернуть силы, после того как тебя убили.

Серебряным гребешком она расчесала ему спутанные волосы и усы.

– А что я надену? – Хёгни вдруг вспомнил, что на нём ничего нет. В мире богов, должно быть, носят богатые одежды, подумал он. Воображению его представился какой-то небывалый наряд, сверкающий драгоценными камнями. Хильда, похоже, прочла его мысли – он уже свыкся с тем, что она знает всё, о чём он думает.

– Твоё боевое снаряжение не будет слишком тяжёлым, – с усмешкой ответила Хильда. Она потянулась куда-то в пустоту, и в руках у неё очутилось что-то мерцающее. Девушка разложила эти предметы перед Хёгни.

Их было всего три – лёгкий плащ из неизвестной, никогда не виденной Хёгни серебристой ткани, серебристые сапожки и перевязь с мечом, всё того же лунного цвета. Хёгни не сумел скрыть замешательства.

– Это всё?

– А больше тебе и не надо, – отозвалась Хильда. Она присела на корточки и обувала его в сапоги. – Тебе что, холодно?

– Нет, – честно ответил Хёгни. Он нисколько не мёрз – в пещере Хильды (или не пещере?) было тепло, как в разгар лета. – Но там, дома, у меня была куртка из зелёного сукна и много другой одежды…

– Она тоже сгорела в твоём погребальном костре.

– Я думал, боги одеваются лучше любого из смертных.

– Встань, – сказала Хильда и закрепила на нём перевязь с мечом. Такого лёгкого меча ему ещё не приходилось носить. Плащ она застегнула ему на правом плече. – Здесь не принято нагружать себя лишним.

Хёгни подумал, как, должно быть, нелепо он выглядит в одном плаще, то и дело разъезжавшемся на правом боку, да ещё и с перевязью прямо на тело. При жизни ему случалось сбрасывать одежду во время состязаний, но ходить в таком виде постоянно? И уж конечно, он не принадлежал к числу тех одержимых, которые сражались нагими и брали вместо щита второй меч в левую руку, иначе бы он очутился здесь не в двадцать шесть лет, а намного раньше.

– Этот плащ согреет тебя лучше всей одежды Мидгарда, – заметила Хильда. – А если вывернуть его наизнанку, то станешь невидимым для живых.

Выпростав руку из плаща – тот оказался совсем коротким, не доходившим до колен – Хёгни вынул меч и принялся его рассматривать. Меч блестел, как хорошая сталь, но это не могла быть сталь – он был почти невесомый и с ребра казался тоньше волоса.

– Не вздумай пробовать пальцем, – предостерегла Хильда, – его затачивал сам Виланд.

Хёгни вложил меч назад в ножны, мягко скользнувшие по обнажённому бедру.

– А теперь что?

– А теперь иди.

– Куда?

– В Вальгаллу, конечно.

– Но я не знаю, куда идти.

– Тебе и не нужно знать. Вальгалла сама найдёт тебя.

В полном недоумении Хёгни повернулся и сделал несколько шагов. Полумрак вокруг сгустился, и вдруг он обнаружил, что он больше не в берлоге Хильды. Перед ним открывался просторный зал, размеров которого сразу было не разглядеть; золотистая полутьма заполняла его, как будто в нём были зажжены факелы – но огня нигде не светилось. Ни потолка, ни дверей видно не было. В сумраке мелькали какие-то фигуры, слышались смех, звон и пение. Кутаясь в плащ, Хёгни двинулся туда. Глаза его постепенно привыкали к слабому золотистому свету, и он вгляделся в то, что предстало перед ним.

Зал был полон воинов, молодых, красивых и сильных, похожих на отражение Хёгни в зеркале, но всё-таки разных – сидевших, стоявших и лежавших на полу, сплошь покрытом пушистыми шкурами неизвестных зверей. В стороне стоял длинный стол с двумя скамьями, но им почти никто не пользовался – пирующие утаскивали со стола блюда и ковши и располагались на полу. Крылатые валькирии бесшумно скользили между воинами, то и дело подавая им еду или питьё, до которых те не могли дотянуться, или присаживаясь рядом с ними поболтать. Все были нагие, в гриднице Одина было жарко, как у очага, и испарина сверкала на их телах. Посредине, на возвышении, похожем на барабан, плясала обнажённая валькирия с двумя мечами в руках, в сияющем шлеме, в стальных поножах; косы её развевались из-под шлема, расправленные крылья трепетали за плечами, и оба меча пели, рассекая воздух. У Хёгни перехватило дыхание. Где-то среди этого счастливого веселья был Сигурд – Сигурд, которого он не знал, как искать, не знал, что скажет ему, когда найдёт. Узнает ли он Сигурда при встрече? Да полно, может, Хильда пошутила над ним, и никакого Сигурда тут нет? Разве сюда пустят человека, убитого в собственной постели ударом в спину?

Хёгни слишком хорошо помнил, кто нанёс этот удар. Он стиснул кулаки, и глаза ему обожгли слёзы.

– Хёгни! Это ты? О боги!

Неужели ему послышалось? Он не слышал этого голоса уже больше двух лет, с тех пор, когда сам заставил его умолкнуть. Он торопливо вытер глаза краем плаща. Из глубины зала к нему шёл высокий стройный воин, бесцеремонно переступая через лежащих сотоварищей.

– Хёгни!

Это был Сигурд – такой, каким его запомнил Хёгни, невыносимо прекрасный, с улыбкой протягивавший руки к нему, Хёгни – после всего, что случилось тогда. Только вместо лохматой волчьей шкуры на его плечах лежал серебристый плащ, отброшенный за спину. Хёгни потупился.

– Ты говоришь так, как будто очень рад меня видеть.

Сигурд крепко взял его за плечи.

– А если это правда?

– Но то, что я с тобой сделал… – Хёгни не знал, куда деваться от стыда. Он совершил самое ужасное, что только может сделать воин во всех девяти мирах – и вот человек, с которым он так обошёлся, приветливо смотрит на него и пытается его обнять. Хёгни вырвался.

– Я же убил тебя, – задыхаясь, сказал он, – убил собственного названого брата, ударом в спину, вот этими руками…

– Это было давно и не здесь, – прервал его Сигурд, глядя ему в лицо своими васильковыми глазами.

– Но ты не знаешь всего! Я хотел забрать твоё золото…

– Ты не унёс его сюда. Здесь мы оба нагие, не всё ли равно?

– Ты… неужели ты меня прощаешь? – едва смог выговорить Хёгни. Голова у него кружилась. Сигурд прижал его к себе.

– Перестань. Сюда не приносят старые дрязги. Мы будем пить из одного ковша.

Он повёл его по залу, обняв за плечи. Мучения, пробудившиеся внутри у Хёгни при виде Сигурда, стали утихать, отодвигаться куда-то в сторону. Он снова стал обращать внимание на то, что находилось вокруг него. Места в Вальгалле было достаточно, но Сигурд подвёл его почти к самой стене. На покрытый пушистым мехом пол был брошен меч Сигурда, рядом стояли блюдо и ковш. Сигурд сел, скрестив ноги.

– Устраивайся, – сказал он. – У нас ещё целая вечность.

Хёгни попытался присесть и чуть не упал. Было довольно глупо пытаться расположиться удобно, стягивая на себе руками плащ, под которым болтался меч на перевязи. Сигурд едва не задохнулся от хохота.

– Тебе не кажется, что разумнее это снять?

Хорошо ему, подумал Хёгни, смеяться над обычным человеком. Сигурд был более привычен к наготе – он и в Мидгарде часто появлялся нагим, похваляясь своей неуязвимостью. Вот только на спину он набрасывал волчью шкуру – ни к чему было знать посторонним про это его местечко между лопаток… А Хёгни узнал. Не стоило Сигурду ему доверяться…

Отогнав мрачные мысли, Хёгни попытался рассмеяться. С помощью Сигурда он избавился от плаща и перевязи с мечом. Сигурд кинул его снаряжение в сторону.

– Здесь на тебя никто не нападёт, – сказал он. – Давай выпьем. За то, что мы встретились. Скуль!

В ковше оказалось то же, чем поила его Хильда. Хёгни ощутил, как спало напряжение, вызванное встречей с Сигурдом. Волшебное тепло разливалось по его жилам; он поставил ковш и лёг, растянувшись на мягкой меховой подстилке.

– Вот это да! – воскликнул он, упав всем телом в мех и вытянув руки. Сигурд подмигнул ему.

– Удобно, а?

Хёгни начал соображать, что, пожалуй, одежда ему и в самом деле ни к чему.

– А эта еда настоящая или только видимость? – спросил он, понюхав блюдо с мясом. Сигурд фыркнул.

– Уморил! Видимость! Отличная свинина, ешь, не бойся.

– В Асгарде есть свиньи?

– Одна свинья. Очень большая и оживает всякий раз после того, как её режут. Однажды ей это надоело, и она сбежала в Утгард…

Сигурд усмехнулся, вспомнив, должно быть, как ловили беглую свинью.

– Так что ешь. Всё настоящее. После смерти мы не хвораем и боли не испытываем, но в еде нуждаемся. Хотя голодным тебе здесь ходить не придётся.

Хёгни понял, что ему в самом деле хочется есть, и потянулся к блюду. Было очень вкусно, и еда отличалась от земной только тем, что не пачкала рук. Хёгни впервые почувствовал, что здесь его настоящий дом. Он попал туда, где всю жизнь хотел оказаться. Конечно, он навоображал себе много глупостей о Вальгалле, но разве беда, что реальность не походила на его смехотворные мечтания? Если вдуматься, это было лучше всего, что он мог себе представить. И здесь был Сигурд. Сигурд, с которым он помирился и больше никогда не расстанется. Разве в самых запредельных мечтах он мог себе представить, что Сигурд простит его? Более того, сядет с ним есть?

– А тебе здесь хорошо? – спросил он Сигурда. Тот полулежал, опираясь на локоть.

– Лучше не может быть. Ведь со мной Брюн.

– Брюн? – Хёгни решил, что ослышался.

– Ну да. Её простили. Боги решили, что она может вернуться в Асгард.

– Это справедливо, – тихо сказал Хёгни. – Ведь ей столько пришлось перенести…

– Вон она, танцует на барабане.

Отсюда было лучше видно лицо пляшущей валькирии, и Хёгни понял, что это действительно была она. Брюн, за давнюю провинность перед богами превращённая в человека, Брюн, которой пришлось жить на земле среди людей, умереть и быть сожжённой – которая всем на беду полюбила Сигурда, погубив и его, и Хёгни – это была она. Снова бессмертная, снова крылатая, прощённая богами, она плясала на барабане, и блеск мечей в её руках слепил глаза.

– Все хотят, чтобы танец с мечами исполняла именно она, – улыбнулся Сигурд.

– Ты не ревнуешь? – удивился Хёгни.

– Здесь это ни к чему. Мне отдали её сами боги. Да и любовь здесь не такая, как в Мидгарде.

Брюн соскочила с барабана; грохот ковшей и восторженный рёв сотен голосов загремели под сводами Вальгаллы. Воины Одина приветствовали свою любимую танцовщицу.

Заправив за уши растрепавшиеся волосы, Брюн что-то сказала одному из них, и тотчас же ей передали ковш. Глотнув и переведя дух, она устремилась по залу в сторону Сигурда и Хёгни.

Со сложенными крыльями она подбежала к Сигурду.

– Ну как я в этот раз? – поинтересовалась она, наклонившись к нему. Хёгни против воли прикрыл лицо ладонью. Что она скажет, когда узнает его?

– Ты же знаешь, – сказал Сигурд, в голосе которого появилось смущение от собственной нежности. – Ты всегда лучше всех.

– А это кто с тобой? Кто-то новый? Я его тут раньше не видела.

– Хёгни, убери руки, – повернулся к нему Сигурд. – Не будешь же ты так и сидеть, закрывшись, как Тор в стране великанов?

Хёгни смотрел сквозь растопыренные пальцы на Брюн. Валькирия смеялась.

– Так это наш Хёгни! – воскликнула она. – Да опусти же руки, бесполезно притворяться. Никто тебя не съест.

Хёгни сдался. Брюн с любопытством оглядела его.

– А кудрявые волосы тебе идут, – заключила она. – Так ты гораздо лучше.

Она не сердилась на него, совсем не сердилась – и Хёгни неожиданно для себя спросил:

– А почему Сигурд не изменился? Я уверен, что он такой же, как был…

– Ну, к Сигурду что-то прибавить невозможно, – ответила Брюн, распахнув одно крыло и погладив им Сигурда. Тот протянул руку и обнял её за талию.

– Опять похвалы, – укорил её он. – Всё так, но не в том смысле. Просто я никогда не принадлежал Мидгарду целиком. Во мне было что-то от Асгарда. Поэтому меня и приняли за бога, когда я впервые у вас появился. Я, конечно, не бог. Но я должен был быть здесь, а не в Мидгарде. Будь я только человеком, с такой позорной раной я бы сюда не попал.

– Ты не виноват, – горячо сказал Хёгни. – Ты не мог знать… Мы предали тебя.

Кто это – «мы»? Что за тревога расшевелилась где-то в закоулках памяти Хёгни?

– Это тоже учли, – кивнул Сигурд, снова вытянувшись на серебристых шкурах. – У богов на всё свои соображения.

– Свои соображения… – повторил Хёгни. Вдруг он вспомнил. Как он мог забыть!

– Гуннар! – вскрикнул он. – Где Гуннар?

Недобрая складка на миг заложилась на переносице Сигурда, но тут же разгладилась.

– Не ищи его, – просто ответил он, – его здесь нет и не будет.

– Но почему?!

Тут заговорила Брюн. Голос её звенел от напряжения – ей нелегко давались эти слова.

– Он виновен так же, как я, и гораздо больше тебя, Хёгни. Но он даже не смог искупить свою вину достойной смертью.

– Что с ним стало?

– Атли спустил его в яму со змеями.

– Его закусали змеи, – в ужасе произнёс Хёгни. – Он умирал от яда! Какое тут может быть достоинство?

– Ему следовало покончить с собой, – сказала Брюн. – Если бы у него осталась хоть капля чести или совести, он бы зубами перегрыз себе жилы. А он играл на арфе, думая утихомирить змей. Он всё ещё надеялся, что они отступят…

Хёгни уткнулся лицом в меховую подстилку и разрыдался.

Всё кончено, брата он больше не увидит, но кого в этом винить? Сигурда? Брюн? Себя самого? И смог бы он назвать Гуннара братом, если бы увидел его? Бесспорно, в решении богов была справедливость. Слишком отвратительно было то, к чему подтолкнул его Гуннар. Но легче от этого ему не становилось.

Рука Сигурда коснулась его затылка.

– Хёгни, – услышал он, – не надо. Я понимаю тебя. Но ты во всём запутался от горя. Ты не можешь себе простить того, что тебя простили – а его нет. Но это не твоя вина. Не весь ход девяти миров зависит от того, что мы делаем в Мидгарде.

– Нет, – возразила Брюн, прильнув к Сигурду, – зависит очень многое. Нужно только понимать, что именно зависит от нас.

Вы уже поняли, что весь предыдущий текст написан специалистом по западноевропейской литературе (взбесившимся, ехидно добавят некоторые из вас). Вы догадываетесь, что он чрезмерно увлёкся «Эддой»; с вашей точки зрения, он зациклен на мысли о том, что случилось после того, как герои умерли. Вы пожимаете плечами – очередной сиквел на мифологическую тему, удовлетворение спроса на фэнтези.

Признаюсь, это так. Я занимаюсь литературой германских народов, главным образом эпохи Ренессанса. Тем не менее особое моё увлечение всегда составляла «Старшая Эдда». И меня действительно волновало, что стало потом с участниками событий. Почему неизвестный поэт не написал продолжения? Ведь в скандинавской мифологии смерть – вовсе не конец, даже не переход в иное состояние, в который нам предлагают поверить христиане и буддисты. Смерть для викингов была простым перемещением в пространстве, из одного мира в другой, и их мёртвые воины из Вальгаллы совсем не бестелесны – они, по крайней мере, едят. О том, что произошло после того, как Сигурда и Брюнхильд положили на погребальный костёр, мог бы быть написан целый роман. На роман я не размахнулся. Попробую написать повесть.

Некоторые читатели упрекнут меня в том, что тема взята слишком идиллически – в нехватке конфликта, необходимого, на их взгляд, крепко сколоченному сюжету. Если, впрочем, кого-то интересуют батальные сцены со стуком мечей и развевающимися плащами, и он полагает, что основное содержание повести о баснословных временах должно составлять именно это – могу порекомендовать романы Карины Истоминой и Сильвандра Сушкова. На мою повесть лучше не тратить времени.

Впрочем, в ней найдётся несколько сцен сражений (с мечами, но, скорее всего, без плащей). Однако не ждите подробного рассказа о них – я сам о них мало знаю и вставил их лишь для соответствия духу жанра. В общем-то, меня больше интересовало совсем другое.

Дело в том, что всё, о чём я написал выше, я узнал от самого Сигурда.

Нет, я вовсе не претендую на то, что, мол, «и я там был и мёд я пил». Мёда-то мне как раз и не досталось. Кстати, что это за мёд имел в виду Александр Сергеевич? Неужели ему всё-таки перепал глоток? Возможно, ведь это было ещё до того, как Один окончательно разочаровался в современных людях. Но где это он был? Зелёное дерево и золотая цепь – поразительно похоже на храм в Уппсале; вздор, однако – храм был разрушен за семьсот лет до рождения поэта, а путешествовать во времени не умеют даже боги. Разве только в видениях, навеянных Одином?

Я-то встретился с ними не в видении. И у меня несколько дней держался синяк после того, как воин из дружины Одина – имени которого я теперь не упомню – случайно угодил мне локтем в бок. (Между прочим, сквозь финский пуховик, и я смог сделать кое-какие выводы об их силе). В ту ночь многое было рассказано, и было о чём поразмыслить.

Не говорите, что я псих; если вам удобно считать это мистификацией, на здоровье. Ни с меня, ни с Сигурда, который мёртв уже две тысячи лет, от этого не убудет. Единственное оправдание существованию этого текста – то, что его не написал никто, кроме меня. А меня зовут Олег Мартышкин, и в существование человека с такой идиотской фамилией не поверить трудно. Итак, если вы не верите в Сигурда, это не имеет значения. Вам достаточно того, что я – автор, который решил это написать.

Сигурд ничуть не захмелел, но испытывал лёгкую сонливость после двух ковшей волшебного молока. И он был безмерно счастлив. Он лежал, зарывшись в уютный мягкий мех, между горячими телами любовницы и друга, прижавшимися к нему с двух сторон. Все недоразумения между ними были кончены; они простили друг другу всё, и больше случиться уже ничего не могло. У них впереди была целая вечность.

– Я боялся смотреть на твою спину, – признался Хёгни. – Боялся, что увижу там шрам.

Плащ Сигурд снял, как большинство пирующих, но никаких следов ранения на его спине не было заметно. (Хёгни вначале ёрзал, отворачивался, потом не выдержал – сгрёб в горсть очень длинные волосы Сигурда и поднял их к самой шее, но всё равно ничего не разглядел). Тем лучше, подумал Сигурд. Теперь им с Хёгни придётся учиться забывать.

В отличие от Хёгни, Сигурду не понравилось купание в кипящем молоке, которое им устраивала Хильда. Оно пробудило в нём неприятные воспоминания о том дне, когда он окунулся в кровь Фафнира – дне, с которого, если подумать, всё и началось. Если бы он не поддался на просьбу того, кто чуть не убил его в качестве благодарности, – не тронул дракона, а пошёл бы своей дорогой… кто знает?

Сердце Фафнира он съел случайно, так уж получилось. Кто знал, что достаточно лизнуть сок, капавший в огонь, чтобы услышать, что говорят птицы на липе? Птицы нашептали ему, что, раз уж он попробовал драконье сердце, то надо доесть, а потом избавиться от подстрекателя. Так Сигурд и поступил, но этим дело не кончилось. Две вороны посоветовали ему искупаться в крови дракона, пока она не ушла в землю.

– У тебя будет ещё много врагов, – рассудительно сказали они, – тебе не помешает стать неуязвимым.

Сигурду понравилась эта идея; он быстро скинул рубаху и штаны и влез в глубокую лужу крови, стоявшую вокруг убитого дракона. Кровь испарялась на глазах; ему пришлось лечь, чтобы окунуться с головой. Он чувствовал странное покалывание на коже – это не раздражало; занимало его больше то, как он будет отмывать с себя всё это (ближайший ручей был в самом глубоком месте по щиколотку). Но, к его изумлению, драконья кровь улетучивалась с его тела, не оставляя следов. Он выбрался из стремительно уменьшавшейся лужи и сел на землю. Вскоре на нём не осталось ни капли крови; он оглядел себя и убедился, что он сухой.

Сигурд встал и нагнулся, чтобы подобрать свою одежду, и тут почувствовал какую-то неловкость между лопатками. Что-то маленькое и липкое стягивало кожу на спине. Недолго думая, он завёл руку за спину и поскрёб ногтями это место. Что-то отлепилось и осталось у него в руке. Сигурд уставился на то, что держал.

Это был всего-навсего липовый листок.

Сигурд поднял голову вверх. Ну да, там была липа, огромная, старая липа с клейкими от тлей листьями. Но почему этому листку взбрело на ум свалиться именно сейчас и именно на спину Сигурда? Ведь он прилип плотно, а значит, кровь Фафнира под него не попала…

– Проверить тебя? – предложила ворона.

– Давай, – согласился Сигурд. Листок выпал из его пальцев и, кружась, полетел на землю.

Ворона тщательно прицелилась и клюнула Сигурда в лоб. Он не ощутил ничего, а вот ворона ойкнула и кувырком отлетела в сторону.

– Кар-раул! Нос чуть не сломала! Отличный результат!

– Ты в спину клюнь, – обеспокоенно сказал Сигурд. – Там, где был листок…

– А где он был?

– Узнаем.

После того, как ворона несколько раз потыкала клювом между лопаток Сигурда, там обнаружилось болезненное место. Было оно всего-то размером с липовый лист, но Сигурд догадывался, что на удар копья этого хватит. Листок угодил как раз на то место, удар в которое был бы смертельным.

– А внешне как это выглядит? – спросил он. Ворона задумалась.

– Как будто розовее, чем всё остальное… Но это надо долго рассматривать.

– Надеюсь, что никто не рассмотрит, – упавшим голосом проговорил Сигурд и принялся одеваться.

Случайность, проклятая случайность, которая привела к таким последствиям! Или же случайности не бывает, и боги всё предусмотрели?

Будь он весь неуязвимым, разве он мог бы попасть в Вальгаллу? Ведь погибнуть в бою ему бы не довелось. Как бы он умер? Слепым столетним стариком, выжившим из ума? Или сгорел бы от оспы? Неужели боги решили дать ему шанс? И чья рука бросила этот листок? Но где-то закралась ошибка в расчёты богов, или, может, забыли они, какую власть на земле имеют ревность и золото… К счастью, богам оказалось по силам всё исправить – Один его отспорил.

Старая одежда Сигурда была вся изорвана в схватке с драконом, и на золото, найденное в норе, он купил себе новый наряд, достойный знатного воина. Шлем и кольчугу он бросил там, где убил дракона. Доспехи ему не требовались.

Даже Гуннар и Хёгни поначалу не верили в его неуязвимость, уже после того, как он прожил в Южных Землях полгода и вышел невредимым из нескольких сражений. Они заявили ему:

– Слыхали мы эти сказки. У тебя под рубашкой кольчуга, и только. Может быть, выкованная гномами – в это мы поверим, но не в то, что тебя нельзя ранить.

– Ах так, – сказал Сигурд и мгновенно разделся донага. Братья не сдавались.

– Ну и что, – сказал Хёгни, – допустим, тебе повезло несколько раз, и ты спятил от радости. Вот увидишь, тебя ещё отделают.

А Гуннар засмеялся:

– Даю все свои серебряные браслеты, что против гуннов ты в таком виде не выйдешь.

– Ну их, твои браслеты, – зло ответил Сигурд. Не мог же он признаться, что серебро Гуннара не стоило и одной десятой его золота. Это потом он проговорится… Но стоило ли ему тогда поддаваться на подначки?

– Клянусь Одином, выйду.

– Да ты совсем рехнулся! – воскликнул Хёгни. – Ещё и Одином клянётся! Ты же не берсерк, это они от своего зелья дуреют, их рубят в кашу, а им нипочём… Так всё равно их потом от травы отскребают по частям!

– Я и не знал, что у нас принято трусить, – холодно ответил Сигурд. Хёгни перекосило.

– Храбрость – хорошая штука, но то, что ты придумал – не храбрость, а дурь чистой воды.

И всё-таки Сигурд не отказался от клятвы. Он знал, в чём клянётся. Наутро гунны с удивлением увидели среди приближавшихся саксов и фризов в шлемах и кольчугах воина, одетого лишь солнечным светом. И это не был один из безумных берсерков, которые, хотя и страшат своей одержимостью, но не различают своих и чужих и крошат всех подряд. Он был в здравом уме и открыто насмехался над ними.

– Эй, гунны! – крикнул он, помахивая мечом. – Попробуйте достать до сердца Сигурда Вёльсунга!

Предводителя гуннов взбесила эта выходка.

– Что вы смотрите? – завопил он. – Оставьте от него мокрое место!

Косоглазый гунн с чёрной косицей на затылке размахнулся копьём, метя Сигурду в пупок. Наконечник копья сломался, а Сигурд не почувствовал даже ушиба. Гунн не успел удивиться. Он свалился с седла, проколотый насквозь мечом Сигурда.

Возгласы изумления послышались с обеих сторон. А Сигурд уже нёсся напролом в толпу гуннов, не обращая внимания на сабли и копья. Его меч врубался в их тела, и скоро Сигурд с головы до ног был покрыт кровью – но только не своей. А какие одежды могут быть лучше для воина?

Гунны растерялись, и северяне воспользовались этим. В тот день они понесли совсем мало потерь; гунны вынуждены были спасаться бегством. Случилось неслыханное дело: пешие смяли конных. Молва о чудесном даре Сигурда быстро разлетелась по окрестным землям. Тем не менее Сигурд понимал, что доля безумия в том, что он выкинул, была. А если бы они догадались, если бы ткнули ему копьём в спину? Он не мог себе позволить так рисковать. Перед ним встал сложный вопрос. Если в следующий раз он откажется повторить то, что сделал, его соратники заподозрят неладное. Либо его сочтут трусом, либо поймут, что его неуязвимость не совершенна. Нет, он повторит то же самое, но спину чем-нибудь прикроет. Вот только чем? Оставь он на себе плащ, это вызовет вопросы, если не насмешки.

Сигурд нашёл выход. Как раз незадолго до похода против гуннов они с Хёгни охотились и добыли огромного волка. Шкура этого волка сушилась теперь во дворе у Хёгни и вполне подходила для устрашения гуннов. Сигурд велел выделать её, как есть, с головой и лапами, и превратил её в своё боевое облачение. Обнажённый Сигурд с волчьей шкурой на плечах наводил такой ужас на противников, что через несколько месяцев гунны заключили мир с северным народом. К немалой радости Сигурда, поскольку наступила зима, а от холода кровь Фафнира не спасала.

Так Сигурд стал единственным в мире человеком, который подставлял врагу грудь не из смелости, а из страха.

Предвижу реакцию читателя. У автора не хватило фантазии, скажете вы; автор не сумел ничего придумать и просто пересказал отрывок из «Эдды» на манер современного романа, к тому же километрами цитируя книгу Кристиана Шатцера «Метафоры наготы и неуязвимости». Автор извлёк оттуда всё, что касалось древних германцев, и попросту вставил в свой роман; к тому же, заметят отдельные читатели, текст выдаёт знакомство автора с рисунками Кирилла Берсенева по мотивам «Кольца Нибелунгов». Я, правда, не вижу в этом ничего предосудительного, поскольку Берсенев замечательный художник (нелюбовь к нему, тщательно культивируемая полу-интеллектуалами, совершенно безосновательна). Впрочем, графическая серия о Нибелунгах – пожалуй, его худшее творение. Персонажи застыли в позах скульптур Веры Мухиной, и вид у них до крайности слащавый, а тот Сигурд, которого он нарисовал, хотя и в самом деле прикрыт только волчьей шкурой, завязанной на плечах, не имеет ничего общего с настоящим Сигурдом. Видел ли Берсенев Сигурда, не знаю. Очень может быть, что видел, но попытался приукрасить его в меру своих представлений о том, как должен выглядеть герой. Ручаюсь вам, что Сигурд в приукрашивании не нуждается.

Если бы я задался целью написать роман о Сигурде, я бы собрал все наиболее красочные штампы и слепил из них удобоваримый сюжет. Но Сигурд рассказал мне только то, что хотел рассказать сам. Стал бы я иначе уделять столько внимания причинам, по которым Сигурд сделался неуязвимым, и обстоятельствам, при которых он это свойство утратил?

– Ты мне больше нравишься таким, – сказала Брюн и поцеловала Сигурда в плечо. Её крылья накрывали их обоих.

– Каким? Хёгни говорит, что я не изменился.

– Изменился. Ты перестал быть неуязвимым.

– Какое это имеет значение, если я всё равно воскресаю после каждой битвы?

– Вместе со всеми. У тебя больше нет преимуществ перед другими. Нет превосходства. Ты – равный среди равных.

– Это закон богов? – улыбнулся Сигурд и притянул её к себе.

– Это закон совести.

В Вальгалле не считали ночи и дни; никто не знал, сколько времени проходит между отдыхом и сражением. Спали они, когда одолевал сон, там же, на полу, вповалку, не снимая сапог. Сверху ничем не укрывались, вместо подушки им служили собственные руки или подвернувшийся сонный товарищ. Сборы в поход занимали мгновение – им требовалось лишь пристегнуть меч и накинуть плащ. В глубокой древности мёртвые воины служили не более чем забавой богам, которые делили их на враждующие стороны и стравливали между собой. Но этого обычая уже не существовало. Дружина Одина охраняла границы миров от непрошеных вторжений. Бесшумные, готовые по первому сигналу броситься в атаку, они неслись верхом на серебристых волках, и впереди них летел сам Один на восьминогом коне Слейпнире – коне, который питался мясом и был быстрее мысли. Иногда они натыкались на великанов, троллей или иных древних чудищ, прорвавшихся в чужой мир с той стороны, с сумеречных окраин, и начиналась битва. Их мечи рассекали врага без усилий, а сами они не чувствовали боли. В первом же сражении Хёгни был убит. Он не очень удивился, когда снова попал к Хильде и она опять вылила на него котёл кипящего молока. Скорее, он обрадовался. Впервые он, не кривя душой, мог сказать, что ничего не боится.

Они бывали и в Мидгарде, но лишь по ночам. В лунные ночи они, растянувшись в цепочку, летели над землёй, и лапы волков задевали облака. Иногда Один из предосторожности приказывал завернуться в плащи, делавшие их невидимыми, но чаще всего их и так никто не видел. Никто, кроме случайных путников, которые будут потом рассказывать, как в поднебесье промчалась Дикая Охота.

Хёгни гнал своего волка вперёд, стиснув его коленями. Его волосы и плащ развевались по ветру; стояла ясная морозная ночь, но он не чувствовал холода – его согревал лунный свет, как солнечный свет согревает живых. Луна сияла в вышине, бросая серебряные отсветы на лица летящих воинов. Вот Сигурд – он далеко обогнал его и шёл почти вровень с Одином. Великий бог что-то дружелюбно сказал Сигурду, обернулся и сделал дружине знак спускаться.

Верхушки елей и сосен были черны, как сама ночь, и только снег на ветвях сверкал белизной. Лунные лучи падали в прогалины между деревьев, синеватые сугробы мерцали и искрились, как драгоценные камни. Дикая Охота приземлилась, всадники спешились. Хёгни думал, что он тут же и провалится в снег по пояс, но этого не произошло. Его ноги, обутые в серебристые сапожки, даже не примяли рыхлой пелены. Он дёрнул хвойную ветку, и снег осыпал его голову сияющей пылью. Другие воины тоже стояли на снегу, поглаживая притихших волков и во все глаза глядя на зимний лес. Они не часто задерживались в мире, откуда пришли, и всякий раз в них просыпалось жадное восхищение. Было хорошо очутиться в этом мире бессмертным, неутомимым, нечувствительным к боли и холоду; не боясь больше страданий Мидгарда, они упивались его чарами – потому что в Мидгарде есть свои чары, недоступные другим мирам.

Один тоже соскочил с восьминогого коня и легко ступил на заснеженную прогалину. Он был одет так же, как и его дружина – в один только плащ, наброшенный на мускулистое голое тело, но не серебристый, а ярко-синий. Спутанные на ветру седые кудри падали на плечи, единственный глаз блестел при луне – правая пустая глазница темнела глубоким провалом. Он поднёс к губам окованный серебром рог на цепочке и протрубил. Звук рога далеко разлетелся в звонкой ночи; с деревьев посыпалась морозная пыль.

– Слушайте, – сказал Один, когда взгляды воинов обратились на него. – Это как раз та ночь, одна из девяти тысяч ночей. Рататоск спустилась в Мидгард.

Хёгни осторожно приблизился, чтобы лучше слышать. Другие последовали его примеру и стянулись в кольцо вокруг Одина. Великий бог продолжал:

– Белка Рататоск появляется в Мидгарде только тогда, когда должна сделать пророчество. Я хочу услышать пророчество Рататоск. Она где-то здесь, в этом лесу. Кто позовёт её?

– Но почему ты не можешь позвать её сам, великий Один? – спросил Бьёрн Лунатик, стоявший ближе всех к нему. Один покачал головой.

– Её может позвать только человек или тот, кто был человеком. В Мидгарде она не говорит для богов.

Хёгни выступил вперёд, отбросив с плеч плащ. Его серебристые глаза горели, как снежные искры.

– Я позову её, – сказал он. Один одобрительно кивнул. Хёгни сложил ладони у рта и прокричал:

– Рататоск! Рататоск! Рататоск!

Эхо гулко разнеслось по всему лесу, в воздухе задрожал тонкий льдистый звон. С еле слышным царапаньем по сосне соскользнула большая, как кот, белка, вся снежно-белая до кончиков ушей, с чёрными глазами.

– Здравствуй, Хёгни, сын Гьюки, – насмешливо сказала она, взмахнув пушистым хвостом. – Ты звал меня?

Хёгни протянул ей руку, и она взобралась на его предплечье.

– Говори, Рататоск, – с волнением сказал он. Белка впилась коготками в его руку и захохотала.

– Что же хочет от меня услышать тот, кто давно мёртв?

– Твой пророчество, – сказал Хёгни. Дружина вокруг смотрела, не шевелясь. Сам великий Один замер, держа руку на холке коня и повернув лицо зрячей стороной к Хёгни.

– Рататоск не делает приятных пророчеств, – возразила белка. – Обратись к вёльвам.

– Что может уязвить того, кто давно мёртв? – ответил Хёгни. – Чего страшиться воину из Вальгаллы?

– Много чего, – оборвала Рататоск, раскачиваясь на его руке. Хёгни начал терять терпение.

– Скажи то, ради чего ты послана в Мидгард. Не больше и не меньше.

– Сказать не трудно, – белка пошевелила усиками. – Скоро, очень скоро ворота Вальгаллы закроются для Мидгарда навсегда. Ни один новый воин не придёт больше в дружину Одина.

– Что ты имеешь в виду? – вздрогнул Хёгни. На миг ему показалось, что мороз обжёг его кожу, как если бы он был живым.

– Что слышал! – бросила белка, скатившись с него кубарем. Она подскочила к сосне и исчезла среди тёмных ветвей.

Воины Дикой Охоты в замешательстве переглядывались. Никто не решался сказать ни слова. Один опустил седую растрёпанную голову.

– Вот как… – глухо произнёс он. И тут позади них раздался пронзительный, тоскливый вой. Это выл Витвульф, волк, на котором ездил Хёгни.

Другие волки подхватили его плач и жалобно заскулили. Хёгни бросился к Витвульфу. Опустившись на колени в снег, он обнял волка за мохнатую шею и прижался к нему щекой.

– Витвульф, не надо, – зашептал он, – ничего не случилось. Ничего, ничего…

– Поехали, – недовольно сказал Один, влезая на Слейпнира. Дружина рассаживалась по волкам. Хёгни успокаивающе потрепал Витвульфа по спине и вскочил на него. Дикая Охота взмыла над землёй.

Здесь читатель возмущённо заметит, что подобной сцены в «Эдде» не было. Что же, считайте, что автор наконец начал проявлять художественное воображение. Хотя сомневаюсь, что оно у меня есть. Ведь Один так и не разрешил мне попробовать Мёд Поэзии.

Не буду врать, что я видел этот эпизод своими глазами. Но я видел нечто очень похожее, имевшее место тысячу лет спустя; и в моём распоряжении был рассказ Хёгни о той ночи. Хёгни и сейчас многое отдал бы за то, чтобы услышать пророчество Рататоск, но лет триста назад вредная белка перестала пророчествовать. Дикая Охота гоняется за нею впустую. Вместо пророчеств она выдаёт им такое, от чего даже у мёртвого викинга увянут уши.

Итак, скажет читатель, вы, уважаемый господин Мартышкин, по-прежнему хотите нас убедить, что встречались лично с Одином, Сигурдом и другими героями «Эдды»? Да ничего я не хочу, отвяжитесь. Рассматривайте это как ещё один художественный приём.

Уж мне ли не знать, что такое художественный приём! Однако «Старшая Эдда» и меня поставила в тупик. Я был зачарован, когда впервые прочёл её. Даже на русском языке она выглядит впечатляюще, не говоря уже об оригинале. Поэзия, каким-то чудом появившаяся в эпоху варваров, поэзия, подобной которой не появится в течение целой тысячи лет – подобной сложности и изысканности литература сможет вновь достигнуть только в эпоху позднего символизма. А эта удивительная звукопись, с которой ни в какое сравнение не идут вялые искусственные аллитерации поэтов XX века! При произнесении язык ударяет по каждому согласному, словно преодолевая препятствие, всё дышит усилием, напряжением, всё туго сплетено и физически ощутимо. А строки про «цаплю забвения» в «Речах Высокого»! Образец поэзии почти шекспировской мощи – сразу и не поймёшь, что эти энергичные и причудливо вытканные стихи призваны описать состояние… пьяного викинга.

Вы поняли, к чему я клоню? Эта поэзия вынырнула из неизвестных глубин древности у германских племён и бесследно исчезла к рубежу тысячелетий, с распадом эпического язычества. Лишь на самом севере она продержалась ещё два-три века, превратившись в забаву книжников и позднее прекратив существование. А теперь скажите мне: вы представляете себе её создателей?

Справка. Спали они в одном помещении с коровами и овцами, простынями не пользовались, на досуге ловили друг у друга блох, а такая эзотерическая вещь, как пижама, была вовсе недоступна их пониманию. Одевались главным образом в вонючие овчины и толстый войлок, и всё это вместо пуговиц скреплялось ремешками и устрашающего размера булавками – и, разумеется, не стиралось, потому что в те времена стирали только нижнее бельё, а оно не у всех племён имелось (не знаю, стоит ли доверять Тациту в смысле того, что в южных регионах германцы ходили голыми). А ещё они ели руками, которые вытирали прямо о себя, пили из громадных ковшей отчаянную бурду и запросто могли шарахнуть этой посудиной сотрапезника по голове, если, по их мнению, тот сказал что-то обидное. При этом они обожали рукопашный бой и крошили врагов секирами и мечами, а если уж одерживали победу, то отнюдь не руководствовались рыцарским кодексом в отношении побеждённых. Один из конунгов, по имени Альвар, получил прозвище «Детолюбивый». Вам интересно знать, за что? Он запретил своим головорезам при взятии города сбрасывать детей на копья (вероятно, они сочли его скучным человеком). В Скандинавии кое-кто перед боем доводил себя до полного одурения, принимая зелье из мухоморов, а любимым развлечением там было взять живого пленного и вскрыть ему грудную клетку, одновременно наблюдая за его поведением. Тому, кто волей-неволей оказался в такой ситуации, полагалось громко смеяться. Кроме того, они совершали человеческие жертвоприношения, а лучшим способом разрешить конфликт с соседями считали поджог соседского дома.

Короче говоря, современный человек не счёл бы их ничем иным, как грязными, грубыми и чудовищно бесчувственными варварами. Но как совместить с этим факт существования их поэзии? Как могла она возникнуть в столь неподходящей среде? Проще допустить, что цирковой медведь способен заговорить по-латыни.

Читатель глотает наживку. Он думает, что автор захочет изложить очередную льстящую самолюбию современного человека версию. Он ждёт измышлений о том, что поэзия скальдов создана пришельцами из будущего; или что она – до последней строчки подделка и написана в XVIII веке Макферсоном; или же, что события «Старшей Эдды» на самом деле имели место в Древней Греции, которая, однако, была вовсе не древней, а существовала в эпоху Ренессанса. Разочарую читателя. Я нисколько не сомневаюсь во времени и месте создания этой поэзии. Её могла сотворить только искренняя вера во всё, что там описано.

Происхождение поэзии тоже описано в «Эдде». «Эдда», таким образом, в какой-то степени описывает сама себя. Она сообщает, что поэзию дал людям Один. И это похоже на правду.

Появление этой поэзии объяснимо, если поверить её создателям – в то, что Один существует. Неземная красота скальдических и эпических стихов – доказательство его существования. Не смейтесь. Для христианина реален Христос, для индуса – Шива, и никто над ними не смеётся, даже если не согласен с ними. А чем гегелевский Абсолютный Дух лучше Одина? Мифологема, придуманная в тот век, когда люди соревновались в просвещённости и изяществе манер, крахмалили воротнички и осваивали фотографию и электричество, – столь же неправдоподобная, как древние боги, но куда менее симпатичная. Если Один сейчас никому не показывается, то главным образом потому, что в него не верят.

Не делайте понимающую кислую гримасу. Прощаете же вы вашей любимой девушке веру в гороскопы, диеты и групповые тренинги – хотя всё это явно не относится к высшим проявлениям разумности. Да вы и сами, читатель – вы во что-нибудь верите, и мне остаётся только угадать, во что. В мировой разум? В библиотеку Ивана Грозного? В поддельность «Слова о полку Игореве»? В затонувшие древние цивилизации? В психоанализ, в особый путь России или вред трансгенной сои? Только не надо махать у меня перед носом бумажным флагом с надписью «давно доказано наукой». Много ли вы имели дела с наукой? Может быть, вы штудировали десятки томов летописей, вели дневники наблюдений за шизофрениками или скармливали сотням мышей образцы соевого сыра? Вы верите потому, что вам это нравится и потому, что это регулярно повторяют в газетах. Ну, а мне нравится верить в то, что поэзия – подарок Одина. И если бы об этом напечатали в какой-нибудь цветной толстой газете с миллионным тиражом, вы бы не только верили в это, но и коллективно отлупили бы первого попавшегося под руку члена общества «Здравый смысл».

Итак, я всё больше и больше укреплялся в уверенности, что история про Мёд Поэзии – не выдумка и не метафора. Эту поэзию древние германцы получили из рук самого Одина. Парадокс, заметит внимательный читатель. Утончённость художественных приёмов в «Эдде» приводит к выводу, что легенда об Одине – вовсе не художественный приём.

Сигурд лежал, глядя на дно опустевшего ковша и раздумывая, стоит ли ещё выпить. Он не понимал смысла того, что сказала ехидная белка, но от этого непонимания делалось ещё больше не по себе. К счастью, похмелья волшебное молоко не давало, но Сигурд уже и так перебрал. Раньше с ним этого никогда не случалось.

Он поднял голову, бросил взгляд в сторону стола и увидел тяжеловесную волосатую фигуру Одина, так выделявшегося среди них. Великий бог сидел на лавке, облокотясь на стол, синий плащ, брошенный на скамью, свисал на пол. Если кому-то было хуже всех, то Одину – Сигурд ясно это понял. Он встал и, пошатываясь, двинулся к предводителю Дикой Охоты.

Сигурд оказался пьянее, чем он думал. Его хватило только на то, чтобы добрести до стола и сесть на пол у ног Одина. Лишь с третьей попытки ему удалось отбросить назад свисавшие на глаза волосы. Что сказать, он никак не мог придумать. Он сидел на полу, как печальная пьяная собака, пытающаяся утешить хозяина. Взгляд его упирался в застёгнутые крест-накрест ремни обуви на ногах Одина, которые съезжались и расплывались у него перед глазами. Сигурд потряс головой, пытаясь привести себя в порядок.

Один заметил его присутствие.

– В чём дело, Сигурд? – ласково спросил он, протянув руку и взъерошив ему волосы.

– Это я тебя хотел спросить, в чём дело, – усилием стряхнув с себя хмель, выговорил Сигурд. – Это всё из-за пророчества Рататоск?

– Да ты, я вижу, здорово того… – протянул Один, критически оглядев его. – Ты понял, что она сказала?

– Н-нет, – выдавил Сигурд и икнул. – Она сказала, что у тебя больше не будет новых воинов. Почему?

– А ты ничего не замечаешь? – сказал Один и нагнулся к нему. – Их действительно всё меньше и меньше. Я обратил внимание давно, ещё до того, как она сказала…

– Почему? В Мидгарде не перестают воевать.

– Да, но… Мне рассказал кое-что Олав Чёрный, ты знаешь – из тех, что прибыли к нам недавно. Люди очень переменились, Сигурд.

Один снова облокотился на стол. Преодолевая головокружение, Сигурд обвёл его взглядом.

– Так что же?

– Смелость ценят всё меньше и меньше. Вальгалла перестала быть наградой. Но это не главное. В нас больше не верят, Сигурд.

Сигурд не знал, что сказать. Один потёр рукой лоб и застонал.

– Я должен был это понять. Три тысячи лет я вёл себя беспечно, думал, что так будет всегда. Но Мидгард подвластен времени, а время меняется.

– Это конец света? – спросил Сигурд, чувствуя, что задаёт глупый вопрос, но почему глупый, он не знал. Великий бог покачал головой.

– Не похоже это на конец света.

Его синий глаз – совершенно трезвый – пристально глядел в сторону Сигурда.

– Теперь, когда ты знаешь, что ты мой сын, я могу тебе довериться?

– Конечно, – прошептал Сигурд, прижавшись к его колену. Один понизил голос:

– У меня есть кое-какие догадки. Что, если прорицание вёльвы не сбудется? Если час последней битвы никогда не наступит? Мир кончится, но не так, как мы ожидали. Просто истлеет от времени и рассыплется в пыль, а мы даже этого не заметим.

– А золотые фишки, разбросанные в траве? – вспомнил Сигурд. – О которых говорится в песне? Кто их подберёт?

Один грустно усмехнулся.

– Боюсь, их забросили слишком далеко.

Он приподнял голову Сигурда за подбородок.

– Не говори им, слышишь? Им не стоит про это знать.

– Клянусь, – тихо сказал Сигурд. Он смотрел снизу вверх на Одина, неподвижно застывшего на скамье. Только сейчас Сигурд увидел, как он стар. Неважно, что у Одина было сложение крепкого сорокалетнего воина. Он был совсем седой; ни на голове, ни на теле у него не осталось ни одного русого волоса – нечёсаные кудри были стального цвета, и тускло-серая шерсть на груди, как у дряхлого волка. Всё лицо его изрезали глубокие морщины, ни следа румянца не было на этом лице, состарившемся много веков назад. Из угла воспалённой пустой глазницы стекала дорожка мутных слёз. Безмерная усталость была во всей его фигуре, свинцовая, тысячелетняя усталость бессмертного существа, которое слишком привыкло к смертному миру. Рушилась связь между девятью мирами, казавшаяся непоколебимой, а он – он бессилен был что-то сделать и сидел здесь, прислонившись к дубовому столу, старый, потный, одноглазый и готовый заплакать. А Сигурд, единственный из дружины, связанный с ним кровным родством, ничем не мог ему помочь, потому что был пьян и потому что не был богом.

Сигурд рывком поднялся на ноги, и оказалось, что его совершенно развезло. Вместо того, чтобы обнять Одина, как он намеревался, он ухватился за него, чтобы не грохнуться на пол.

– Н-не мучайся, – заплетающимся языком пробормотал Сигурд, – обещаю, что я всегда буду с тобой, я т-тебя не оставлю…

Лицо Одина на миг просветлело.

– Ох уж эта молодёжь, – проворчал он, – пить не умеет… Иди, малыш, отлежись.

Сигурд потащился в сторону и, окончательно израсходовав запас сил, рухнул на расстеленные шкуры.

– Готовенький, – услышал он над собой звонкий насмешливый голос. – Хёгни, это и есть твой побратим?

Приоткрыв глаза, Сигурд увидел стоявшую рядом валькирию. Не Брюн, нет – другую. Она была ростом меньше Брюн, полнее и смуглее её, сложенный колечком рот открывал два белых зуба. Туго заплетённые косы спускались почти до колен. Тут Сигурд сообразил, что это Труди, одна из разносивших молоко. Кажется, он несколько раз видел её с Хёгни. Самого Хёгни он разглядеть не мог. Где-то возле его носа маячил серебристый сапог, какие носили все воины Вальгаллы – по-видимому, он и принадлежал Хёгни.

– Первый раз вижу, чтобы молоком так надирались, – сказала Труди и звучно шлёпнула Сигурда по голой спине. Ему показалось, что внутри у него загудела расстроенная арфа. Он испустил придушенный стон.

– Да помоги же мне, не видишь, ему плохо, – отозвался Хёгни. Труди возразила:

– Глупости. От молока козы Хейдрунн не блюют.

Вдвоём они перевернули Сигурда и привели его в сидячее положение. Хёгни подставил своё плечо в качестве опоры. Сигурд посмотрел ему в лицо мутным взглядом.

– Н-не надо меня трогать. Со мной всё в порядке.

Хёгни захотелось надавать ему как следует по щекам, чтобы прочухался. Будь это не Сигурд, а кто-нибудь другой, он бы и надавал. Но он не мог себе позволить применить это к Сигурду и сказал, поддерживая его правой рукой:

– Это ты называешь всё в порядке? Думаешь, я не вижу? Ты напился потому, что тебе погано, а погано тебе из-за того, что брякнула Рататоск. О чём ты шептался с Одином?

Сигурд молча помотал головой – он не собирался нарушать обещание, даже пьяное. Труди ущипнула его и тут же была дёрнута за косу рукой Хёгни.

– Ишь чего, – процедил Хёгни и прибавил ей тычка в бок. – Перепутала малость? Чувствую, не следовало мне вызывать эту белку.

– Тебя Один попросил, – напомнил Сигурд. Мысли в его голове слипались, как снежные комья, но предметы перед глазами перестали расплываться и заняли более или менее нормальное положение. Хёгни опустил голову.

– Зачем ему это было надо? Вот и сам теперь не знает, куда деться… Она ведь предупреждала, что не скажет ничего хорошего.

– Ты тоже понял, что она сказала?

– Дураком меня считаешь, Сигурд? Она сказала, что люди из Мидгарда больше никогда не попадут в Вальгаллу. Видно, Олав один из последних, кому повезло…

– Вообще-то вас и так достаточно много, – недовольно заявила Труди. – Куда уж больше? Возись тут с вами!

Подбежала Брюн, пританцовывая, сорвала с головы шлем и швырнула в угол. Увидев состояние Сигурда, она опешила.

– Что это с ним? Сколько он выпил?

– А я почём знаю, – отозвалась Труди, – ковшей тридцать, не меньше. Сама понимаешь, здесь возможности неограниченные…

Брюн опустилась на колени и обвила руками шею Сигурда. Хёгни понял, что Сигурд ничего ей не скажет, будет молчать – и решил, что надо рассказать ей о пророчестве.

– Вести неприятные, Брюн, – сказал он. – В этот раз, когда мы обходили дозором Мидгард, то застали там Рататоск.

– Она пророчествовала?

– Да, в том-то и дело. Одину захотелось услышать, что она скажет. Мне тоже было любопытно, и я вызвался спрашивать её. Она ведь не отвечает на вопросы богов, когда она в Мидгарде. Но мне она тоже не хотела поначалу отвечать, насмехалась. А потом сказала, что скоро путь в Вальгаллу из Мидгарда закроется навсегда.

Он с сомнением посмотрел на Брюн.

– Понимаешь?

– Понимаю, – кивнула Брюн, сидя на корточках и тихонько поглаживая по руке Сигурда. – Но это больший урон для Мидгарда, чем для нас, ведь так?

– Один хандрит, – сказал Хёгни, – у него ведь больше не будет новых воинов. Неизвестно, сколько их понадобится к Рагнарёку…

Сигурд чуть было не сказал, что Один вообще не уверен, наступит ли Рагнарёк, но вовремя спохватился и промолчал.

– Но ведь с теми, кто есть, ничего не случилось. И не случится.

– Брюн, – Сигурд, лежавший на плече Хёгни, поднял голову, – в нас больше не верят. Не верят, слышишь?

Валькирия отвела ему со лба слипшуюся прядь.

– Таковы уж люди Мидгарда, – пожала она плечами, – они всё время во что-нибудь то верят, то не верят. Ты сам поверил в гостеприимство Гудрун и выпил зелье, которое она тебе подсунула; а я поверила, что ты мне изменил – я сама была тогда человеком.

– И что же теперь делать? – спросил Хёгни.

– Учиться заново. Привыкать.

– А мне всё равно, верят в нас или не верят, – встряла Труди. – Как ковши таскала, так и буду таскать. Пить же вам не расхочется от этого.

– Труди права, – сказала Брюн. – С нами ничего не случится. Просто надо с этим свыкнуться.

Хёгни бережно уложил Сигурда на пол, препоручив его Труди. Руки у него были теперь свободны, и он сжал золотоволосую голову в мучительных раздумьях. Он не привык к размышлениям, а в Вальгалле и вовсе забыл о них – он был весь соткан из ощущений, не отягощённых мыслью. Теперь ему было нужно думать, и это грозило ему головной болью. С тех пор, как он угодил в Вальгаллу, ему многое пришлось освоить – ведь вначале он не знал, как себя вести в мире богов. Не так уж сложно оказалось привыкнуть к новому телу (оно оказалось гораздо удобнее прежнего), выучиться летать на волке и обращаться с волшебным оружием. Он стал обитателем Асгарда. Теперь ему предстояло учиться жить во вселенной, в которой в Асгард не верили.

– Ну и дела! – произнёс неизвестно откуда объявившийся Этельберт Брусника. Он стоял над Сигурдом, глядя на него с высоты своего роста, и почёсывал подмышку. – Взять, что ль, и тоже напиться?

Читатель теряет терпение. Автор – невоспитанный тип, заявляет он; автор измывается над ним, читателем, нарушая все принятые правила поведения в жанре фэнтези. Брюнхильд он зовёт уменьшительным именем, Один у него выглядит крайне непрезентабельно, Сигурд падает пьяный на пол, а эпизоды, по смыслу явно лирические, сплошь пронизаны совершенно неуместным комизмом – что свидетельствует либо о неспособности автора выработать стиль, либо о решительном равнодушии к потребностям читателя.

Читатель убеждён, что лучше всех на свете знает, как должны себя вести герои читаемой повести, особенно если это повесть о древних временах, а герои взяты из мифологии. И надо сказать, большинство авторов с читателем не спорит. Они охотно выдают ожидаемый продукт. Взять хотя бы Карину Истомину – она прекрасно разбирается в предмете, о котором пишет, но так же хорошо она разбирается и во вкусах читателя. Её серия романов о Вуке-медведеборце – довольно удачная попытка соблюсти равновесие между реальностью и хорошим тоном, часто с креном в сторону хорошего тона.

С остальными дело обстоит ещё хуже. Герои романов на древнюю тему изъясняются нестерпимо пафосным языком, неестественность которого тем очевиднее, что составлен он из лексикона поэтов-символистов конца девятнадцатого века («О сын Великого Духа…» – и т. д.). Они на каждом шагу клянутся богами (не понимая, видимо, серьёзности этой клятвы, которой никто просто так не разбрасывался). И ещё они напрочь лишены чувства юмора. Смеются в таких романах только отрицательные герои и только над положительными, причём безо всякого повода. Читателя посмеяться не приглашают, а ведь в этом и состоит прелесть подлинно первозданной поэзии. Чего стоит одна легенда о девушке, долго добивавшейся, чтобы её рассмешили! Не буду пересказывать, что выкинул в ответ на это неподражаемый Локи – этому место в другом жанре современной литературы, иначе читатель (а тем паче читательница) оскорбится за свою нравственность. Героиня «Эдды», однако, не оскорбилась, а едва не лишилась чувств от хохота. И тем не менее один немецкий романист нового времени излагает эту историю так, что читатель недоумевает – над чем было смеяться? Настолько филистерский вид она приобрела в его изложении. Вот это мне решительно непонятно. Никто не заставлял его всовывать этот сюжет в свой патетический, нудный и высоко символичный роман по мотивам «Песни о Нибелунгах» (в которой, кстати, Локи вообще нет). Мог бы и обойтись.

Я уже говорил, что моя фамилия Мартышкин; уже то, что я не взял себе псевдонима в стиле «Сильвандр Сушков», непонятно читателю и идёт вразрез с ожидаемым. Но именно этого я и добиваюсь. Человек с фамилией Мартышкин не может говорить пафосно. Кстати, Один так и не прознал, как я прозываюсь. Я постеснялся ему сказать.

Я не в силах овладеть дивным стилем «Старшей Эдды» – мне не довелось глотнуть Мёда Поэзии, о чём, может быть, не стоит жалеть. И, раз уж я не в силах писать единственно возможным для этой темы языком, я буду писать языком, единственно естественным для меня. Стилизации – самое тошнотворное, что только может быть.

Из всех кровавых, простодушных, смешных и проникновенных историй, которые рассказывали у огня приятели Тацита (неважно, прикрытые лишь лёгким плащом или одетые как-то потеплее), история про Мёд Поэзии самая кровавая, простодушная, смешная и проникновенная. В наши дни она разорвана на клочки, и многое в ней перепутано, но я помню, как её рассказывал Один, и постараюсь по мере своих сил привести её в первоначальный вид.

…Не было вначале никакого Мёда Поэзии. Был маленький грустный мудрец по имени Квасир, которого примирившиеся после долгой войны боги сотворили из своей слюны, плюнув по очереди в золотую чашу. Хранитель мудрости всех асов и ванов, созданный столь нелепым образом, он и погиб нелепо: его мудрость пробудила зависть существ столь древних, что никто давно не вспоминал, как их зовут. Они заманили беднягу к источнику, бьющему между корней Иггдрасиля, и принесли его там в жертву, перерезав ему горло и спустив его кровь в искрящиеся ключевые воды. Второй жертвой были пчелиные соты, полные мёда; мёд и кровь Квасира смешались, и вода источника стала Мёдом Поэзии. Древние позаботились о том, как уберечь заколдованный источник от посягательств. Их заклятие могла снять только третья жертва, причём такая, какую не приносил раньше никто.

Возмущённый случившимся, Один заявил, что сумеет снять заклятие, чего бы ему это не стоило. Посоветовавшись с Мимиром – стражем, поставленным древними у источника – Один придумал, что ему делать. Он решил отдать источнику свой правый глаз.

Из всех возможных потерь для воина это не самая страшная, но такую жертву и впрямь мог принести не любой. Один сам собственным ножом вырезал глаз из глазницы (потом он, смеясь, вспоминал, как снял перед этим плащ и отнёс его подальше – жаль было пачкать). А затем, неосознанно наклонившись, чтобы смыть кровь, он обнаружил, что чары больше не держат его. Заклятие рухнуло.

Так Один открыл богам доступ к источнику. Сам он хотел, чтобы Мёд Поэзии получали и люди – по крайней мере, лучшие из них; он считал, что у него есть определённые обязательства перед Мидгардом, миром, с которым у него установилась давняя и прочная связь. Он отправил в Мидгард три кувшина Мёда Поэзии, но отчего-то норнам захотелось поизмываться над ним ещё, и затея кончилась неудачей. Подарок был перехвачен семейством прижимистых великанов и замурован в горной пещере. Великаны не пили Мёд Поэзии, они только изредка глазели на него сквозь дырочку в горе, и для Одина это было невыносимо. В том, что Мёд Поэзии достался великанам, он винил себя и потому отправился вызволять его сам.

Здесь нет места рассказывать, под каким предлогом он проник к великанам и получил ключи от волшебной горы (но, если кого-то разбирает любопытство, то вполне убедительное изложение событий можно найти у Снорри Стурлусона, который в этом месте почти не погрешил против истины). Напомню лишь одну подробность этой авантюры, не слишком укладывающуюся в современные стандарты гигиены: войдя в кладовую, Один сообразил, что убегать с тремя кувшинами под мышками не слишком удобно, коня же, как назло, при нём не было – конь менять обличья не умел, и его пришлось оставить в Асгарде. Недолго думая (долго думать всё равно было некогда), Один нашёл способ унести Мёд – он его попросту проглотил. И хотя для неподготовленных это может показаться физически невозможным, для богов выпить зараз три больших кувшина не подвиг. Труднее было скрыться, пока великаны его не поймали. Один решил превратиться в орла. И всё равно ему пришлось нелегко – перегруженный Мёдом Поэзии, он не мог лететь быстро. Было мгновение, когда великан его едва не схватил. Тут уж у Одина не оставалось выбора – чтобы оторваться от преследователя, ему пришлось, так сказать, сбросить балласт, выпустив часть Мёда из… читатель не дурак и уже понял. Эта подробность играет важную роль в продолжении истории, о котором будет сказано ниже.

Ах, Мёд Поэзии! Чего только не рассказывают о нём в надежде, что земные запасы его не иссякли! Говорят, будто его пытался получить алхимическим способом Джон Мильтон и будто бы он потерял зрение именно оттого, что ночами просиживал за разбором старинных манускриптов в поисках магического рецепта. Не знаю, правда ли это; но я почти уверен – по крайней мере один человек тосковал по Мёду Поэзии так же, как я. Я уверен, что он тоже просил, и ему тоже было отказано. Я говорю об Александре Милне. Не зря же он придумал своего воистину бессмертного медведя, одержимого мёдом и поэзией. Вспомните, что говорил его герой. «Поэзия – это не то, что вы находите; это что-то такое, что находит на вас». Откуда было знать эту тайну Милну, автору весьма посредственных стихов?

То, что находит на кого-то – не есть ли это wuð, священный экстаз, о котором напоминает самое имя Одина? Некоторые вполне серьёзные историки утверждают, будто с культом Одина был связан образ медведя. Может быть, всё дело в мёде? Создатель Винни-Пуха явно знал что-то такое, что открывается не каждому, и это знание просвечивает в целой серии изящных метафор. Ведь так оно и есть на самом деле: в погоне за Мёдом Поэзии кому не случалось загнать в ловушку самого себя? Как часто мы оглядываемся назад и раскаиваемся в собственном авантюризме, лишь очутившись в яме с горшком на голове! И хорошо ещё, если стенки горшка достаточно толсты, чтобы не доносить до наших ушей гыгыканье любезных читателей, нисколько не сочувствующих нашему бедственному положению. А бывает и так, что награда кажется слишком близкой – «он мог видеть мёд, он мог чуять мёд», – но, едва мы воспаряем ввысь на воздушном шаре своего энтузиазма, как обнаруживается, что вверху нас поджидают лишь неправильные пчёлы…

Впрочем, всё это только догадки. Достоверная же история, которую можно проследить, такова. Добравшись до священной рощи, куда могли входить только боги и люди (от великанов и прочих посторонних тварей она была защищена надёжными заклятиями), Один с облегчением принял свой обычный вид и выплюнул весь Мёд в жертвенный котёл. Котёл он повесил на дерево с тем, чтобы из него брали Мёд самые достойные, и обещал время от времени пополнять запасы из источника и следить за тем, кто получает чудесный напиток. По крайней мере, до последнего тысячелетия это ему удавалось.

Что же касается той части Мёда Поэзии, что была утеряна Одином при побеге, то она, к сожалению, не исчезла бесследно. Почему к сожалению? Из неё образовалось несколько мелководных источников, довольно мутных, но всё ещё сладких на вкус. Пить из них не рекомендуется; во всяком случае, все, кто набредал на них с тех пор, становились… Не козлятами, нет. В наше время их принято называть графоманами.

Потому, раз уж мне не досталось неиспорченного Мёда, буду писать, как я умею. Лучше уж изложить рассказ без премудростей, настолько, насколько мне это доступно, чем соваться в поэзию через заднее крыльцо. Буду писать, как говаривал Александр Сергеевич, языком нагой прозы. Нет ничего постыдного в обыкновенных словах.

– Эк и занесло вас на Монмартр, Мартышкин! – воскликнет читатель. – Может быть, всё-таки расскажете, каким образом вы встретились с Сигурдом, Одином и всеми остальными?

Терпение, только терпение. Во всяком эпосе делаются перебивы и отступления, а иногда приходится рассказать целую историю, чтобы было понятно, о чём пойдёт речь дальше.

Прислонившись спиной к шершавому стволу Иггдрасиля, Один промывал слюной выбитый глаз. Саднящая боль в глазнице всегда появлялась у него перед надвигающейся опасностью. Предстояла битва, но где и с кем, он ещё не знал. Обычно боль ему унимала верная Фригг, лизавшая рану, пока ему не становилось легче; но сейчас ему хотелось побыть наедине с самим собой, пока он не узнает, что случилось в других мирах.

Однако уединиться ему не удалось. Он услышал приближавшиеся к нему тяжёлые шаги, и ему пришлось поднять голову. Это был Тор – косматый, огненно-рыжий, огромный, как медведь. Тор не задумывался долго над приветствиями; ему проще было дёрнуть за волосы или ткнуть пальцем под рёбра, чем придумать, что произнести. При этом он совершенно не соизмерял свои силы. К счастью, Один увидел его вовремя и мог теперь просто обменяться с ним взглядами. И хорошо, потому что на Торе был волшебный пояс, удесятерявший его силу.

– Ну? – спросил Тор, подходя к нему. Золотой свет Асгарда пронизывал его рыжую гриву, блестящий пояс с трудом держался на его почти квадратном туловище, сползая на бёдра. Не всякий мог догадаться, что, несмотря на устрашающий вид, Тор – само добродушие и боевой молот, который держал сейчас в руке, захватил с собой просто так, из привычки не расставаться с оружием.

– Жду Локи, – ответил Один, не двигаясь с места. Он сидел на своём синем плаще, расстеленном между корнями ясеня, копьё лежало рядом с ним. – Как только он выяснит, что к чему, он прилетит.

– А, – сказал Тор и поскрёб короткую рыжую бороду. – Ты сдал. – прибавил он чуть погодя.

– Сам знаю, – мрачно сказал Один, выдернув седой волос у себя на руке и поднеся его к глазам. – Молодильные яблоки на меня плохо действуют.

– Не-е, – мотнул головой Тор. – Я не про то.

Как ни туго он соображал, от него не могло укрыться, что между девятью мирами делается что-то не то. Он положил молот и пристроился на узловатом корне дерева напротив Одина.

– Понимаешь, – сказал Один, глядя вниз, на пробивающийся из-под корней источник, – получается всё невероятно нелепо. У людей кончается Мёд Поэзии, который я сам им когда-то обязался давать. И я ничего сделать не могу.

– Ты же в Мидгарде бываешь. Так отвези.

Один подавил вздох досады. Тор никогда не имел дела с поэзией и слабо представлял себе, сколько трудностей с этим связано.

– Я больше не могу этого, Тор, – проговорил он. – Мёд Поэзии – не бочка с селёдкой, которую можно доставить куда угодно. Его нельзя отдать тем, кто сам этого не хочет. Они не могут меня позвать, потому что не верят. Ни в меня, ни в Мёд Поэзии, которого у них осталось так мало, что большинство уже считает его выдумкой.

Тор не мог придумать, что сказать, и некоторое время сидел молча. Потом произнёс:

– Глаз болит? Тебе поплевать?

Один прикрыл рукой покрасневшую, опухшую по краям глазницу.

– Нет. Не глаз.

– А что болит?

– Всё… Не знаю, что.

Он посмотрел вверх, на тёмный потрескавшийся ствол дерева, и взгляд его наткнулся на полузатянувшуюся выбоину. Пальцы невольно ощупали середину груди, где была глубокая вмятина того же размера. Ровно того же, на толщину его копья, которым он пригвоздил себя к дереву и провисел на нём девять дней, домогаясь мудрости. «А толку-то?» – подумал Один, разглядывая шрам.

Дуновение ветра скользнуло по головам обоих, и на песок спрыгнул Локи в своей крылатой обуви. Был он столь же рыжий, как Тор, но без бороды и усов, тело у него было гибкое и безволосое. Блеснув раскосыми ореховыми глазами, он поинтересовался:

– Собрание асов?

– Наконец-то, – недовольно сказал Один, надеясь, что не видно, как он извёлся в ожидании вестей. – Что у тебя там?

– Хоть бы побрился, – Локи окинул его взглядом, – смотреть тошно.

– Давай, выкладывай, – засмеялся Один. Таков уж был Локи, вспыльчивый, смешливый циник и выскочка, от которого они немало натерпелись, но без которого туго пришлось бы всем девяти мирам. Чего уже только с ним не делали в Асгарде – но всякий раз приходилось его прощать, потому что в трудную минуту без него было не обойтись.

– В Мидгарде остался всего один кувшин Мёда Поэзии, – сообщил Локи. – Он был у франков, и их конунги тряслись за него, как за золото. Но сам понимаешь, результат был обратный. Появилось слишком много желающих хлебнуть.

Один слушал, охватив колени руками.

– Недавно англы отправились в поход против них, захватили часть Большой Земли и унесли с собой кувшин. Видимо, они подняли слишком много шума, отбивая его у франков, потому что о кувшине прознали в Утгарде. Великаны решили воспользоваться случаем, раз уж он подвернулся, и теперь осаждают остров англов.

– Великаны высадились в Мидгарде? – хрипло спросил Один. Локи ухмыльнулся.

– Именно это я и хотел сказать.

– Так чего же мы ждём! – Тор вскочил на ноги, сжимая в руке молот. – Надо разобраться!

– Долго они продержатся? – спросил Один.

– Вряд ли. Конунг Хенрик уже потерял половину войска. Он хотел заманить великанов в болото, но чуть не утонул там сам.

– Сколько мне брать с собой воинов?

– Пятисот хватит. Главное, чтобы не забыли стать невидимыми. Тор с тобой едет?

– А то! – возмутился Тор. Локи придирчиво глянул на него.

– Я бы посоветовал тебе сходить к Хильде за плащом-невидимкой.

– Ещё чего, биться в плаще? – воскликнул Тор. – Да я в нём размахнуться не смогу!

– Привыкнешь, – заметил Локи. – Нельзя, чтобы они тебя увидели. Кстати, ты знаешь, в каком виде теперь сражаются люди в Мидгарде? Завёрнутыми в листы железа с ног до головы.

– Да ну? – потрясённо переспросил Тор, очевидно, представив себя целиком втиснутым в железные латы – он и без них-то не отличался точностью движений.

– Никого не должны увидеть, – повторил Локи. – Люди сейчас нервные пошли и всё, что непохоже на них, принимают за злых духов. Да и великанов лучше застать врасплох.

– Пошли, Тор, – сказал Один, надевая плащ. – Соберём дружину.

– Позовите, если понадоблюсь, – фыркнул Локи, – может, поджечь чего?

Он сжал кулак, потом раскрыл ладонь, в которой вспыхнул яркий язычок пламени.

– Надо будет – позовём, – обронил Один. Локи погасил огонь.

– Ну, как хотите, – отозвался он, обмакнул палец в источник и слизал капли. Тор двинулся в его сторону.

– Эй, эй! Тебе нельзя отсюда пить – Мимир прибьёт!

– Вот так всегда, – кисло произнёс Локи, – в Вальгаллу меня не пускают, Мёд Поэзии мне пить нельзя, а как за чем-то куда-то сгонять, так сразу Локи!

– Постой, – обернулся Один, – ты ведь без плаща. Как они тебя не увидели? Ты превратился в кого-нибудь?

– Ага, в хорька, – кивнул Локи, – вот только разуться пришлось, а босиком не полетаешь. Потому и так долго…

– Вот что. Ты сейчас полетишь с нами и превратишься в орла. Будешь следить сверху за полем сражения. Если великаны всё-таки доберутся до кувшина, постарайся его перехватить.

Здесь автор вынужден оставить своих героев просто потому, что дальнейшее он услышал не от Одина, а от Сигурда и отчасти Хёгни. Согласитесь, склеивать вместе два совершенно разных рассказа никуда не годится. Для связи между ними достаточно сказать, что события развернулись совсем не так, как ожидал Один. Бывает так, что не помогают ни храбрость, ни перевес в силе, ни сама победа – в дело вмешивается судьба. Судьба распорядилась по-своему; и полтысячи лет спустя ей вздумалось повторить нечто подобное. Я никогда не смог бы рассказать вам обо всём этом, если бы однажды Один не потерял свой сигнальный рог.

Случалось ли вам когда-нибудь в лунную ночь посмотреть вверх и ощутить чьё-то присутствие? Слышали ли вы лёгкий шелест и ветерок над головой? Уверен, что с вами это случалось хотя бы раз в жизни. Можете мне поверить – над вами пролетела Дикая Охота. В последнее время они предпочитают быть невидимыми.

Моя диссертация называлась «Средневековые и ренессансные теории вдохновения». После долгого перерыва работа пошла легко, я уже перевалил за середину и, устав отбиваться от коллег, зазывавших меня на всевозможные новогодние увеселения, попросту сбежал от них с ноутбуком под мышкой на дачу моей тётки. Зима выдалась снежная, и тётя Лена решила остаться на праздники в городе, с внуками. Меня она тоже хотела отговорить, но я вымолил я неё ключи. Единственная живая душа, которая сопровождала меня, это Барсик. Я постеснялся нагружать им кого-либо из родственников и знакомых, да и не доверю я своего полосатого друга очумелым после новогодних празднеств горожанам. Итак, было решено – Барсика я сунул в сумку на левом боку (он как раз весил столько же, сколько ноутбук на правом).

Дача располагалась на самой окраине посёлка, густой еловый лес подступал к ней вплотную. Есть ещё в Подмосковье такие медвежьи углы, где никто вам не помешает (только не спрашивайте, где). То есть не совсем медвежьи – электричество на дачу провели несколько лет назад. Я не стал включать слабенький нагреватель и вместо этого протопил как следует печку – у меня это даже получилось. Барсик получил свою порцию «Вискаса» и пристроился к печке, я же, наскоро глотнув чаю с бутербродом, развернул ноутбук и принялся за главу о Снорри Стурлусоне, теоретике скальдического стиха, жившем в эпоху заката древнегерманской поэзии. Работа продвигалась семимильными шагами – кто никогда не занимался научными исследованиями, не поймёт, что это такое. Я довёл до конца рассуждение о том, что кеннинги никак не могли быть созданы тем аналитическим путём, которым Снорри их расшифровывает и рекомендует к употреблению – посмотрел на часы и увидел, что время уже далеко за полночь. Не переутомиться бы, спохватился я. Я закрыл ноутбук и поставил чайник на плитку, решив продолжить работу завтра.

Я разболтал в кружке пакетик «Магги». Спать не хотелось. Я съел бутерброд, ещё бутерброд и стал наматывать на шею шарф – мне захотелось выйти на воздух.

Мороз был не такой сильный, как я думал вначале; светила полная луна, и лес в её свете казался совсем чёрным. Нужно было внимательно смотреть под ноги – узкая тропинка была плохо утоптана, ходили по ней мало, а справа и слева лежал рыхлый нетронутый снег, в который запросто можно было провалиться. Пахло морозом и хвоей, воздух от холода казался сладковатым на вкус. Я постоял, глядя на искрившиеся под луной сугробы. Пройду до леса и вернусь, решил я, оглянувшись на калитку дачи.

– Мяу! – раздалось у моих ног. От неожиданности я подпрыгнул. Вот те на, Барсик увязался за мной – должно быть, выскочил в приоткрытую дверь, когда я выходил. Он поджимал лапки – мёрзли. Я нагнулся и погладил его рукой в варежке.

– Чего тебе, киса?

С верхушек деревьев слетело облачко снежной пыли. Кот зашипел и шарахнулся от меня; раздув хвост трубой, он дал дёру по тропинке в глубину леса.

Недолго думая, я рванул за ним. Потерять кота мне ещё не хватало! Барсик был домашний, балованный любимец, он мог запросто заблудиться и замёрзнуть. Спотыкаясь и проваливаясь в снег, я помчался по лесу. Там было не очень темно – луна светила между деревьями, но за Барсиком мне было не угнаться. Уже через пару минут я потерял мелькавший задранный хвост из виду. Зацепившись рантом ботинка за поваленный ствол, я плашмя рухнул в снег.

Очутиться лицом в снегу было ужасно неприятно, и я приложил все усилия, чтобы выкарабкаться. Я не ушибся; только запыхался и был весь облеплен снегом. Шапка отлетела в сторону, мне пришлось выковыривать её из сугроба и отряхивать, прежде чем надеть. Лицо у меня было в испарине и каплях талого снега; кота нигде не было видно. Я осмотрелся и сообразил, что отбежал далеко.

– Самому бы не заблудиться, – вслух сказал я, утешая себя надеждой, что кошки умеют находить дорогу домой. Хотя, если бы все кошки обладали тем даром, о котором пишут в газетах, вряд ли бы они терялись.

Я уже хотел повернуть назад, как вдруг увидел перед собой в снегу предмет, которого там явно не должно было быть. Что-то торчало из взрытого снега и блестело металлом в лунном свете. По колено в снегу, я пробрался к находке и схватил её.

В руках у меня оказался окованный серебром рог с обрывком цепочки. Я изумлённо уставился на него. Не мог же я в тот момент подумать, что он древний – ведь серебро было начищено до блеска, и он казался совсем новым. Первое, что мне пришло в голову – что его потерял кто-то из местных чудаковатых богатеев, любителей псовой охоты. Наверное, следовало вернуть его владельцу, но как?

Ветер пронёсся по макушкам елей, свалив мне за шиворот комок смёрзшегося снега. И тут случилось что-то очень странное.

Теперь я понимаю: он просто спускался с такой скоростью, что ветром на нём распахнуло плащ. Но для меня со стороны это выглядело иначе. Метрах в шести над землёй из воздуха вдруг проступила бледно светящаяся фигура всадника на огромном волке. Он плавно замедлил ход и стал снижаться.

Я зажмурился, потом снова открыл глаза, решив, что задремал от переутомления. Сперва мне показалось, что на нём что-то облегающее, но, когда он соскочил с волка, я разглядел, что он совсем голый. Лишь за спиной у него развевался отлетевший назад короткий мерцающий плащ. Я замер, пытаясь понять, сплю я или нет. Незнакомец нисколько не проваливался в снег, который там был ещё глубже, чем в месте, где стоял я сам. Он нагнулся, ища что-то, не нашёл и выпрямился, озираясь. И тут он увидел меня.

Мы стояли, глазея друг на друга, я – с рогом в руках, он – остановившись на полпути ко мне, словно окаменев. Теперь я видел его отчётливо. Он был высокий, худощавый, с прямыми платиновыми волосами, спускавшимися до пояса и белевшими в свете луны, и почти такой же белизной светилась его кожа. Лицо было молодое, с неправильными чертами, но странно красивое. Голую грудь пересекала сверкающая серебристая перевязь, на которой висел меч. Казалось, он остолбенел, столкнувшись со мной. Возможно, я представлял для него ещё более непривычное зрелище. Интересно, как я выглядел со стороны, запыхавшийся, в заскорузлой от снега финской зимней куртке, из ворота которой свисал размотавшийся шарф? Тем не менее он первым преодолел оцепенение и шагнул ко мне.

– Рог-то отдай, – услышал я.

Ну, скажет читатель, автор совсем заврался! Не хочет же он утверждать, что воин из дружины Одина говорил с ним по-русски.

А я этого и не утверждаю, потому что ничего не могу утверждать наверняка. Я вовсе не уверен, на каком языке он со мной говорил и говорил ли вообще – возможно, он общался со мной мысленно. Во всяком случае, я прекрасно понял, что он мне сказал.

– Не бойся, ты без оружия, я с тобой драться не буду. Отдай рог.

Нормальный человек тут должен был бы подумать, что сходит с ума. Но многие мои коллеги считают, что мне не с чего сходить. К тому же специалист по литературе Средневековья и Ренессанса, пишущий о теориях вдохновения – явление, далёкое от нормального человека.

– Ты… Сигурд? – выпалил я. И увидел, как расширились его глаза на бледном лице (даже в ночи было видно, что они пронзительно-синие).

– Откуда ты меня знаешь?

– Я всё про тебя знаю, – захлёбываясь, выговорил я. – Ты сын Вёльси, то есть самого Одина, он так назвался. Ты убил дракона Фафнира. Потом ты обручился с валькирией Брюнхильд…

– Я зову её просто Брюн, – прервал меня Сигурд. – Кто ты? Меня уже давно никто не узнавал. Откуда ты всё знаешь?

Я попытался улыбнуться. Это было довольно сложно, учитывая, кто стоял передо мной.

– Это моя обязанность – знать.

– Знать – что?

– Всё, что случилось с тобой, и с Брюнхильд, и с остальными. Я знаю все стихи, в которых про это говорится.

– Надо же, – тихо проговорил Сигурд. – Кто-то ещё помнит всё это… Как тебя зовут?

«Олег», – хотел сказать я, но отчего-то произнёс собственное имя на древнескандинавский лад:

– Хельги.

– А по прозвищу?

– Лучше не надо, – смутился я. – Это твой рог?

– Нет, Одина. У него лопнула цепочка. Дай мне, я верну его Одину.

Я передал ему рог. Он кивнул в знак благодарности. Что-то ещё я хотел спросить у него, но что – забыл. Вместо этого я брякнул:

– А тебе что, совсем не холодно вот так?

– Я же мёртвый, – ответил Сигурд и протянул мне руку. – Прощай, мне надо возвращаться. Я расскажу про тебя Одину. Расскажу, что есть люди, обязанность которых – всё помнить.

– Постой, – взмолился я, – не улетай! Я столько всего хотел у тебя спросить…

– Не сейчас, – сказал Сигурд.

– Но я ещё увижу тебя?!

– Увидишь, если захочешь.

С некоторой опаской я позволил ему пожать мне руку. Но ничего страшного в этом не было – его пальцы оказались сильными и тёплыми, как у живого человека. Взобравшись верхом на волка, Сигурд запахнулся в плащ и бесследно растаял в воздухе.

Я всё ещё не мог двинуться с места. Что со мной приключилось? Приснилось мне это или нет? Холод и промокшие от снега джинсы, липнущие к ногам, убеждали меня в том, что я не сплю. Но Сигурда не было. Ни его ноги, ни лапы его волка не оставили ни единого следа на снегу – вокруг были только отпечатки моих собственных ботинок. И в то же время я понимал, что померещиться мне не могло.

– Мя-я, – жалобно взвыло что-то вблизи. Сквозь сугробы ко мне продирался тёмный комок.

– Барсик!

Я не смог сдержать вопля облегчения. Схватив кота, я засунул его под куртку. Он мелко дрожал и скрёб меня холодными лапами, ощутимыми даже сквозь водолазку. Застегнув его внутри куртки, я поспешил к дому.

Здесь много натяжек и логических несообразностей, заметит читатель. Чтобы описание встречи с существом из другого мира было правдоподобно, нужно как следует показать недоразумение, возникшее при этой встрече, потому что не может же быть столь коротким и внятным разговор с героем скандинавского эпоса, прилетевшим на волке. Кроме того, читатель упрекнёт меня, почему я не испугался волка. А я и сам не знаю, почему. Возможно, у меня, городского жителя, атрофировались природные инстинкты, и я просто не умею бояться волков. А вот Барсик испугался, потому и пустился в бегство – он почуял Дикую Охоту раньше, чем Один уронил свой рог. Одного не знаю – то ли Барсик ощутил присутствие обитателей другого мира, то ли в волках Асгарда всё-таки есть нечто собачье.

Выпустив кота в комнате, я развесил намокшую одежду перед печкой и бросился на кровать. Со мной произошло то, о чём я и мечтать не смел даже втихомолку все эти годы – а я был не в силах до конца в это поверить.

Один и его дружина снижались, рассекая воздух. Сверху хорошо была видна опушка леса и засевшие за деревьями англы, все в железных доспехах, бессильных, впрочем, против копья или дубины великана. Чудища приближались со стороны меловых холмов; головы самых низкорослых из них были много выше вершин деревьев, и на некоторых были панцири из замшелых каменных плит. Тору однажды довелось ночевать в перчатке великана – он принял её за пещеру, такая там стояла грязь. Корка грязи покрывала жуткие бесформенные морды великанов, на которых вместо щетины росли колючие кусты, кажется, ежевики. С первого взгляда было понятно, что положение людей безнадёжное. Одна великанья дубина могла расплющить сразу с полдюжины человек.

– Они стреляли в великанов огненными шарами, – сообщил Локи, в виде орла сидевший на плече Одина. – Ну, теми, что они недавно придумали.

– Оружие для трусов, – буркнул Тор, летевший бок о бок с Одином, на колеснице. Один досадливо поморщился.

– Против великанов с ним всё равно не попрёшь, растопчут что так, что эдак.

– Нет, двоих они всё-таки ранили, – сказал Локи, – тех, что были без доспехов. Но потом пришлось отступать.

– Лети, – скомандовал Один. – Не упускай кувшин из виду. Нам надо поторапливаться.

Локи взмахнул орлиными крыльями и сорвался с его плеча. Дикая Охота заскользила по воздуху вниз.

Все были одеты в волшебные плащи, и никто не увидел их появления. Лишь дуновение ветра могло выдать их присутствие, но англы были слишком далеко, чтобы что-то понять, а великаны – слишком нечувствительны. Поэтому никто не сообразил, что происходит, когда Тор испустил боевой клич и обрушил молот Мьёлльнир на темя ближайшему великану.

Молот уже не раз доказывал свою пригодность против подобных чудовищ. Великан зашатался с рёвом, от которого задрожали меловые холмы и со склонов посыпалась щебёнка. Выронив дубину, он рухнул на землю, заходившую ходуном. Опешили и его соплеменники, и англы, прятавшиеся за деревьями. Один подлетел верхом на коне к Тору и залепил ему тумака в спину.

– Орать не надо! – прошипел он. – Нас все слышат!

Дикая Охота окружала великанов, сжимая кольцо. Сигурд, разгорячённый полётом, пинал в бока своего волка Слёгрвульфа. Всадники Одина не нуждались в сёдлах и поводьях – Сигурд сидел как влитой, плотно охватив ногами хребет волка, слушавшегося малейшего движения колена. Рядом с великаном он казался не больше воробья, но его меч недаром ковал сам Виланд. Подлетев вплотную, он всадил лёгкий сияющий клинок в глаз великану. Даже сам великан не видел, кто его ранил. Он взвыл так, что по земле прокатился гул, и попытался схватить что-то в воздухе у самого глаза. Но Сигурда там давно не было – он поднялся выше и, размахнувшись, поразил великана в висок.

Дикая Охота носилась вокруг великанов, безуспешно отбивавшихся от невидимого врага. Холмы тряслись от топота и грохота падающих тел. Наблюдавшие из леса люди совершенно растерялись. Они поняли, что с великанами кто-то сражается, но кто и почему никого не видно – понять было выше их сил. Они только смутно догадывались, что не стоит отказываться от нежданной помощи, откуда бы она ни исходила.

( – Это ангелы Господни явились стоять за нас! – воскликнул сэр Джеффри Уорвик, подняв забрало).

Земные мечи были бессильны против великанов, но мечи Дикой Охоты врезались в них, как в масло. Трудность была лишь в том, чтобы попасть в голову или в шею. Потеряв с десяток убитыми, великаны что-то сообразили и уворачивались более успешно. Они принялись размахивать своим оружием в воздухе, чтобы не подпустить к себе опасных невидимок. Один распалился, как мальчишка, нанося удары копьём направо и налево. Его синий глаз сверкал отчаянным задором – невидимые для людей и великанов, воины Дикой Охоты хорошо видели и друг друга, и своего предводителя в вывернутом наизнанку плаще, прилипшем к потным плечам. Вот он изловчился и вогнал копьё в замшелый бугристый лоб великана, и тут же на помощь ему поспешил Тор с молотом наперевес. Великаны не могли их ранить – слишком трудно было попасть по такому маленькому противнику, невидимому и летающему по воздуху – и они сражались с беспечностью Асгарда. Как выяснилось, беспечность была преждевременной.

Сигурд, упоённый успехом, нацелился мечом на горло великана в каменных латах и погнал Слёгрвульфа вперёд. Он слишком поздно заметил мелькнувшую в воздухе огромную руку. Не видя Сигурда, великан всё-таки зацепил его – кошмарной силы удар отбросил его вместе с волком в сторону, и он едва не свалился на землю. Меч его успел лишь царапнуть по великаньей шее, что привело врага в неистовую ярость. На этот раз великан решил изловить невидимку во чтобы то ни стало и ткнул в воздух своим каменным ножом. Он почти не промахнулся. Остриё ножа не задело оглушённого ударом Сигурда, но натворило достаточно бед. Оно сдёрнуло с него чудесный плащ.

Сигурд остался ничем не прикрытым, на виду. Разумнее всего было бы спасаться бегством, но воину Вальгаллы такое даже не могло прийти в голову.

(А теперь вообразите себе состояние сэра Джеффри Уорвика и его рыцарей, у которых на глазах прямо из пустоты проявился голый белокурый юноша верхом на волке, с сияющим мечом в руке. Красота его наводила на мысль, что это ангел, но… что-то сэр Джеффри Уорвик не слышал, чтобы ангелы путешествовали на волках, да ещё таких зубастых.

– Демоны! – завопил кто-то из рыцарей. – Дикая Охота!).

Хёгни распахнул на себе плащ и бросился на помощь Сигурду, отвлекая внимание великана. Два летучих всадника – это было уж слишком. В стане людей Мидгарда началась паника. Англы вскакивали на коней, многие сбрасывали свои железные доспехи и разбегались. Повозки трогались с места. Двое великанов сообразили, что к чему, и, сотрясая землю, ринулись в погоню. Пригнувшись, они хватали лошадей за ноги, переворачивали повозки и трясли их, и люди в доспехах с грохотом сыпались на землю. Великий Один схватился за рог и дунул в него что есть силы.

– Локи! – сорванным голосом прокричал он. – Они сейчас заберут кувшин! Вмешайся!

В этой сумятице Сигурд, оглянувшись, вдруг увидел свой плащ. Он повис на сосне – его отнесло ветром в сторону. Снова набрав высоту, Сигурд рванул по направлению к плащу. Но он не успел. Копьё великана, сбив его со Слёгрвульфа, раскрошило его от шеи до паха и пригвоздило к покрытой колокольчиками и клевером земле.

Убитые великаны на глазах превращались в камень, становясь подобием скал. Немногие уцелевшие догадались наконец, что пора уносить ноги. Побросав дубины и копья, они кинулись в сторону границы миров. Кувшин им захватить не удалось, и это обрадовало Одина. Бой был окончен; на поле не осталось никого, кроме всадников Дикой Охоты.

Слезая с волков, воины откидывали назад пропотевшие плащи. Все, кто мог их увидеть, разбежались, и они могли теперь позволить себе обсохнуть. Тор сорвал с плеч надоевший ему плащ и скомкал его. Он прихрамывал – ногти великана царапнули ему по ноге, по которой стекал ручеёк крови, не красной, как у смертных, а сверкающей золотом. Один подошёл к нему.

– Ранен?

– Это нет, ничего… – Тор вдруг осёкся и схватил его за руку. – Ты глянь!

Они только сейчас увидели вдавленное в землю тело. Присев на все четыре лапы, Слёгрвульф нюхал его и повизгивал.

– Сигурд!

Один, как подкошенный, упал на колени возле убитого. Он был встревожен не на шутку. Грудная клетка и живот Сигурда, сокрушённые гигантским наконечником копья, превратились в невообразимое месиво из осколков рёбер, клочьев мяса и липкой золотистой крови. Под силу ли Хильде справиться с такой раной? Что, если Сигурду уже больше не встать?

Воины Дикой Охоты ошеломлённо обступали их.

– Да-а… – присвистнул Бьёрн Лунатик. Хёгни молча кусал усы. Его терзали те же опасения, что и Одина, и он винил во всём случившемся себя. Во второй раз за четырнадцать веков его глаза затуманили слёзы.

Один осторожно положил на своё колено голову Сигурда с запутавшимися в белых волосах листьями клевера. Посмотрев в потускневшее бескровное лицо, он тронул его кончиками пальцев. Тела убитых воинов Дикой Охоты не остывали, но прошло ещё слишком мало времени, чтобы быть в чём-то уверенным. Один стиснул зубы. Он не Хёгни и не может позволить себе заплакать.

В воздухе зашумели крылья. Брюн легко коснулась ногами травы, и солнечный свет блеснул на её стальном поясе.

– Сигурд? – спросила она. Хёгни кивнул. Она подошла к Одину, склонившемуся над телом.

– Оставь его, – мягко сказала она, – я его заберу.

Взгляд Одина был совершенно безумный.

– Хильда сможет что-нибудь сделать?

– Уверена. Она сделает всё, чтобы его оживить.

– Тогда неси его, поскорее. Она должна спасти моего сына, должна, слышишь?

Обезображенное тело Сигурда завернули в его серебристый плащ. Обхватив его обеими руками, Брюн развернула крылья и взмыла в вышину.

Одину удалось наконец заставить себя успокоиться, и он заметил, что с ними не было ещё одного участника похода.

– Где Локи? Куда он делся, тролли его задери?

– Я здесь, – послышался срывающийся, запыхавшийся голос. Из кустов, ковыляя, вывалился медведь и подкатился к Одину.

– Что это значит? Почему медведь? – раздражённо спросил Один. Локи поспешно принял свой прежний вид.

– Пришлось спуститься на землю. Уронил, сам понимаешь…

Никогда ещё Один не видел его таким бледным. Лицо Локи казалось меловым на фоне красных волос, нижняя губа дрожала. В руках у него не было ничего.

– Я потерял его, – севшим голосом произнёс он. Ярость нахлынула на Одина.

– Я тебе что поручал? – раздельно выговорил он.

– Можно, я его тресну, а? – выступил Тор. Один отодвинул его и сам подступил к Локи.

– Потерял, так ищи! В Асгард вернёшься, когда найдёшь.

Дикая Охота оседлала волков и взлетела, во главе – Один на восьминогом коне и Тор на колеснице. На опушке остался только Локи. Подпалив с досады сухой куст, он вытащил из тайника свои крылатые башмаки и принялся распутывать ремни.

– Что ж, – пробурчал он, обуваясь, – поиски так поиски. Против Одина не попрёшь. Только, если честно, между нами, от этого мёда одни неприятности.

Моя ошибка в том, что я непростительно опережаю события: чересчур легко догадаться, что, раз я встретил Сигурда полтысячелетия спустя, то ничего страшного с ним не произошло и Хильда поставила его на ноги, хотя и не без труда. Во всяком случае, когда я разговаривал с ним в лесу, по нему нельзя было заподозрить, что ему случалось быть раздавленным в кашу. Гораздо более интригующим читатель сочтёт вопрос, куда девался кувшин с Мёдом Поэзии. Однако и об этом можно догадаться в общих чертах, если вспомнить, где Локи его обронил.

После пережитой накануне ночи диссертация вымывалась из моей головы, которую заполнял какой-то туман. Я склонялся к мысли, что Сигурд – плод моего переутомлённого воображения, но эта утешительная для любого нормального человека гипотеза не была утешительной для меня. К тому же кое-какие моменты требовали прояснения. Из какой мифологии моё подкованное в фольклоре воображение извлекло серебристый плащ и имя «Брюн» вместо «Брюнхильд»? Чего испугался Барсик и почему он вернулся ко мне сразу же, как Сигурд улетел? Если бы я только мог, как делают физики, повторить эксперимент! Если бы я снова встретился с Сигурдом!

Даже поклоннику Джона Леннона нелегко понять тоску, которую испытывал я. Меломан может себе позволить в укромном уголке помечтать о встрече со своим кумиром, которого убили задолго до рождения поклонника, но который тем не менее существовал и даже мог теоретически дожить до этого момента. Я же пережил встречу с тем, о существовании кого даже как-то нелепо спорить, и притом в самом что ни на есть изъявительном наклонении. Представьте себе, что вы нуждаетесь в деньгах, и вдруг у вас в самом деле после слов «крекс, пекс, фекс» вырастает деревце, увешанное золотыми монетами (дореволюционной чеканки).

Весь день я глотал пересоленный пакетный бульон и пытался дописать заключение главы о Снорри Стурлусоне. Стоял январь, темнело рано, и к четырём часам окно уже заполнял синий мрак. Ночь обещала быть ясной. Картину портили только продравшие глаза после новогоднего загула дачники, с бодуна катавшиеся на лыжах в овраге, через каждые полтора слова поминая символы плодородия. К счастью, их было немного, всего четверо или пятеро. Зимой посёлок обычно пустовал.

К восьми лыжники угомонились и куда-то исчезли. К одиннадцати я не выдержал. Я обмотал шею шарфом, влез в куртку и надел шапку. На ходу торопясь всунуть руки в варежки, я направился по тропинке в глубину чёрного леса.

Я был уверен, что они там. Не знаю, на чём базировалась моя уверенность. Может быть, мне просто очень хотелось их увидеть. Но они там были.

Я понял это по какому-то странному ознобу в позвоночнике. Меня прошибла дрожь; я раздвинул колкие ветки ельника, обрушив на себя увесистый шлепок снега, и увидел их.

Я говорю во множественном числе, вы заметили. Сколько их было, сосчитать я вряд ли бы сумел – думаю, не меньше сотни. Вначале они показались мне совершенно одинаковыми. Все молодые на вид, стройные, длинноволосые, вооружённые мечами, все были без одежды, не считая серебристых плащей, и их тела блестели в свете луны. Волков на этот раз не было – не знаю, куда они их отозвали. Постепенно я разглядел, что они всё-таки разного роста и как будто даже возраста, хотя разброс был невелик. Кое-где среди белокурых голов попадалась рыжая, каштановая или вовсе какого-то странного оттенка; у кого были усы, у кого – борода, были и совсем юные лица, с виду лет пятнадцати.

Я не знал, как сообщить о своём присутствии. Сделай я резкое движение, от неожиданности они могли напасть на меня, и что бы я сделал против сотни мечей? К счастью, ближайший ко мне обернулся, и тут я увидел, что это Сигурд.

Высокий, худой, с платиновыми волосами до пояса, он стоял рядом с другим воином, ростом ниже и коренастее его. Волосы этого другого были вьющиеся и доходили лишь до плеч, а скуластое лицо украшали длинные вислые усы, из чего я заключил, что он старше Сигурда. Вид у него был более земной; необычайно было только одно – цвет его глаз, которые светились ярким серебром. Сигурд что-то сказал вислоусому, и тот засмеялся. Я затаил дыхание.

«Сигурд, ну подойди же, – думал я, – заметь меня. Выручи меня, я боюсь выходить!»

Сигурд устремил внимательный взгляд в сторону ельника.

– Хельги, – довольно громко произнёс он, – кончай прятаться, вылезай. Я знаю, что ты здесь.

– Трусит, – со смехом отозвался вислоусый.

– А ты как хотел? Это же просто люди из Мидгарда.

– А вот мы его сейчас вытащим, – с этими словами его товарищ нагнулся и скатал снежок. Я еле успел отдёрнуться. В лицо он мне не попал, но шапку залепил порядочно. Испытывая немалое облегчение – существа, настроенные враждебно, снежками не кидаются – я смог наконец выбраться из ельника.

– Смотри-ка, попал, – удовлетворённо заметил вислоусый. – Ещё кинуть?

– Хватит, – усмехнулся Сигурд. – Не бойся, Хельги. Иди сюда.

Я нерешительно приблизился. Воины Дикой Охоты с любопытством смотрели на меня – впрочем, с умеренным любопытством, поскольку я не представлял для них ничего сверхъестественного. Сигурд протянул мне руку для приветствия.

– Здравствуй, Сигурд, – сказал я, вновь убедившись в его телесности. Тот, второй, сверкнул серебряными глазами.

– Так вот из-за кого мы здесь оказались! Он скальд?

– Я же тебе объяснял… – начал Сигурд. Я поспешил вмешаться:

– Нет, я не скальд. К сожалению. А может, к счастью. Я ничего не сочиняю сам… Я нечто вроде хранителя поэзии.

Чувствовал я себя ужасно глупо, поскольку эта самая поэзия кидалась в меня снежком. А что мне было говорить? Сигурд улыбался.

– Знакомься, – сказал он, – это Хёгни, мой друг. Мы с давних пор вместе.

– Хёгни? – на всякий случай переспросил я. – Но это же другой Хёгни, не брат Гуннара?

– Слушай, он и впрямь всё знает, – изумился усатый.

– Нет, это как раз тот самый.

Ну и ну! Предложи я такую реконструкцию концовки «Песни о Сигурде», меня бы не приняли в аспирантуру.

– Вы что, помирились?

– А ты как думал? – Хёгни положил руку на плечо Сигурда. – У нас было на это две тысячи лет. Не помириться за это время просто глупо.

– Ну, это произошло гораздо быстрее, – поправил Сигурд. – Пойдём, Хельги, на тебя хочет взглянуть Один.

Я чувствовал себя как во сне, проталкиваясь между обнажёнными светящимися телами воинов, убитых одну-две тысячи лет назад и тем не менее занимавших довольно много физического пространства. Правда, они по необъяснимой причине не проваливались в снег; опустив глаза, я разглядел, что на ногах у них узкие серебристые сапоги – возможно, и я склонен так считать, волшебные. Дело в том, что, когда один из дружинников зазевался и забыл убрать отставленный локоть, я весьма ощутимо в него врезался. Так что в их материальности сомневаться не приходилось.

Наконец остальные догадались потесниться, пропуская нас к Одину.

– Гляди, – сказал Сигурд, подтолкнув меня вперёд, – это и есть хранитель поэзии, о котором я говорил.

Тот, к кому он обращался, стоял, опираясь на копьё. Я немного оторопел, разглядев его. Не знаю, что я ожидал увидеть и как я представлял себе богов – возможно, моему воображению рисовалось что-то вроде скульптуры Зевса из золота и слоновой кости. По крайней мере, посмотрев на его лучезарную дружину, можно было ожидать некоего соответствия… Передо мной стоял мужчина среднего роста и неопределённого возраста, с изрезанным морщинами лицом и слипшимися седыми волосами. Фигура у него была нескладная, с широкой грудью и кривыми ногами, волосатое тело, чуть прикрытое синим плащом, вызывало воспоминание об общественной бане, может быть, даже в Тбилиси. Правого глаза у него не было; вместо него зияла чёрная дыра между опухшими изуродованными веками без ресниц. Подбородок покрывала запущенная седая щетина, почти сливавшаяся с замусоленными усами.

Поймав мой взгляд своим единственным глазом, Один выдал в ответ ухмылку.

– Понятно, о чём ты думаешь, – голос у него был хриплый, но не старческий. – Посмотрел бы я на тебя через две-три тысячи лет. Хорош бы ты был?

– Но ведь вы… ты бог, – удивлённо сказал я. Один хмыкнул.

– Если хочешь знать, это и есть самое гнусное.

Он воткнул копьё в сугроб и смахнул снег с поваленного дерева.

– Садись, – пригласил он, – потолкуем.

Я перевёл взгляд на Сигурда – тот быстро кивнул. Я устроился на поваленном стволе, и Один сел рядом.

– Они-то уже умерли, – он махнул рукой в сторону дружины, – я – совсем другое… Как тебя зовут, говоришь?

– Хельги, – ответил я, в этот раз уже нарочно. Или я всё-таки говорил с ним по-древнескандинавски? Я это вряд ли узнаю.

– А прозвище?

– Ни к чему, – замялся я, – ты не так поймёшь.

– А, да – в последнее время в Мидгарде дают прозвища без всякого смысла. Если стесняешься, то не надо. Лучше скажи, как ты ухитрился с нами встретиться?

– Сам не понимаю, – честно ответил я. – Я побежал за котом, потом нашёл рог, а потом прилетел Сигурд верхом на волке…

– Но почему ты с ним не разминулся? И почему ты столкнулся со мной? Ведь ты в меня не веришь?

Я задумался. Верил ли я в него, в самом деле? Если и верил, то уж, конечно, не так, как древние германцы. Иначе бы я не мучался в сомнениях по поводу того, что вижу. Но я же сидел сейчас рядом с ним!

– Не знаю, – признался я. – Но я верю в поэзию.

Один задумчиво почесал грудь, на которой виднелся шрам в форме вмятины (неужели от копья?).

– Это кое-что проясняет.

– По крайней мере, о тебе я узнал из поэзии, – сказал я. Он с любопытством посмотрел на меня.

– Из поэзии, которую сложили за тысячу лет до твоего рождения?

– Именно.

Не знаю, что на меня нашло – ни с того ни с сего, глядя ему в лицо, я продекламировал отрывок о цапле забвения. Я до сих пор не уверен, что произнёс его не в оригинале.

Реакция Одина несколько отличалась от ожидаемой.

– Это ещё зачем? – ворчливо спросил он.

– Это мои любимые стихи, – смущённо ответил я. До меня начала доходить моя бестактность.

– О норны, – протянул Один, запустив пальцы в седую копну волос, – надо же было так оконфузиться! Через три тысячи лет помнят!

– Извини, – поспешно сказал я, потом подумал и прибавил: – А что тут особенного? Со всеми бывает. Вот я, например, когда выпускной отмечал…

– Будут бить, – скорбно сказал Локи, сидя на корточках на берегу ручья. Он черпал ладонью воду, наговаривал на неё и плескал на свои царапины (перед этим он продирался через заросли можжевельника). Прошло уже несколько земных дней, но кувшин не находился. Один раз Локи показалось, что он видит донышко кувшина в ветвях дерева; находка оказалась осиным гнездом, и он еле успел сжечь ос прежде, чем они начали кусаться. Приходилось признать очевидное – кувшин упал в реку. Он даже пробовал превращаться в щуку, но это не помогло.

– Ничего не поделаешь, я уже привык, – продолжал Локи вслух, уставившись в бегущую прозрачную воду. – Говорят, когда мои родители меня зачинали, Рататоск нагадила с дерева на голову норне. Это многое объясняет – я имею в виду мои отношения с удачей.

Что у Одина рука тяжёлая, он помнил ещё с тех пор, как случилась беда с Бальдром. После этого он боялся подходить близко к Одину почти двести лет. Впрочем, это было давно; но это был далеко не последний раз, когда ему доставалось.

Ему вспомнился Бальдр, щекастый розовый крепыш, с которого в семье просто пылинки сдували. При рождении ему было предсказано, что он умрёт задолго до Рагнарёка, и, встревоженная необычным пророчеством, Фригг не отпускала сына от себя ни на шаг. Страдания Бальдра ни для кого не были секретом. Какой парень, если он ростом давно обогнал мать, выдержит беспрерывную опеку?

– «Бальдр, не трогай Фреки, он укусит! Бальдр, не ходи без пояса!» – хмуро передразнил Локи. – А в итоге во всём виноват я!

Бальдру страстно хотелось доказать свою доблесть. Масла в огонь подливал Тор, постоянно делившийся впечатлениями, где и как он отличился, и Бальдра слегка подташнивало за обедом от зависти к старшему брату. Чаша его терпения переполнилась, когда Тор долго где-то пропадал, потом явился с кровавой ссадиной через всю правую руку и плечо и принялся взахлёб – и по привычке косноязычно – рассказывать о своих рыбацких подвигах. Как выяснилось, на его удочку клюнул сам Змей Ёрмунганд. Неизвестно, на что рассчитывал Тор, наживляя на крючок телячью голову – змея ему вытянуть, конечно, не удалось, он лишь сумел немного приподнять его из моря, рассадив себе всю руку лесой, но тем не менее он был очень доволен. И всё время показывал руками размер пасти, вынырнувшей перед ним из воды.

Это было выше Бальдровых сил. Как-то, выждав момент, когда надзор за ним ослабнет, он сбежал – ловить змея. Домой его под мышки притащили валькирии – мокрого, в синяках с головы до ног и без золотого ожерелья, подаренного ему не так давно Фрейром. Фригг немедленно залепила ему подзатыльник, отобрала удочки и спрятала от греха подальше.

– Ты меня до безумия доведёшь, – заявила она. – Почём я знаю, может, по пророчеству ты должен утонуть.

Бальдр стоял, смотрел в пол и сопел. Фригг потрепала его по непросохшим светлым кудрям.

– Ожерелье куда девал, горе ты моё? – спросила она, сунув ему в руки полотенце.

– Блесну сделал, – выдавил Бальдр, весь малиновый от позора. Хитрить он не умел. Потом вскинул голову и насупился: – А на что мне было ловить? Если бы я мясо взял у повара, наверняка заметили бы…

После этого случая Фригг решила, что пора переходить к более надёжным мерам. Она применила способ, который, как ей казалось, должен был обезопасить Бальдра раз и навсегда – ей удалось заклясть всё живое и неживое, заключив договор с каждым камнем, деревом, зверем и троллем, чтобы они не причиняли вреда её сыну. Бальдр внезапно обнаружил, что он неуязвим. Вначале его это забавляло; тем более что ему наконец позволили биться на мечах с дружинниками Одина. Но по мере того, как он убеждался, что всякий раз повторяется одно и то же – десятки изрубленных и проколотых воинов в мастерской у Хильды и он сам без единой царапины на юном пухлом теле – он всё больше и больше мрачнел. Для него не имело особого значения то, что воины Дикой Охоты быстро оживали и были охотно готовы продолжать игру. Бальдр смутно чувствовал во всём этом какую-то нечестность. Его обделили; ему было отказано в чём-то таком, на что имел право самый последний хуторянин из Мидгарда, стригущий волосы до середины ушей. Хуже, по его мнению, могло быть только рабу. И то ещё можно было поразмыслить, хуже ли.

Именно тогда Бальдр и затосковал по-настоящему. Надо отдать ему должное: он долго пытался избавиться от нависшей над ним тучи; на какое-то время он даже извлёк забаву из своего непрошеного дара неуязвимости, позволяя богам кидать в него всё, что попадётся под руку. Потом это надоело и ему, и остальным, тем более что брошенные в него метательные снаряды порой отлетали под самыми неожиданными углами – один камень как-то угодил в ухо Хёниру, и, будь на его месте смертный, он бы наверняка остался увечным. Хёнир потом ругал Бальдра последними словами, хотя камни бросал по большей части он сам.

Бальдр маялся. Он не мог отвлечься от дурных мыслей, а напиваться он не привык. Спал он плохо, снилось стыдное. Будто какая-то маленькая девочка тыкала в него пальцем и пищала: «Смотрите, улитка!». Когда он готовился объяснить, что он не улитка, а Бальдр, сон немедленно слетал с него, и он обнаруживал, что лежит на кровати, оцепеневший и с открытыми глазами. Чтобы успокоиться, он зажмуривался и по многу раз обводил пальцами вышитых на одеяле воронов.

Поведать обо всём этом он решился только Локи. Бальдр рассудил, что ему незачем стесняться перед таким же невезучим, как он. Они лежали вдвоём на песке под сенью Иггдрасиля, и Локи, подперев голову руками, взвешивал рассказанное Бальдром.

– На мой вкус, – произнёс он, болтая ногами в воздухе, – твоё положение скорее преимущество, чем бедствие. Уж я бы на твоём месте нашёл в нём много полезного.

– Ах, Локи, о чём ты говоришь! – в отчаянии воскликнул Бальдр. – Я уже весь извёлся!

– Ты извёлся от скуки, – снисходительно заметил Локи, – послушай старшего, я знаю, о чём говорю. Естественное следствие того, что тебя в этом доме держат за младенца.

– Ну так придумай что-нибудь, – угрюмо сказал Бальдр и перевернулся на бок. Он не поднимал головы, волосы завесили ему лицо.

– Не надо быть таким мрачным, – проговорил Локи, загрёб растопыренными пальцами горсть песка, вытянул руку и принялся сыпать песок Бальдру на живот. – Или ты ожидаешь, что я развеселю тебя тем же способом, что эту дуру Скади? Учти, второй раз я на такие жертвы не пойду.

Он бегло глянул на рубец от верёвки, оставшийся у него с тех пор.

– Ты придумаешь что-нибудь? – повторил Бальдр, беспокойно встряхиваясь под сбегающим на него песком.

– Придумаю, придумаю.

– Только что-нибудь опасное, – взволнованно выпалил Бальдр, – не понарошку, действительно опасное! Обещаешь?

– Обещаю.

Бальдр счастливо рассмеялся, захватил двумя руками песка и высыпал его на Локи.

Он придумал. Ломать голову пришлось не так уж долго – вскоре Локи нашёл лазейку в заклятии Фригг. Незаклятой осталась омела, невзрачное растеньице, сосущее соки из деревьев. Возможно, Фригг не увидела в ней угрозы. Решение напрашивалось само собой: Локи сделал несколько сотен дротиков и связал их в пучки по десять штук. Один дротик в каждом десятке был сделан из побега омелы. Тянуть их наугад из связки должен был слепой Хёд.

…Всё обернулось совсем не так весело, как хотелось им обоим. Первый же попавшийся дротик оказался из омелы. Им можно было убить разве что мышь, но он воткнулся прямо в жилу на горле Бальдра. Один и Фригг прибежали мгновенно, но старая Хель была уже там. Раньше их. Откупиться от неё не удалось.

Разве что для потехи, она предложила уступить им Бальдра, если все девять миров будут оплакивать его. В отчаянии Один и Фригг решили попробовать выполнить её условие. И обитатели девяти миров откликнулись на их призыв. Действительно ли все до единого, этого так никто никогда и не узнал. Замечено было главным образом отсутствие Локи. Причина была проста: он струсил после случившегося и отсиживался в женском обличье в пещере на отдалённом побережье Океана – и об условии Хель не услышал.

О том, что последовало за этим, Локи даже не хотелось вспоминать.

– И ведь никто не поверил, что я не нарочно подсунул Хёду треклятую омелу! – с горечью произнёс Локи. Он дёрнул плечом, сгоняя севшую на него божью коровку.

– Полечу, что ли… – нерешительно прибавил он. Осмотревшись, он поднялся на ноги и взмыл в воздух.

Через мгновение верхушки деревьев были уже под ногами у Локи; земля круто ушла вниз, и ветер ударил ему в лицо, растрепав волосы. Локи мчался вверх и на север.

Он ещё не успел покинуть пределов острова, когда его ослепила вспышка молнии. Небо темнело на глазах. Локи с головой накрыло липкой сырой тучей, и почти рядом с ним в непроглядной мгле шарахнул гром – да так, что у него едва не лопнули барабанные перепонки.

Тор, будь он неладен, в ужасе подумал Локи. Конечно, это из-за Сигурда, ведь Тор обожает брата до нелепости. Вынырнув из тучи, Локи стремительно полетел вниз.

– Чтоб тебе кобылу родить! – проорал он, погрозив кулаком в небо.

Порыв ветра тряхнул его в воздухе. Локи схватился за пряжку пояса, призывая на помощь защитные чары. Под ним блестела беспокойная поверхность горного озера, зеленевшего соснами по берегам. Стараясь, чтобы его не снесло в воду, Локи стал спускаться.

Плюхнувшись на влажный песок, Локи глянул вверх, и тут же по лицу ему шлёпнула увесистая капля. Он успел как раз вовремя. В следующий миг всё вокруг затянуло плотной завесой дождя.

– Везёт, как утопленнику, – пробурчал Локи, устраиваясь поудобнее на песке. Промокнуть он не боялся – промокать на нём было особенно нечему, а волосы можно было высушить его волшебным огнём. Но вот на башмаки-скороходы в такой ливень полагаться не стоило – это совсем не то, что скользить в них по поверхности моря в ясную погоду. Лететь сквозь пелену дождя, когда в мысках хлюпает по полстакана воды, да ещё рискуя при этом нарваться на рассвирепевшего Тора… нет, Локи знал толк в элементарном благоразумии.

– Пожалуй, проще всего переждать тут, пока он не успокоится, – сказал сам себе Локи. Окрестности озера выглядели довольно уныло; противоположного берега в такую погоду было не видать. Сидя под струями дождя, хлеставшими его по плечам, Локи вытянул из-за пояса ножичек и начал строгать какой-то обломок древесного корня. Делать ему было нечего, и порядочно хотелось есть. С тех пор, как он покинул Асгард, ему не доставалось ничего, кроме горсти ягод можжевельника (коловших язык и состоявших почти из одних косточек). Локи сглотнул слюну.

– Сейчас бы форели, – произнёс он, прислушиваясь к ощущениям в желудке, – в меру просоленной…

Вода бежала с его волос ручьём. Царапая ножом деревяшку, Локи то и дело взглядывал на небо. Наконец ему показалось, что раскаты грома начинают стихать. Он просидел ещё довольно долго, прежде чем убедился, что тучи действительно рассеиваются. Когда сомнения в этом отпали, Локи швырнул палочку в озеро и принялся выливать воду из обуви. Вскоре он был уже высоко в небе.

Он и сам не заметил, что, рассеянно орудуя ножом, вырезал на палочке заклятие мары. Обременённая заклятием, деревяшка мгновенно пошла ко дну.

Когда на какое-то место наложено заклятие мары, то людям, попадающим туда, начинает мерещиться такое, что и названия порой не придумаешь. В данном случае мара получилась основательная, похожая на крупного морского змея (вероятно, оттого, что Локи вспоминал про Ёрмунганда). Первое испытание случилось довольно скоро. Вышедший на берег пастух побелел, натянул на голову свой пёстрый плед и рванул прочь от озера с такой скоростью, что овцы в панике бросились врассыпную. Лишь через полдня он набрался духу вернуться и собрать разбежавшуюся отару. По присущей ей непредсказуемости, мара в этот раз не явилась. Мары не растрачиваются на явление каждому встречному и поперечному, они умеют таиться и самостоятельно выбирать себе жертву – в силу того, что они исключительно долговечны. Даже самое слабенькое заклятие мары действует двести-триста лет, а из-под ножа Локи в расстроенных чувствах вышел достаточно мощный извод^2.

В то время, когда Один рассказывал мне о Мёде Поэзии, я обратил внимание на дружинника, подобравшегося к нам поближе послушать. Он и сам по себе был фигурой весьма колоритной – рост под два метра, медно-рыжие кудри, развевающиеся в самых фантастических направлениях, закрученные вверх (почти как у почитаемого мною художника) пышные усы. Но одна его особенность заставила меня разинуть рот – не очень широко, скорее в ухмылке, но в довольно глупой.

– А… что – после смерти сохраняются веснушки?

Если вы думаете, что речь шла о какой-то заурядной детали внешности, то вы ошибаетесь. Веснушки, крупные, как гречневое зерно, покрывали его в буквальном смысле слова с головы до ног (впрочем, насчёт ног я не ручаюсь – насчёт той части, что скрывалась в сапогах). В ночи они светились много тусклее, чем сама кожа, и имели оттенок тёмного золота, на переносице сливаясь в сплошное, чуть отблескивающее пятно.

– А почему бы их не оставить, – откликнулся Один, – если это красиво?

Если читатель долго с занудным нетерпением ожидал, когда же наконец наступит момент взаимного непонимания представителей двух культур, то вот вам, пожалуйста, долгожданный миг. У меня, безусловно, возникли трудности с красноречием.

– Дело в том, что у нас это, гм, – постарался я выразить свою мысль поделикатнее, – не считается красивым. Многие стараются от них избавиться.

– Я давно заметил, что в Мидгарде испортились вкусы, – проворчал Один. Веснушчатый дружинник расположился у его ног и запросто положил руку и голову ему на колено. Один принял это как должное – видимо, это было проявление не столько бесцеремонности, сколько преданности. Я увидел, что, стоило дружиннику коснуться голыми ногами сугроба, как снег вокруг него стал подтаивать и проседать. Не так уж они отличались от обычных людей, хотя и не боялись холода.

– Это один из моих самых древних и самых любимых друзей, Этельберт Брусника. Он из тех кимвров, которые перешли Альпы, съезжая с гор на щитах.

Я представил себе Этельберта в роли лихого бобслеиста и невольно улыбнулся. Картина нарисовалась ещё та.

– Ума у него, конечно, маловато, – без особого смущения перед Этельбертом продолжал Один, – но не привязаться к нему невозможно. У меня как-то валькирии передрались за право мыть ему голову^3. Брусника, расскажи Хельги, что ты тогда сделал?

– Что сделал? – сияя от удовольствия, пробасил Этельберт. – Развёл их двумя руками и держал по одной за крылышки, пока конунг не подоспел. Так?

– Всё так и было, – подтвердил Один, усмехаясь уголком губ. Очевидно, смеяться громко он считал ниже своего достоинства.

Я согласился, что это была разумная мера (конечно, на тот случай, если у вас нет охоты вымыть голову два раза подряд).

Смерть Этельберта была ещё более эксцентрической, чем его внешность. В то время, когда римляне разбили кимвров, его не было на поле боя – он схватил лихорадку и оставался в лагере. Напавшие на стоянку римляне застали его в то время, когда он, немного оправившись от озноба, подобрался к костру, где женщины готовили ужин, и, обжигаясь, тянул мясо из котла. Римляне накатились на лагерь валом громыхающих доспехов и острейших копий, сметающим всё на своём пути. Женщины в панике вешались на оглоблях повозок – никто не знал тогда, что римляне делают с пленными, но все испытывали смутную убеждённость, что ничего хорошего. Когда римляне окружили Этельберта, при нём даже меча не было. Очутившись в таком отчаянном положении, он мигом забыл про лихорадку. Этельберт прямо руками ухватил с огня котёл и с размаху опустил его на шлем первого подвернувшегося легионера. От шлема осталось подобие миски с паштетом. Душераздирающе визжа (не столько от боевого задора, как ошибочно думали римские историки, сколько от раскалённого чугуна в руках), Этельберт успел сокрушить головы четверым легионерам, прежде чем уронил котёл и рухнул на землю. В нём оказалось одиннадцать копий.

Разумеется, Один был очарован – он не мог пройти мимо такого образца для своей коллекции. Вот так и случилось, что, пока голова земного Этельберта служила предметом ненасытного любопытства римлян, – они ещё никогда не видели столь поразительного трофея, – Этельберт небесный уже сидел в Вальгалле, не сводя восхищённых глаз со своего нового конунга, а Тор между тем с завистью разглядывал его веснушки и даже попытался их сосчитать, но был вынужден оставить это заведомо непосильное для его способностей занятие.

– Не поверишь, – сказал мне Один, теребя медный вихор Этельберта, – ведь я его лупил несколько раз. Конечно, неприлично конунгу бить собственных дружинников, но Брусника способен выкинуть такое, что никакой сдержанности не хватит. Как-то он припёр в Вальгаллу великанскую вошь, можешь себе представить?

– Не могу, – признался я.

– Вначале ему досталось от Тора, – рассмеялся Сигурд. – Брата и без того трясёт от всего, что имеет отношение к великанам, а тут ещё эта гадость – размером с хорошего гуся. Тор расплющил вошь молотком, а потом отвесил плюху Этельберту. Когда отец увидел их и разобрался что к чему, он ещё добавил Бруснике.

– А толку-то? – улыбаясь, отозвался Один. – Ему всё как об стенку горох, ведь мои ребята боли не чувствуют. Правда, на него всё равно невозможно долго сердиться – один его вид кому угодно поднимет настроение.

Да уж, про самого-то Одина этого сказать было нельзя. Присутствие цветущего Этельберта только усиливало контраст. Я невольно посмотрел ещё раз на усталое обветренное лицо бога, на его воспалённую глазницу и дремучие серые волосы, не желавшие вмещаться в границы головы и бороды и звериной порослью сбегавшие до ляжек. На меня повеяло чем-то древним, жутким и тоскливым – и вместе с тем чем-то знакомым. Узнавание это не было, однако, совсем безрадостным.

– Послушай, – сказал я, – ведь ты здесь уже был когда-то?

– Было дело, – довольно равнодушно ответил Один, – только не совсем здесь, это было севернее. И потом, ты тогда ещё не родился. Это же было, если не ошибаюсь, одиннадцать веков назад.

– Я знаю, когда это было, – подтвердил я. Я так и думал, что Снорри, при всём буйстве его фантазии, тут не напутал. Но догадка, осенившая меня, относилась к тому, чего не было в «Хеймскрингле».

– Готов поручиться, – я придвинулся ближе к Одину, – что я знаю, под каким именем ты путешествовал по моей стране.

– Откуда тебе это знать? – с неподдельным интересом спросил Один. – Этого даже твои прадеды помнить не могли.

– Ну, если подключить элементарную логику… Вёльси, правильно?

– Правильно.

Я с изрядным удовольствием наблюдал его некоторую ошарашенность.

– Конечно, в хрониках твоё имя слегка переврали, – пояснил я, – но не велика сложность догадаться. А романа у тебя тогда, случайно, не было?

– Чего-чего? – переспросил Один. Ах, ну да, подумал я, он же не в курсе современных литературных жанров.

– Девушки, говоря человеческим языком.

– Где у меня только их не было, – сладко потянувшись до хруста в суставах, откликнулся Один. – А что, остался сын?

– Про сына я ничего не знаю, – ответил я. – Может, это вовсе была дочь. Мне известно только про внука. Он стал великим скальдом.

– Надо же, – удовлетворённо заметил Один, – значит, я ещё не такой уж старый, раз всё ещё узнаю новости. Ты не мог бы как-нибудь раздобыть для меня его стихи?

– Боюсь, это невозможно, – печально сказал я. – Они утрачены. Всё, что от него сохранилось, это имя. Его звали Боян.

Чьи-то розовые ладони опустились на лицо Одина, закрыв ему обзор. Великий бог захихикал.

– Хватит дурачиться, Фригг. Думаешь, я не догадался? Кто ещё может напасть на меня сзади?

Из-за спины его выскользнула босая Фригг в лёгкой полотняной накидке без пояса, браслеты на её руках блеснули под золотистым светом.

– Давай сюда плащ, – напевно проговорила она. – Устал?

– Вот ещё, – пробурчал Один, глядя, как Фригг вешает плащ на гвоздь. Не то чтобы его совсем не утомила битва с великанами – в теле ощущались тяжесть и ломота, правая рука горела, стёртая древком копья. Но он не решался признаться в этом Фригг.

Фригг обняла его и прижалась к нему, глядя на него снизу вверх. Её распущенные золотисто-русые волосы обтекли его щекотным ручейком.

– Тебя что, сглазили? – шутливо спросила она. – В чём дело?

– Как Сигурд? – вместо ответа спросил Один, сжав её мягкие предплечья.

– Уже лучше. Хильда несколько раз купала его, и он скоро очнётся.

Ему стало досадно, что она говорит таким спокойным тоном; тут же он мысленно выругал себя – зачем он к ней придирался? Он не мог требовать от неё пламенных чувств по отношению к Сигурду; довольно было и того, что она доброжелательно относилась к сыну другой женщины, взятому в Асгард, в то время как её родной сын должен был пребывать в мире теней. Не всякому так повезло с мачехой, как Сигурду.

– Не переживай, – прошептала Фригг и погладила его по жёстким седым волосам. Взгляд её светился нежностью. Один не знал, куда деваться. Они были одного возраста – три-четыре года в мире богов не в счёт – но сияющая розовая Фригг казалась восемнадцатилетней, и рядом с ней он чувствовал себя ещё более старым. Никто не знает, почему на него, единственного из богов, не действовали молодильные яблоки. Они поддерживали в нём бодрость и сохраняли ему крепкие мышцы, но внешность его спасти не могли. Четыре тысячи лет назад, когда они только познакомились, его ничто не могло смущать – у него были каштановые кудри и юное гладкое тело. И, конечно, оба глаза у него были целы. Синева его левого глаза – всё, что осталось от той давней поры. Не мог же он поверить, что Фригг ничего не замечает, не видит, как он переменился. Могла ли она всё ещё любить его, такого – отяжелевшего, заросшего седым волосом, со слезящейся дырой на месте глаза и безобразным шрамом от копья? Её нежность была мучительна для Одина, он сам себе казался ещё более старым и уродливым, когда она обнимала его.

– Всё будет хорошо, – Фригг прижалась щекой к его широкой груди. Ей и в голову не могло прийти, отчего у него такое настроение; беспокоясь из-за неясности, она охватила левой рукой его тёплый могучий стан. Свободной рукой поправила ему свисающую волнистую прядь. Один посмотрел на неё ярко-синим глазом.

– Ты думаешь? – переспросил он.

Ставни позади них громко хлопнули; оба вздрогнули и обернулись. Локи влетел в окно так стремительно, что проехал по полу пятками – в воздухе запахло палёным – и грохнулся на спину. Один отстранил от себя Фригг.

– Ну и?

– Я помешал? – Локи удалось встать на ноги, и он попятился.

– Где кувшин?

– Не так скоро, ас, – выдохнул Локи, отодвигаясь от приближавшегося Одина, – дай отдышаться…

Один оглянулся.

– Выйди, – недвусмысленно посоветовал он, и Фригг поспешила выскочить за дверь. Оставшись вдвоём с Локи, Один подступил к нему.

– Ты не нашёл кувшин? – сквозь зубы осведомился он, втайне надеясь, что это всего лишь очередная дурацкая шутка Локи.

– Н-нет, – кровь отхлынула от лица Локи, он продолжал пятиться, потом споткнулся и застыл с растопыренными руками. – Я искал его неделю… Он упал в реку, и его куда-то унесло…

– Тебе что было сказано? – ледяным голосом спросил Один. – Ты понимаешь, что ты натворил?

– Д-да… То есть нет, – Локи окончательно заклинило. Один схватил его за рыжие волосы и с размаху ударил лицом о своё колено.

Локи дёрнулся, охнул, пытаясь вырваться. Второй удар был ещё страшнее, чем первый. Опомнившись, Локи укусил великого бога в ляжку. Сопротивление обозлило Одина; намотав на руку волосы Локи, он повалил его на пол. Локи вырвался и вскочил на ноги. Губа у него была разбита, изо рта сочилась золотая струйка крови.

– Не подходи! – завопил он. Один ударил его так, что он отлетел назад и впечатался спиной в стену. Отступать ему было некуда, и он с вытаращенными глазами смотрел на своего противника.

– Не бойся, – почти дружелюбно сказал Один, – ниже пояса не бью.

Испытывая острое удовольствие, Один размахнулся как следует и заехал ему в нос. Локи издал сдавленный писк.

– Катись отсюда, – сказал Один, отступив от него, и прибавил выражение, которое в Асгарде значило то же, что на земле.

Локи поспешил скрыться, пока великий бог не передумал и не решил продолжить. Хлюпая разбитым носом, он вылетел в окно. Фригг, терпеливо ждавшая за дверью, пока мужчины решали свои вопросы, проскользнула внутрь.

Увидев клок рыжих волос на полу, она зарделась, и уголки её губ поползли вверх.

– Зачем тебе руки об него было марать, – её лучистые глаза стрельнули в сторону Одина, – он того не стоит, дал бы мне…

Она до сих пор не могла простить Локи несчастья с сыном. Один рассмеялся.

– В следующий раз обязательно предоставлю это тебе.

Фригг заметила синяк на его бедре. Один перехватил её взгляд.

– Цапнул, сволочь, – пояснил он, тронув пальцем вспухший зубчатый отпечаток.

– Сходить к Хильде за мазью?

– Само пройдёт, – с напускной брюзгливостью ответил Один. Впервые за последнее время он был совершенно счастлив.

– Всё будет хорошо, – сказал он, обнял Фригг и притиснул её к себе.

Тем временем Сигурд постепенно приходил в себя. Он с трудом догадывался, что лежит пластом в мастерской Хильды, которая без перерыва кипятила молоко и обмывала его. Ему не было больно – воины Вальгаллы боли не чувствовали, – но он ощущал себя совсем разбитым и не мог пошевелиться от слабости. Обычно Хильда оживляла убитых за считанные мгновения, но с Сигурдом ей пришлось повозиться. Впрочем, никто не мог точно знать, сколько прошло времени – ведь в Асгарде время не имело такой власти, как внизу.

– Не пущу, – послышался сварливый голос Хильды, – ещё чего, поход скопом устроили. Ему это сейчас ни к чему.

Однако она не выдержала борьбы с ввалившимися в дверь Хёгни и Брюн. Оба склонились над полубесчувственным Сигурдом. Свесившаяся коса Брюн мазнула его по лицу. Сигурд приподнялся ей навстречу.

– Брюн, – радостно выговорил он. Валькирия присела рядом с ним на край каменного ложа.

– Слава норнам, очнулся, – взволнованно сказала она. Хёгни добавил:

– Мы уж думали, больше никогда тебя не увидим.

– Что с мной было? – охрипшим голосом поинтересовался Сигурд. Взгляд у него был всё ещё слегка затуманен.

– Он ещё спрашивает, что с ним было! – вскинулся Хёгни. – Великан оставил от тебя одни лохмотья, Брюн притащила тебя в состоянии начинки для пирога…

– Битву проиграли? – тревожно спросил Сигурд. Голова всё ещё кружилась, но ему всё же удалось опереться на локоть. Хёгни потрепал его по щеке.

– Да нет, не проиграли. Великанов прогнали. Только Локи, раззява, потерял кувшин.

– Вот, значит, как, – прошептал Сигурд.

Брюн подхватила его под мышки и уложила головой к себе на колени.

– Брось, – сказала она, – от вас тут ничего не зависело.

– Один отметелил Локи, – в серебряных глазах Хёгни зажглась лукавая искра. – Сам видел, как он пробирался закоулками с разбитым носом. Хильда сунула ему мазь и тут же выгнала – с тобой была занята.

– Значит, у людей больше нет Мёда Поэзии? – догадался Сигурд. Брюн рассеянно перебирала его длинные, мокрые от испарины волосы.

– Когда-нибудь он всё равно бы кончился. Здесь мы уже ничего не можем сделать.

– Может, люди его ещё найдут, – сказал Хёгни, сидевший по другую сторону. – Ты давай выздоравливай. Мы ещё повоюем.

Пригнувшись, Хёгни поцеловал Сигурда, потом выпрямился и стиснул его руку.

– Пойдём мы, пожалуй, а то Хильда ругается.

– Погоди хоть чуть-чуть, – сказала Брюн. Глядя сверху вниз в полусонные синие глаза Сигурда, она никак не могла решиться его оставить. Сигурд протянул руку и коснулся её груди.

– Мне лучше, – сказал он, но было ясно, что он не хочет, чтобы она уходила. Сияние Асгарда освещало её всю, золотя её кожу. Сделав усилие, Сигурд сел и обхватил её плечи, прильнул к ней, и капли пота, сбегавшие по их телам, смешались. Так совершалась любовь в Вальгалле.

Часть 2. ПРИ СВЕТЕ СОЛНЦА

В самом деле, стилизатору вполне достаточно,

чтобы его произведение производило желаемое

впечатление на публику (а для этого, к тому же,

обычно бывает нужно не столько реальное сход-

ство с древностью, сколько соответствие пред-

ставлениям публики).

А. А. Зализняк, «Слово о полку Игореве: взгляд

лингвиста».

– Привет всем! Зовут меня Труди. Да что вы ёжитесь так, будто змея увидели? Расслабьтесь, вы уже умерли.

Вообще-то в бой меня не посылают. Говорят, толстая. Не понимаю, какая разница – всё равно, пока мальчики живы, они меня не видят, а как помрут, так всё равно им со мной здесь встречаться. Молоко-то я разношу, ха! Но в тот раз послать было некого, вот Один и отрядил меня. Очень ему захотелось заполучить Хёгни Гьюкунга, пока Хель не опомнилась. «Роскошно умер, – ас аж застонал, – неужто ей такого отдавать? А ну, ступай – натянем старухе нос».

Ну, я надела шлем и полетела. Бедняга ещё не остыл; тут сидит сестрёнка с распущенными волосами, сама на вид мертвее его, и пробует его отмыть от крови. У неё-то никого тут больше нет, кругом одни гунны, и помочь некому. И она меня не видит и не слышит, понятное дело, хоть и хотелось мне сказать, что вот, значит, я, не надо так убиваться.

Как мы это делаем? Очень просто. Видите, у меня за поясом золотые трубочки? Суёшь одну трубочку ему в рот и читаешь особое заклинание. Раз – и готово: вся душа записана на золоте рунами. Трубочки не спутаешь – двух одинаковых записей нет. Остальное нам без надобности – так, тухлятина; надо же и воронам в Мидгарде чем-то питаться. Всё равно Хильда делает всем новые тела. Из чего? Вот не знаю; да у нас и никто не знает. Это её собственный рабочий секрет. Из чего она там варит этот состав, даже сам Один не знает; говорят, она кладёт туда янтарь и лунный свет, а впрочем, может, и врут.

Забавно смотреть на вас, честно сказать… Эй, чёрненький, ты что это за знаки руками делаешь? Норны всеведущие, да никак, это христианин! Как тебя сюда занесло, ё-моё? Ведь вы в нас не верите! Подсознание, тролль его возьми… Ну, теперь уж тебе всё равно оставаться здесь – куда там эти христиане попадают, я без понятия – и у Одина не спрашивай. Что? Ты не против? Ну и ладушки. Когда будешь подходить приветствовать конунга, не корячься так. Плащ надо закинуть за спину, стоять прямо, глядеть в глаза. И улыбку, улыбку! Один кислых рож не переносит. Это ещё что такое? Стесняешься? Почему это неодет? Для Вальгаллы ты достаточно одет. Ну и трудный народ пошёл! Сам посуди, кто здесь на всю вашу ораву стирать будет?

Плащи-невидимки – это Один придумал. Потому что очень много жалоб было из Мидгарда поначалу. Мол, от мертвецов спасу нет, задолбали – выйдешь ночью в овраг пописать, а они там на мечах упражняются. Очень много заикающихся малышей появилось. Ну, Один быстренько нашёл выход. Плащи заколдованные с одной стороны – вывернешь наизнанку, и никто из живых тебя не увидит. А сапожки? Совсем не оставляют следов, ни на земле, ни на снегу, можете сплясать – никто не догадается. Постой, не смей руки вытирать о плащ! Чары можно сбить так! С ума сойти, сколько вам надо ещё объяснять!

Да вы не слушаете? Да вы, кажется, уже… Ну и ну, когда вы успели налакаться?

Брюн не сумели остановить. Меч вошёл криво, и она промучилась двое суток. Ей даже никто не мог оказать услугу, какую подарили бы воину – никто не хотел позорить себя убийством женщины. Старая Гримме сидела у её постели, кусая губы. Ей было не так жаль Брюн, как себя. Она прекрасно понимала, в каком сложном положении очутилась. Что, если этот проклятый гунн начнёт мстить её мужу и сыновьям? И всё из-за неуравновешенной молодки, для которой оскорблённые чувства оказались важнее благоразумия и чести их семьи!

– Ты ненормальная, – вздыхала Гримме, вытягивая из-под Брюн окровавленную подстилку. – С собой кончают только наложницы! Хочешь, чтобы после смерти про тебя ходили сплетни?

– Вы меня положите на другой костёр, – едва шевеля губами, проговорила Брюн. – Не с Сигурдом. Тогда другое дело.

– Думаешь, это спасёт твою честь? – хмыкнула старуха. Глаза умирающей впились в неё с ненавистью и отвращением.

– Моя честь! С каких это пор тебя стала волновать моя честь? Она не слишком тебя беспокоила, когда ты напоила Сигурда приворотным зельем, чтобы передать его с рук на руки твоей дочурке.

Брюн закашлялась, ручеёк крови хлынул у неё изо рта на одеяло. Отдышавшись, она заговорила снова:

– Моя честь! Кому я должна лгать, богам или людям? Тебе известно, что я спала с Сигурдом до того, как ко мне посватался твой сын; у Атли растёт моя дочь от Сигурда, и всему свету рты не завяжешь. Нет, не о своей чести я пекусь. Ты хочешь соблюсти приличия, вот я тебе и предлагаю, как.

– Убила бы тебя, сучка, – сквозь зубы бросила Гримме.

– И убей. И прекрасно, – прошептала обессилевшая Брюн. Свекровь отвернулась.

– Хочешь, чтобы я твои муки прекратила, так? Не выйдет, да и Гуннар не даст. Он-то тебя любит. Ссориться с сыном я из-за тебя не собираюсь.

Немного погодя вошёл Гуннар. Он был пьян; его пошатывало, был он без оружия и босиком. Видно, во хмелю он рвал на себе волосы – вид у него был совершенно растерзанный.

– Зачем ты это сделала, дура? – хрипло проорал он, стоя над постелью Брюн и раскачиваясь из стороны в сторону. – Любовь, морковь – без любовничка не можешь? А кто меня просил его убить?

– Замолчи, – в отчаянии взмолилась Гримме. – Не позорься… В каком ты виде! Что это? Чем это пахнет? Ты выпил галльское вино, которое мы купили для поминок! Ни стыда, ни совести!

– Т-там ещё целых одиннадцать кувшинов, а я вы… выпил один, – возразил Гуннар. – Эй, Брюн, ответь мне! Ведь ты… ты просила его убить, так?

– А ты, скотина, поддался, – с презрением ответила Брюн. – Вот уж верх мужества и доблести – послушаться невменяемой от ревности бабы и убить собственного побратима!

– Отлично! – возмутился Гуннар. – Теперь ты говоришь, что была не в себе!

– Я и была не в себе. Скажи на милость, с чего это тебе потребовалось воспринимать мои вопли как руководство к действию? Может, у тебя была своя причина убить Сигурда, и ты только ждал повода?

Брюн поперхнулась, снова выплюнув кровь.

– Золото, – задыхаясь, выговорила она. – Вот твоя причина. Вы все только и мечтали забрать его золото. Что ж, забирайте, если не боитесь проклятия.

– Какого ещё п-проклятия? – охнул Гуннар, но Брюн уже лежала в глубоком обмороке. В сознание она больше не приходила. К утру она умерла.

Посовещавшись, Гримме и Гьюки решили последовать совету Брюн и сложить два отдельных костра. На похоронах разгорелся скандал. По всеобщему обычаю, поджигать костёр Сигурда должен был ближайший родственник. Кровной родни у Сигурда не было, во всяком случае, о ней никто ничего не знал; сыну его едва исполнилось три месяца. По всему выходило, что эту ответственность должен взять на себя Гуннар. Но как только он выступил вперёд из круга присутствующих, ему наперерез кинулся сакс по имени Тунна из дружины Сигурда.

Все были в замешательстве. Никто не смел остановить разбушевавшегося Тунну. На глазах у Гьюки он заступил дорогу Гуннару и многозначительно взялся за рукоятку меча.

– Ещё шаг, конунг, – сказал Тунна, – и я проделаю в тебе дырку. Мне плевать, что потом станет со мной. Все знают, кто убил Сигурда, и не смей прикасаться к его погребальному костру.

Гуннар попятился, не говоря ни слова. Тунна огляделся. Никто не сделал ни единого движения в его сторону. Тунна бросил меч. Не глядя на толпу, он разорвал на себе всю одежду, кроме пояса, и, освободившись от лохмотьев, выдернул из земли факел.

– Ты ему не родственник, – хмуро сказал Гьюки. Если кто-то начал погребальный обряд, мешать ему уже нельзя.

– Я ему не предатель, – отрезал Тунна. С факелом в руке он пошёл вокруг костра в танце мёртвых, поднимая облака пыли. Глядя на пыль, быстро превращавшуюся в грязь на теле взмокшего Тунны, Гьюки вдруг понял, как плохи его дела. Его и детей.

– Бунт, – почти беззвучно пробормотал он. Гримме встревоженно склонилась к его уху.

– Что ты сказал?

– Ничего.

Погребение Брюн, к счастью, обошлось без ссор. Женщин хоронила старая колдунья; она же помогала родственникам на мужских похоронах. Она совершила все необходимые жертвоприношения, не задавая лишних вопросов, сама зарезала двух служанок для Брюн и подожгла её костёр, а потом проговорила заклинания над обоими кострами. Но в тот момент, когда пламя поднялось выше человеческого роста, когда Гуннар и Хёгни держали вдвоём под руки мало что понимающую, завывающую, как собачонка, Гудрун с распущенными волосами, когда колдунья продолжала петь, а раздетый и вымотанный Тунна с лицом, вымазанным в крови жертвенных петухов, стоял и тупо глядел в пламя, всё ещё вцепившись онемелой рукой в пряжку пояса – в этот момент раздался лошадиный топот. Толпа отпрянула в стороны, спасаясь от копыт огромного, чёрного как уголь коня под седлом Атли, князя гуннов.

Прямо перед носом у Гьюки Атли рванул поводья, и конь стал. Гунн соскочил с седла. Кафтан на нём был незастёгнут, голова непокрыта, и косицу трепало на ветру.

– Уже жжёте, – тоскливо сказал он. Затем вскинул голову, и взгляд его сделался нехорошим.

– Свели, значит, в могилу, – проговорил он, разглядывая в упор семейство Гьюки. – Чем она вам помешала? Чем?

– Не надо нас винить, – вполголоса ответил Гьюки. – Есть такая вещь – судьба…

– Судьба! – зло засмеялся Атли. – Любимая отговорка вашего племени! Рассказывай про судьбу своим богам – может, они тебе помогут.

Он плюнул под ноги Гьюки, отвернулся и пошёл к пылающему костру. Тела Брюн уже не было видно за стеною пламени. Некоторое время Атли стоял, глядя в огонь; в его замутнённых слезами чёрных глазах отражались огненные сполохи. Потом выхватил из-за пояса кинжал, отсёк свою косичку и бросил её в костёр.

Ни на кого не глядя, ни с кем больше не заговаривая, князь вернулся к лошади, впрыгнул в седло и умчался прочь.

– Странно, я на него даже и не злюсь, – сказал Хёгни, допив молоко. – Как ты думаешь, где он сейчас?

– Понятия не имею, – зевнула Брюн. – Никогда не интересовалась, куда деваются гунны после смерти.

Сигурд так утомился после ночного похода вдоль границы миров, что крепко спал, головой на коленях Хёгни. Тому, напротив, не спалось – поход взбудоражил его. Глаза его блестели в полумраке.

– Не очень-то ты, видать, к нему была привязана.

– Понимаешь, – отозвалась Брюн, заплетая косу, – несмотря на всё, он всё-таки был не настоящий брат. Я-то знала, что никогда не была сестрой смертного. И не могла себя убедить, сколько ни пыталась.

– А он? Он верил, что ты его сестра?

– Думаю, да. Он любил меня больше, чем я его.

Конечно, Атли не мог не задавать себе вопросов – и иногда вопросы слишком назойливо кружились в его голове, но он сам изо всех сил отгонял их. Она упорно настаивала на том, что её зовут Брюнхильд, и не хотела называться Рекой – ну и что, она вполне могла забыть своё имя. Конечно, кто-то очень мерзопакостный из глубины памяти шептал Атли, что Река не может быть жива – ну и что, говорил себе Атли, он ведь лично не видел, как Реку ел гепард, он видел только следы на песке и кусок платьица. И даже если, в конце концов, это не Река, ему всё равно – у него теперь есть сестра, такая же красивая, какой была бы теперь Река.

Хандра подкатилась в тот год внезапно – с ним и раньше это случалось, но затянулось надолго. Возможно, дело было в ручье – у такого же ручья Реку унёс гепард – или в слишком ярком солнечном свете. Когда на него находило, Атли неделями сидел в своём шатре, прячась от солнечного света, не переодевался, не брил голову, почти не дотрагивался до еды и только забавлялся, отдавая приказы сажать на кол пленных. В этот раз ему и расправа над пленниками не помогла. Заглядывавшие в шатёр сподвижники видели, как Атли поспешно прячет от их взоров маленькое бронзовое зеркальце. Зеркальце, конечно, гепард съесть не мог – только оно и осталось.

И вот в такой момент, когда двое всадников, расстроенно переговариваясь, ехали по дороге – они только что ездили за саксонским знахарем, который отказался иметь дело с Атли – впереди показалась странная полуодетая женщина. Она брела в пыли, прихрамывая, озираясь, как дикий зверь, и в руке её был меч. Вначале гунны струхнули – не покойница ли это из кургана – но, подъехав ближе, убедились, что ничего особенного в ней нет, за исключением того, что лицо у неё как будто гуннское, хотя в ставке Атли такой женщины не было.

Судьбе было угодно наделить Брюн гладкими чёрными волосами и раскосыми глазами – это и решило дальнейший ход событий. Потому что в этот миг у гуннов зародился безумный план – поймать девицу и выдать её за нашедшуюся Реку, чтобы князь наконец пришёл в себя. По возрасту она подходила. Гунны, конечно, не знали, сколько веков на самом деле Брюн; но земное её тело казалось двадцатипятилетним, а именно столько должно было исполниться пропавшей княжне.

На дорогу её выгнали голод и отчаяние. На десятый день закончились запасы еды, оставленные Сигурдом в её кургане, сам же Сигурд не возвращался. Она не знала, почему так; она не могла поверить, что Сигурд её обманул, но вполне могла допустить, что его убили в дороге. Брюн то плакала, то в ярости кусала костяшки пальцев и колотила щитом по кровати. Сигурд в этот момент находился в сутках езды от неё. Он пил красное ромейское вино, сидя по правую руку от конунга Гьюки.

Он всего лишь поехал в ромейскую колонию за платьем для Брюн, чтобы ей было в чём ехать с ним – единственную её одежду, холщовую рубаху с нашитой бронёй, он разрезал, когда будил её в кургане. Но, когда он очутился в торговых рядах, то сообразил, что ничего не понимает. Он испытывал головокружение от разнообразия товаров – он ничего подобного в жизни не видел – и, попив воды из кувшина бойкого мальчишки-разносчика, немного пришёл в себя и стал думать, какое же платье подойдёт для Брюн. Он спросил, какая материя самая дорогая – и вдруг услышал отвратительный гогот. Смеялись над ним; на него даже показывали пальцами.

Сигурд вспыхнул. Лицо жгло – ему не приходилось раньше краснеть, и ощущение было новым для него. Он медленно поднял глаза. Смеявшиеся замолкли и оцепенели. Он и сам не знал раньше, настолько страшен может быть его взгляд. Потом он будет пользоваться им, пользоваться этим ледяным бледно-синим колдовством, но тогда он и сам был ошарашен. Чья-то рука легла ему на плечо сзади.

– А, так тебе переодеться угодно? – усмехаясь, спросил ромеец и двумя пальцами дёрнул рукав Сигурда. Рукав с хрустом отошёл от проймы, повисли нитки.

– Тьфу! – отозвался Сигурд. – Давай.

Конечно, смех вызывал его внешний вид, и как это он сразу не догадался? На нём всё ещё были старые обноски Регина, крашенные древесной корой, с дырами на локтях и коленях, босые ноги покрыты грязью. Но его голову, и шею, и руки, и щиколотки украшало золото дракона. Не сомневаясь в том, что он этого заслуживает, Сигурд надел на себя столько украшений, сколько на нём поместилось. Будь он постарше и пошире в плечах, это, может быть, удержало бы толпу от насмешек…

Ромеец решительно увлёк Сигурда в свою лавку. Немного времени спустя всякий повод для издевательств исчез. Нарядного Сигурда любой бы принял за ярла. Ему взбрела причуда с головы до ног одеться в синее, этот цвет шёл к его белым волосам. Он перерыл все сундуки в лавке и разбил кулаком нос ромейцу, когда тот попытался подсунуть ему рубашку с дырой от копья и неотмытой кровью. Того, что одежда не стоила и половины уплаченного им, Сигурд тоже не знал. Он вышел из дверей лавки, упиваясь своим торжеством. Забросив за спину золототканый синий плащ, он искал взглядом своих недавних обидчиков. Но нашёл нечто совсем другое.

Взгляд его приковал ряд со стеклянной посудой. Их было две, мать и дочь, обе его соплеменницы и явно знатного рода. Под охраной своего домашнего раба они тщательно выбирали разноцветные стаканчики. Девушка ещё не успела заметить Сигурда: она держала на весу посудинку из янтарного стекла и любовалась ею на свет. Но внимание Сигурда задержалось на ней. Он испытывал любопытство. До этого чуть ли не единственной женщиной, с которой он сталкивался близко, была Брюн; в хозяйстве Регина даже рабынь не было. Эта, со стаканчиком, ничуть не походила на Брюн: перед Сигурдом была его ровесница, почти девочка, тоненькая, белокожая, с золотистыми волосами, собранными в причудливый узел, и розовыми оттопыренными ушками. Она засмеялась, опустила стаканчик назад на прилавок и потянула за руку свою мать – и тут её взгляд на мгновение встретился со взглядом Сигурда.

Её притягательность для Сигурда была сродни притягательности пушистого котёнка или красивой пряжки; он не предполагал тут никакой связи с обязательствами, данными Брюн. Но её мать так не думала. На следующий день Сигурд был приглашён на обед к конунгу Гьюки. Глупо улыбающуюся Гудрун, младшее дитя конунга, заставили поднести почётному гостю тот самый стакан из янтарного стекла. В стакан уже было влито приворотное зелье.

– Успокойся, я тоже про это не знал, – сказал Хёгни. – Хотя это на неё похоже, на матушку… И ты пошла его искать?

– Тс-с, – прошептала Брюн, но Сигурд уже проснулся.

– Брр-р, – проворчал он, потягиваясь, – опять снится всякая мерзость… Дай-ка мне поесть.

– Держи, уже остыло, – сказала валькирия. Мысли её были где-то далеко в стороне.

– Ты чего? – насторожился Сигурд. Ему не понравилось выражение на лице Брюн.

– Брата вспомнила, – пояснил за неё Хёгни. – Ну, этого, чьи люди меня зарезали. Интересно, кому в итоге досталось моё сердце?

– Вряд ли они его съели, – отозвалась Брюн, – у гуннов нет такого обычая.

Брюн помнила до мельчайших подробностей тот миг, когда всадники налетели на неё и скрутили. Она отбивалась изо всех сил и даже порезала мечом одного из коней, но мужчин было двое, а она ослабела от голода. Она была рада и тому, что её не пытались насиловать. Тот гунн, конь которого был невредим, взвалил её поперёк седла, и оба тронулись в путь.

Она не понимала, куда и зачем её везут; гуннского языка она не знала. Единственное, что могло прийти ей в голову, это что её собираются продать кому-нибудь. Она уже решила, что не допустит этого. Если её сделают рабыней, она повесится, и дело с концом.

Было что-то странное в бережности гунна, поддерживавшего её на седле. Он даже снял повязку со своей головы и обвязал ею лицо Брюн от пыли. Если ей удавалось изловчиться и глянуть ему в глаза, он только ухмылялся и подносил палец к губам.

Сколько они так ехали – Брюн не могла запомнить, она несколько раз впадала в беспамятство. Понимание происходящего вернулось к ней, когда гунн снял её с седла и поставил на ноги. Она огляделась. Вокруг возвышались гуннские шатры, тёмно-красные и коричневые, побогаче, линяло-серые, победнее. Слышалась чужая речь, нестерпимо пахло конской мочой. Лошади окружали её со всех сторон. Брюн стояла и гадала, для чего может понадобиться столько лошадей. Гунн похлопал её по плечу и жестом велел ей оставаться на месте.

Атли в это время пил в одиночку у себя в шатре, уткнувшись лицом в колени и отрываясь лишь затем, чтобы сделать очередной глоток. Атли, всегда опрятный Атли, поражавший своей элегантностью даже греческих послов, был страшен. Он сидел на подушках без сапог, в одних красных шерстяных носках, в спадающей с плеча пропотевшей рубахе – кафтан был надет в один рукав – с запёкшимися чёрными губами и мешками под глазами. Служанки боялись даже заглядывать к нему. Но старый воин уверенно отодвинул полог и вошёл в покои князя.

Услышав весть, Атли обезумел. Он вскочил, чуть не опрокинулся на ковёр, пытаясь всунуть вторую руку в рукав и отмахиваясь от помогавшего ему соратника.

– Если меня разыграли – всех привяжу за ноги к лошадям! – пьяно выкрикнул он и выбежал из шатра как был, не обувшись.

И увидел её. Она стояла между двумя его людьми, бледная, испуганная и невероятно красивая. Вместо платья на ней был разрезанный доспех, который она из всех сил стягивала на себе руками. Это не удивило Атли – девушки кочевых народов нередко одевались в доспехи и бились с мужчинами. Его вообще ничто не удивило. Слишком велика была его радость.

– Река! Малышка! – закричал он во весь голос и бросился к ней, протянув руки.

И тут случилось ужасное. Девушка вытаращила глаза и отпрянула, выставив вперёд растопыренные пальцы. Не остановись он, она вцепилась бы ему в лицо. Он ожидал, что Река не узнает его, двадцать лет спустя немудрено, но не это же! Река не понимала родного языка!

Атли замер. Девушка напряжённо вглядывалась в него, тяжело дыша и готовясь в любой момент отразить нападение. Атли опустил руки и шагнул назад, пытаясь её успокоить.

– Река, девочка моя, – со слезами на глазах проговорил князь, – тебя воспитали в чужом племени, да?

Брюн недоверчиво глядела на него. Атли снова сделал шаг вперёд и упал перед ней на колени.

Он не смог придумать другого способа показать ей, что не хочет ей зла. Брюн изумлённо глядела на князя. Несмотря на его встрёпанный вид, она догадалась, что именно он здесь главный и что ему подчиняются все эти люди. Атли – повелитель земель во всех сторонах света, гроза Ромеи – стоял перед ней на коленях, грязный, заросший, в запачканных красных носках, и с мольбой глядел на неё. Потом нагнулся и стал чертить ногтем по земле.

Он нарисовал женскую фигуру, держащую за руки двух детей – мальчика и девочку. Глядя в глаза Брюн, он ткнул пальцем в мальчика.

– Это я, – сказал он. – Атли. Брат.

Брюн внимательно наблюдала за ним.

– Ты, – объяснил Атли, показывая на девочку. – Сестра. Река.

Он вынул из-за пазухи помутневшее детское бронзовое зеркальце, приложил его к руке нарисованной девочки, затем протянул Брюн. Лицо его сияло странным восторгом.

Наконец Брюн поняла. Гунн набивался к ней в братья. Должно быть, у него умерла сестра, и он так тосковал, что решил взять к себе первую встречную. Что ж, это было лучше, чем она могла ожидать в её положении. Разумнее всего было прекратить сопротивление и принимать всё как должное. Брюн заставила себя поглядеть в глаза Атли, вымученно улыбнулась и взяла зеркальце.

Атли встал с колен. Очень бережно, боясь снова рассердить её, он приблизился и поцеловал её в лоб.

Брюн не шелохнулась.

– Вот и хорошо, – облегчённо выдохнул князь. – Велите служанкам одеть её и вести ко мне обедать.

Она позволила увести себя в шатёр. Её умыли лошадиным молоком, нарядили в гуннское платье и вплели ей в волосы цветные ленты с золотыми подвесками. Одна из рабынь оказалась готского племени; Брюн была рада услышать хоть сколько-нибудь понятный язык. Рабыня подтвердила догадки Брюн.

– У князя была сестрёнка, Река, – рассказывала невольница, причёсывая Брюн. – Ему было пятнадцать, а ей пять, когда её съели звери. Это было в далёких местах, но он всё равно не может её забыть. Не обижай его, госпожа, он думает, что ты – Река.

– Меня зовут Брюнхильд, – на всякий случай сообщила Брюн.

– Ради князя, побудь пока Рекой. Нам всем так будет спокойнее.

Её ввели в другой шатёр, где уже был накрыт обед. Брюн села на указанное ей место. Вошёл Атли и сел напротив неё. Его было не узнать. Он привёл себя в порядок и переоделся в чистое. Лицо его даже как будто помолодело. Он не скрывал своей радости.

– Ты говоришь по-германски? – спросил он на готском наречии.

– Ну, допустим, – хмуро сказала Брюн. – Вижу, служанка тебе уже донесла.

– Не сердись, – умоляюще проговорил Атли. – Я так хочу, чтобы ты была моей сестрой.

Он собственноручно налил ей молока в чашку.

– Ты ни в чём не будешь знать недостатка. Я буду только рад выполнить любое твоё желание. Я… да я тебя выдам замуж за ромейского императора.

– Не нужен мне император, – с грустью ответила Брюн. Гунн внимательно поглядел на неё.

– Любишь кого?

Брюн не ответила, но Атли понял всё по её глазам.

– Из-под земли достану его и на тебе женю, – весело сказал он. – Тоже мне дело!

Он был возбуждён; он смеялся, быстро говорил и играл кисточками на платье Брюн. Рассеянно глотая молоко, она с любопытством разглядывала его. Теперь, когда страх успокоился, она убедилась, что Атли вовсе не неприятен. Небольшого роста, но широкоплечий и хорошо сложенный, он был одет совсем просто, в кафтан и шаровары из коричневого сукна, и даже накладки на сабле были не золотые, а бронзовые. У него было смуглое лицо с выступающими скулами и миндалевидными тёмными глазами; большая красивая голова по обычаю гуннов была обрита, за исключением туго заплетённой чёрной косицы на макушке, доходившей до лопаток. Его манера двигаться и говорить скорее понравилась Брюн: перед ней был человек надёжный и решительный. И какое имеет значение, что её притащили к нему в качестве пленницы? Против того, что у неё внезапно объявился самозваный брат, она ничего не имела. Пускай брат, думала Брюн, ловя себя на внезапном тёплом чувстве к этому гунну с косичкой. Может быть, он даже сумеет помочь ей найти Сигурда.

На следующий день Брюн начала учить гуннский язык.

Неприятность случилась через несколько недель, когда её стошнило на колени Атли. Князь был однажды женат и знал, что значит, когда такое случается с женщинами. Пепельно-серый от ярости, он вызвал к себе тех двоих воинов, которые её привезли, и пообещал разорвать их лошадьми. Спасла их сама Брюн. Вцепившись в ею же заблёванные полы Атли, она умоляла его не трогать невиновных, и поклялась всеми клятвами, какие только знала, что гунны не насиловали её и что ребёнок – от человека, с которым она обручилась. Атли вынужден был помиловать обоих, но всё же поглядывал на них с подозрением.

Ему пришлось признать свою ошибку, когда Брюн родила. Девочка, увидевшая свет в его ставке, никак не могла быть зачата от гунна. Более странного ребёнка никому не приходилось видеть. Вся белая, с белыми волосами, девочка не издала ни звука при своём рождении, и повитуха было сочла её мёртвой – когда вдруг глаза младенца открылись. Взгляд этих синих, горящих глаз был не по-детски пронзителен, и вместо плача ребёнка палатка огласилась воплем перепуганной повитухи.

– Признавайся, кто он? – допытывался Атли, когда Брюн пришла в себя после родов. – Бог?

– Нет, – возразила она, – смертный. Но второго такого нет.

– Я вижу, тебе не нравится, что я вошла в твой сон непрошеной, вторглась, не постучавшись. Ты не звал меня. Тебе хотелось бы тысячу лет просидеть под луной, рассуждая о поэзии. Но помни, хранитель, поэзия бывает и грустной. И даже по преимуществу грустной. И Мёд Поэзии, как говорит старая сказка, был создан из крови. Уж тому-то, с кем тебе так приятно беседовать, это известно, ведь он отдал собственный глаз за право доступа к источнику. Посмотри мне в глаза. Поэзия – не для трусов, Хельги. У неё есть память, боль и ярость; она прорастает к свету из вековой тьмы ужаса и смерти.

Цветущее поле скрывает непогребённые кости воинов, и нет такого озера, где бы не утопилась когда-то опозоренная девушка. Не моя вина, что волшебство месяца рассеивается при солнечном свете. Женщине приходится видеть всё в дневном свете, даже если она валькирия.

Рассказать ли тебе, как я была обманута – как трое достойных мужчин, вовсе без дурного намерения, сделали так, что мне стало стыдно жить? Рассказать ли тебе, как честь обернулась бесчестием, а преданность предательством?

Атли сам вышел встречать фризских предводителей, явившихся к нему предлагать условия мира. Братья Гьюкунги, сознававшие своё превосходство, прибыли в сопровождении сорока нарядных дружинников, сверкавших золотыми ожерельями. Загадочный молодой воин, которого не брало никакое оружие и который лишал гуннов последних остатков самообладания, бросаясь на них совершенно голым и с волчьей шкурой на плечах, теперь был одет и оказался конунгом Сигурдом, свойственником Гьюкунгов. Когда Атли разглядел его вблизи, то даже разочаровался – лет ему едва ли было больше шестнадцати, судя по угловатым движениям и простодушному безусому лицу под белой чёлкой. Вот только глаза у него были страшноватые – синие, пронзительные глаза, взгляд которых в упор трудно было вынести. Где-то Атли видел уже такие глаза, и он вспомнил – такой же неприятный горящий взгляд был у его племянницы, крохотной Асе. Уж не от этого ли Сигурда родилась девчонка, мелькнула у него мысль. Да ведь Брюн всё равно не признается.

Условия фризов оказались довольно великодушными. Единственное, чего они требовали, это чтобы гунны прекратили набеги на земли Гьюкунгов и свободно пропускали их скот к берегу Рейна. Они обменялись с Атли подарками, и мир был скреплён. После обеда они захотели посмотреть на охотничьих собак Атли и, может быть, выбрать себе несколько щенков, и князь повёл их показывать свору.

Когда они проходили по ставке, они натолкнулись на Брюн, которая, не подозревая об их прибытии, кружила верхом на лошади по пустырю, примериваясь сбить копьём шлем с тряпичного чучела. После родов она, едва оправившись, выпросила у Атли доспехи и оружие и принялась упражняться. У гуннов не было принято отказывать девушкам в подобных развлечениях, пока они не замужем, и Атли это не смущало. Поражало его больше то, что Брюн не умела прясть и не могла вдеть нитку в иголку, что совершенно необходимо даже княжне – зато обнаружилось, что копьём и саблей она владеет не хуже сказочной богатырки Бану-Чечек, в особенности когда Атли объяснил ей, что саблю не используют для колющих ударов. Что было ещё непонятнее, ездить верхом и стрелять из лука она не умела вовсе, но освоила эти занятия мгновенно, в течение двух-трёх недель. Атли не раз задавался вопросом, в каком же племени она была воспитана. Он бы, наверное, не обращался с ней так запросто, знай он правду.

Сейчас она была без доспехов; в тёплом распашном платье из тёмно-синего сукна, в жёлтых шароварах и меховой шапке, Брюн ловко сидела в седле, держа копьё на весу. Ни с того ни с сего, конь под ней шарахнулся в сторону, и вместо того, чтобы сбить шлем, она угодила копьём в середину чучела. Посыпались шерстяные очёски; Брюн придержала коня, выпрямилась и тут увидела Атли и его свиту, и с ними фризов в ярких плащах и блестящих ожерельях. Одним из них был Сигурд, и это его взгляда испугался конь.

– А это кто? – замедлив шаг, спросил Гуннар. – Какая прелесть…

– Моя младшая сестра, – ответил Атли. – Вообще-то её зовут Река, но она себя называет Брюнхильд.

– Брюнхильд? «Боевая броня»? – переспросил Гуннар. – Красивое имя, ей идёт. Она замужем?

– Нет ещё.

– Отдашь?

Брюн слезла с седла и смотрела на Сигурда, взволнованно улыбаясь. Она ждала, когда же Сигурд подойдёт к ней и скажет хоть слово. Но он – нарядный, как конунг, и тщательно расчёсанный на пробор – почему-то глядел сквозь неё, словно не узнавая и нисколько не интересуясь ею. Её глаза встретили восхищённый взгляд совсем другого человека. Рыжеватый Гуннар, старший сын Гьюки, жадно разглядывал её.

Гуннар, злосчастный Гуннар, всё ещё неженатый в двадцать восемь лет, за что его бранил отец – Гуннар, по которому, с его щегольской остроконечной бородкой и клетчатыми брюками, сохли все дочери соседствующих ярлов и конунгов, но который полагал, что он слишком хорош для них, – увидел Брюн и пропал. Попятившись, он сжал руку Атли.

– Отдай сестрёнку, князь! – быстро проговорил он. – Река она там или Брюнхильд, какая разница, я её хочу!

– Здравствуй, мама, – сказал Гуннар, входя. – Мне очень нужен твой совет.

Гримме даже выпустила из рук веретено. Не так уж часто строптивый Гуннар обращался к ней за советами. Правда, у него теперь ответственный момент – он женится; хорошее время для того, чтобы напомнить ему о семейной порядочности.

– Так что же? – спросила она, пригласив Гуннара сесть на лавку.

– Ты знаешь много всяких волшебных приёмов, – покладисто начал он. – Скажи, можно сделать так, чтобы кого-то другого приняли за меня?

– В чём дело? – подозрительно переспросила Гримме.

– Дело в невесте, – вздохнул Гуннар. – Она соглашается выйти замуж только за того, кто пройдёт её испытание. Она засела в какой-то старый курган, вокруг горит огонь чуть не до верхушки, и я должен попасть к ней внутрь. Я пробовал – туда не подойти. Если и прорвусь, то в полуподжаренном виде, а предполагается, что я должен остаться невредимым.

– Но ведь нужен кто-то, кто сумеет это сделать за тебя, – рассудительно заметила Гримме.

– К счастью, это не вопрос. Я уж было думал, что придётся отказываться, когда мы с Сигурдом погадали на рунах и вышло, что он сможет пройти через этот проклятый огонь. Он просто чудо – согласился спасти меня от такого позорища.

– Ага… Понятно, – задумчиво ответила Гримме. – Вот что, милый: сама я такого средства не знаю, врать не буду. Но за сосновой рощей к востоку живёт саксонская ведьма, вот она точно знает.

– Всё готово, – сказала саксонка. – Теперь нужна только кровь конунга Гуннара. Заморочная мазь не действует без крови того, на кого заговорена.

– Много надо? – поинтересовался Гуннар, закатывая рукав.

– Девяти капель хватит, – ответила колдунья. Гуннар уколол руку кончиком ножа и вытянул её над котелком с мазью. Когда тёмно-красные капли скатились в мазь, саксонка быстро перемешала содержимое котелка палочкой с вырезанным заклинанием.

– Вот и всё, – объявила она. – Молодому конунгу надо намазаться этой мазью, и до следующего восхода солнца его будут принимать за конунга Гуннара.

Сигурд сунул палец в котелок.

– Надеюсь, только лицо? – он скорчил гримасу, понюхав мазь. – Чего ты туда напихала? Пахнет, как нарывная трава.

– Ты должен намазаться весь, – строго сказала саксонка. – И волосы тоже, как это ни противно. Потом всё всосётся. Если хотя бы вот столько, – она показала кончик пальца, – останется без мази, волшебство не сработает.

– А вонь она не учует? – засомневался Сигурд. Гуннар дёрнул его за плащ.

– Раздевайся, копуша!

– Без тебя знаю, – сказал Сигурд. – Предупреждали же, не ругайся, а то всё испортишь.

Сложив одежду на лавку, он зачерпнул ладонью мазь и начал натираться.

– Гадость, – сердито наморщил он переносицу. – И липкая же! Гуннар, смажь мне спину, я не достаю.

Гуннару не очень хотелось иметь дело с этой мазью, но он всё же окунул пальцы в котелок и принялся размазывать её по спине Сигурда. И кто бы подумал, что об него ломаются мечи и копья, удивился он. Мальчишка, позвонки наружу, а гунны при виде его готовы в штаны наложить. Постойте, а это что такое?

Между лопаток кожа Сигурда не была такой белой и чистой, как везде. Там было розоватое пятно примерно в три пальца шириной и в середине пятна багровая чёрточка. Ранка заживала плохо и была всё ещё воспалена.

Ах, вот оно что, подумал Гуннар. Значит, здесь он вовсе не неуязвимый. Он даже понял, откуда ранка.

Дней десять назад, в ознаменование конца похода против гуннов, они побратались. И Сигурд, после нескольких безуспешных попыток порезать руку, вручил Хёгни нож и потащил его с собой в густые заросли ивняка с плющом. Ясно, ему не хотелось проделывать это у всех на виду, иначе бы вышло то, что называют – по секрету всему свету. Гуннар потом гадал, откуда же именно Сигурд добыл кровь, и в голову лезли самые пакостные предположения. А оказалось всё просто. Он, видно, зашёл в кусты и задрал рубашку на спине, а Хёгни царапнул его ножом и собрал кровь в ладонь.

У Гуннара внутри всколыхнулась ревность. Почему Сигурд выбрал Хёгни, а не его? Неужели он меньше доверяет ему? У него не было ответа на этот вопрос, и неопределённость эта не нравилась ему.

Задумавшись, он, видно, не заметил, как нанёс последний мазок, потому что, опомнившись, невольно вздрогнул и отдёрнул руку.

– Получилось… – опешил он и отвёл глаза. Было довольно неприятно видеть прямо перед собой обнажённую копию себя самого. Это походило на дурную примету. Гуннару кто-то рассказывал, что людям являются их двойники перед смертью.

– Ни пса не получилось, – недовольно проговорил Сигурд, осмотрев себя. Голос его тоже звучал как голос Гуннара. – Это же я, всё по-прежнему.

– Но я-то вижу тебя… меня… – Гуннар запутался. Саксонка тихонько рассмеялась.

– Всё правильно. Мазь не может заморочить только одного человека – того, кто намазан. Конунг Гуннар, дай ему свою одежду.

– Придётся тебе переодеться в моё, – сказал Сигурд. Его синий наряд был тесен Гуннару – рубашка, на Сигурде свободно ниспадавшая широкими складками, обтянула его так, что едва не лопалась, зато в длину спустилась до колен (Сигурд был на полголовы выше его ростом). В штаны Сигурда он влезть не смог.

– Похож на франка! – расхохотался Сигурд. Его смех задел Гуннара.

– Сам на кого похож… – начал он и прикусил язык. Сигурд даже поперхнулся от смеха.

– Да ладно, – сказал он, отсмеявшись, – ты же всё равно не будешь выходить наружу. Никому не надо видеть двух Гуннаров.

Он уже надел на себя вещи Гуннара – его малиновую рубашку, алый плащ на меху и длинные клетчатые брюки (за материей для них Гуннар специально посылал к галльским купцам). Обувь он не менял – она, к счастью, у них мало отличалась. Оставалось только сделать ему причёску, как у Гуннара, носившего аккуратный, гладко стянутый свебский узел над правым ухом.

– Не умею, – пожаловался Сигурд. – Всегда ходил с распущенными волосами.

– Давай, завяжу, – сказал Гуннар. Причёсывать себя самого было непередаваемо странно. И была ещё в этом какая-то странность, какая – Гуннар сразу понять не мог. А когда понял, то даже замешкался на мгновение. Под пальцами чувствовались не его собственные волосы, хорошо знакомые ему на ощупь – это были шелковистые волосы шестнадцатилетнего Сигурда.

Поражённый догадкой, Гуннар тронул лицо своего двойника. Так и есть – он отчётливо видел рыжеватую бородку, но осязать её не мог.

– Что с тобой делается? – озадаченно спросил Сигурд. Гуннар не ответил. Он торопливо закончил его причёсывать и только потом сказал:

– Не давай ей себя целовать! Нельзя, чтоб она до тебя дотронулась!

– Нельзя же так ревновать, – с укором сказал Сигурд. – Мне придётся взять у неё кольцо, и она заподозрит неладное, если я её не поцелую.

– Да я и не ревную! Просто… ты на ощупь остался прежний! Она сразу догадается!

– Ты уверен?

– Полностью, – невесело ухмыльнулся Гуннар. – Найди любой предлог, чтобы к ней не прикасаться, иначе она спросит тебя, почему она не чувствует бороду, которую видит.

– Хорошо, – сказал Сигурд. – Когда я буду у неё, положу между нами меч.

Брюн сидела у входа в шатёр, не обращая внимания на холод, и грызла ногти. Её затея обернулась каким-то дурным сном, пробудиться от которого было невозможно. Разве не была она уверена, что только Сигурд сможет пройти через пламя, окружающее курган? Именно поэтому она без колебаний дала обещание, заранее согласилась выйти замуж за того, кто это сделает. Она заранее приготовилась к тому, что Гуннару это окажется не под силу. Потому что заклятие было таково, что в курган мог войти только один воин на всём свете, и, если Сигурд это сделал, то второго такого быть не могло. Но Гуннар же вошёл! Заклятие ли дало слабину, или тут всё же был подвох? Мог ли Сигурд её обмануть?

Тогда, меньше года назад, он брёл по холмистому берегу Рейна, слегка опьяневший от своего первого подвига и от того, что впервые был один, без чужого надзора. На нём звенели золотые браслеты и ожерелья, рот был всё ещё в крови Регина, которую он не потрудился как следует отмыть. Он чувствовал, что с ним должны происходить необыкновенные вещи, ради которых только он и создан. И потому он не очень-то удивился, когда увидел перед собой курган, окружённый стеной пламени. Регин рассказывал ему, что в курганах бывают сокровища, если там похоронен ярл или конунг, и Сигурд подумал, что ему повезёт, если он найдёт ещё один клад. Как он прошёл сквозь пламя, он не особенно и задумывался. Перед ним оказалась низкая, потемневшая от непогоды дверь, которую он без труда распахнул. Внутрь хлынул солнечный свет.

К огорчению Сигурда, сокровищ там не оказалось – только глиняный кувшин и оловянная чаша. Но вот шлем и оружие погребённого воина, уложенного на кровать в середине кургана, были красивые, и Сигурд решил посмотреть, не сгодятся ли они ему. Того, кто лежал на кровати, видно, похоронили совсем недавно – лица его Сигурд не видел за шлемом с позолоченной маской, но стройные голые ноги ниже доспеха были светлого, не тронутого тлением цвета. Сигурд подошёл и рванул шлем. Он держался крепко; Сигурду пришлось дёрнуть из всех сил. Вначале отлетела маска, открыв лицо – бледное, странное, безбородое, хотя явно не юное. Шлем соскочил с головы лежащего и остался в руках у Сигурда, а из-под шлема развернулась и свесилась на пол чёрная коса – длинная, женская, не мужская.

– Вот так раз, – вслух сказал Сигурд. Ему случалось раз видеть женщин – однажды к ним заходили две знахарки, старая и молодая. Старая приносила мазь для больной поясницы Регина, а молодая хихикала над Сигурдом и давала ему себя щупать за то, что он починил ей заколку. Сигурду захотелось посмотреть, все ли женщины одинаковы. Он потрогал колено лежащей – оно оказалось тёплым. Он заметил, что доспех на ней из бронзовых колечек, нашитых на обыкновенный холст, вынул меч и разрезал его от подола до горловины.

И отпрянул, оробев в одно мгновение, потому что глаза женщины открылись, и она подняла голову. Так он познакомился с Брюн.

Брюн дала клятву, что выйдет замуж только за воина, равного которому не будет – и она же дала клятву выйти за того, кто сумеет пройти через пламя вокруг кургана. Ей казалось, что у неё вот-вот лопнут внутренности. Какое бы решение она ни приняла, она становилась клятвопреступницей. Если она откажет Гуннару, она нарушит клятву, данную людям, если же примет его предложение, то нарушит клятву, которую она давала богам – и Сигурду. Но почему Сигурд так странно себя повёл? Делал вид, будто они незнакомы, когда приезжал с Гуннаром и Хёгни, а потом обмолвился, что он женат на их сестре… Что ж, он теперь конунг, может быть, ему мало одной жены. Но зачем он позволил Гуннару к ней посвататься и даже пройти испытание за него? Да полно, Гуннар ли это был? Нет ли тут какого колдовства – ведь, когда Гуннар был с ней рядом в кургане, от него омерзительно пахло. Но у неё не было доказательств, а все вокруг видели, что сквозь пламя проходил Гуннар.

Бесстыдники, подумала Брюн. Конечно, они её обманули, хотя неясно, как и зачем. Не следовало ей давать колечко и пояс Гуннару, прежде чем она сообразила, что к чему.

Атли пришёл в бешенство, когда она сообщила ему, что не собирается замуж за Гуннара.

– Да ты в своём уме? – закричал он. – Мы только что заключили с ними мир, и ты сама обещала выйти замуж за того, кто пройдёт твоё дурацкое испытание. Конунг Гуннар сделал это, а ты не хочешь держать обещание?

– Я не обещала выйти за конунга Гуннара, – с каменным лицом ответила Брюн. – Я даже не притворялась, будто он мне нравится.

– Нравится, не нравится – мне дела нет, – Атли побагровел. – Поздно теперь играть в разборчивость! Ты соображаешь, в какое положение ты меня поставила?

– Уж не в худшее, чем себя, – спокойно произнесла Брюн. Рядом с красным от злости Атли она казалась жёлтой, как воск, как будто это её кровь прилила к лицу князя. Атли возмутился ещё больше.

– Если я тебя люблю, это ещё не значит, что я должен потакать всем твоим бредовым выдумкам! Когда Гуннар пойдёт на нас со своим неуязвимым приятелем, ты кончишь жизнь не женой, а рабыней на скотном дворе! Потому что ни один мужчина не простит, когда с ним так поступают.

– Что ж, скотный двор не стыднее такого замужества, – сказала Брюн и безжизненно рассмеялась.

– Ну, знаешь! Гуннар Гьюкунг – позорный муж? За кого, в таком случае, ты собралась? Ждёшь змеиного хана на золотом коне?

– Если не судьба, – равнодушно ответила Брюн, – то ни за кого. Лучше останусь у тебя.

По характеру своему Атли отличался упрямством. Во всех других случаях сдержанный и осмотрительный, он зверел, если ему упорно перечили. И если уж какое-то намерение засело ему в голову, он не мог стерпеть сопротивления.

– Дура! – выкрикнул он. – Тебе не пятнадцать, чтобы ерепениться; через два-три года на тебя клюнет разве ромейский сотник, которому всё равно, что класть с собой в кровать – козу или пехотинца! Вековушек в нашем роду не было и не будет!

Переведя дух, он сгрёб её за ворот платья.

– Вот что, милочка, – сказал он, понемногу принимая свой обычный цвет, – ты можешь называться как угодно, Рекой или Брюнхильд, но я старший, и ты меня послушаешь. Ты выйдешь замуж за Гуннара и получишь половину отцовского наследства, которая тебе причитается – земли, золото, лошадей и всё прочее. А станешь упираться – я не я буду, если я тебя не утоплю в Рейне.

– Какой красивый пояс! – воскликнула Гудрун. – Это мне, да?

Сигурд в испуге приподнял голову от постели. Гудрун, уже одетая, стояла на коленях возле сундука, на котором лежали его вещи, и держала в руках пояс Брюн.

Впервые в жизни сердце у него заколотилось, как у пойманного воробья. Он забыл отдать пояс Гуннару! Разумеется, он не имел права вот так дарить его Гудрун – но если он скажет ей «нет», как он объяснит, с чего это среди его одежды оказался женский пояс? Он не сумеет придумать убедительное оправдание, и, скорее всего, его заподозрят в том, что он надевает женские вещи для колдовства^4 – для бесчестного колдовства, потому что для хороших дел таким не занимаются. Начнётся дознание, а тогда вскроется, как на самом деле сватался Гуннар… Обоим придётся туго.

– Конечно, солнышко, – с приветливой улыбкой ответил Сигурд. – Это тебе в подарок от гуннского конунга.

С этого дня жить ему оставалось тринадцать месяцев.

После того, как с ним случилось это, он долго не мог ничего понять – последние мгновения его жизни начисто выпали у него из памяти. Он не придал значения тому, что он неодет, думая, что он всё ещё у себя в постели, а Хильду он принял за Гудрун. Но, мало-помалу поняв, что он лежит вовсе не в своей спальне и что женское лицо, склонившееся над ним, чужое, Сигурд вздрогнул, как от укола. Мысль обозначилась внезапно, и он сам испугался её ясности. Ясность эта пронзила его, словно мечом, и он быстро сел и подтянул ноги, озираясь.

– Я умер, да? – тревожно спросил он. Хильда, убедившись, что всё в порядке, отошла к очагу.

– Ну, умер. Зачем так подскакивать?

– Хватит врать, – засомневался Сигурд. – Для Хель ты слишком красивая.

– Почему же Хель? – обернулась Хильда, возившаяся со своим волшебным котлом. – Месяц мой ясный, а другие возможности тебе в голову не приходили?

– Ну-у, – Сигурд пожал плечами. – Не хочешь же ты уверять меня, что это Вальгалла.

– Нет, конечно, – мотнула головой Хильда, коса хлестнула её по спине. – Вальгалла за соседней дверью.

– Глупые шутки, – на всякий случай буркнул Сигурд, хотя, присмотревшись к обстановке, он начал склоняться к мысли, что с ним не шутят.

– Тебя выкупили, – пояснила Хильда. – Хель без тебя как-нибудь обойдётся – не по ней украшение.

Невзирая на неудовольствие Сигурда, она вымыла его молоком из котла.

– Приятно работать с полным совершенством, – беззаботно произнесла она, – никаких хлопот. Ты словно с рождения предназначен в дружинники Одину.

– Говоришь прямо как старый Гьюки, – засмеялся Сигурд. – Что, я и вправду так хорош?

– Да, в рунах твоей души не было ни одной погрешности… почти.

– Секрет, конечно? – обмирая от любопытства, поинтересовался Сигурд.

– Да нет, какие тут секреты! Скажу, если тебе так хочется. Там было трижды подряд повторено tru – «доверчивость». Думаю, это всё же описка.

Хильда положила ему на колени меч в серебристых ножнах.

– Это не мой меч, – заупрямился Сигурд.

– Теперь твой, – тоном, не терпящим возражений, сказала Хильда. – И вот это тоже твоё.

Сигурд крутился, разглядывая себя и своё лёгкое убранство не без удовольствия. Он любил яркие одежды, но при случае был не прочь покрасоваться обнажённым – будь то в бою, когда он пугал врагов своей неуязвимостью, или во время жертвоприношений в священной роще. Единственное, чего он не терпел, это лохмотьев. Ему хватило пятнадцати лет жизни у Регина, напяливавшего на него то, что не успел окончательно истаскать сам. Но плащ, который накинула на него Хильда, выглядел новым и блестел, как драгоценный виссон.

– Можешь не сомневаться, – насмешливо сказала Хильда, – не только этот плащ, но и это тело никто до тебя не носил. Даже ты сам.

Сигурд пропустил её слова мимо ушей.

– Что ж, – отозвался он, – в любом случае, спасибо Одину.

– Он тебя ждёт, – сказала Хильда. – Иди в Вальгаллу и скажи ему это сам.

Она подтолкнула его в спину. Прикосновение к спине заставило Сигурда дёрнуться, и он неотчётливо догадался, что это как-то связано с его смертью, но решил отложить воспоминания на потом.

Вальгалла вызвала у него головокружение. Первые мгновения он не понимал, куда ему двигаться и что делать; его накрыло золотистой дымкой и одуряющими медовыми испарениями, словно его сунули головой в охапку цветущего донника в середине июля. Сигурду стало жарко, и он без особых раздумий забросил за спину плащ. Теперь он ничем не отличался от многочисленных дружинников Одина, пировавших в зале. Был тот час утомления и пресыщения, который рано или поздно наступает на всяком пиру, – даже и на вечном, – и они большей частью дремали на полу, застеленном мехом, в беспорядке свалив туда оружие и опустевшую посуду. Издали слышалось рассеянное звяканье арфы – кто-то пробовал подбирать мотив. Сигурд никак не мог найти взглядом Одина и стал пробираться по залу, осторожно находя себе дорогу в нагромождениях тел, мечей и ковшей для питья. Почти сразу он наступил на крыло взвизгнувшей валькирии, а затем чья-то перевязь захлестнулась у него вокруг щиколотки, и он потерял равновесие.

Сигурд понял, что падает кому-то на голову, но воспрепятствовать этому не мог. В следующее мгновение обладатель жёстких кудрей произнёс хмельным голосом:

– Тьфу на тебя! Думаешь, раз нам не больно, то и на башку можно усесться?

Могучие руки приподняли Сигурда и посадили его на пол. Хозяин роковой перевязи оказался огромного роста, выше Сигурда, а что касается ширины в плечах, его хватило бы на двух Сигурдов. Волосы и усы у него были красно-рыжего оттенка, и всего его покрывали тёмно-золотые веснушки.

– Я в твоём мече запутался, – с невольной улыбкой объяснил Сигурд. Веснушчатый продрал глаза и вгляделся в него.

– Боги, да это же Сигурд Вёльсунг! Какими судьбами? Извини, что не признал.

– А как ты меня вообще мог узнать? – оторопел Сигурд.

– Ещё бы не узнать, с такими-то глазищами! Наслышаны мы про тебя, только не ждали тебя к нам так скоро. Эй, Мист, проснись, – он толкнул валькирию. – Принеси попить Сигге Вёльсунгу!

В восторге он стиснул Сигурда так, что выдавил весь воздух из его грудной клетки (побратим на мою голову, костей бы не поломал, успел подумать Сигурд). Но, очевидно, новое тело Сигурда было достаточно прочным – он нисколько не пострадал.

– Я Этельберт, – сказал веснушчатый. – Этельберт Брусника.

– Сакс?

– Нет, кимвр. С ромейцами воевал. Знаешь, – доверительно прищурился Этельберт, – ничего нет гаже ромейских копий. Они зазубрены… а ещё ромейцы любят тыкать вот сюда…

– Да ты что, – Сигурд непроизвольно поёжился.

– То-то и оно, приём подлейший. Хуже скифов; кто их только научил?

– Слава богам, со мной такого не было, – сказал Сигурд. – Я был неуязвимый… в основном.

Мист притащила чашу молока, и Сигурд с Этельбертом выпили её поочерёдно. Молоко навлекло на Сигурда странную истому, но голова оставалась ясной. Лишь мысли о Мидгарде поблекли и помутнели, как будто подёрнулись туманом.

– Пожалуй, – произнёс Сигурд, положив голову на плечо Этельберту, – мне нравится быть мёртвым.

Из всего, что имело отношение к Мидгарду, только одна картина зацепилась за поверхность его памяти, не успев уйти в глубину. Это была первая ночь после того, как ему исполнилось пятнадцать лет. Он лежал под одеялом на лавке, прижимая к себе только что подаренный ему Регином меч. Было полнолуние, и ему не спалось. Луна стояла прямо над дымоходом, и её яркий свет бил в глаза Сигурду. Что-то тянуло его встать. С мечом в руках он вылез из постели. Не натягивая на себя ненавистных обносков, он двинулся во двор.

Ночь была тёплая. В бурьяне у плетня стрекотали кузнечики. Как зачарованный, не чувствуя земли под босыми ногами, Сигурд подошёл к раскрытой двери кузницы и переступил порог. Он почти не удивлялся тому, как хорошо он видит при лунном свете. Оглянувшись, словно опасаясь, что его застанут за чем-то запретным, Сигурд примерил перевязь на голое тело. Ремень лёг на плечо и грудь так, как будто был там всегда. Это было всё равно что составлять единое целое со своим оружием. Постояв немного, Сигурд выхватил меч из ножен и поднял его над головой. Едва осознавая, что делает, он размахнулся и опустил меч на наковальню Регина.

Звук развалившейся пополам наковальни заставил его прийти в себя. Тяжело дыша, он повернулся к двери. И столкнулся взглядом с Регином, стоявшим в дверном проёме.

Регин как-то успел влезть в рубаху; на согнутой руке он держал одеяло. Сигурд смешался. Он думал, что ему попадёт за наковальню. Он уже напустил на переносицу свою угрюмую складку, когда вдруг заметил, что Регин смотрит на него спокойно и как будто даже с одобрением. Беспокойно покосившись на него, Сигурд убрал меч в ножны.

– Ополоумел, голый в ночи шастаешь, – сказал Регин и укутал его одеялом. – Воин что надо, убавить бы тебе чуток отчаянности, тогда в самый раз будет.

Они были уже во дворе, когда Регин вдруг прислушался, замер и притянул к себе Сигурда. По его движению Сигурд догадался, что он смотрит вверх, и тоже поднял глаза. Луну затянуло лёгкой облачной дымкой, и в этой дымке он увидел проносящуюся мимо лунного круга сверкающую цепочку крохотных фигурок, похожих на всадников. Сигурд не мог оторвать глаз. Он почувствовал, как напряглись руки Регина, державшего его выше локтей, и понял, что кузнец старается отвернуть его в сторону. Почему-то Регин не хотел, чтобы он смотрел туда. Он не смог закрыть Сигурду глаза ладонью, не рискуя отпустить одну руку – Сигурд был достаточно силён, чтобы вырваться. Когда всадники промчались и растаяли во тьме, он перевёл дух и выпустил Сигурда.

– Спать иди, – сердитым шёпотом проговорил он. – Завтра я тебе кое-что скажу.

Регин и представить себе не мог, что всего через несколько дней его отрубленная голова будет валяться у ног Сигурда, который будет глотать его неостывшую кровь, собранную в золотой ковшик.

Теперь Сигурд знал, кого он увидел тогда в небесах и почему Регин держал его. Он сам был теперь одним из них. Или уже тогда? Во всяком случае, Регин не хотел, чтобы Сигурд лишний раз задумывался о своём происхождении – это было совершенно не в его интересах. Не без злорадства Сигурд подумал, что человек, собиравшийся хладнокровно убить его, как только он выполнит предназначенное поручение, так за пятнадцать лет и не набрался непочтительности укоротить ему волосы. Совершеннолетие он встретил в заплатанных штанах, но с роскошной гривой ярла.

– Не засыпай, – сказал Этельберт, – тебе нужно подойти и поприветствовать конунга. По обычаю полагается.

– А где он? – Сигурд моментально очнулся. – Я как раз пытался его найти, когда меня подстерегла твоя перевязь.

– Пойдём, провожу.

Таща Сигурда по залу, Этельберт особенно не церемонился и распихивал пирующих. Наконец он остановился, выпустил руку Сигурда и шепнул ему:

– Вот он. Ты должен сам подойти. Не забудь, смотри ему прямо в глаза. Так надо.

Сигурд поднял руки и пригладил сбившуюся набок чёлку. Затем отложил за спину складки плаща и твёрдой походкой направился в ту сторону, куда указывал Этельберт.

Пушистые шкуры на полу пружинили под его ногами сквозь тонкие подошвы сапог. С пересохшими от волнения губами Сигурд подходил всё ближе и ближе к тому, кто сидел в низком дубовом кресле.

Не таким он его представлял себе, совсем не таким…

– Ну, здравствуй, сын, – услышал он.

Сигурд стоял перед фигурой в кресле, чувствуя, как пушок вдоль спины становится у него дыбом под плащом. Откуда было ему знать, что сказители, которых он слушал при жизни, видели Одина другим – что, общаясь с людьми, великий ас придавал себе более неприметный облик и одевался по моде Мидгарда… Но в собственной гриднице Одину незачем было притворяться.

– В каком смысле… сын? – осторожно выговорил Сигурд. Один усмехнулся, левой рукой согнав с плеча досаждавшего ворона.

– В обыкновенном. В смысле крови.

Глядел он снизу вверх, склонив голову; Сигурд видел седые завитки на подбородке, смешавшиеся с седыми завитками на груди, и вытянутую вперёд, бугристую от вздувшихся жил ногу в стоптанном поршне, отдыхающую на спине мохнатого волка, который крепко спал на полу. И цвет волос у Одина был волчий, словно бы с подпалиной – разве что кудрявились они не по-волчьи, но от этого делалось ещё тревожнее. Синий шерстяной плащ без всякой отделки, наброшенный на одно плечо, свешивался через ручку кресла; грузный стан охватывал потёртый некрашеный пояс с бронзовой пряжкой, на которой был вырезан «мёртвый узел». Немигающий взгляд единственного глаза изучал Сигурда из-под приспущенных ресниц.

– Но я думал, что мой отец – Сигмунд.

– Сигмунд тоже наш родич, но он был всего лишь мужем твоей матери, – снисходительно проговорил Один. – Что делать, женщины Мидгарда иногда бывают привлекательными.

Он наконец поднял голову и поглядел на Сигурда прямо.

– Я знал о тебе. Только не ждал, что мы свидимся так рано.

Под взглядом его жгуче-синего глаза Сигурд оцепенел. Отвести глаза он не решался – он понял, нельзя – и принял на себя всю силу этого взгляда. Взгляд этот тысячами ледяных игл впивался в его нагое незащищённое тело; Сигурду казалось, что у него сдирают мясо с костей. Каждая жилка в нём чудовищно натянулась, как ремень ромейской катапульты. Полуглухой от биения крови в ушах, Сигурд сделал ещё шаг навстречу Одину.

– Да, – сказал он, и губы его сложились в улыбку. – Я тоже не ожидал. Здравствуй, отец.

Он стоял, впитывая собою взгляд Одина, и где-то внутри Сигурда этот взгляд согревался и, размягчаясь, ложился струйками горячего мёда. То, что ждало своего часа столько лет – всё было сказано, всё вместилось в эти несколько мгновений, прежде чем Один пригасил синее сияние, откинулся в кресле и проговорил добродушно:

– Перетрусил, а? Ведь признайся, было?

– Ни капельки, – с облегчением выдохнул Сигурд. – Не дракон же, в самом деле…

– Так и надо, – кивнул Один, – виду не подавать – это первое дело. А всё-таки тебя потрепало порядком, мне ли не заметить.

– Ну… непривычно было, – нехотя признался Сигурд. Морщинки на лице Одина лучились весельем.

– Да ведь ты сам такой же! А может, и похлеще – у тебя-то два глаза. Ты что, в зеркале себя ни разу не видел?

Сигурд смутился.

– Да мне как-то, – он провёл рукой по подбородку, – ещё не приходилось пользоваться зеркалом.

– Вот чудо! – Один захлебнулся от смеха. – Кстати, сколько тебе лет – семнадцать?

– С половиной, – поспешно ответил Сигурд. – Значит, там, в Мидгарде, когда я смотрел на людей, они чувствовали то же самое?

Один снова кивнул и потянул его за край плаща, приглашая сесть на пол у своих ног. Сигурд опустился на корточки и погладил волка.

– Это Фреки, – сказал Один. – Не очень тормоши его, а то проснётся – опять лопать запросит. И как только в нём помещается?

Сигурд почесал волка за ухом, улыбаясь сам себе. Тяжёлая горячая рука бога легла ему на плечо.

Вдруг Сигурд почувствовал, что так и было нужно – что именно таким должны были видеть Одина те, кто удостоился чести быть взятым в его дружину. Это в Мидгарде конунги нуждались в блеске и пышности, чтобы не уронить себя в глазах людей, но и там самые мудрые из них считали, что не должны выглядеть лучше собственных дружинников. Изменив обличье, Один бы лишь унизил себя и своих воинов недоверием. Ведь он сам избрал их из многих тысяч. Это и был дар для избранных – право видеть своего бога нагим, и совсем не в его красоте. Потому что он не покупал их храбрость за золото и не ждал от них готовности отдать за него свою единственную жизнь – он сам подарил им бесчисленное количество жизней. Он не раздавал им драгоценности и наряды, в которых они не нуждались – самое большее, что он мог предложить отличившимся, это дружеский поцелуй. Этим не отделался бы ни один земной конунг, но в Асгарде всё измерялось другой мерой. Что бы там ни утверждала ведьма Гулльвейг, всё золото Мидгарда не могло купить права ощутить руку Одина на своём плече.

Сигурд медленно скосил глаза на сидящего в кресле. И увидел широкие плечи и величественную осанку кудрявой головы. Перед ним был бог.

– В мать пошёл, беленький, – Один коснулся его волос. – Ведь тебя, наверное, покормить надо? Я прикажу…

– Спасибо, не хочется, – Сигурд ещё не успокоился после обрушившихся на него впечатлений.

– Как знаешь… А ведь у меня для тебя подарочек есть, – в голосе Одина проскользнуло непонятное лукавство. Сигурд уставился на него.

– Ну ладно, не буду тебя изводить. Одна нахалка только и мечтает, как бы броситься в твои объятия.

Проследив за движением его вытянутой руки, Сигурд увидел высокую чернокрылую валькирию. Она стояла вполоборота, но Сигурд всё равно догадался. Чуть скошенный разрез глаз, пухлые губы, смоляные косы, подхваченные петлями за ушами и спускающиеся на грудь…

– Не может быть!

Сигурд вскочил на ноги, едва не споткнувшись о собственный меч, хлопнувший его по коленям. В несколько прыжков он преодолел разделявшее их расстояние и крепко схватил её за плечи.

– Брюн… это правда ты… откуда?…

– Дурак. Паршивец. Конская задница, – бормотала Брюн, прижимаясь к нему. – Бросил меня, а теперь на шею вешаешься?

– Я тебя бросил? – удивился Сигурд. – Это я, что ли, вышел замуж за Гуннара?

– Ох, – сказала Брюн. – Вот уж точно говорят – горбатого могила исправит.

– Ты о чём? – переспросил Сигурд, в упоении от тепла её тела, от того, что это была в самом деле она. На ней был только наборный пояс с выпуклой пряжкой. Сигурд не сумел вспомнить, как же она одевалась при жизни.

– Действие приворотного зелья кончается после смерти. Значит, это правда, что тебя опоили… Хель сказала мне во сне, когда я умирала, но я думала, может, она просто злословит.

Брюн смеялась сквозь слёзы, тормоша Сигурда.

– Хоть бы меч снял. Вечно между нами оказывается меч…

– Прости, – сконфузился Сигурд и рванул с себя перевязь. Они стояли обнявшись, и пряжка на её поясе холодила ему впадинку над бедром. Коса Брюн оказалась затиснута между их телами, и Сигурд стал медленно вытаскивать косу, протягивая её между своей грудью и грудью Брюн, и оба заходились в беззвучном смехе, не ощущая на себе взгляда снисходительно наблюдавшего Одина.

– Крылья себе завела, – проговорил Сигурд, запутывая свои белые волосы в её чёрных. – Ну, скажи мне: это очень приятно – летать?

– Полетаешь тут, – поморщилась Брюн, – когда некоторые дёргают за перья.

– Я нечаянно…

– Ты уже столько всего сделал нечаянно, что я удивляюсь, почему мне всё ещё хочется быть с тобой.

Любуясь издали Сигурдом, Один подумал, что, пожалуй, возвращение Брюн было не слишком высокой платой за него. Тем более что его опасения не оправдались и встреча парочки оказалась мирной. Наверное, так было лучше для всех – теперь у Брюн не будет повода бунтовать.

– Ну, хватит, – прошептала Брюн, – при конунге-то?

Не только Один посматривал в их сторону. Этельберт Брусника с видом завзятого сводника восседал на полу возле кресла бога, пристроив руку и голову на его колено. С точки зрения Одина, Брусника несколько преувеличивал свою значимость в данном случае. Но не отказывать же дружинникам в маленьких знаках внимания, которые тебе ничего не стоят, если у тебя хорошее настроение. Он растрепал ладонью кудри Этельберта и дал ему отхлебнуть рейнского вина из своего стакана.

Что до Гудрун, то она была беззастенчиво принесена в жертву страхам перед возможными осложнениями. Старая Гримме больше всего боялась, что Атли вздумает мстить за то, что произошло с его сестрой. По её мнению, единственным способом избежать опасности для семьи было породниться с Атли как можно скорее, и, выслушав доводы жены, Гьюки согласился. Всё время, пока шёл семейный совет, Гудрун ревела, сидя на сундуке в углу. Как ни глупа она была, она понимала, чем грозит ей родительское решение.

– Он же гунн и не моется горячей водой, – твердила она, крутя и разрывая нитки бус на шее, – не отдавайте меня ему, он меня замучит. А тятя трус, хочет мною откупиться. И меня, и себя опозорить хочет.

– Заткнись! – прошипела Гримме, всеми силами надеясь, что дочь будет благоразумной. Гьюки не испытывал особого восторга по отношению к тому, что им предстояло; единственная мера предосторожности, которую он мог принять, это посадить Гудрун в песчаную яму во дворе, чтобы она не повесилась до приезда Атли. Он убеждал себя в том, что ничего страшного с ней случиться не должно, и главное – не дать ей что-либо над собой учинить, если только гуннский князь примет их предложение.

Как ни странно, Атли принял. Он прибыл через несколько дней и держался вежливо и холодно. Он только выразил надежду на то, что фризский конунг простит его, если он не будет устраивать пышной свадьбы, поскольку он всё ещё оплакивает сестру. Однако он согласился немедленно заключить помолвку и увезти Гудрун к себе в ставку.

Атли блюл правила учтивости. Он поднёс Гьюки три золотых ожерелья и два персидских кинжала, украшенных драгоценными камнями, а Гримме целый набор ромейской стеклянной посуды, какого здесь больше ни у кого не было. К нему вывели заплаканную Гудрун в нарядной красной шали. Она не поздоровалась с ним, хотя мать пихнула её в бок. Атли стоял перед ней, и его скуластое лицо дёргалось от плохо скрываемой ненависти. Его губы, все искусанные, опухли, на макушке развевался куцый чёрный хохолок – косицу он обрезал в день похорон Брюн. Гудрун отвела взгляд, моля богов только об одном – чтобы он не натворил бед прямо сейчас, перед её родителями. Но Атли попрощался с ними так церемонно, что она начала думать: может, и обойдётся. И лишь подсаживая её на лошадь, он прошептал ей – так, что никто не мог услышать, кроме неё:

– Не утопилась ещё, дрянь?

Все делали вид, будто в порядке вещей и то, что Атли приехал всего лишь с двумя верховыми в качестве свиты, и то, что он не взял с собой слуг Гудрун и сундук с её вещами. Сидя позади гунна в седле, она цепенела от ужаса. Ехали молча. Атли хмурился – она угадывала это по его спине. Когда они отъехали достаточно далеко от её родного дома и их никто уже не мог увидать, он сухо приказал своим людям остановить коней.

Всадники стали как вкопанные. Атли спешился, а затем сдёрнул Гудрун за ногу с седла. Она ударилась затылком о бабку лошади и растянулась на земле. Всё, что она понимала в этот момент, было то, что время расплаты пришло.

– Поднимайся, – обронил Атли, сделав повелительный жест своей изукрашенной нагайкой. – Посмотри мне в глаза, шлюха.

Гудрун села, упираясь руками. Мгновение Атли глядел на неё, потом размахнулся и протянул её рукоятью нагайки по лицу. Гудрун вскрикнула. Люди Атли со спокойным любопытством наблюдали за происходящим.

– Что я тебе сделала?! – давясь слезами, выдохнула Гудрун. Серые от пыли, распухшие губы Атли перекосились, открыв краешек зубов.

– Она ещё спрашивает, что!

Было видно, что ему хочется ударить её ещё, но он сдержался. Он не собирался увечить её, это не было его целью. Заткнув нагайку за широкий пояс, он сдёрнул меховую шапку с бритой головы.

– Или ты слепая?

Атли указал на короткую прядь, безобразно торчавшую на темени.

– Спроси, где моя коса? Она не вырастет за две недели. Две недели прошло, как похоронили мою сестру. Это ты её погубила, мерзавка!

– Я? – изумилась Гудрун.

– Да, ты! Кто дал Сигурду приворотное зелье, чтобы он забыл Брюн? Кто опозорил мою сестру так, что ей невмочь стало жить?

– Послушай, – дрожащим голосом заговорила Гудрун, – выслушай, если можешь… Это не я. Мать давала зелье, это она придумала…

Голос её пресёкся, она захлебнулась в рыданиях. Атли сплюнул.

– Тем хуже для всей вашей семейки. Все вы хороши. Испортили жизнь моей сестре, обманули её, осрамили, из-за угла убили единственного человека, которого она всерьёз любила. И ты думаешь, я не отомщу?

– Женщинам не мстят, – набравшись храбрости, возразила Гудрун. – Это бесчестно, и про тебя будут говорить, что ты бесчестный.

Взгляд Атли облил её презрением.

– Я гунн, – он хрипло рассмеялся. – Какое мне дело до фризской чести? Втоптать в грязь мою бедную Брюн для вас не было бесчестным.

Он дёрнул Гудрун за руку.

– Поднимайся.

Ещё по дороге в ставку, не доезжая какой-то четверти пути, он снова остановил верховых и стянул Гудрун с лошади. Отведя её чуть в сторону, он опрокинул её в дорожную пыль и, в присутствии своих людей, не раздеваясь, неспешно, со вкусом изнасиловал её. Она зажмурилась и не открывала глаз, пока, одёрнув на ней платье, он не втащил её обратно на лошадь. Больше всего ему хотелось бы дать сделать то же самое своим всадникам, но он не мог себе этого позволить. Это нарушило бы его планы – ему нужны были дети от Гудрун, заведомо его собственные.

После приезда в ставку первое, что он сделал – взял у рабынь ножницы и собственноручно остриг ей косу. Он перепугал её тогда насмерть – Гудрун не сомневалась в том, что она заложница, а в чужих племенах, она слышала, заложникам отрезали уши. Но её намеревались лишь унизить, а не искалечить. Подбрасывая носком сапога обрезанные волосы Гудрун, валявшиеся в конском навозе, Атли пояснил:

– Ты теперь моя жена, а значит, Брюн твоя сестра. И ты должна оплакивать её вместе со мной. Ну же, плачь! Не заплачешь – заставлю.

Он поднёс концы ножниц к её лицу. Белая, как ромейская пряжа, Гудрун стояла с открытым ртом, онемев от страха.

– Ничего, – с неожиданным благодушием произнёс Атли, отбросив ножницы, – ещё успеешь наплакаться.

Бить, как ни странно, он почти её не бил, разве только изредка давал ей подзатыльники, и не поручал ей тяжёлой работы. Он не хотел выкидыша, особенно после того, как повивальная бабка подтвердила ему (через два месяца), что всё идёт по плану. Но он всячески старался досадить ей. Он изощрялся в изобретении оскорбительных ругательств в её присутствии и давал рабыням золото, чтобы они плевали ей в чашку с молоком. Чистое платье она впервые получила через полгода после прибытия в ставку.

О побеге было нечего и думать: верхом она ездить не умела, а так гунны на лошадях нагнали бы её в два счёта. Может быть, она и попыталась бы сбежать, если бы не беременность. Ребёнок от Атли вызывал у неё отвращение, и она была не против, чтобы всё это закончилось, но она была слаба и чувствовала себя невыносимо плохо. Слишком тяжело всё было на этот раз. С детьми Сигурда было по-другому. С любимыми, желанными детьми, с которыми её разлучили. Когда Атли увёз её в свою ставку, девочке, Сванхильд, был один годик, а мальчику, Сигберту^5, не исполнилось и четырёх месяцев.

– Родится девчонка, – предупредил Атли, – я её придушу и буду валять тебя до тех пор, пока не получится мальчик.

Гудрун было всё равно, что сделает князь с проклятым ребёнком; больше всего ей хотелось умереть самой, но у неё не хватало духу протянуть руку к поясу Атли – такому близкому – и вынуть нож. Атли знал это и потому презирал её ещё больше. Иногда она надеялась, что вопрос решится сам собой и она умрёт от родов. Временами её так рвало, что она была почти уверена – боги захотят избавить её от мучений.

Но она выжила и, более того, родила близнецов – двоих мальчиков, пухлых и черноволосых, с глазками-щёлочками. Гудрун была слишком простодушна, чтобы почувствовать неладное в торжестве, с которым Атли встретил это известие. К тому времени он уже заплёл отросшие волосы в косичку, но лицо его исхудало и постарело, а в глазах появился неприятный блеск. Хотя он обращался с ней не так плохо, как вначале, Гудрун боялась его ещё больше. Младенцев он сразу забрал и препоручил той самой кормилице, которая ранее выхаживала их двоюродную сестру. Что ж, родная кровь, ясное дело, думала Гудрун, сидя в проёме шатра и глядя в звёздное небо. Ей не спалось. Было полнолуние, а в последнее время полная луна стала вызывать у неё приступы бессонницы. Пожалуй, это началось с тех пор, как похоронили Сигурда.

В одну из таких ночей, когда стояло летнее тепло и она могла сидеть снаружи, чтобы только не находиться в одной палатке с Атли, она и увидела его.

– Неужели ты хочешь сказать, что отлучался в Мидгард предупредить её? – поморщился Один. Сигурд вздохнул.

– Да знаю я, что не полагается. Всё равно ведь ничего не вышло. Норны есть норны.

Великий бог грустно усмехнулся про себя – он ведь и сам попёрся напролом, чтобы сделать для Сигурда всё возможное. Просто ему повезло, а Сигурду нет. Хотя чьим везением считать удачу Одина в сделке с Хель, его или Сигурда? И чьим невезением считать неудачу Сигурда, когда он попытался сорвать план мести, уже созревшей в хмурой голове Атли, вырастившего не только новую косичку, но и ненависть к семейству Гьюкунгов?

Чудесный всё-таки мальчик, подумал Один и погладил худое плечо Сигурда. Зеленоват вот только, с сожалением подумал он, разглядывая его торчащие лопатки. Ты надеялся, что у него будет время подрасти, окрепнуть. Не получилось. Поздно, теперь ему всегда будет семнадцать с половиной. А может быть, это и к лучшему. Ведь с возрастом не только раздаются в плечах, но и, на беду, умнеют. Становятся осторожными, благоразумными, почтительно заискивающими перед судьбой. Признай, что тебе нравится именно такое дитё – без усов и лишних мыслей в голове, но с широко распахнутыми глазами, с вечным удивлением коварству этого мира и вечной готовностью в одиночку, нагим, врубиться с мечом в толпу врагов. Он ещё не попробовал на вкус малодушия, а ведь это непременно случилось бы с ним, останься он дольше в Мидгарде.

Биться с судьбой – глупость, думал Один, ласково стиснув плечо сына, но не биться – низость. Восставать против судьбы всё равно, что вести игру в шашки с противником, у которого на один честный ход приходится десять жульнических. И всё же сдаваться стыдно, если ты не окончательно потерял уважение к себе, если ты только не ромейский раб, которому его хозяин задирает рубашонку и ставит в позу.

– На, съешь яблоко, – сказал Один. – Хорошие, Фригг только что нарвала.

В том, что человек, выступивший из мрака перед шатром, был Сигурдом, Гудрун не могла сомневаться, несмотря на то, что была близорука и после очередных родов стала видеть ещё хуже. Потому что второго такого не могло быть. Огонь погас, но фигура его была ярко озарена полной луной и как будто сама излучала мягкий рассеянный свет. Несомненно, это был Сигурд, и он смотрел на неё, наклонив голову; его светлые блестящие волосы, волосы божественного конунга, свешивались до локтей, взгляд – лунно-синий, горящий – был ещё пронзительнее, чем когда-либо. Вот только одет он был странно, в одном лёгком плаще на голое тело, и плащ этот был из какой-то невиданной материи, похожей на виссон разве что, но отливающей серебром. При нём был меч на перевязи, но не тот, что положили в его погребальный костёр.

Гудрун хотела закричать, но вместо крика вышло какое-то сдавленное кваканье. Сигурд мгновенно приложил палец к губам.

– Не шуми, – негромко произнёс он, – этот не должен видеть меня.

– Ты? – овладев собой, прошептала Гудрун. – Зачем ты пришёл? Какой ты красивый, красивее, чем раньше…

А вот ты – нет, чуть не сказал Сигурд, но сообразил, что это не к делу. Он едва узнавал Гудрун. Третьи роды и беспокойная жизнь в стане Атли сделали своё дело; из хрупкой девочки с розовыми ушками она превратилась в рыхлую бледную женщину с одутловатым лицом и синяками под глазами. Она приобрела привычку сутулиться, как старуха, и зябко заматываться в платок. Сигурд попытался вспомнить, сколько ей сейчас должно быть лет – девятнадцать, двадцать? Ей можно было дать все тридцать.

– Зачем ты здесь? – повторила Гудрун, тупо глядя на него. – Пришёл полюбоваться, да?

– Не говори глупостей, Гудрун, – Сигурд начал сердиться. – Мне нельзя было приходить не спросившись. Но надо было прийти. Слушай, Гудрун, берегись Атли. Он не успокоится, пока не отомстит твоим братьям. А тогда пойдёт резня…

Видя недоумение на её лице, он поспешил добавить:

– Я на них зла не держу. Мёртвому мне совсем неплохо. Мне щенят жалко, Гудрун. Не хочу подносить их в подарок костлявой.

– Детей он не тронет, – покачала головой Гудрун, – ведь они твои, а он тебя за друга считал…

– Кто его знает, – сквозь зубы проговорил Сигурд, – в них есть Гьюкина кровь, а с Атли явно неладно. Если он начнёт… приступит… тролль его дери.

Он потупился и замолк. Затем заговорил снова.

– Пойми, у него балку сверху снесло из-за Брюн. Он-то не знает, что у нас всё хорошо…

– У вас? – быстро переспросила Гудрун. Сигурд не обратил внимания.

– И на золото он зарится, давно уже. На золото вместе с проклятием, чтоб его. Ой, что тогда начнётся…

Он мрачно глянул на неё сверху вниз, белый в лунном свете.

– Если Атли нагрянет к твоему отцу, всё ещё не так плохо – у ваших есть вероятность его отбить. Но не пускай сюда Хёгни и Гуннара. Даже если кочевники будут тебя в ломтики резать. Не разрешай им приезжать сюда, понятно?

– Ты много хочешь, – со слезами на глазах сказала Гудрун.

– Обещаешь?

– А что мне остаётся?

Она смотрела на него сквозь пелену слёз, в которой луна расплывалась сияющей мутью вокруг его тела.

– Только мне одной всё время держать обещания, – всхлипывая, сказала она. – Ведь ты обещал мне – в день свадьбы – обещал мне, что приедешь за мной из ворот Хель, что мы всегда будем вместе… Забери меня, Сигурд! Забери меня отсюда, убей меня, но забери! Я хочу с тобой!

– Ты же знаешь, что я был пьян, – звонким неприязненным голосом отозвался Сигурд, – да к тому же твоя мать накачала меня приворотным зельем. И я не у Хель. Один взял меня в свою дружину. Разве ты не видишь?

– Вижу, – тоскливо проговорила Гудрун. – И для меня в вашем Асгарде нет места, так?

– В Вальгалле нет других женщин, кроме валькирий, – ответил Сигурд. – А валькирией может стать только та, которая умерла молодой, без страха и любя^6.

– Как Брюн?

– Отстань, – буркнул Сигурд. – Времени нет.

Он отстегнул серебряную пряжку на плече и снял плащ. Затем вывернул его наизнанку и снова набросил на себя. Гудрун увидела, как свечение вокруг него потухло. Через мгновение его уже не было видно. Только мрак, шатры гуннов и сопящие лошади на привязи.

– Да, Мышка пыталась нас предупредить, но сделала всё по-бестолковому. Когда Атли нас пригласил в гости, она хотела послать для нас записку, чтобы мы не приезжали. До леса было далеко, а от шатров её ни на шаг не отпускали, ну, она и выдернула колышек от палатки. Палатка упала и накрыла служанок. Эльфрида, готская наложница, стала дознаваться и проследила, как Мышка вырезает руны на колышке. Естественно, она донесла Атли. Князь велел ей не поднимать бучу, а сделать вид, будто она хочет помочь переправить письмо. По-ихнему, мол, писать умеешь? Вот и отлично. Девица построгала кое-где ножом и нацарапала поверх приглашение, будто бы от Мышки…

Ещё позавчера Гудрун думала, что несчастнее, чем она уже была, быть невозможно, – овдовевшая, против воли выданная замуж за гунна, опозоренная, униженная, презираемая даже служанками, на положении скорее наложницы, чем жены, – но прошедший день так же безжалостно врезал в её сердце свои поправки, как Эльфрида в её письмо. Теперь она полжизни отдала бы, чтобы вернуться на два дня назад. Но даже богам не под силу развернуть движение времени.

На неё никто не обращал внимания, она была вольна делать, что хотела, но нежданный покой её не радовал. У ног её была яма, пахнущая мокрой землёй после дождя, и, стоило чуть опустить глаза, внизу, в месиве из грязи и полудохлых гадюк, можно было увидеть голый труп её брата со связанными руками, притянутыми к шесту перед ним. Тело его было в кровоподтёках от укусов змей, побелевшая босая нога ещё упиралась в забрызганную грязью арфу. Это Гудрун бросила ему арфу; она наткнулась на него вчера вечером, когда её наконец выпустили из палатки. У неё потемнело в глазах, когда она увидела его в яме. Мстительный Атли спалил ему волосы и бороду. Его била дрожь; он судорожно сжимался, стараясь не коснуться змей, которых для этих целей ловили по всем окрестным лесам. Увидев Гудрун, он забился, начал умолять, чтобы она достала ему арфу. Откуда Атли узнал, что Гуннар с детства боялся змей? Для того он и выучил когда-то змеиное заклинание. Арфу она украла у одного гота. Пальцами ноги Гуннар принялся подбирать мотив змеиного заклинания, и ему почти это удалось, когда ступню свело судорогой. Он умер на рассвете, на глазах у его Мышки. Второй её брат лежал на земле в дальнем конце ставки, распластанный в мутной луже, и красная от крови дождевая вода стояла в его выпотрошенной грудной клетке.

Гудрун казалось, что она теряет рассудок. Она постояла над ямой, поболтала ногой над пустотой. Гуннара ей было не вытащить, у неё не хватило бы сил, и змей она боялась до икоты. Только тут до неё стало доходить, на что обрёк её Атли. Он предоставил ей заниматься похоронами в одиночку. У неё закружилась голова, она отошла от края ямы и села на землю.

– Я не глупая, нет, я не глупая, – твердила она себе, скручивая в жгут концы платка. – Я знаю, как надо. Настоящих похорон не выйдет, но от стыда я их уберегу.

Отчаяние разбудило в ней находчивость, какой прежде она сама в себе не подозревала. Она знала, что она сделает. Она перетащит сюда Хёгни и столкнёт его в эту же яму, а потом засыплет обоих землёй и разведёт погребальный костёр сверху – так иногда делали в старину, она слышала. Одеть их не получится, но она выпросит у Атли их вещи, хотя бы немного, и бросит их в костёр. Он согласится, конечно, отдать ей зелёную куртку Хёгни, думала Гудрун, ведь она ему будет мала в проймах, и потом, Атли не носит зелёного.

Вчера она сидела в палатке под надзором рабынь и не понимала, почему её не выпускают. Неопределённость её тревожила. Она бралась несколько раз за шитьё, роняла ножницы, перепутала нитки. Всё изменилось в одночасье. В палатку шагнул гунн из ближайшего окружения Атли, поставил на ковёр сундучок и что-то сказал рабыням повелительным тоном.

– Переоденься, – перевела Эльфрида. – Князь требует тебя к себе. Твои братья не хотят вести переговоры, пока не увидят тебя живой и здоровой.

В сундучке оказалось новое чистое платье и золотые украшения. Всё это вселило в Гудрун ещё большую тревогу. Скрутив её волосы так, что у неё слёзы брызнули из глаз, Эльфрида тихо сказала:

– Значит, так. Говоришь, что у тебя всё хорошо. Что у тебя двое детей и ты счастлива. Больше ни слова. Брякнешь лишнее – князь тебя пропустит через пятьдесят своих молодцов, и братики не узнают ничего.

Её повели между шатров. Две рабыни крепко держали её под локти и отпустили только тогда, когда они приблизились к кострам, над которыми кипели котлы и тянуло паром от варёной конины. За кострами и за суетой слуг Гудрун разглядела лужайку, застеленную коврами и подушками. Сомнений быть не могло – там расположились Гуннар и Хёгни со своей дружиной, а Атли и гуннская знать напротив них. Гудрун невольно ускорила шаг, но Эльфрида крепко ухватила её за пояс.

– Некуда тебе торопиться, – шикнула она.

Атли злился. Фризские конунги напрочь отказались от приёма в его лучшем шатре – там не помещалась их дружина, а садиться обедать без дружины они не привыкли и, по их словам, это было просто неприличием. Замысел захватить их незащищёнными провалился. Конечно, гуннов много, и вырваться гостям всё равно не удастся, но у него вовсе не вызывало восторга то, что придётся рискнуть несколькими десятками, может быть, даже сотней своих людей. Атли знал, что эти северяне с нежной белой кожей и длинными волосами, навешивающие на себя золотые ожерелья и умывающиеся по утрам тёплой водой, в бою рубятся до последнего вздоха, и численное превосходство их пугает не больше, чем летний дождик. Что ж, кое-кому из моих придётся переселиться в курган, подумал он. Месть есть месть, ничего не поделаешь.

– Ну, – сказал Атли, отставив недопитое вино, – вот она. Больше вам ни в чём убедиться не надо?

– Мышка! – воскликнул Гуннар. Гудрун была в такой растерянности, что забыла всё, что ей велели сказать. Хёгни протянул к ней руки.

– Садись с нами, Мышка. Ты уже небось привыкла по-здешнему, на подушках?

– Прошу меня простить, – с натянутой улыбкой проговорил Атли, – но моя жена сядет со мной. Где это видано, чтобы жена сидела с братьями, а не с мужем?

– Как знаешь, князь, – отозвался Хёгни. – Ты хозяин.

Гудрун подчинилась. Есть она была не в силах от волнения. Гуннар не выдержал.

– Ну всё, хватит тянуть кота за хвост, – резко сказал он. – Сколько ты за неё хочешь?

– Это смотря на каких условиях, друг мой, – вкрадчиво произнёс Атли. Будь Гудрун понаблюдательнее, она бы увидела, как вздулись жилы на его бритых висках. От братьев его напряжение не укрылось, но они истолковали его как признак замешательства.

– Сколько ты хочешь за то, чтобы вернуть нашу сестру домой здоровой и невредимой, и чтобы никто не чинил ей препятствий?

– Я мог бы предложить кое-какие условия, – сказал Атли, зажав в зубах костяную зубочистку. – Например, всё ваше золото.

– Ага, конечно! – рассмеялся Гуннар. – А больше ты ничего не пожелаешь?

– Пожелаю, – Атли выплюнул зубочистку, и она закачалась на цепочке. – А ну-ка, взять их!

Последние слова он произнёс на родном языке, но смысл их был ясен для всех. Гудрун взвизгнула, увидев вокруг сомкнувшееся кольцо гуннов.

– Измена, скотина ты этакая? – крикнул Хёгни, вскочив на ноги и хватаясь за меч. Атли улыбался.

– Почему же измена, – проговорил он, поглаживая свои редкие усики, – простое выяснение отношений.

Никто из троих детей Гьюки не знал, что Атли учился риторике у ромейцев.

– Я тебя сейчас выясню! – взвыл Гуннар и развернулся к нему с мечом в руке, но гунны уже оттесняли его от князя и Гудрун. Он увидел, как его сестру поспешно увлекают за собой служанки. Дружина кинулась на помощь своим конунгам. За обедом многие отстегнули мечи, и теперь возникла суматоха, когда воины заметались в поисках своего оружия. Пытаясь не подпустить гуннов к братьям Гьюкунгам, они спотыкались о подушки, наступали на залитые салом золотые блюда и оскальзывались на них. Вино было опрокинуто в первые же мгновения. Старый дружинник, лет пятидесяти, не дотянулся до меча и упал вниз лицом на ковёр, и тут же ближайший гунн выбросил вперёд руку с саблей и отмахнул ему голову.

– Как, безоружного? – возмутились фризы. Это был знак. Рубка вспыхнула мгновенно. Гуннам было не слишком привычно сражаться пешком, но на их стороне были многочисленность и подготовка, в то время как северян было от силы полторы сотни, и их застали врасплох. Фризы и бывшие среди них саксы и лангобарды отбивались со всей яростью, на какую только были способны. Заметив, что гунны хуже знакомы с колющими ударами (их сабли были для этого не приспособлены), дружинники Гьюкунгов воспользовались этим преимуществом. Кровь и вино заливали чужестранные узорчатые ковры Атли. Многие фризы не успели подхватить щиты и отражали нападавших, держа меч двумя руками. Пьяный и красный Гуннар, с распустившимся узлом волос, рубил не глядя, попадая больше по воздуху, чем по гуннам, и ругался, пока не охрип и не сорвал голос. Что до Хёгни, то он вмиг протрезвел, когда опрокинулся на ковёр, придавленный телом убитого сакса, попытавшегося заслонить своего конунга. Тяжесть сакса передавила Хёгни горло, на грудь ему хлестал горячий поток, затекая за шиворот. С натугой приподняв голову, Хёгни убедился, что это не кровь, а моча, и его передёрнуло.

– Умереть обоссанным не хватало! – простонал он. Глаза его встретились с чёрными влажными глазами гунна, стоявшего над ним. Гунн готовил верёвку. Хёгни догадался, и последние остатки хмеля вышибло из его головы.

– А, чтоб тебя! Живым не дамся! – заорал он и, изо всех сил рванувшись, сбросил с себя труп и схватил меч, оброненный злополучным саксом. Прежде чем гунн успел отскочить, Хёгни рубанул его снизу по коленям. Гунна подкосило, и он осел на ковёр. Хёгни вскочил на ноги.

– Только попробуй кто подойти! – выкрикнул он. Силы были неравны; битва стремительно превращалась в избиение, дружина редела на глазах. Раненный в руку Гуннар изнемогал; кочевники насели на него со всех сторон, и он слабел от потери крови. Перехватив меч в левую руку, он просадил насквозь одного, распорол бок другому, но тут у него вышибли оружие, повалили и принялись вязать.

Северяне держали оборону много дольше, чем ожидал Атли. Солнце уже стояло высоко, сражающиеся задыхались от жары и жажды, вызванной пересоленной кониной; ковры были завалены убитыми и умирающими. Легко раненным было некогда перевязываться – они отражали натиск противника, пока не падали без чувств под палящим солнцем. Хуже всего приходилось тем, кто уже не мог подняться, но был ещё в сознании. Они не могли рассчитывать, что их добьют – никому не было до них дела, их тела тонули в окровавленных подушках, по ним прыгали и топтали ногами.

У истекающего кровью бледного фриза с чёлкой на лбу была отрублена нога выше колена; облизывая запёкшиеся губы, он переговаривался с лежавшим в двух шагах от него бородатым лангобардом с глубокой раной в боку.

– Вот так валяешься и даже окочуриться толком не можешь, – слабым голосом проговорил он. – Сушь, в рот как будто войлока напихали.

– Всё вино разлили, уроды, – прохрипел лангобард, и было непонятно, кого он имеет в виду. – Перед смертью не попьёшь.

Он страдал от жары ещё больше – на нём был стёганый доспех, снять который сил уже не оставалось. Фриз подтянулся, упираясь руками, и прополз немного вперёд. Прямо перед ним лежал вверх лицом, запрокинув голову, труп гота в одежде кочевника, заколотого ударом в грудь – в стане Атли было много готов, едва ли не каждый десятый. Фриз протянул руку и поскрёб пальцем подсыхающее кровяное пятно.

– А вот, чем не питьё? Погоди, сейчас добуду…

С усилием извернувшись, он выдернул из-за пояса нож и воткнул его в горло убитого. Потекла кровь; фриз поискал вокруг и подобрал золотую чарку со скифским узором. Набрав до краёв, он жадно присосался к ней, потом отполз назад и поднёс её к губам лангобарда.

– И то дело, – выговорил тот, – последнее слово будет за нами. Пусть Один посмотрит.

Они пили по очереди, и в глазах у них мутилось от боли. Потом фриз выронил чарку и рухнул без чувств, завалившись поперёк лангобарда.

Вскоре после полудня всё было кончено. Дружина Гьюкунгов была смята и истреблена до последнего человека; гунны неторопливо ходили по бывшему месту пира и добивали саблями тех, кто ещё дышал. Атли не нуждался в других пленных, кроме Гуннара и Хёгни.

Связанных братьев подтолкнули к нему. Атли разглядывал их, прикидывая, когда позвать Гудрун, чтобы произвести на неё нужное впечатление. Нет, не сейчас – ещё рано, подумал он.

– Попортили, олухи, – скривился он, увидев тёмный от крови рукав Гуннара. – Говорил же я, в целости брать.

– Второй нетронутый, – отозвался воин, державший за плечи Хёгни. Атли отмахнулся.

– Ладно трепать языком! Уведите его пока. Этого, младшего. Буду разговаривать с ними по отдельности.

Двое гуннов потащили Хёгни прочь; ещё четверо следовали за ними чуть в стороне для безопасности. Перед Атли остался Гуннар.

– Итак, – обратился к нему Атли, – у нас есть о чём поговорить.

Подойдя ближе, Атли с преувеличенной брезгливостью взял Гуннара двумя пальцами за его ухоженную остроконечную бородку. Он прекрасно знал, как оскорбительно это для германцев, и с удовлетворением наблюдал, как конунг заскрипел зубами.

– Разговор о моей сестре будет длинный, и мы его отложим на потом. А пока маленький разговор. О твоём золоте.

Гуннар стоял перед дверью, сжимаясь от холода. Здесь было ещё гаже, чем на мосту. Корочка льда под его ногами не таяла, и сверху сыпал какой-то колючий снег.

– Пусти же меня, уродина! – воскликнул он. – Чего тебе ещё не хватает?

– Не хватает того, чтобы ты вежливо поздоровался, – усмехнулась Хель, выглядывая в отверстие, прорезанное в двери. – Между прочим, для женщины это очень обидно, когда делают замечания по поводу её внешности. Кстати, ты и сам выглядишь довольно мило.

Фризский конунг снова опустил взгляд вниз, на собственное посиневшее тело, и прикусил губу от досады. Он мог только порадоваться, что не видит своего лица. Судя по свисающей на глаза пряди, волосы ему вернули, но цвета вроде мышиного. Ну что она глазеет, в бешенстве подумал он, если сама всё это с ним и проделала?

– Пусти, – устало повторил он. – Мне холодно.

– А ты думаешь, там, внутри, теплее? – рассмеялась старуха.

Такова уж была манера Хель – не впускать никого, пока основательно не помучает у входа. Гуннар вспомнил, что однажды такое с ним уже было. Однажды он уже стоял вот так у двери, босиком на промёрзшей земле, обхватив руками голые плечи – только виновница его злоключений была гораздо привлекательнее. Но тогда он был хотя бы не один, было кому помочь ему.

Той весной всё случилось так.

Сигурд проснулся оттого, что кто-то тянул его за палец ноги. Спросонок он не мог разобрать, кто его будит, и на всякий случай пробормотал:

– Пшёл отсюда.

– Прости, конунг, – быстро произнёс человек и поднёс к своему лицу горящую масляную лампу. Это оказался Кари, домашний раб Гуннара. – Хозяин тебя зовёт, ты ему нужен.

– Что там ещё? – подозрительно спросил Сигурд, заметив, что Кари как-то неестественно скособочен и давится от смеха. Гудрун проснулась, увидела Кари, ойкнула и закуталась в одеяло.

– Что тут делает этот неряха? – надулась она. Сигурд сел, свесив ноги с кровати.

– Пришёл с поручением от Гуннара. Похоже, мне придётся оставить тебя ненадолго.

– И он тебя стаскивает с постели среди ночи? – недовольно отозвалась Гудрун. – Что ещё за выдумки!

– Не знаю. Сама понимаешь, Гуннар старший, я не могу отказать…

– Ну его, – сонно пробурчала Гудрун и вытянулась, подложив руку под голову. Сигурду решительно не нравилось выражение лица Кари. Встав, он спросил:

– В чём дело?

– Не здесь, конунг, – сконфуженно ответил раб. Сигурд принялся шарить в темноте.

– А ну-ка, посвети мне, – велел он, – не могу одежду найти.

Кое-как одевшись и нацепив меч, он последовал во двор за Кари, прикрывавшим от ветра лампу. В свете дрожащего огонька он увидел, что плечи раба всё ещё дёргаются.

– Чего ржёшь? – высоким от досады голосом спросил он.

– Не сердись, конунг, – виновато заговорил Кари, – но тут такое дело вышло… Сам посмотришь. Пошли к нему.

В потёмках они пересекли двор. Сигурд не успел обуться и дрожал от холода, пробираясь босиком по обледенелой глине. Не дав ему разозлиться, Кари быстро открыл дверь в личные покои Гуннара и жестом поманил его туда.

– О боги! – ахнул Сигурд.

Он не знал, что он ожидал увидеть, но уж никак не то, что предстало его глазам при свете лампы Кари. Отчаянно дрыгавшийся Гуннар висел на балке, служившей опорой для крыши, подвешенный за руки – ремень, связывавший его запястья, был накинут на вбитый в балку гвоздь. Ноги его болтались в воздухе почти в трёх локтях над полом; из одежды на нём оставались только галльские клетчатые брюки, и выглядел он так, как будто отбивался от полчища великанов.

– Что ты там делаешь? – изумился Сигурд. Кари, державший на весу лампу, свободной рукой зажал себе рот.

– Новый год праздную! – прошипел Гуннар, брызнув слюной. – А то ты не видишь – вишу!

Сигурд поднял глаза вверх. Обычно на этот гвоздь вешали талисманы от пожара, но он оказался, видно, крепче ожидаемого.

– Да сними же меня, дурак сопливый! – потерял терпение Гуннар. – Это она меня сюда спровадила, ведьма, тролли её дери во все дырки…

Тут только Сигурд разглядел забившуюся в угол Брюн. Совершенно одетая, она с ногами сидела на кровати и смотрела злыми, жёлтыми в свете лампы глазами на троих мужчин. В руке у неё был меч Гуннара, который она держала перед собой.

– Ясненько, – проговорил Сигурд, развернулся к ухмылявшемуся Кари и с размаху съездил ему по уху. Раб едва не выронил лампу.

– Зачем это, конунг? – обиженно поинтересовался он, потирая ухо.

– А чтоб рожа слишком довольная не была, – отозвался Сигурд и занялся освобождением шурина.

Это оказалось не так просто, как можно было предположить. Сигурду пришлось встать на сундук, чтобы дотянуться и перерезать мечом ремень. Ремень был затянут туго; Сигурд действовал неловко и до крови располосовал Гуннару руку. Наконец путы лопнули; Гуннар обрушился вниз, запутавшись в штанах, которые слегка опередили его.

– Мог бы и поосторожнее, – заявил он, слизывая кровь с пораненной руки. Кари поспешно оторвал кусок полотенца и замотал ему рану. Сигурд помог ему подняться.

– Пойдём отсюда, – умоляюще зашептал Гуннар ему на ухо. Сигурд обхватил его за плечи, поддерживая.

– Нет! Только не через гридницу!7 – Гуннар вцепился Сигурду в рукав и потащил его к другому выходу. – Не дай Один, дружинники проснутся! Обо мне подумай! Во двор, быстрее!

– На дворе холод собачий. Охота мёрзнуть раздетому?

– Плевать, – угрюмо сказал Гуннар. – Кари принесёт одежду. Пошли же!

Счастье ещё, что не зима, подумал Сигурд, прижимая к себе Гуннара и стараясь отогреть его – так, весенние заморозки. Конунги закоченели. Оба были босые, а Гуннар к тому же ещё и без рубашки, и его зубы отчаянно стучали.

– Помоги мне, – шёпотом сказал он, держась за Сигурда.

– Как это, интересно? Зачем меня-то впутывать в это дело?

– Как, как! Ты взялся устроить мою женитьбу, так доведи дело до конца, тролль тебя возьми!

Пришёл Кари с вещами Гуннара; конунг торопливо отослал его прочь и принялся одеваться.

– Ну а я-то здесь при чём? – спросил Сигурд, ёжась на пронизывающем ветру. – Зачем ты меня вызвал?

– Не мели чепуху, – сердито ответил Гуннар, натягивая тёплую куртку, – справился с драконом, справишься и с этой.

– Почему ты так уверен, что мне это удастся?

– Да потому, что ты неуязвимый, в отличие от меня. И если она полезет к тебе с мечом…

– Как сказать, – возразил Сигурд. – Оружие меня не берёт, но, если ей вздумается меня придушить, то – привет старухе Хель!

– Не придушит, – ответил Гуннар. – Раз ты мог пройти через её огонь, значит, ты с ней сможешь сладить.

– Надеюсь, – сказал Сигурд. – Попробовать привязать её к кровати, чтобы ты смог сделать своё дело?

Гуннар нервно захихикал.

– Боюсь, тебе придётся взять это на себя.

– Ты в своём уме? – Сигурд оторопел. – Я же твой побратим!

– Тем лучше, не чужой всё-таки… Ты уже раз подменял меня, подмени ещё разок! Пока жив, буду благодарен!

– Да что с тобой делается? – озадаченно спросил Сигурд. Гуннар запыхтел в темноте, затем придвинулся, дыша ему в ухо, и еле слышно выговорил:

– У кого, по-твоему, может стоять после таких приключений? Я не Фрейр всё ж таки… А утром сраму не оберёшься…

Не выпуская руку Сигурда, он принялся лихорадочно объяснять:

– Понимаешь… говорят, будто у кочевниц сила – в их девичестве. И если такую всего один раз отвалять, она станет обыкновенной бабой. Может, конечно, враньё. Но попробовать-то можно…

– А, – фыркнул Сигурд. – Хочешь, чтобы я проторил тебе дорогу?

– Вроде того.

– Ладно, конь с тобой, – выругался Сигурд, отцепляя от себя шурина. – Попытаюсь, только отстань. И учти – если она поломает мне кости, с тебя вира по полной княжеской расценке.

– Не поломает, – неуверенно сказал Гуннар. – Дай-ка я тебе завяжу волосы в узел, как у меня, чтобы она ощупью не догадалась.

– Рехнулся? Как она спутает шестнадцатилетнего с тем, кому вот-вот стукнет тридцать?

– Только двадцать восемь, – недовольно поправил Гуннар.

– Какая разница! У меня бороды нет и руки вдвое тоньше твоих! От этого даже заморочная мазь не помогает.

– Надо было спросить у бабки, – сокрушённо заметил Гуннар, – может, есть способ заморочить на ощупь…

– Ну тебя, – сплюнул Сигурд. – Стой тут и ни с места, пока я не вернусь.

На цыпочках он вернулся в спальню. Он надеялся, что сможет подкрасться к Брюн незамеченным и схватить её в темноте прежде, чем она приготовится дать ему отпор. Но то ли Сигурд по природе своей не отличался умением строить планы, то ли судьба была в эту ночь в дурном настроении.

– Тьфу! – вырвалось у него, когда он с грохотом растянулся на полу. Он споткнулся о тот самый сундук, который подставил перед тем, чтобы достать подвешенного наверху Гуннара.

– Кто здесь? – послышался из мрака настороженный голос Брюн. – Если это опять ты, не напорись на меч!

Сигурд не ответил ей. Чем позже она узнает, кто, тем лучше, решил он. Вначале он думал не раздеваться, но потом сообразил, что Брюн будет отбиваться мечом, а тогда возникнут вопросы, куда это он ходил ночью и почему вернулся в одежде, порезанной на ленточки. Сняв с себя всё до нитки и сложив одежду на сундук, Сигурд двинулся туда, где, по его расчётам, должна была находиться Брюн.

– Уйди, я сказала! – послышалось из темноты. Сигурд натолкнулся на выставленный вперёд меч. Не задумываясь, он ухватился прямо за лезвие и вышиб меч у Брюн. Поняв по её дыханию, что она в замешательстве, он поспешил воспользоваться этим и лёг рядом с ней на кровать.

– Это ещё что такое? – изумилась Брюн, стараясь оторвать от себя его руки. – Сигурд?

– Положим, Сигурд, – сквозь зубы ответил он и рванул на ней платье. К его удивлению, она не сопротивлялась. Она расслабилась в его руках, а он был в том возрасте, когда выполнение задачи, проваленной Гуннаром, не требует особых усилий.

– Так ты всё-таки не забыл меня? – прошептала Брюн, отыскивая во тьме губами его лицо. Сигурд сжал её руки и притиснул их к подушке.

– Ты не девушка, – сердито сказал он. – Что это значит? Боишься, что Гуннар узнает?

– Так Атли скрыл это, – с горьким удивлением проговорила Брюн. – Хорошенькую услугу он мне оказал!

– Значит, было что скрывать? – взвился Сигурд. – С кем ты путалась?

– Если ты не знаешь этого сам, лучше меня, – сухо отвечала Брюн, – то и говорить с тобой об этом незачем.

Звук её дыхания ни на мгновение не выдал того, что она чувствовала в этот момент, а лица её Сигурд видеть не мог.

Крепко держа её во мраке, Сигурд задумался. Он не мог подвести Гуннара; чутьё подсказало ему, что открытие, сделанное им, только ухудшило положение его шурина. Пожалуй, был только один выход, который стоило попробовать.

– Вот что, – сказал он. – Если ты не дашься Гуннару как положено, я скажу ему, что ты гуляла с рабом. Может, он тогда отправит тебя пасти свиней или ещё что – и найдёт себе другую, порядочную. Думаешь, ты сладишь с десятком его слуг, если он велит тебя связать?

Брюн закашлялась в темноте.

– Какой же ты говнюк, – придушенным голосом отозвалась она.

– Без обзывательств, – мрачно оборвал Сигурд. – Ну что, идёт?

Брюн ничего больше не оставалось.

– Прекрасно, – сказал он. – А сейчас уколи палец и капни кровью на постель.

Гуннар, всё это время торчавший у стены снаружи и жевавший кусок сосновой смолы, не без облегчения встретил выходящего побратима.

– Ну как? – шёпотом спросил он. Сигурд кивнул ему.

– Удачно. Теперь иди спать, она тебя не прогонит. А все следующие ночи твои.

Он даже ничего не потребовал с Гуннара за то, что Брюн обозвала его обидным словом. Если бы он только знал тогда, что его шурин и названый брат никогда не простит ему этой ночи – не сможет перенести того, что Сигурд оказался свидетелем его унижения и в какой-то мере соучастником. Откуда было Сигурду знать, что тот, кого он вызволил из положения, вряд ли способного вызвать сочувствие, и кого он, полуодетого и дрожащего, отогревал на своей груди, – тот, ради кого он был готов пойти на самые нелепые и щекотливые поручения, именно этого ему и не сможет простить. Та степень доверительности, которая возникла между ними, была для Гуннара невыносима. Само существование Сигурда становилось для него источником беспокойства. Недоверчивый старший Гьюкунг кое в чём отличался поразительным простодушием – он не подозревал, что на свете есть люди, не понимающие выгод владения чужой тайной.

– Конечно, я тебя беру, – с удовольствием оттягивая время, проговорила Хель. – Разве ж я упущу такую возможность? После того как твой одноглазый покровитель купил у меня Сигурда, а его девочки украли у меня из-под носа твоего брата – думаешь, я не восполню потери?

Она глянула на стоявшую перед дверью синюшную голую фигуру с липкой кожей.

– Только как ты собираешься согреваться? Ты же сам холодный с головы до ног, у тебя печень как замороженная лягушка. Ты при жизни случайно не писал ледяной струёй?

– Чем я тебе не угодил? – в отчаянии спросил Гуннар. – Чем я хуже других?

Хель не слушала его.

– А впрочем, – прибавила она, – у меня найдётся для тебя уголок потеплее. За пяльцами. Вышивать умеешь?

– Так нечестно! – Хёгни не удержался на ногах и присел, когда меч Сигурда распорол ему бедро до кости. – Ты сделал ложный выпад!

– Ложный выпад? Это ты неуклюжий, двигаешься, как ёжик после спячки.

Оба часто дышали; плащи были сброшены, и их разгорячённые тела сверкали от пота. Со стороны можно было подумать, что происходит серьёзный поединок. На самом деле это была сравнительно безобидная игра, привычная для дружинников Одина. Никаких особых правил не существовало; запрещены были только постыдные удары в пах и копчик – те, которые иногда применялись земными воинами, чтобы оскорбить противника.

Хёгни сидел на земле, заливаясь яркой золотой кровью. Сигурд опустил меч.

– Ладно, – весело сказал он, подходя к раненому, – можешь убить меня. Только в этот раз не в спину, ладно?

Плечи Хёгни вздрогнули, как будто ему внезапно стало зябко.

– Ты же знаешь, я не люблю, когда ты так шутишь.

– А я и не шучу. Теперь-то? К купанию в молоке я уже притерпелся.

– Замолчал бы хоть, – сказал Хёгни и вытянул руку с мечом. Остриё меча коснулось груди Сигурда. Хёгни легонько кольнул его под рёбра.

– Всё, – сказал он. – Я пустил тебе кровь. Мы квиты. Мир?

– Мир, – засмеялся Сигурд, убирая меч. Он обмакнул палец в кровь Хёгни и провёл им по своей царапине. Из дверей Вальгаллы показалась Брюн, державшая полотенце и горшочек топлёного масла, смешанного с соком трав.

– Выспаться не дадут, – обронила она. У валькирий безупречное чутьё на пострадавших, но раненому воину Мидгарда не стоит ждать помощи от валькирии, если только у неё нет отдельного распоряжения Одина насчёт него – если валькирия устала и голодна, а раненый долго не умирает, она вполне может подкрепить свои силы его кровью. Другое дело – бессмертные воины Дикой Охоты.

Опустившись на колени возле Хёгни, она тщательно вытерла ему кровь и стала смазывать маслом рану. Хёгни не шевелился, чтобы не мешать ей. Рана тут же стала затягиваться.

– То-то, – Брюн похлопала его по колену. – Будешь знать, с кем биться на мечах.

Она выпрямилась, оставив Хёгни дожидаться, пока нога заживёт окончательно. Сигурд приблизился к ней сзади и обнял её одной рукой, неловко – крылья мешали.

Брюн извернулась, обратив к нему улыбающееся лицо.

– Грудь в грудь он так с тобой и не справился, – проговорила она. – Надеюсь, он поймёт, что это бесполезно?

– Брюн, – сказал Сигурд после короткого крепкого поцелуя, – я всё хотел у тебя спросить…

– Что?

– Ты не жалеешь?

– О чём я должна жалеть?

– Что занимала высокое положение там?

Улыбку словно смыло с лица Брюн. Её брови почти сомкнулись на переносице.

– Плохо же ты обо мне думаешь, – резко произнесла она. – Стыд потерял?

Её бронзово-жёлтые глаза встретились с его синими. При их жизни она была единственной, кто мог вынести его взгляд в упор. Потом черты её лица смягчились, и смуглая рука легла на ключицу Сигурда.

– Всегда лучше быть служанкой у бога, – сказала она, – чем княгиней у подлеца.

К облегчению Гудрун, её просьба не встретила сопротивления. Атли взял только золотые браслеты и ожерелья фризов, раз уж до клада ему добраться было не суждено; к нарядам он был равнодушен и позволил ей забрать узлы с одеждой братьев. Он стал довольно безразличным по отношению к ней, после того, как его ближайшая задача была выполнена. Виновники гибели Брюн были мертвы, а больше ему пока ничего не требовалось.

Костёр чадил палёной шерстяной тканью, и у Гудрун слезились глаза. Стоя у костра с распущенными волосами, она вдруг осознала значение того, что сделал Атли. Проклятый гунн рассчитал меру мщения в соответствии со степенью виновности каждого. Хёгни всего лишь воткнул меч под лопатку Сигурда, и то по принуждению – и Атли обошёлся с ним снисходительно. Но Гуннару, сломавшему жизнь его сестре, вначале бесчестным браком, а потом заговором против Сигурда, пощады быть не могло. Атли мало было замучить его насмерть – он добился того, что Гуннар умер трусом.

– Вот оно что, – прошептала Гудрун. Озарение её было ясным, как солнечный свет. Вот оно что, повторила она. В этот миг перемена в ней, зревшая медленно и неотчётливо, совершилась окончательно и бесповоротно. Горе сделало её злее и умнее, чем когда-либо. От прогоревшего костра удалялась не та Мышка, которая когда-то любовалась на солнце сквозь стакан из янтарного стекла. Теперь она была тенью, молчаливой, бесцветной и опасной.

Она больше не полагалась на отца; нет, она будет действовать сама и поступит с Атли так, что мало не покажется. Первое, что она сделала на следующий день – заприметила, где растёт белена, набрала семян и истолкла их в порошок. Зелье она хранила у себя в шарфе, которым подпоясывалась. Собрав всё свое терпение, она выжидала. Ей много раз предоставлялся удобный случай, но слишком раннее начало могло всё испортить. Нужно было полностью усыпить бдительность князя. Гудрун в детстве слышала, как кто-то говорил, что месть – это такое блюдо, которое подаётся холодным. И чтобы охладить кипевшие в ней горечь и отчаяние, она нашла выход – притвориться, будто Атли удалось её сломить. Она почти перестала с ним разговаривать, а если и обращалась к нему, то заискивающим тоном, часто моргая; она часами просиживала у остывших кострищ, раскачиваясь и ковыряя пальцем в золе – эти внешние проявления хандры оказались полезными и для неё самой, они помогали ей сбросить напряжение. Она нарочно держала перед лицом тлеющий войлок, чтобы глаза были красными. Теперь, когда она впала в столь жалкое состояние, Атли относился к ней как к неодушевлённому предмету – чему-то вроде подушки или треножника для котла. Это её вполне устраивало.

Месяц спустя она решилась. Тёртую белену она подмешала няньке в похлёбку. Эффект был даже сильнее, чем рассчитывала Гудрун. Забрызганную слюной, истошно визжащую няньку с трудом удерживали трое самых крепких воинов. Её пришлось связать и уложить в другом шатре. Гудрун рыдала, прижимая к себе двойняшек.

– Я больше не дам своих детей этой припадочной! – кричала она. – Буду сидеть с ними сама!

Так малыши оказались в палатке Гудрун. Она не возражала против того, что белобрысую Аслауг взяла на своё попечение Эльфрида – ей самой племянница была лишь помехой. Лёжа в одной постели с детьми, она раздумывала, как двигаться дальше. Всё нужно было сделать очень быстро, пока Атли не вмешался и не нашёл другую няньку. А если и на вторую рабыню найдут припадки, это будет слишком подозрительно.

Фригг неслышно соскользнула с постели и оглянулась. Один крепко спал, разметавшись на кровати, укрытый одеялом по пояс. Одеяло – разумеется, руками самой Фригг – было расшито картинами его собственных подвигов, но он никогда особенно не замечал этого, к немалой её досаде. Во сне, когда его не терзали заботы, он выглядел моложе. Фригг с нежностью провела рукой по его буйным волосам.

– Причёсывается раз в полтораста лет, – пробормотала она. Затем взяла в руки маленькое зеркальце, подышала на него и начертила пальцем на замутнённой поверхности несколько знаков. То, что она увидела в зеркальце, не слишком понравилось ей.

– Пора вмешаться, в конце концов, – она положила зеркальце на лавку и потянулась за своей накидкой. – Сама она не справится.

Застёгивая броши, Фригг подумала, что неплохо бы принять меры, чтобы Один не проснулся до её возвращения. Кто знает, как отнесётся он к её затее? Она порылась в своей корзинке для рукоделия и вытащила пряслице с вырезанными на нём сонными рунами. Затем уколола руку веретеном и уронила золотые капли крови на надпись. Руны вспыхнули неярким светом. Фригг улыбнулась и сунула пряслице под подушку Одину.

– Отдыхай, милый, – шепнула она, игриво оттянув край одеяла и пощекотав его воинские украшения. – Некоторые дела лучше предоставить женщинам.

Гудрун проснулась оттого, что чья-то мягкая рука погладила её по щеке. Она открыла глаза. Полог шатра был наполовину раздвинут, и внутрь пробивался ранний утренний свет. Невольницы спали как убитые; в лучах восходящего солнца Гудрун не сразу разглядела стоящую перед ней женщину, которой здесь раньше не было.

– Как тебя уходили, солнце моё^8, – с сожалением сказала незнакомка, глядя на неё из-под распущенных русых волос. Лицо её, сколько могла разглядеть Гудрун, было молодое и румяное, и одета она была всего лишь в накидку из двух светлых полотен, сколотых золотыми брошами на плечах, даже без пояса. Но браслетов и ожерелий на ней было не меньше, чем на жене любого конунга.

Гудрун вдруг догадалась, кто это. Охваченная пугливой радостью, она подскочила и встала на колени.

– Нет времени любезничать, – тихо произнесла Фригг. – Слушай меня внимательно. Я собираюсь тебе помочь.

– Слушаю, богиня, – покорно ответила Гудрун. Фригг уселась на подушку напротив неё.

– Откровенно говоря, твои братья мне никогда не нравились. Не думай, что я вмешиваюсь из-за них. Но Атли вёл себя бесчестно, и ты имеешь полное право отомстить, после всего, что он с тобой сделал. Подлость спускать нельзя.

Она придвинулась ближе и заглянула в лицо Гудрун. Глаза у неё были ясные, зелёные и отражающие солнечный свет.

– Сегодня он поедет на охоту. Я сделаю так, что ему попадётся медведица с двумя медвежатами. Предложи ему пирога с медвежатиной. Ведь ты хотела угостить его пирогом, так?

– Я поняла, богиня, – прошептала Гудрун, просияв. Она пошарила, отыскала бусы из цветного стекла и золотых шариков и протянула их Фригг.

– Прошу тебя, не откажись от моего подарка. Это лучшее, что у меня есть.

Фригг кивнула и надела бусы себе на шею. Затем с молчаливой улыбкой поднялась на ноги и выскользнула из шатра.

Преодолев оцепенение, Гудрун выглянула наружу. Там никого не было, кроме привязанных коней.

– Понятно, – с какой-то непостижимой усмешкой проговорила она, сжав кулаки. – Будет ему пирог с медвежатиной.

Ближе к вечеру Атли вернулся с охоты. Добычу Гудрун увидела сразу, ещё издали.

– А посмотри-ка, что у меня, – сказал князь, привстав в седле. – Посреди поля застигли – зачем они туда вылезли, одни боги знают.

– Медведи! – воскликнула Гудрун. – Лучше бы ты их не привозил, – опечаленно добавила она, – теперь я ещё больше тоскую по дому.

– Что с тобой такое? – благодушно спросил Атли. После удачной охоты у него было хорошее настроение.

– Я вспомнила пирог с медвежатиной. Я пекла его для Сигурда…

Голос её задрожал. Гудрун ничего не знала об актёрском искусстве Ромеи, но игра её была выдержана безупречно. На самом деле, живя с Сигурдом, она не пекла никаких пирогов – она была настолько избалована, что единственная домашняя работа, которой она занималась, это вышивание гладью.

Ставка на ревность оказалась безошибочной.

– Так испеки его для меня, – ответил Атли. – Кто тебе мешает? Сигурд умер, и ты его всё равно не вернёшь.

– Хорошо, – подавленно отозвалась она, – дай сюда медвежат. Молодое мясо в пироге хорошо.

Никто не видел, что делала Гудрун в последующее время. Но ближе к вечеру, когда воины отдыхали в шатрах, она появилась на пустоши, где рабыни месили тесто на плоских камнях, готовясь печь лепёшки к ужину. В руках её был мешок из конской шкуры.

– Князь велел приготовить пирог из тех медвежат, которых он привёз с охоты, – объявила она. – Он хочет, чтобы пирог подали на ужин.

– Поздновато, – сказала одна из рабынь, – мы не успеем их разделать.

– Не беда, – ответила Гудрун, – я сама их уже разделала.

Она передала рабыням мешок.

– Ты в ужасе, хранитель; ты не хочешь дальше смотреть этот сон. Ты встряхиваешь головой, чтобы поскорее проснуться. Ты оправдываешься тем, что уже слышал эту историю. Но, если ты не трус, ты должен увидеть всё до конца. Ведь эта история ничем не хуже любой другой – разве тем, что её рассказывают уже две тысячи лет.

– Славный пирог, – пьяно проговорил Атли, обращаясь к Гудрун, но из обязательности пощипывая Эльфриду, которую держал за талию. – Сама-то почему не ешь?

Его обычная сдержанность куда-то девалась в этот вечер; начал он с кумыса, потом перешёл на белое и красное вино. Воинов и слуг он вскоре выпроводил, оставшись с Гудрун и несколькими наложницами. С него сняли кафтан и сапожки; ворот рубахи у него был развязан, смуглое лицо блестело от пота.

– А вот я сейчас возьму да повалю Эльфриду при тебе, – забахвалился Атли. – Ну, скажи, чего сидишь совой? По Сигурде своём соскучилась?

– А если и по нём? – хрустя сплетёнными пальцами, произнесла Гудрун. Атли, сам того не подозревая, помог ей.

– Ну-ну, – прикрыв один глаз, усмехнулся он. – Был Сигурд, да вышел весь! Сожгли твоего Сигурда и курган насыпали сверху. Или ждёшь, что он явится к тебе ночью?

– А он уже приходил, – суховатым тоном отозвалась Гудрун. Теперь, после гибели братьев, не имело смысла держать это в тайне, и она постаралась уязвить Атли. Князь посмотрел на неё замутнённым взглядом. Эльфрида выскользнула из-под его руки и устроилась чуть в стороне, подозрительно поглядывая на обоих.

– Ага! И какой он был? Весь распухший и в крови?

– Ничего подобного, – ответила Гудрун, – белый, красивый. Он теперь в дружине у Одина.

– Трепло ты бабье, – скучающим голосом сказал князь. – Проку от тебя нет никакого… Эльфрида, налей мне ещё. Ишь ты! Небесный дружинник…

Гудрун глянула искоса из-под приподнятого плеча.

– С собой меня звал, – как бы невзначай сказала она, – да я не пошла.

Кому будет вред, решила она, если чуточку приврать.

– Хоть бы замолчала, – сказал Атли и, дотянувшись, кинжалом подцепил последний кусок пирога, не удержал и уронил его себе на колени. – А ничего пирог… хорошо…

Гудрун смотрела на него в упор, и в серых глазах её появилась какая-то непривычная колючесть.

– Нравится? – насмешливо проговорила она. – Вкусно?

– Чего ты? – насторожился Атли. Она рассмеялась задавленным скрипучим смешком.

– А знаешь ли ты, что ты ешь, радость моя?

У Атли кровь отлила от лица.

– Яду подсыпала, гадюка? – выдохнул он. Эльфрида кинулась на Гудрун.

– Убью, мразь!

Гудрун оттолкнула её, и она шлёпнулась на подушки.

– Протрезвись сперва, – сказала она. – Нет, князь, яд – это было бы слишком просто.

На глазах у Атли и наложниц она встряхнула складками своего серого гуннского кафтана. На ковёр выкатились две крошечные черноволосые головки в запёкшейся крови.

Князь выронил чашу, вино залило ему штаны и носки.

– А-ааа! Ведьма! – взревел он и вскочил на ноги. – Да я тебя…

– Попробуй сунься, – негромко выговорила Гудрун, и все увидели, что у неё в руках сабля Атли.

– Брось, живой не уйдёшь! – Эльфрида схватила рукав Гудрун. Она обернулась и взмахнула саблей. Эльфрида ойкнула и попятилась, рука её повисла как плеть – у неё были рассечены сухожилия. Гудрун подняла саблю над головой.

– Только подойди кто!

Второй удар пришёлся прямо по горлу Атли. У неё не достало сил отрубить ему голову одним махом, но, чтобы убить его, этого хватило с лихвой. Кровь хлынула ручьём; голова с мотающейся косицей запрокинулась назад, и тело князя рухнуло на подушки. Невольницы забились в глубь шатра, глядя на его судороги. Полог раздвинулся, в проёме показалось лицо подвыпившего гуннского воина.

– Что здесь… – начал он и отшатнулся: Гудрун ткнула его в глаз концом сабли. Вслед за тем полог разлетелся в стороны, распоротый сверху вниз клинком. В шатёр влетели несколько гуннов и остановились, увидев своего князя мёртвым. Воспользовавшись их замешательством, Гудрун выскочила из шатра и бросилась бежать.

На бегу она сбросила кафтан и осталась в рубашке и шароварах. Решение было принято, и она хотела успеть до того, как её догонят и схватят. Она не пыталась бежать домой, знала, слишком далеко, бесполезно, да и не было у неё желания возвращаться. Она мчалась в сторону берега Рейна.

Солнце пекло ей голову; во рту пересохло. Оказавшись на круче, Гудрун поспешно разулась, швырнула сапоги в кусты и босиком стала спускаться по обрыву.

В чаще прибрежного ивняка, куда она заползла, было свежо и прохладно, и она села на торчащий корень, чтобы сделать передышку. Её не видно в зелени сверху, думала она, они не сразу её найдут. У неё есть ещё немного времени – совсем чуть-чуть, больше ей не надо.

Гудрун вытерла пальцы, перемазанные землёй, и втянула голову в плечи. Хотелось пить; она поднесла ко рту блестящий ивовый лист и пожевала, но это мало освежило её. Забившись в листву, она слышала удары собственного сердца, колотящегося, как в лихорадке. Все были ей чужие, давно и бесповоротно – родители, без всякой пользы сделавшие из неё жертвенную козу; дети, которые теперь не знали и не помнили её в лицо; мёртвый Сигурд, нагой, бледный и отвратительно молодой, как будто не было этих двух с лишним лет после его смерти. Если ей и осталось куда пойти, она пойдёт к братьям – они-то никогда не оттолкнут свою Мышку.

Гудрун услышала над головой топот коней и голоса всадников, переговаривавшихся на обрыве. Тело её напряглось, как натянутый лук.

– Пора, – сама себе шепнула она. Выковыряв из земли крупный меловой камень, она засунула его на грудь под сорочку и выпрямилась во весь рост, держась за сучья ивы. Затем разжала руки и прыгнула в Рейн.

Она падала головой вниз; ветки раздирали ей лицо и вырывали клочья волос. Не долетев до воды, она ударилась плечом и животом о корявую иву, незаметную сверху, и повисла на стволе. Задыхаясь от боли, она руками стала спихивать себя с ивы, но рубашка зацепилась за сук. Она яростно задрыгала ногами и соскользнула с дерева; раздался треск разорванной ткани, камень вылетел из-за пазухи и с плеском ушёл в солнечную рябь, а миг спустя вслед за ним плюхнулась Гудрун.

Прохладная вода хлынула ей в уши и в ноздри; солнце над головой затянулось зелёной мутью, но тут же снова выскочило откуда-то и ударило ей по глазам. Течение подхватило её, перевернуло и потащило неведомо куда.

Опомнившись, Гудрун обнаружила, что голова её над водой и что всё это время она непроизвольно отплёвывалась, жадно хватая воздух. Силы оставили её; она не могла бороться с течением, сносившим её вниз по реке. Даже умереть тем летом ей было не дано.

Маленький тощий юноша с шапкой красных волос и стриженой бородой стоял в ошеломлении. Он выронил свой плащ и наступил на него, не замечая этого. Он ещё не вполне отошёл от встречи с Одином, а тут его ждали новые потрясения.

– Так значит, это не враки? – выдохнул он, разглядывая Сигурда. Потом протянул руку и дотронулся до него кончиками пальцев. Хёгни засмеялся.

– Шлёпни его по щекам, а то ещё с ума сойдёт от восторга.

– Этому уже сходить не с чего, – заметила Труди, зачёрпывая ковшом молоко из чана.

– Я хочу сказать, все эти песни… – пояснил новичок. Сигурд глянул на него с не меньшим любопытством.

– Споёшь нам как-нибудь? Интересно послушать, что про нас сочинили.

– Не помню, – виновато сказал красноволосый, – у меня память дырявая.

– Как ты думаешь, сколько там могло пройти времени? – спросил Хёгни у Брюн. Та пожала плечами.

– Откуда мне знать? Лет восемьсот, наверное, может, тысяча.

– Имя-то своё хоть не забыл? – съязвила Труди.

– Не-а, – смущённо протянул юноша. – Я Бьёрн. А ещё меня называют Лунатиком.

– К тебе это идёт, – не выдержала Брюн. Бьёрн опустил глаза, от застенчивости разглядывая носки собственных сапог, но ему слишком хотелось посмотреть на Сигурда, и он совладал с волнением.

– Слушай, – сказал он, быстро заглянув в глаза Сигурду, – можно, я буду чистить тебе меч?

– Наши мечи не нужно чистить, – снисходительно объяснил Сигурд. И, увидев, что Бьёрн готов расстроиться, поспешно прибавил: – Но ты можешь застёгивать мне перевязь.

Эпилог.

СНОВА ПРИ СВЕТЕ МЕСЯЦА

Признаться, Один мне понравился. Классный оказался старикан, и никакого особенного недопонимания между поколениями. Хёгни всё-таки был дуралей; психика у него была как у десятилетнего – он вздумал демонстрировать мне свой меч, отрубил им верхушку ёлки и натрусил мне за шиворот снега и колких иголок. И хорошо ещё, что верхушка упала рядом со мной, а не прямиком мне по голове.

– Хёгни, ты знаешь, что иногда мне хочется тебя треснуть? – заметил Сигурд. Он уже успел рассказать мне историю своей гибели, примирения с Хёгни и многое другое. То и дело слово брал Один, вмешиваясь в рассказ и дополняя его. Я слушал их, боясь пропустить хоть слово, и довольно скоро почувствовал, что коченею от холода.

Увидев, что я дрожу, Сигурд сбросил плащ и укутал им меня. Ему, похоже, было всё равно, что в плаще, что без плаща; а вот я мгновенно согрелся, как по волшебству. Но всё-таки я спросил:

– А ты?

– А мне ничего, – ответил Сигурд, – сейчас же луна светит.

– Тебе что, тепло от луны? – изумился я. В голове замелькали какие-то обрывочные сведения из трудов Мелетинского, кажется, насчёт лунарного мифа.

– Конечно. При луне нам лучше всего.

– В Асгарде не бывает ни дня, ни ночи, – сказал Один, – но здесь мы принадлежим лунному свету. Иногда нам приходится прилетать и днём, как тогда, когда мы отбивали атаку великанов в Англии, но это не очень приятно.

– Великанов в Англии? – у меня захватило дыхание, и я проглотил колючий ком морозного воздуха. – А на что это было похоже?

– Похвастаться особенно нечем, – уклончиво отозвался Один. Хёгни пояснил:

– Не любит он про это рассказывать, ведь тогда Сигурда так убили, что мы думали, это конец. Да и Мёд Поэзии потеряли…

– Если хочешь, расскажи сам, – почему-то в голосе Одина послышалась усталость. – Я никому не запрещаю.

Я уже чувствую праведное негодование читателя. Встретившись с богом, скажет читатель, можно было выяснить и более существенные вопросы, чем обстоятельства легендарной битвы, имевшей место шестьсот лет назад. Всякому известно, что нельзя не обсудить с гостем из иного мира, к тому же из столь возвышенного, проблему смены цивилизаций, противоречия христианской этики, необратимость исторического процесса и истребление тюленей. Тем не менее я не говорил с Одином обо всём этом. Примите как есть: никаких особых откровений ни Один, ни его дружина мне не поведали. О современных войнах он отозвался вскользь, сказав, что эта мерзость не стоит разговора, да я и не настаивал. Я понимал его. Даже если бы современные люди верили в Вальгаллу, брать туда того, кого разорвало на куски от одного нажатия кнопки, просто потому, что кнопку успел нажать кто-то другой… Несолидно как-то. Да и врага в наше время зачастую никто не видит в лицо. Палят, куда указали пальцем, и хорошо если пальцем, а не по телефону. Как определить, кто тут храбрый? Умер ли он бесстрашно, или же его просто испепелило прежде, чем он успел обгадиться? Не станешь ведь это обсуждать с Одином, его и так всё это огорчает.

Я и без того уже раз успел рассердить его, когда спросил, почему он не прикроет свой злополучный глаз. Всё-таки зрелище было не для слабонервных, особенно если вы сидите в полуметре от него. Я увидел, как улыбка сползает с лица Одина, словно на него набежала туча.

– С чего это я должен его закрывать? – довольно резко спросил он.

– Ну… – замялся я. – Неужели тебе нравится ходить с такой… особой приметой на лице?

– Тьфу, – сорвалось у Одина, и он в досаде обломил сучок дерева и отшвырнул его в сторону. – От тебя я подобной глупости услышать не ожидал. Чего мне стыдиться – того, что в моей жизни были не только пляски на лугу? Или того, что я отомкнул источник Мёда Поэзии?

Отвернувшись и крутя свалявшийся локон, он проговорил:

– Куда катится этот мир, в задницу к троллю? В моё время даже ромейцы – при всех их дурацких предрассудках – даже ромейцы не стыдились ран! Говорят, один из их полководцев задрал тогу, выступая перед толпой, чтобы показать шрам. И что я слышу теперь?

(Я невольно подумал, что от наших современных политиков, пожалуй, такого ожидать не приходится. Возможно, потому, что их подвиги не простираются дальше падения с дивана и шишки на лбу – и то лишь в том случае, если они подавятся кренделем).

Немного успокоившись, Один снова повернулся ко мне.

– А что, по-твоему, я должен был сделать? Что у вас делают в таком случае?

– Повязку можно надеть, – неуверенно ответил я, боясь обидеть его ещё раз. Один скривился.

– А на рты у вас повязки не надевают? Тем, кто глупости говорит?

Я умолчал о стеклянных глазных протезах – я успел догадаться, что, рассказав об этом, я ещё больше уроню своих современников во мнении Одина. Я поспешил замять эту тему.

А теперь поверьте, что мы просидели до рассвета, просто болтая о чём попало.

– А сколько раз всего тебя убивали? – спросил я Сигурда. Тот как будто смутился.

– Меня – не очень много, всего семнадцать. А вот Хёгни – сорок восемь. Я думаю, он нарочно подставляется, потому что ему нравится, когда его лечит Хильда.

– Почему это нарочно? – Хёгни дёрнул его за волосы. – Вон Бьёрн Лунатик, его вообще убивали раз сто.

– Бьёрн – бывший берсерк, особый случай, – возразил Сигурд. Сгорая от любопытства, я упёрся взглядом в толпу воинов на поляне.

– Маленький справа, – показал Сигурд. Даже среди Дикой Охоты Бьёрн Лунатик выглядел странно – небольшого роста, очень худой и жилистый, с запавшими щеками и совершенно прозрачными глазами, цвета которых было не разобрать. Один подозвал его, и он подошёл к нам. Глаза его светились из-под нависших на лоб спутанных прядей; в руке он держал еловую ветку и грыз её, хвоинки застряли в его усах.

– Он теряет память каждый раз, как его убьют, – сказал Сигурд, – не помнит, что было перед тем.

– Почему так?

– Последствия напитка берсерков, который он принимал при жизни.

– Нет, – покачал головой Бьёрн, – кое-что я помню. Не целиком. Вроде разбросанных рун. Я помню, что сказала Рататоск и что в нас не верят.

Его стеклянные глаза выглядели жутко; пожалуй, он был самый мёртвый из всей дружины. Он сунул в рот ветку, хрустнувшую под его зубами, потом задумался.

– Всё помнить тяжело. Как надеть железные доспехи. У меня слабые плечи, мне легче быть голым.

Бедный Бьёрн – при жизни он страшно комплексовал из-за своего тщедушного телосложения, тем более что окружающие тогда политкорректности не проявляли. Оттого он и подался в берсерки. Настойка, которую они пили (состав её и поныне никому не известен), давала кратковременный прилив сил и полное отсутствие чувства самосохранения. А также необратимые изменения в психике, что не мешало всем другим относиться к берсеркам с уважением. К тому же Бьёрн мог не обременять себя тяжестью шлема, щита и кольчуги – берсерки сражались без доспехов, поговаривают, что даже и вообще без всего. В восемнадцать Бьёрн впервые выпил бешеное зелье. В двадцать один он был исполосован шрамами от макушки до пяток, лишился уха и половины левой кисти – второй меч ему пришлось пристёгивать к руке. В двадцать два саксонская секира раскроила ему грудь до лопаток, и валькирия Мист не без брезгливости извлекла душу из его крайне негероического тела. При жизни он был безобразен, и Хильда долго билась над вопросом, как наделить его красотой Асгарда, чтобы он остался самим собой и его могли узнать те, кто встретится с ним. Она справилась с этой задачей. Глаза Бьёрна я уже описал; волосы ему Хильда сделала тёмно-красные, цвета запёкшейся крови, чёлкой спускавшиеся на лоб. Добавьте к этому ещё то, что лицо Бьёрна было асимметрично и что из-за худобы у него почти не было мимических мышц – кожа плотно обтягивала череп – и вы поймёте, почему я вначале не мог на него смотреть.

Бьёрн позволял себя убивать потому, что его тяготила лишняя память. Его единственной мечтой была лёгкость. Он оценил жизнь в Вальгалле, как никто другой. Пища там не отяжеляла желудок, питьё – голову; надето на нём почти ничего не было, оружие его было невесомым. На него не давило ничто. Кроме памяти. Другие не обращали на это внимания. Может быть, они были сильнее, может быть, их память была много легче. Бьёрну же было невмочь, что душа у него осталась прежней. Он хотел раздеть не только тело, но и душу. И периодически ему это удавалось.

– Не знаю, хорошо ли это, – вздохнул Один, – не хотел бы я, чтобы все были такими, как Бьёрн.

Я промолчал. Не мог же я признаться, что отчасти позавидовал Лунатику. Порядочный и знающий свою профессию писатель тут, видимо, должен был предаться философским размышлениям на тему того, каково различие между современным человеком и людьми из баснословных времён. Откровенно говоря, я таким размышлениям не предавался, и даже теперь, задним числом, предмета для них не вижу. Да, мужчины в древности стоически терпели боль и были обязаны смеяться, когда им вырезали из груди сердце – но в то же время они не стыдились рыдать от горя, целовать друг друга, рвать на себе волосы и вообще творить много такого, что наш современник (теряющий сознание при виде зубного врача) счёл бы смешным и непозволительно немужественным. Закон компенсации. От перемены мест множителей результат не меняется. Один, впрочем, был другого мнения.

Натурально, зашла речь о женщинах. Я задал сбивавший меня с толку вопрос: каким образом явно игривые отзывы Хёгни о валькириях согласовывались с известными мне данными о девственности последних? И сразу же пожалел, что спросил об этом. Надо мной так ржали, что с деревьев осыпался весь снег.

– Ой, умру сейчас! В восемнадцатый раз! – закатив синие глаза, застонал Сигурд. У него от хохота отстегнулась перевязь, и меч воткнулся в сугроб. – Хёгни, да растолкуй ты этому идиоту…

– Ты что, всерьёз думаешь, что мы пользуемся этой штукой? – Хёгни беззастенчиво указал рукой, что он имел в виду. – Ничего у вас, живых, не понимают в удовольствиях!

Я так и не понял их объяснений толком, поэтому не рискую излагать их читателю, а то ещё меня обвинят в приверженности идеям какого-нибудь модного социалистического философа. Уяснил я одно – что в Вальгалле, просто сидя плечом к плечу с Брюн, Сигурд испытывает ощущения на порядок более яркие, чем тогда, когда они оба были людьми и он припёрся к ней ночью вместо Гуннара, пребывавшего, как вы знаете, в плачевном положении (позволив ему разоблачиться, Брюн затем его скрутила его же ремнём и подвесила на гвоздик). В их жизни это было последнее происшествие из тех, что чопорные романы именуют «ночь любви». Там, в Асгарде, они оба пили молоко козы Хейдрунн; секрет его крепости был в том, что коза щипала листья Иггдрасиля, у корней которого протекал источник Мёда Поэзии, и его влага поднималась вверх по стволу и медовой росой выступала на листьях. Волшебный мёд пропитывал тела воина и валькирии, вытекая с потом из пор, и поэзия окутывала их, они дышали ею, она циркулировала в их крови. Короче говоря, посреди разговора я вдруг без особого изумления обнаружил, что отчаянно упрашиваю Одина дать мне попробовать Мёда Поэзии.

– Ведь это возможно! – задыхаясь, проговорил я. – Если я в тебя поверил и ты появился, значит, ты это можешь?

– Могу, – в голосе Одина прорезалась суровость, заставившая меня остыть и опомниться. – Но не думай, что я это сделаю.

Я сник. На меня как будто обрушили кирпич – настолько категорично прозвучали слова Одина. Сигурд положил руку мне на плечо.

– Не обижайся, – сказал он. – Один ничего не имеет лично против тебя. Просто он давно уже никому не даёт Мёд Поэзии.

– Потому что в него не верят! Но ведь я поверил… Разве Мёд Поэзии не для людей?

– Видишь ли, – хмуро сказал Один, дёргая седой ус, – у меня уже был неприятный опыт по этой части. Угостил я тут недавно одного…

– Кого? – меня даже подбросило от любопытства.

– Тебе имя интересно? Рихард его звали, мы его прозвали Музыкантом. Вот он в нас поверил, так поверил, что позвал нас, и мы встретились. До сих пор жалею, что налил ему Мёда Поэзии.

– А в чём дело?

– Я всё-таки придерживаюсь той точки зрения, что Мёд Поэзии должны получать достойные… Сам не понимаю, как я мог так ошибиться. Внешность у него была человеческая, это точно, но внутри оказалась душонка ползучего гнома. Мелкий, злобный, истеричный гном – вот кем он был. Музыку он сочинил после этого необыкновенную, но на человеческие свойства Мёд Поэзии не влияет. Каким он был, таким и остался. Меня от него тошнило.

Более обескураживающей истории создания знаменитой оперы мне не приходилось слышать. Я уцепился за шаткий контраргумент:

– Но ведь я – не он! Ты же бог, ты можешь это видеть…

– Не могу, – оборвал Один. – Насчёт всеведения богов – это суеверие, и я не могу доверять кому попало. Я ошибся один раз, могу ошибиться и второй, учитывая, какой коркой вранья обросли за последние века люди. Я не могу ручаться за тебя.

– По-моему, ты его совсем расстроил, – обеспокоенно заметил Сигурд. Я поспешил заверить:

– Вовсе нет. Не судьба – значит, не судьба… – и тут же почувствовал, как фальшиво звучит мой голос.

– Попробуй без поэзии, – сказал Один. – Поэзия тоже давит на плечи, не думай, что она прибавляет лёгкости людям из Мидгарда.

Если вас интересует, чем закончился мой разговор с Одином и Дикой Охотой, я могу ответить только одно: не помню. Поскольку утром я очнулся у себя в комнате на даче, лёжа плашмя на кровати.

Банально и неинтересно, скажет читатель – выдумать историю про визит Одина в подмосковную деревню, а потом сообщить, что всё это автору приснилось. Честно признаться, я тоже так подумал вначале. Однако лежать было как-то неловко. Я приподнялся и обнаружил, что пребываю поверх одеяла в куртке, шапке, варежках и ботинках, с которых на постель натекло мокрое пятно талого снега.

Я мог поручиться, что ни капли алкоголя на всей даче не было и в мой организм не попадало. И даже если бы я по какой-то незапамятной причине оказался пьяным снаружи, я бы сообразил снять хотя бы шапку и варежки, попав в дом. Но голова не болела, и никаких признаков дурноты я не чувствовал. С запозданием избавившись от излишних костюмных деталей, я пришёл к заключению, что меня сюда перетащили. Соратники Сигурда, не очень-то разбираясь в современных понятиях о стыдливости, не рискнули с меня что-либо снять и уложили меня на кровать в том виде, в каком я заснул на бревне в лесу.

У стены послышался скрежет, и я вздрогнул от испуга. Дверцы тумбочки, почему-то связанные за ручки носовым платком, тряслись и стучали.

– Барсик! – сообразил я и поспешил развязать платок. Из тумбочки вывалился взъерошенный меховой шар и хрипло взмякнул.

– Ах ты, лапоть, – рассмеялся я и подхватил его на руки. Сомнения отпадали, ибо не мог же он очутиться там по моей вине. Похоже, при виде небесных десантников с Барсиком случилась истерика, и для безопасности они сунули его в тумбочку.

– «Вискас» будешь? – спросил я, обеими руками прижимая к себе объёмистую мохнатую мурчалку. Послышалось лёгкое «мр-ря». Опустив его на пол, я потянулся за стоявшей на подоконнике банкой корма. И онемел. На покрытом инеем стекле отчётливо прорисовывались выведенные пальцем руны.

– Сейчас, дорогуша, сейчас, – я торопливо плюхнул коту в миску корм и полез за словарём. Но тут же понял, что словарь мне не понадобится. Как бы ни были скромны мои познания в рунической письменности, я мог разобрать, что на стекле написано: «Хёгни». Обалдуй не удержался, чтобы не отметиться.

Я усмехнулся. Очевидно, человеческую природу не в силах переменить ни два тысячелетия, ни сорок восемь смертей. Включив нагреватель, я наскоро позавтракал и водрузил перед собой ноутбук. Вместо главы о Снорри Стурлусоне я открыл новый файл и принялся писать совсем другое.

Многого я у них так и не спросил. Например, чем они бреются (ведь не «Филипсом» же!). Я вспомнил об этом, когда увидел собственную физиономию, отразившуюся в никелированном термосе. Интересно, как решают этот вопрос в Асгарде?

Ах, да, я так и не сказал, куда делся последний кувшин Мёда Поэзии, из-за которого великаны высадились в Англии и атаковали войско короля Генриха Пятого, и который Локи уронил во время схватки в реку. Неужели вы всё ещё не догадались, что произошло? Лет полтораста, если не больше, спустя кувшин вынесло водой к берегу далеко от места битвы, и на него наткнулся грязный босоногий подмастерье, женатый на толстой дуре на восемь лет старше его, от которой он имел троих карапузов и которая нещадно колотила его скалкой – «Чё-то такое?» – подумал парень, утёр пальцем сопли и разломал печать. Думая, что в кувшине испанское сладкое вино, он как следует приложился; оторваться оказалось трудно, и вскоре пустой кувшин полетел в реку. Жена, разумеется, отвалтузила беднягу, притащившегося навеселе, и он улёгся спать в отцовской мастерской на куче кожаных обрезков; а когда он проспался, с ним произошло Нечто.

Он и сам не знал, что это такое. Случись здесь Один, он мог бы объяснить бедолаге, что происходит, но Один об этом на тот момент не знал, а если бы и узнал, всё равно у него бы не получилось явиться. Парень чувствовал, что в нём что-то изменилось. Несколько лет он боролся с непонятными силами внутри себя, преодолевая мучения. А потом он понял, что ему смертельно надоело кроить кожи, растягивать заготовки и объясняться с клиентами, которым не налезали перчатки. Рано утром, прихватив с собой лишь смену белья, он удрал в Лондон.

Признаться, он был совершенно недостоин того, чтобы выпить Мёд Поэзии. Он был трусоват, недалёк и по-провинциальному жаден. Но проказницы-норны в очередной раз распорядились по-своему. Случилось так, что Мёд Поэзии достался ему. Мёд Поэзии растворился в его крови, и он стал тем, о ком узнал весь мир. Он сделался Великим Бардом.

Он сам испугался обрушившейся на него славы. Вчерашний оборванец ходил в камзоле с золотыми пуговицами и торопливо скупал дома и земли, словно боясь, что всему этому придёт конец. Пока открывшийся у него дар приносил ему деньги, его мало что интересовало. Он совсем не подходил на роль Барда, но именно ему было суждено подарить миру поэзию – самую прекрасную, которая когда-либо звучала в Мидгарде.

Они сидели втроём на выступающем корне Иггдрасиля, и золотистый свет – не солнечный и не лунный – озарял их фигуры, две мужских и одну женскую. Хёгни сидел справа от Сигурда, Брюн – слева.

– Это ещё что за новости? – спросил Сигурд у Хёгни, глядя куда-то вбок. Тот пожал плечами.

– Понятия не имею, что она придумала.

Листья ясеня шелестели у них над головами. Позади виднелись полуоткрытые двери Вальгаллы. По крыше, цокая копытцами, переступала коза Хейдрунн, обрывая зелень с протянутых в вышине веток. Из-за корявого ствола вынырнула Труди, державшая мешок. Руки её были искусаны.

– Что это у тебя? – остолбенел Сигурд. Хёгни даже привстал на корне дерева.

Труди улыбалась во все свои широкие зубы.

– Поймала!

Она встряхнула мешок. Мешок забрыкался, и из него послышалась отборная брань. Произношение было явственно беличьим.

– Ну даёшь! – восхитился Хёгни. Сигурд и Брюн захихикали. Поплевав на ладонь, Труди смазала укусы.

– Прямо на дереве словила. Пусть теперь попробует отвертеться, – сказала она и вытряхнула из мешка Рататоск. Плюхнувшись на землю, белка мгновенно пришла в себя и попыталась сбежать, но Хёгни тут же наступил ей на хвост мягким сапогом.

– Молчать будешь, или как? – ехидно поинтересовался он.

Белка тщетно щёлкала зубами, пытаясь дотянуться выше сапога, который – она это знала – был волшебный, и пытаться прокусить его не стоило.

– Пусти, – выдохшись, прошипела она. Труди помахала перед её носом мешком.

– Опять внутрь захотела? Вот сделаешь предсказание, тогда отпустим.

– Дались вам эти предсказания, – угрюмо бросила Рататоск. Она угомонилась и сидела теперь на земле, опустив лапки.

– А тебе что, жалко? – возразил Сигурд. – Говори, как есть.

– Быстрее скажешь – быстрее отпущу, – прибавил Хёгни.

– Сил нет, достали, – проворчала белка. – Ну ладно, ежели вам так невмочь что-то услышать, я скажу.

– Ну?!

Все четверо подались вперёд в ожидании. Рататоск зевнула и облизала кончик носа.

– Рагнарёк пока что откладывается, – сказала она и почесала задней лапой за ухом.

– Чего? – не сразу понял Хёгни.

– Хвост пусти, сундук усатый.

Хёгни слегка обомлел и убрал ногу с её хвоста. Белка сердито глянула на него, изобразила передними лапами нечто крайне обидное и полезла вверх по стволу ясеня.

– Значит, откладывается? – переспросила Брюн.

– Откладывается, – повторил Сигурд. Левой рукой он обхватил её талию, правой – спину Хёгни. Хёгни потянул к себе Труди. Обнявшись, все четверо счастливо рассмеялись. Искры смеха прыгали в их глазах: бронзовые – синие – серебряные – карие.

Content

Елифёрова Мария Страшная Эдда

Часть 1. ПРИ СВЕТЕ МЕСЯЦА

Часть 2. ПРИ СВЕТЕ СОЛНЦА

Эпилог. СНОВА ПРИ СВЕТЕ МЕСЯЦА