Райз Тиффани

Госпожа (ЛП)

Тиффани Райз

Госпожа

Серия: Грешники - 4

Перевод:Skalapendra

Сверка:helenaposad

Редактор: Amelie_Holman

Оформление:Eva_Ber

«- Притом знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу».

Послание Римлянам 8:28

«Дама или тигр?»

Фрэнк Стоктон

Часть первая

Взятие

Глава 1

Королева

Когда Нора очнулась, она снова почувствовала себя пятнадцатилетней.

Иначе как еще объяснить холодный стул, на котором она сидела, неумолимый металл наручников на запястьях и страх в сердце?

Внутри своего ноющего разбитого сознания, Элеонор Шрайбер открыла глаза и подняла голову. Напротив нее в комнате допросов в полицейском участке сидел новый священник «Пресвятого Сердца» - в 3 часа утра в субботу, и он здесь оказался раньше нее. Ему было всего лишь двадцать девять лет, судя по лицу, но глаза казались настолько мудрыми, что, вероятно, он видел Христа во плоти. Она надеялась на это. Ей всегда было интересно, какого роста был Иисус.

Священник - Отец Стернс для церкви, но для нее Сорен - ничего не говорил. Он просто смотрел на нее с легкой, затаившейся на губах улыбкой. По крайней мере, хоть кто-то наслаждался ее мучением. Где ее отец? Он должен быть сейчас здесь. Ей нужен её отец, а не святой отец. Ее отец был причиной, почему она оказалась под арестом на Манхэттене в предрассветные часы. Но нет, у нее был только ее священник и желание стереть улыбку с этого идеального лица.

- Итак, я хотела у тебя спросить... - она решила взять контроль над моментом, быть первой, кто нарушит тишину. - Ты один из тех священников, которые трахают детей из прихода?

На какую бы реакцию от священника она не надеялась, она ее не получила.

- Нет.

Элеонор глубоко вдохнула и шумно выдохнула через нос.

- Жаль.

- Элеонор, возможно, нам стоит обсудить то затруднительное положение, в котором ты оказалась.

- У меня серьезные неприятности, - кивнула она, надеясь взбесить его.

Бесполезный план. До этого они уже встречались дважды, и оба раза она из кожи вон лезла, чтобы досадить ему. Ни в какую. Оба раза он относился к ней с почтением и добротой. Она не привыкла к такому.

- Ты была арестована по подозрению в угоне авто. Предположительно, пять автомобилей класса «люкс» общей стоимостью в четверть миллиона долларов исчезли на Манхэттене сегодня. Ты ведь ничего не знаешь об этом, верно?

- Я апеллирую к пятой поправке [1] . Это я должна сказать, правильно?

- Суду - да. Мне ты всегда будешь говорить только правду.

- Не думаю, что ты хочешь знать обо мне правду, Сорен, - ответила она, ее голос был не громче шепота.

Она не была глупой. Ей стоило лишь посмотреть на него, чтобы понять, что между ними нет ничего общего. Он был похож на деньги, говорил, как деньги. У него были самые белые ногти, которые она когда-либо видела, и руки, которые принадлежали статуе или что-то типа того. Все в нем выглядело как произведение искусства - руки, лицо и губы, рост и красота... И она, с облезшим черным лаком на ногтях, мокрая от дождя, под которым ее арестовали, волосы ниспадали тонкими волнами на ее лицо, школьная форма в мокром беспорядке, без денег, без надежды, а вся ее жизнь - спущенный под откос поезд.

- Нет ничего, чего я бы не хотел знать о тебе, - ответил Сорен и, казалось, был серьезен. - И я уверяю тебя, что бы ты не рассказала мне, это не вызовет у меня ни шока, ни отвращения. Ничто не заставит меня изменить мое мнение о тебе.

- Изменить свое мнение? У тебя уже сложилось обо мне мнение? И каков вердикт?

- Вердикт прост - я готов и способен помочь тебе выбраться из этого бедлама, в который ты себя втянула.

- Мы можем это называть «неприятностью»? Неприятность звучит менее пугающе, чем бедлам.

- Это катастрофа, юная леди. Ты с легкостью можешь провести несколько лет в колонии для несовершеннолетних за то, что совершила. Одна из машин, которую ты угнала, принадлежала кое-кому важному и влиятельному, и он определенно настроен на то, чтобы ты не увидела солнечного света до тех пор, пока тебе не исполнится двадцать один. Освободить тебя от колонии несовершеннолетних потребует от меня немало работы. Или, если быть точным, у меня есть некто со связями. Время и расходы будут значительными, - сказал он таким тоном, будто ему нравилось тратить время и нести расходы, что было полной бессмыслицей.

Хотя все в этом мужчине и его интересе в ней было бессмыслицей.

- И ты пойдешь на это ради меня... зачем? - Элеонор подняла голову немного выше и посмотрела ему в глаза.

- Потому что нет ничего, чего бы я не сделал, чтобы защитить тебя, Элеонор. Я сделаю все, чтобы помочь тебе. Чтобы спасти тебя. Все.

Через тело Элеонор прошел озноб. Кто-то прошелся по ее могиле, как сказала бы ее бабушка. Она никогда не понимала эту фразу и эти чувства ранее. Теперь поняла.

- Но моя помощь не безвозмездна.

- Ну да, - усмехнулась Элеонор. - И теперь мы возвращаемся к моему первому вопросу и траханию детей в церкви. Ох, ну ладно, если ты так настаиваешь.

- Ты считаешь, что твоя ценность как дитя Божьего настолько мизерна, и думаешь, что единственное, что я могу взять от тебя, только секс?

Вопрос так поразил Элеонор, что она вздрогнула. Но она не позволит ему увидеть, что он добрался до нее. Ее мать, скорее всего, отречется от нее за этот поступок. Ее отец, наверное, был в восьми штатах от нее. Ее бабушка и дедушка были в семи минутах от смерти. Все ее будущее было мертво и похоронено. И, тем не менее, она не собиралась позволять кому-либо забирать ее гордость. По крайней мере, хоть гордость у нее осталась. Пока что.

- Это значит «нет»?

Сорен изогнул бровь, и она едва не захихикала. Ей начинал нравиться этот парень. Она уже влюбилась в него - безвозвратно, до беспамятства, до конца света и даже больше. Кто бы мог подумать, что он ей, в конце концов, понравится?

- Это значит «нет». Но я, так или иначе, буду требовать от тебя кое-что в обмен на мою помощь.

- У тебя со всеми такая манера общения?

- Ты имеешь в виду членораздельная?

- Да.

- Да.

- Странно. И какую цену мне придется заплатить? Надеюсь, это не мой первенец. Не хочу детей.

- Моя цена проста - в обмен на мою помощь я прошу отныне делать лишь то, что я говорю тебе.

- Делать то, что ты говоришь?

- Да. Я хочу, чтобы ты подчинялась мне.

- Отныне? Как... как надолго?

Затем он улыбнулся, и она знала, что должна была испугаться, но что-то в этой улыбке... Впервые за эту ночь она ощутила себя в безопасности.

- Навсегда.

* * *

- Проснись, Спящая Красавица.

Она услышала голос с оттенком французского произношения и попыталась проигнорировать его, как всегда старалась игнорировать голоса с французским акцентом. Последнее, что Нора хотела, это просыпаться. В ее сне она была с Сореном, и ему было двадцать девять, а ей пятнадцать, и их история только начиналась. Она знала, если откроет глаза, то вполне может увидеть конец их истории. Она хотела остаться в своем сне, остаться там навсегда, но по ее лицу порхали холодные, тонкие, как ножки паука пальцы.

Нора открыла глаза.

Глава 2

Король

Кингсли Эдж стоял перед зеркалом в своей огромной гардеробной и изучал раны, пока менял разорванную рубашку на другую. Слои мраморных синяков, которые Сорен оставил на нем после их совместной ночи, уже превратились из красных в черные. Он мог ненавидеть священника за напоминания на его теле о ночи, которая, как он боялся, никогда не повторится. Тем не менее, сейчас он лелеял синяки с тем же трепетом, как и тогда, когда они были мальчиками в школе. Намного сильнее, чем шрамы на груди - подарки от врагов с пистолетами, их он носил как знаки доблести.

Он прикоснулся к самой страшной из его ран - шраму на левой стороне груди, в нескольких дюймах от сердца. Странная травма скорее выглядела так, будто его терзали, а не стреляли. Кто знает? Может, так и было.

О миссии, которая оставила ему этот шрам, и две из четырех огнестрельных ран, он практически ничего не помнил. Его разум погрузился в воспоминания при полном отсутствии желания в них возвращаться. Кинг пришел в сознание в парижском госпитале... Этот момент он никогда не забудет. Он, вероятно, подумал, что лежит на смертном одре. Больничная койка... она должна была стать его одром, могла стать...

Если бы не тот его посетитель.

Он приходил в сознание медленно, с трудом, выползая из мрака на свет. Он вытаскивал себя через ров лекарств и боли, горькой боли и провала его миссии. Почувствовав белый свет в комнате, он держал глаза закрытыми, не в состоянии привыкнуть к солнцу.

За плечом он услышал голоса - один женский, хриплый и осторожный, второй мужской, авторитетный и непреклонный.

- Он будет жить, - сказал мужской голос на французском. Он не спрашивал женщину, а отдавал приказ.

- Конечно, мы делаем все, что в наших силах, - ответила она. Bien sûr. Но Кингсли услышал ложь в ее голосе.

- Вы сделаете все для него. Все. Отныне, он - единственный ваш пациент. Он - единственная ваша обязанность.

- Oui, mon père. Mais... - Mais... но... Ее голос выдал страх. Mon père? Затуманенный разум Кингсли пытался проникнуть в смысл слов. Его отец умер много лет назад. С чьим же отцом она говорила?

- Считайте, что его жизнь такая же ценная, как и ваша собственная. Это вы понимаете?

Вот оно что. Кингсли улыбнулся бы в своей полудреме, если бы не трубки в горле. Он распознавал угрозу смерти, когда слышал ее. Считайте, что его жизнь такая же ценная, как и ваша собственная... Этот язык был понятен каждому. Он живет, и ты живешь. Он умирает и...

Но кто о нем так заботился, чтобы напрасно угрожать? Когда он вступил в Легион, он написал одно имя в графе ближайшие родственники. Одно имя. Единственная семья, которая у него осталась. И все же, он не был семьей, вовсе нет. Почему же он приехал к нему сейчас?

- Он будет жить, - пообещала женщина, и в этот раз она не произнесла никаких "mais".

- Хорошо. Не жалейте средств для его комфорта и здоровья. Все будет оплачено.

Медсестра или, возможно, она была врачом, снова поклялась, что сделает все возможное. Она заверила, что пациент выйдет отсюда целым и невредимым. Она пообещала, что сделает все что может и даже больше. Умная женщина.

Кингсли слышал, как ее каблуки стучали по плитке, звук был таким же четким и размеренным, как и ее голос. Звук стих и Кингсли знал, что он и посетитель остались в палате наедине. Он попытался открыть глаза, но не смог найти силы.

- Отдыхай, Кингсли, - снова раздался этот голос. И он ощутил на лбу ладонь, нежную, будто у любовника, заботливую, как у отца.

- Мой Кинсгли... - выдохнул голос, и Кингсли услышал разочарование, смешанное с весельем. Веселье или что-то вроде того. - Прости меня за эти слова, но, думаю, тебе пора найти новое хобби.

И даже с трубками в горле, Кингсли удалось улыбнуться.

Ладонь покинула его лицо, и он ощутил что-то под пальцами. Темнота снова поглотила его, но в этот раз не мрак, едва провалился в сон, и когда проснулся, трубок не было, он мог видеть, говорить и снова дышать. И то, что он трогал пальцами, оказалось конвертом с документами из швейцарского банка, в котором кто-то открыл на него счет - на счету швейцарского банка находилось целых тридцать три миллиона долларов.

Он взял деньги и воспользовался советом своего единственного посетителя. Он вернулся в Америку, страну, где уже однажды испытал настоящее счастье.

И в Америке он сделал то, что ему приказали.

Нашел новое хобби.

* * *

Кингсли закончил одеваться. Он заправил рубашку, натянул и застегнул свой вышитый черно-серебристый жилет. Он снова выглядел энергично и дерзко. Экономка поняла, что произошло нечто из ряда вон выходящее, но ради их же блага он будет играть роль бесстрашного лидера, как и всегда, чтобы успокоить их. По правде говоря, он никогда не был так напуган, даже в тот день в госпитале.

Он накинул жакет и отошел от зеркала. Ему еще не доводилось иметь дело с кризисом такого масштаба в его мире. Как только он построил Преисподнюю, его Империю С\М клубов, которые обслуживали самых богатых и влиятельных, а также напуганных и пристыженных, он начал собирать компромат на всех начальников полиции и политиков, медиаперсон и мафию, на любого, кто мог угрожать его границам. Сейчас он больше всего боялся ущерба, настоящего ущерба жителям его королевства, которое постигло их. И он мог винить в этом только себя.

Как только он покинул свою спальню, его встретила в коридоре ночная секретарша София. Она тут же сообщила ему о полудюжине встреч и куче сообщений.

- Отмени все встречи, - приказал он, когда они дошли до лестницы. - Игнорируй все сообщения.

- Oui, monsieur. Мастер Фиске в вашем кабинете.

Хорошо. Сегодня Гриффин пришел вовремя.

Он отпустил Софию и направился в личный кабинет на третьем этаже. Войдя в него, он увидел Гриффина, который стоял у окна и разговаривал на пониженных тонах с молодым человеком. Кингсли мгновение наблюдал за ними, ожидая, когда они заметят его. Но их зрение было ограниченно новой любовью. Гриффин поднял руку и прижался ладонью к щеке Микаэля, его нового возлюбленного. Один поцелуй перерос во второй, сопровождаемый шепотом. Микаэль кивнул и приблизился к Гриффину, и когда серебристые глаза Микаэля, наконец, посмотрели на что-то кроме Гриффина, Кингсли увидел в них страх.

Он мог только посочувствовать.

- Ты должен был оставить свою зверушку дома, - сказал Кингсли, не в состоянии отказать себе в издевке над Гриффином.

Гриффин поднял подбородок и властно обнял Микаэля за плечи, крепко прижимая его к груди.

- Кинг, кто-то похитил Нору. Я не оставлю Микаэля без присмотра, пока мы не вернем ее.

- Твоя зверушка вне опасности. И думаю la Maîtresse тоже. Пока что. - Он произнес слова с уверенностью и надеялся, что они поверят в эту полуправду.

- Мне все равно. Мы защищаем свою собственность. Ты и Сорен научили меня этому.

- C’est la guerre, - ответил он. У Кингсли не было контраргументов. Не потому ли он отослал Джульетту подальше? Чтобы защитить свою собственность?

- Эй, где Сорен? - спросил Гриффин.

- В данный момент он занят. - Кингсли решил не вдаваться в подробности истинного значения этого заявления.

- Что мы знаем?

Кингсли пожал плечами.

- Длинная история. Слишком долго рассказывать. Пустая трата времени. У нас со священником есть один старинный враг, которого мы считали умершим. Оказалось, она жива. Я не знаю, что за игру она затеяла, но будьте уверены - это игра.

- Нору похитили. Что это, блять, за игра такая?

- Очень опасная. К счастью я в некотором роде эксперт в опасных играх.

- Если ты скажешь, я переломаю ноги кому угодно, - предложил Гриффин, и Кингсли усмехнулся.

- Я ценю твое предложение, mon ami. Думаю, с этим противником необходим более тонкий подход. Но мне вот что нужно от тебя... - Кингсли сунул руку в карман и вытащил серебряное кольцо для ключей, украшенное fleur de lis [2]. На нем было восемь ключей – по одному на каждый из его клубов и особняка. - Некоторое время я буду занят этим противным делом. Кто-то должен присмотреть за Империей вместо меня.

Темные глаза Гриффина округлились. Он протянул руку, и Кингсли положил ключи тому на ладонь.

- Ключи от Королевства, - сказал Гриффин. - Я бы сказал «спасибо за оказанное доверие», но знаю, что ты отдаешь их мне только потому, что у тебя нет другого выбора.

- В моей платежной ведомости около дюжины работников, так что у меня есть выбор. Я доверяю тебе. Ты сможешь держать всех в узде, пока я не вернусь.

- Ты знаешь, где Нора? Мы хоть что-нибудь знаем? Думаешь, нам стоит позвонить...

- В полицию? Я знаю, с кем мы имеем дело, и уверен, что знаю, чего она хочет. Я бы не стал обращаться в полицию, если ты не хочешь смерти la Maîtresse.

Микаэль ахнул при слове «смерть», и Кингсли пришлось остановить себя и не закатить глаза. Бедный мальчик, такой юный и невинный. Недолго ему оставаться невинным под этой крышей.

- Если кто-то навредит Норе... - Грифин оставил эти слова висеть в воздухе, невысказанная угроза была мощнее, чем любые речи.

- Если кто-то навредит Норе, тебе придется отстоять очередь, чтобы отомстить. Я знаю парочку людей, у которых на нее больше прав.

- Все понял.

- А теперь иди к Софии. Она знает все, что тебе нужно знать. Помни, в этом мире лучше бояться, чем любить. Держи всех в узде. Будь жестким. Можешь остаться в доме, если захочешь. Твоя зверушка тоже. Но что бы ты ни делал, не заходи в мою комнату.

- Мне стоит задавать вопрос, почему?

- Non.

Гриффин кивнул и засунул ключи в карман.

- Я присмотрю за Империей. А ты найдешь Нору, хорошо?

- Таков план.

Гриффин с Микаэлем направились к двери. На пороге Микаэль остановился и развернулся.

- Мистер Эдж?

- Что такое, Микаэль?

Молодой человек мгновение молчал, и Кингсли ждал. Обычно он бы выругал того, кто обратился к нему «Мистер Эдж». Месье Кингсли, Мистер К, или вообще никак. Но сегодня у него были другие проблемы.

- Только... - снова начал Микаэль, и Гриффин в успокаивающем жесте положил руку на спину Микаэля. - Нора одна из моих друзей.

- Я знаю.

- У меня немного друзей.

- Я найду ее, - пообещал Кингсли. - Мы вернем ее домой.

- Спасибо. То есть... merci.

Кингсли улыбнулся Микаэлю, и они с Гриффином оставили его одного в кабинете. Один из его псов, Макс, подошел и ткнулся ему в руку. Поглаживая пса, Кингсли вспоминал о Сэди, единственной суке в его своре ротвейлеров. Она умерла от удара ножом в сердце. Его собственная сестра сделала такое? Всадила нож в грудь животному? Определенно ей помогали в ее играх. То же можно было сказать и о Норе Сатерлин, но женщина была борцом, сильной и стойкой, и с легкостью могла одолеть другую женщину. Она была рождена сильной, и железо превратилось в лезвие. Подчинение садисту сделало ее нерушимой. Став Доминатрикс, она превратилась в безжалостную. Она даже один или два раза сломала его. Но это все было игрой. Мужчины платили за привилегию, позволяющую ей сломать их. Сейчас она была в реальной опасности. Это не садизм или какая-то ролевая игра между двумя взрослыми. Это насилие, настоящее насилие и опасность, самая подавляющая опасность. Он наблюдал, как она исполосовывала до кровавых отметин тело клиента-мазохиста, используя свои навыки порки, но еще он видел ее застывшей от ужаса, когда какой-то фанатичный псих набросился на нее с ножом во время автограф-сессии.

Тяжело вздохнув, Кингсли провел рукой по волосам и потер лицо. Если бы только зазвонил телефон, если бы пришло письмо с требованиями и угрозами. Эта опасная игра только началась. Мари-Лаура разложила доску. Каким будет ее первый шаг?

- Мари-Лаура... - прошептал он себе. - Чего ты ждешь?

- Monsieur?

Кингсли развернулся и посмотрел на свою секретаршу.

- София, все, что тебе понадобится, теперь решай с Гриффином.

- Но, Monsieur, кое-кто хочет увидеться с вами.

- Он может встретиться с Гриффином.

- Он говорит, что пришел, чтобы увидеться именно с вами.

- Ему лучше быть кем-то важным. - Кингсли подошел к двери. Возможно, Мари-Лаура переместила свою первую пешку.

- Думаю так и есть, - ответила София с широко распахнутыми, напуганными глазами. - Он говорит, что он жених Норы Сатерлин.

Глава 3

Конь

Этого не могло произойти. Это не произошло. Как вообще такое могло случиться? Вопросы кружились в голове Уесли, словно испуганный жеребец, растаптывая все остальные мысли, все остальные вопросы. С того момента, как он закончил телефонный разговор с Сореном, он ощущал себя роботом. Он перестал чувствовать руки. В ушах не переставало звенеть. Слова гудели белым шумом, и единственный вопрос в его голове был «почему?»

Он очнулся вчера на полу одного из стойл. Кровь, шум в голове и нигде нет Норы. Он позвонил Сорену, который повесил трубку сразу же, как Уесли сообщил, что Нора пропала и о словах «Я убью суку», написанных на двери конюшни. С пульсирующей головой Уесли забросил пару вещей в машину, оставил сумбурное сообщение родителям о том, что решил с Норой навестить друзей, и отправился на север. Он не посмел лететь самолетом. Он не мог рисковать и быть недоступным в течение четырех часов. Что, если Нору похитили с целью выкупа? Он отдаст все, что у него было, или украдет, чтобы вернуть ее. По пути из Кентукки в Нью-Йорк Уесли останавливался на заправках, только чтобы принять обезболивающее для своей раскалывающейся головы. Наверняка от удара он получил сотрясение мозга. Но сейчас это волновало его меньше всего.

Все, что было важно - это вернуть Нору. Любой ценой.

Прийти в дом, порог которого он никогда не переступал, но уже его ненавидел, такова была цена. Нора, по меньшей мере, раз десять говорила, как любит и ненавидит его, Кингсли был ее надежным человеком, который мог решить любую критическую ситуацию, которую она не могла решить самостоятельно. «Я доверяю Кингсли, и на то есть весомая причина». Даже Сорен ходил к Кингсли во время дерьмошторма, сказала она. А дерьмошторм всегда связан со мной. Уесли сразу же решил никогда не встречаться с этим Кинсгли, которого он воспринимал только как сутенера Норы. Кингсли постоянно звонил на ее чертов красный телефон и отправлял во всевозможные опасные ситуации, из-за которых Уесли находился на грани панической атаки до тех пор, пока она не вернется домой.

Но он не мог не признать, что это дерьмошторм всех дерьмоштормов. Он придет к Кингсли просить помощи только ради Норы.

В ожидании Уесли нервно ходил по комнате, понимая, что если через пять секунд никто не появится, он лично отправится на поиски Кингсли. Кингсли Эдж - кем, черт возьми, был этот парень? Уесли осмотрел комнату в поисках подсказки и не нашел ничего кроме хорошо обставленной музыкальной комнаты с дополняющим ее роялем, антикварной мебелью и разнообразными черно-белыми рисунками. И ни единого намека на то, каким человеком был хозяин этого дома, кроме того, что он обладал чувством стиля и кучей денег. Нора не часто говорила о Кингсли, кроме жалоб на то, что он слишком загружал работой, когда она была Госпожой. Хотя однажды она немного перепила и выдала пару секретов о нем, о которых она, вероятно, и не вспомнила на следующий день. Но, кроме того, Уесли ничего не знал о нем за исключением того, что он был французом. Он представлял, что Кингсли был старше, намного старше Норы, и вероятно не очень привлекателен. Если же он был привлекательным, Нора должна была более лестно отзываться о нем, а не язвить. Если она не звала его «Кингсли», то звала его «Лягушкой» или чаще «гребаной Лягушкой». Она часто называла его так, и при каждом упоминании Норой Кингсли он представлял лягушку в берете. Уесли надеялся, что его фантазия не далека от реальности.

- Будущий мистер Нора Сатерлин решил нанести визит, - позади него раздался голос, голос с безошибочным французским акцентом.

Уесли повернулся и увидел на месте лягушки красивого до неприличия принца с темными волосами длиной до плеч, оливковой кожей, сапогами для верховой езды и сюртуком. В жизни Норы вообще были уродливые мужчины?

- Думаю, Нора Райли звучит лучше. - Уесли выпрямился настолько, насколько мог, и посмотрел Кингсли в глаза.

- Попрошу секретаря начать подписывать приглашения. - Кингсли медленно вошел в комнату. – Надеюсь, мы успеем найти невесту до начала торжества.

- Ты знаешь о Норе? - сердце Уесли подпрыгнуло в надежде.

- Я знаю, что ее похитили. Я знаю, у кого она. Но не знаю, где ее держат.

- Сорен знает что-нибудь?

- Сорен знает больше, чем мы вместе взятые. К сожалению, он не знает, где она.

- Но ты знаешь, у кого она?

- Oui.

Кингсли развернулся и начал уходить из комнаты. Уесли побежал за ним и схватил за полу сюртука. Прежде чем он осознал, что произошло, Уесли оказался прижатым к стене, а лицо Кингсли находилось в дюйме от его.

- Молодой человек, я бы на вашем месте не делал этого. - Кингсли обездвижил Уесли. - Я убивал людей ради выживания. Так и не ушел официально в отставку.

- Ты не напугаешь меня. - Уесли надеялся, что его колотящееся сердце не выдаст его. Кингсли был одет так, будто сошел с обложки любовного романа, но Уесли увидел подлинную опасность в глазах француза. Нора работала на этого человека? Называла его Лягушкой в лицо? Она была храбрее, чем он себе представлял.

- А в жизни ты симпатичнее, чем на фотографиях, - сказал Кингсли, изучая лицо Уэсли. - Но я до сих пор не понимаю, что она нашла в тебе. Разве что она лгала мне о желании завести собственного ребенка.

- Я не ребенок.

- Но еще и не мужчина. Не волнуйся. В этом доме ты быстро вырастешь. Peut-être... - Кингсли на дюйм ближе приблизился к лицу Уесли и пристально посмотрел в его глаза. - Она видит в тебе то же, что и я.

- И что же это?

Уесли попытался вырваться из хватки Кингсли. Но тот не отпустил его.

- Все, что она не видит в себе, когда смотрит в зеркало, - с этими словами Кингсли отпустил его, и Уесли отскочил. Он ощутил волну тошноты, словно его мозг раскололся о череп. Но он не поддался порыву. Он дышал через нос и твердо стоял на ногах.

- Я хочу увидеть Сорена. Сейчас же, - сказал Уесли.

Кингсли поправил сюртук и разгладил жилет.

- Ответь сначала на два вопроса. Тогда я позволю увидеться с ним.

- Ладно. Как скажешь. Что за вопросы?

- Вопрос первый: правда, что ты помолвлен с ней?

Уесли прищурился на Кингсли, который в ожидании постукивал носком своих дурацких сапог по полу.

- Да. Прямо перед тем, как ее похитили, мы отправились на конную прогулку. Я попросил ее выйти за меня. Когда мы вернулись, она ответила «да».

Кингсли кивнул и потер нижнюю губу кончиком пальца, после чего поднял два пальца вверх.

- Второй вопрос. Ты попросил ее выйти за тебя до или после травмы головы?

- Тебе кто-нибудь говорил, что ты мудак? - спросил Уесли, снова приближаясь к нему. Однако, на этот раз, более осторожно. Если Кингсли снова прижмет его к стене, Уесли знал, что его точно стошнит.

- Oui. Но только однажды. И я убедился, что больше этого никогда не произнесут. Пойдем. Хочешь увидеть священника? Я покажу тебе священника.

Кнгсли начал поднимать по лестнице, и у Уесли не было выбора, кроме как следовать за ним. Он заметил, как Кингсли слегка поморщился, когда они свернули за угол и направились на третий этаж. Он был ранен? На Кингсли тоже кто-то напал?

- С тобой все в порядке? - спросил Уесли, его ненависть временно уступила место лучшим чувствам. Кингсли мог быть мудаком всей вселенной, но Уесли не мог видеть чью-то боль.

- Можно с уверенностью сказать, бывало и лучше.

- На тебя тоже кто-то напал?

- Я бы не назвал это нападением.

- Тогда как бы ты это назвал?

- Я бы назвал это одной из лучших ночей в моей жизни.

Кингсли больше не проронил ни слова, пока они шли по коридору и свернули в комнату справа.

- Боюсь, le prêtre будет не так добр с тобой.

- Меня это мало волнует. Мне нужно поговорить с ним.

- Если ты настаиваешь. - Кингсли открыл дверь в комнату в конце коридора. Глаза Уесли распахнулись, когда он увидел представшую перед ним сцену. На полу, у ножек самой огромной красной кровати, которую он когда-либо видел, сидел Сорен, его блондинистая голова была склонена, глаза закрыты. - Говори. Хотя он может не ответить.

- Какого черта…?

- Он угрожал позвонить в полицию, - как ни в чем не бывало, ответил Кингсли. - Полиция, церковь и весь город, штат и федеральные власти. Я не мог этого допустить. Ради его же блага.

- Так ты...

- Накачал его. И заковал в наручники. По крайней мере, еще час он будет в отключке под той дозой, что я ему дал.

- Ты накачал наркотиками Сорена?

- У меня очень хорошо укомплектован медицинский кабинет на случай чрезвычайных ситуаций.

- Ты сумасшедший.

Кингсли так небрежно пожал плечами, словно так мог сделать только француз.

- Думаешь, честная игра? Теперь его очередь походить в наручниках.

Уесли мог только пялиться на Сорена на полу. Даже в бессознательном состоянии он сохранял величие в своей черной сутане и белом воротничке. Единственный раз, когда Уесли разговаривал лицом к лицу с мужчиной, на нем была обычная одежда.

- Он священник, - сказал Уесли, когда реальность профессии Сорена, наконец, проникла в его сознание. Он знал, конечно же. Он знал это с самого начала. Нора никогда не скрывала это от него. Но видеть воротничок...

- Да. И, вероятно, самый лучший священник в Америке, если не во всем мире. И если он хочет оставаться священником и вернуть свою любовницу, тогда лучше не обращаться к властям. Только я могу защитить его секреты. Он мне потом еще спасибо скажет.

Кингсли закрыл дверь и начал идти по коридору.

- Кингсли, мы должны позвонить в полицию. Мне наплевать, что произойдет с Сореном, с тобой или даже со мной. Мы тратим время впустую. Мы даже не знаем, где она.

- Если твою машину угоняют, ты звонишь в полицию. Но ты не обращаешься туда из-за по-настоящему серьезных проблем. Я знаю, кем была твоя невеста, и поверь мне, если тебе дорога жизнь твоей возлюбленной, ты доверишься мне - обращение к властям равносильно смерти для нее.

Истинность слов подтверждалась взглядом Кингсли. Несмотря на то, как сильно не хотел Уесли верить ему, что-то подсказывало, что что бы ни произошло с Норой, ее похитили не с целью выкупа, не ради шутки или игры.

- Женщина, которая удерживает Нору, способна на убийство. Она уже делала это. Так же она готова умереть сама. Что-то подобное она уже проделывала. Опасная комбинация. Мы поднимаем тревогу, ревут сирены, и Нора погибает.

- Откуда ты знаешь, что этот человек готов умереть?

- Потому что, mon petit prince, она меня разозлила. А это явный показатель того, что она намерена умереть.

Резкие слова Кингсли никак не успокоили.

- Они ведь не убьют Нору? Слова на стене... - прошептал Уесли, его сердце сжалось, когда он вспомнил тот страх, увидев слова на французском, даже не понимая их значения. - Сорен сказал, они переводятся как «я убью суку».

- Если это тебя успокоит, «сука» - не твоя Нора. Эту историю тебе расскажет священник.

- Нет. Ты накачал его, так что теперь ты должен мне все рассказать. - Уесли уставился на Кингсли. Кингсли мог быть сильным и опасным, но ему тоже было больно, и боль делала его уязвимым. В этот раз Уесли не отступится. - И ты сделаешь это сейчас.

Кингсли тяжело выдохнул через нос и снова пожал плечами.

- Эти слова «Я убью суку» были произнесены тридцать лет назад женщиной, на которой священник женился, когда тому было восемнадцать. Его жена, Мари-Лаура... моя сестра.

- Тридцать лет назад... Сорен был женат на твоей сестре?

- Да. Брак по расчету. Таким он должен был быть. Сорен сказал ей, что он будет таковым. Но она хотела большего, больше, чем он мог дать.

- Она была влюблена в него?

- Oui, или все, что у нее было в сердце, что могло сойти за любовь. «Наваждение» будет более подходящим словом. Когда она узнала, что он любит другого, она сказала эти слова как угрозу. По какой бы то ни было причине, она ждала тридцать лет, чтобы воплотить ее.

- Норе тогда было четыре года. Она не встречалась с Сореном до пятнадцати лет, что само по себе плохо. Нора никак не могла быть другой женщиной в четыре-то года.

- Exactement. Вот почему я говорю, чтобы ты расслабился из-за этой угрозы. Вот почему я знаю, что она жива и в безопасности... до поры до времени. Тогда le prêtre был влюблен в другого человека. Но твоя невеста не та «сука», о которой говорит моя сестра.

- Тогда кто же она? Может, нам стоит поговорить с ней.

Кингсли повернулся на каблуках сапог и изящно изогнул бровь.

- Ты уже говоришь, mon ami. Сука... к твоим услугам.

Глава 4

Ладья

Как только Грейс Истон добралась до отеля, она решила, что останется только на одну ночь. Какой смысл в таком красивом номере с видом на океан, когда Закари нет рядом? Она смотрела через окно на пляж, где у кромки воды танцевали две птицы, танцевали и клевали друг друга. Возможно, брачный танец? Или драка? Или оба варианта? Нора бы сказала, оба. Грейс улыбнулась и, вытащив телефон из сумочки, набрала номер Норы. Когда включилась голосовая почта, Грейс оставила небольшое сообщение.

- Нора, Это Грейс. Закари пришлось заменить кого-то на конференции в Австралии. Я одна-одинешенька провожу выходные на Род-Айленде. Думаю съездить в город. С удовольствием ввязалась бы в какую-нибудь передрягу с тобой.

Грейс знала, что такое сообщение непременно привлечет внимание Норы. Эта женщина угрожала Грейс всеми видами скандальных развлечений, если Грейс осмелится снова ступить на территорию Норы. Нора сказала, что представит Грейс Сорену, если та будет готова на это. Грейс надеялась, что Нора перезвонит, и тогда она сможет перепланировать вечер. Нет ничего более депрессивного, чем находиться в одиночестве в номере для новобрачных. Но по какой причине она приехала сюда, кроме привычки? Они с Закари здесь отдыхали почти каждый год их брака. Только в это время Закари мог увидеться со своим лучшим университетским другом, Джейсоном, который переехал сюда десять лет назад. Но сейчас Закари оказался в ловушке на конференции, и встречу с Джейсоном и его женой пришлось отменить из-за срочных семейных обстоятельств. Грейс оказалась одна в Америке. Что может быть лучше, чем ввязаться в небольшую передрягу с единственной и неповторимой Норой Сатерлин? Может... может, Нора была той причиной, по которой она приехала без Закари? Нора практически провоцировала ее перейти на темную сторону. Грейс не любила провокации.

Со вздохом человека, уставшего от частых перелетов, Грейс оторвалась от окна и порылась в своей сумке для ручной клади. Из нее она вытащила электронную книгу и растянулась на кровати, решая, что же выбрать почитать, пока ей не ответит Нора. Она прочитала большую часть книги к тому времени, как приземлился ее самолет.

- Гарри?

- Ты можешь лучше, - послышался голос позади него. Блейк обернулся и увидел Гаррисона, сидящего на полу со скрещенными ногами. Он расстелил белый плед, возле его колена стоял горящий фонарь. Свет мерцающего фитиля отбрасывал золотую тень на его лицо. На протяжении всего дня все видели Гаррисона в его черных ретро очках и с книгами, которые никогда не покидали его рук. Но Блейк смотрел сквозь очки, сквозь книги.

- Лучше, чем что?

- Ты, правда, собираешься называть меня Гарри? Пока мы наедине друг с другом?

- А как мне обращаться к тебе? Мистер Браун? Сэр?

- Не буду останавливать тебя.

- Я не буду называть тебя «Сэр».

Гаррисон пожал плечами и перевернул страницу учебника перед собой.

- Располагайся. Это ты начал. - Блейк думал развернуться и уйти. Так или иначе, эта идея была глупейшей на свете. Он никогда не простит Мистера Петит за то, что заставил написать эту работу вместе с ним. Одна поздняя ночь на кровати Гаррисона в спорах о морали политической философии Макиавелли привела его в нынешнее положение.

- Я? Это ты поцеловал меня, помнишь?

- Ты сам напросился. - Гаррисон взглянул на Блейка поверх очков. - В комнате три стула, а ты сел на кровать рядом со мной?

- Кстати, почему у тебя в комнате столько стульев? - Блейк сел на плед напротив Гаррисона.

- Чтобы увидеть, выберешь ты стул или кровать.

- Ты проверял меня?

- Да.

- Здорово. Я провалил первый тест. - Блейк провел рукой по волосам и покачал головой.

- Ты сидел на кровати рядом со мной. Я поцеловал тебя. Ты ответил на поцелуй. Как бы мне не хотелось тебе сообщать, но ты прошел его.

Блейк уставился на Гаррисона, заставляя себя ненавидеть его. Ненавидеть Гаррисона должно было быть просто. Лидер учебной группы, любимец каждого учителя, всего лишь второкурсник, а уже получил два приглашения от двух университетов «Лиги плюща». В довершение ко всему он был парнем в католической школе, который был геем. Он делал это нарочно, практически вынуждал школу исключить его, исключить круглого отличника, капитана дискуссионного клуба, умнейшего засранца во всей школе, который выиграл столько же академических наград, как и футбольная команда Блейка. Он хотел драки, публичности, дня в суде. Чем больше остальные парни в школе дразнили и издевались над ним, называли его «педиком» и запихивали в шкафчики, тем тише, спокойнее и более сосредоточенным он казался, сохраняя свое достоинство. Он всегда представлялся как «Гаррисон», но все, кто ненавидел его, называли «Гарри», подчеркивая его ничтожность. Гаррисон не закрывал глаза, не плакал, вел себя, будто не замечал ненависть, направленную в его сторону. Это был благородный стоицизм в выражении Гаррисона перед пытками, который впервые предстали перед глазами Блейка. Это и его чертовски идеальное лицо, которое он скрывал за хипстерскими очками.

Гаррисон захлопнул книгу, и Блейк подпрыгнул.

- Послушай, уже 8:13. - Гаррисон снял очки, и Блейк впервые увидел его лицо без преград. Твою мать, почему он чувствует себя так рядом с парнем? - Нас закроют в девять. Ты пришел ко мне. Ты сказал, что не можешь перестать думать обо мне. Ты сказал, что никогда прежде не делал этого с парнем, но ты должен знать наверняка, и, возможно, мы могли бы посидеть и поговорить и... запомнить все это?

- Я помню.

- Это было ложью? Или мы играем?

- Для меня это не игра, - ответил Блейк.

- Тогда что? - Блейк наклонился вперед и поцеловал Гаррисона, потому что уже больше не мог сдерживаться. В отличие от первого поцелуя на кровати две недели назад, тот поцелуй был медленным и чувственным и ставил под сомнение все, что Блейк когда-либо хотел, думал или верил, этот же поцелуй опустился на неподвижные губы Гаррисона.

- Что не так? - спросил Блейк, боясь ответа.

- Ты неправильно делаешь, - Гаррисон посмотрел на него, прищурившись. Их губы были в дюйме друг от друга.

- Как мне сделать правильно? Расскажи... ты уже делал это.

- Урок первый - не переставай дышать.

- О чем ты... - прежде чем Блейк успел закончить вопрос, Гаррисон схватил его за горло.

- Целый день я позволяю миру трахать меня. Но ты и я, когда мы наедине, именно тебя я будут трахать. Я владею тобой. Ты хочешь этого, и ты никогда не забудешь. Итак...ты все еще хочешь этого? - Блейк сглотнул и почувствовал, как его адамово яблоко упирается в ладонь Гаррисона.

- Да, Гаррисон.

- Наконец ты правильно назвал меня. - Гаррисон отпустил горло Блейка и без извинений или предисловий встал на колени и стянул футболку. Блейк не знал, чем занимался Гаррисон после школы. Домашней работой, верно? Но он, должно быть, занимался чем-то помимо учебы, чтобы сформировать такие мышцы на бицепсах и животе. Блейку не удалось разглядеть его, потому что Гаррисон расстегнул джинсы, схватил Блейка за затылок и заставил опустить голову. - Возьми его, - приказал Гаррисон, и Блейк обхватил губами его плоть и всосал ее глубоко. Он знал, что должен был испытывать отвращение, отсасывая другому парню. Но он хотел этого, хотел его и не мог насытиться. Стоя на четвереньках с членом Гаррисона глубоко в глотке, Блейк ощутил впервые в жизни, что он делал именно то, для чего был предназначен.

- Урок второй... - Гаррисон протянул руку и обхватил Блейка за подбородок, останавливая его. - Ты возбуждаешь меня, а, значит, будут последствия.

- Какие? - Гаррисон схватил футболку Блейка и стянул ее. Первой полетела футболка, затем джинсы, боксеры последовали за ними.

- Такие.

Дочитав сцену, Грейс выпустила из рук электронную книгу и закрыла глаза. Ее набухший клитор пульсировал под пальцами, и каждая мышца в спине натянулась, как винтовая пружина. Фантазии вспыхивали в голове - два мальчика-подростка, прячущие от всего мира свой голод друг к другу, горечь от того, что они должны скрываться, делает их еще более отчаянными, юные губы сплетаются, тела соединяются... Она бурно кончила, покачивая бедрами навстречу руке, пока мышцы ее лона сокращались вокруг пустоты.

Она убрала руку от своей плоти и лежала на кровати, пытаясь восстановить дыхание. Между вздохами она услышала, как что-то вибрирует. Точно не вибратор, его она не упаковала.

Найдя телефон, Грейс поднесла его к уху, не посмотрев на номер.

- Алло, - сказал она, снова вздыхая.

- Как моя Грейси?

- Потрясающе... - она гортанно рассмеялась и услышала, как Зак ухмыляется на другом конце мира.

- Расскажешь мне, почему ты чувствуешь себя потрясающе или предоставишь это моему воображению?

- Я читала.

- Ужасная идея. Ненавижу книги. Чтение для придурков.

- Одного из твоих писателей.

- Только придурки пишут.

- А что насчет редактуры? Помнишь, как редактировал одну под названием "Кайф всех Святых"?

- О, Боже.

Грейс снова рассмеялась и села в постели, упираясь затылком в изголовье.

- Это к чему? Твое «О Боже»? Это фантастика.

- Думаю, Нора написала ее, чтобы проверить меня.

- Это любовный роман. Не очень сложный тест.

- Эротический роман о двух мальчиках-подростках в католической школе.

- И?

- И с помощью нее она пыталась вызвать у меня стояк.

- У меня вызвала. Учитывая, что мой муж находится на другом конце света, скорее всего, до конца ночи будет еще один.

- Я рад, что ты считаешь книгу, включающую незаконные сексуальные акты, такой эротичной. Несовершеннолетние мальчики трахают друг друга.

- Ты помнишь, что я учитель. Подростки, даже мальчики, занимаются подобным.

- Ах, да, и учителя тоже трахают мальчиков.

- Всемогущий. Мальчики тоже... - она понизила голос до шепота, - курят марихуану?

- Ты смеешься надо мной.

- Помнишь, как ты лишился невинности в тринадцать, а я в восемнадцать со своим собственным преподавателем, которым оказался ты?

- Пожалуйста, не называй меня лицемерным, когда я пытаюсь быть лицемерным.

- Закари.

- Что?

- Перестань быть таким ванильным.

Закари замолчал на другом конце линии, и Грейс могла лишь прикрыть ладонью рот, чтобы подавить смешок.

- Грейс.

- Да?

- Я люблю тебя.

- Я знаю.

Она улыбнулась, веселясь, дразня своего мужа.

- Так ты наслаждалась последней работой Мисс Сатерлин? Похоже на то, судя по твоему тяжелому дыханию.

- Очень понравилась. Я сплю с ее редактором, чтобы получить бесплатный экземпляр.

Грейс встала и взяла пустой стакан. Она прижала телефон плечом к уху, пока наливала себе воды. Ее маленькая читательская сессия была почти тренировкой. Герои Норы так же захватывали, как и ее книги.

- Я должен волноваться, что моя жена читает книги Норы Сатерлин?

- Почему? Потому что Нора Сатерлин писатель, или потому что она - Нора Сатерлин, женщина, с которой ты переспал в прошлом году?

- Ты можешь мне подсказать правильный ответ, прежде чем я отвечу?

- Ни один из вариантов не верен. Тебе не о чем волноваться.

- Моя жена мастурбирует на книги моей бывшей любовницы. Ничего хорошего из этого не выйдет.

- Впоследствии получаются оргазмы.

- Помимо всего прочего.

- Твоя жена знает, что муж влюблен в нее и предан их браку. Твоя жена знает, что Нора Сатерлин не угроза ее браку. И твоя жена знает все это, в том числе, что ее муж все еще сохнет по мисс Норе Сатерлин.

- А это не совсем правда. Я обожаю ее, даже если она однажды станет моей погибелью. Но чувства варьируются в рамках дружеских. Ничего более.

- Должно быть, по телефону гораздо проще врать мне, чем с глазу на глаз. - Грейс сбросила покрывало с постели и легла на нее.

- Да, как раз хотел напомнить.

Грейс вздохнула и притянула ногу к груди, положив подбородок на колени.

- Однажды я взяла твой плащ. Серый тренч. Не могла найти свой, а за окном лил дождь. Засунула руку в карман и угадай что нашла?

Она почти рассмеялась при звуке вздоха Закари, отягченного виной, доносящегося с другого конца света.

- Черный галстук?

- Черный галстук... который, по некой причине, пах оранжерейными цветами. Я помню, что встречалась только с одним человеком, от которого так же пахло. Прекрасная женщина с зелеными глазами и черными волосами и эффектным декольте. Знакомое описание?

- Смутно.

Грейс вспомнила, как тряслись ее руки, когда она увидела черный галстук и понюхала его. В тот день она встретила Нору, она вспомнила тот аромат, аромат цветов, выращенных в неволе, хотя они не должны были там находиться.

- Она положила его в мой карман, я не знал об этом. Это была шутка, а не какой-то ценный подарок.

- И ты хранил его в кармане почти год, потому что...?

- Никогда не знаешь, когда понадобится лишний галстук.

Грейс замолчала и отпила воды.

- Ты злишься? - спросил Закари, и она услышала в его голосе настоящую обеспокоенность. Они часто поддевали друг друга насчет последнего года, проведенного порознь - он в Америке, она в Лондоне. Этот год был настолько адски сложным для них обоих, что единственным способом поговорить о воспоминаниях были высмеивание, не признавая тот факт, что он оказал влияние на их брак.

- Нет, я не злюсь. Думаю, я бы переживала за тебя, если бы тебя не влекло к ней. Но я волнуюсь из-за...

- Чего?

- Уверена, что это не имеет никакого смысла, но… ты скучаешь по ней? Или скучаешь по этому? Нора немного специфическая. Нет никого похожего на нее, поэтому я понимаю, если ты скучаешь по ней. Но если ты скучаешь по этому, скучаешь по тому типу секса, который был с ней, и которого нет между нами, тогда мне стоит волноваться.

- Я скучаю по ней, - ответил он, и Грейс поверила ему. - Не стану лгать. Я провел с ней удивительно страстную ночь. С ней я увидел другой мир, мир, о котором я даже не подозревал. Мягко говоря, она открыла мне новый мир, я определенно рад тому, что увидел. Но это не мой мир. Ты мой мир.

- Ты тоже мой мир, - призналась она, улыбаясь сквозь слезы.

Только два дня они были порознь, а она уже стала эмоциональной и сентиментальной. Черт возьми Закари за то, что был таким любимым, и что она так скучала по нему.

- Так с нами все в порядке? Ты прощаешь своего мужа за то, что у него время от времени всплывают теплые воспоминания о дикой американской девушке, которую он однажды...

- Однажды?

- Или дважды. Или... больше чем дважды.

- Так нечестно. Я знаю, что должна ревновать, потому что ты занимался сексом с красивой женщиной, которая пишет страстные книги и ведет скандальную жизнь, - сказала она самым образцово-драматичным театральным голосом. - Но я больше ревную, потому что тебе удалось увидеть этот мир. Как она называет его?

- Преисподняя.

- Да, ты увидел Преисподнюю. С\М клубы и Доминатрикс, и богатых и влиятельных извращенцев. В то время как я засыпала с чашкой чая под болтовню Яна о кровожадных валютных курсах.

- То есть ты говоришь мне, что не ревнуешь меня к тому, что я переспал с Норой и все еще скучаю по ней время от времени. Ты ревнуешь потому, что я больше повеселился, прелюбодействуя, чем ты.

- Совершенно верно.

- Ты недалеко от города. Позвони Норе. Попроси ее показать Преисподнюю. Развлекись на этот раз прелюбодеянием.

Грейс ощутила, как ее начала грызть совесть. Не буквально вгрызаться. А скорее покусывать.

- Я уже позвонила Норе, - призналась Грейс. - Попала на голосовую почту. Думала, мы могли бы встретиться и выпить по бокалу.

- Нора не пьет по одному бокалу. Она пьет - много. И извращается - много. Будь готова к долгой ночи, если окажешься пассажиром в ее машине.

- Я помолюсь. Ты уверен, что не против того, что я проведу с ней время?

Она услышала, как он вздохнул, и ее сердце сжалось от этого звука. Она могла представить его выражение - такие пронзительные искристо-голубые глаза и задумчивый нахмуренный лоб.

- Грейси, я знаю, что в последнее время ты находишься в стрессовом состоянии. Я знаю, как сложно тебе было с этим.

Ему не надо было пояснять, что под собой подразумевало «это». Это были их несбывшиеся надежды на беременность, которые их обоих эмоционально истощили.

- Немного, - призналась она шепотом.

- Повеселись, дорогая. Ты заслужила ночь отгула.

- Ну... насколько ты позволишь мне повеселиться?

- Столько, сколько ты хочешь. У меня свое. У тебя свое. Будь осторожна и не рассказывай мне никаких деталей на следующий день. Блаженно неведение.

- Что, если ты найдешь черный галстук в кармане моего плаща, который будет пахнуть как какой-нибудь красивый парень?

- Буду думать позитивно. Притворюсь, что ты убила незнакомца и сохранила галстук на память.

- Справедливо.

- Позвони еще раз Норе. Передай ей мою похоть. И передай ей, пожалуйста, чтобы следующая написанная ей книга не содержала запретных тем, не хотелось бы загреметь в тюрьму. О, и напомни, что ее правки должны быть готовы к понедельнику.

- Я передам сообщения. Если понадоблюсь тебе, я буду в Преисподней. Так что постарайся обойтись без меня.

- Оторвись. Будь осторожна. Держись подальше от мужчин в ошейниках.

- Мужчины-сабмиссивы опасны? - спросила она, гордясь тем, что знает терминологию.

- Я говорил о священнике.

Они пожелали друг другу спокойной ночи, и Грейс повесила трубку. Священники... будто она могла оставаться в стороне от священника Норы. С тех пор, как Закари впервые рассказал ей о Сорене, Грейс знала, что однажды должна встретиться с ним. Во время ее первого телефонного разговора с Норой она безжалостно допекала ее, увлекшись общением с женщиной, у которой в любовниках был католический священник.

Священник... правда?

Мой священник. Он был моим священником с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать. Надеюсь, ты шокирована. Нехорошо, если ты не шокирована.

До глубины шокирована. Он красивый?

Папа католик?

Приму это как «да». Закари не в восторге от него.

У Зака ужасный вкус на мужчин.

Он сказал, что Сорен не был приятным.

Сорен не приятный. Но он хороший.

Хороший? В чем хороший?

Он лучший мужчина на земле.

Довольно громогласно. Если он самый лучший, я должна встретиться с этим мужчиной.

Однажды, я вас познакомлю. Один совет - не показывай страха.

Не показывать страха?

Серьезно. Он как большой кот с игрушкой из кошачьей мяты, если покажешь ему свой страх, он будет с ним играть.

О насколько большом коте мы говорим?

Льве. Большом гребаном льве.

Ты описываешь его, как опасного.

Ох, он опасен. Это часть его очарования. Но он и вполовину не так опасен, как Кингсли. Сорен указывает цели. Кингсли делает выстрелы.

А что ты делаешь?

Ты уже знаешь ответ, Грейс. Все, что хочу.

Грейс поняла, что снова улыбается от воспоминаний о разговоре. Закари сказал, что доверяет ей, и она должна признаться, что будет сожалеть, если не примет его предложение. Они с Закари почти всегда отдыхали на Род-Айленде в августе, за неделю до начала ее учебного года. Только вмешалась его конференция в Австралии, и теперь они на противоположных концах света. Было бы неплохо отправиться навстречу небольшому приключению. И она хотела встретиться со священником Норы. Любой мужчина, пугающий ее мужа, печально известного Лондонского Тумана в издательском деле, с этим мужчиной она обязана встретиться.

Грейс взяла телефон и снова набрала Нору.

На этот раз кто-то ответил.

Но это была не Нора.

Глава 5

Пешка

Лайла скинула туфли и носки и ступила на густую зеленую траву, стремясь к воссоединению с природой, которая была на расстоянии вытянутой руки. Она пересекла лужайку и направилась к густой роще деревьев. Она могла пойти по тротуару, но она с большим удовольствием погружала босые ноги в землю. Всю свою жизнь она мечтала об Америке, мечтала об этой стране, намного большей, чем ее собственная. Может, достаточно большой, чтобы уместить все ее надежды и мечты. Дания воспринималась как пожилой родственник, которого она долго мучила визитами вежливости. Америка казалась новой и свежей для нее, не покрытая пылью мертвых королевств.

Ее шаги замедлились. Она нашла дом, спрятанный среди деревьев, и улыбнулась. Неудивительно, почему ее дядя Сорен так любил его. Неудивительно, что он не позволял им его отсылать. Такой милый дом, маленький двухэтажный готический коттедж, будто сошедший с обложки мистического романа.

Лайла постучала один раз и не получила ответа. Еще раз постучала. Все так же. Странно... она думала, что хотя бы один из них будет ждать ее у дома священника. На прошлой неделе она получила электронное письмо от тети Элли с приглашением прилететь в Штаты на неделю.

- Шшш... - прочитала она записку. - Давай устроим большой сюрприз твоему дяде.

Так, где ее тетя? И где ее дядя? Дрожащей рукой Лайла повернула дверную ручку и обнаружила, что дверь не заперта. Рейс из Лондона на час задержали. Может, ее тетя и дядя были дома. Может они... заняты. На их месте она бы не стала терять лишний свободный час. Лайла поняла, что улыбается, входя на кухню.

Она так же улыбалась, когда обнаружила их в объятиях друг друга во время визита в прошлом году. Объятия и шепот, шепот и поцелуй... Лайла заметила блеск в зеленых глазах, блеск, который говорил, что объятия лишь прелюдия к ночной симфонии.

- Убери эту улыбку со своего лица, юная леди, - приказал ее дядя и отстранился, скрещивая руки на широкой груди.

- Зачем? - спросила она. - Я не должна знать о... - она понизила голос до шепота, - сексе?

- Нет, не должна. - Он так строго посмотрел на нее, что она чуть не испугалась. Или испугалась бы, если бы кто-то не протянул руку и не щелкнул его по уху.

- Ей семнадцать. Ей разрешено знать о птичках, пчелах и о том, чем мы с тобой очень часто занимаемся, что ассоциируется с птичками и пчелками. Скорее пчелы, чем птицы. Как прошлой ночью, например. И этим утром. И...

И какое бы продолжение не последовала после «и», оно было заглушено ладонью дяди.

- Лайла, - обратился он намеренно угрожающим спокойным тоном к Лайле и женщине, которую он нежно и игриво придушивал под своей рукой, - не знает о сексе, не говорит о сексе, и не занимается сексом. Никогда. У меня никогда не будет детей. Поэтому она моя крестная дочь. С ее любовью к животным Лайла, без сомнений, предназначена францисканцам. Для нее я выбрал идеальный женский монастырь. За ней уже зарезервирована комната. Теперь я все сказал. Кивни, если поняла.

И Лайла, и женщина в его объятиях кивнули, даже несмотря на то, что она шла в свою комнату, хихикая.

Конечно, она знала о сексе. Она знала, что он постоянно занимался им с ее «тетей», как она и Гитте, ее сестра, называли ее. Не то, чтобы это волновало ее. К тому же она не была католичкой. С чего ее должно волновать наличие у него любовницы?

И какая же у него была любовница... Все, кто видел ее, не могли обвинять его в том, что он делает. И опять же, все, кто видел его, так же не могли винить ее. Как молодая девушка, она, в некотором роде, завидовала тете. Ее чувства к дяде заставляли стыдиться себя, но чем старше она становилась, тем больше понимала, что не хотела его так же сильно, как хотела того, что было между ними, дядей Сореном и тетей Элли. То, что между ними было... для нее казалось магией. Она даже думала об этом не как о чувствах, а о неком мире. Волшебное королевство Взрослой жизни, как она окрестила его. Одни Взрослые жили в этом мире, и девушкой она стремилась войти в него и узнать все секреты.

Что бы ни было между ее тетей и дядей, она ощущала себя, словно стоит снаружи клетки и может смотреть сквозь решетку. Ей нужен был только ключ. Любовь. Она была ключом. Взрослая любовь. Тайная любовь. Страстная любовь между двумя людьми, которые раскрывают секреты своего тела. Она узнала о любви, наблюдая за тем, как дядя с тетей лишь общаются. В год было только один, иногда два визита, но их было достаточно, чтобы она усвоила, что любовь не то, что другие находят в книгах. Та любовь, ради которой сражаются рыцари, короли умирают, отправляются в плавания корабли, и поэты сочиняют для потомков - она была реальной. Она видела ее. Она хотела того, что было у них, хотела этот секрет, который они говорили друг другу, не произнося ни слова. Лайла видела, как она витает между ними с каждым взглядом. Может, однажды у нее это будет, она загадывала об этом каждый раз, когда видела их. Может, она найдет это здесь, в Америке.

Тишина наполняла дом священника. Она ничего не слышала, ни души. Что, если сейчас он был с ней в спальне? Может, поэтому тишина вокруг нее резонировала беспокойством. В таком маленьком доме она бы услышала звуки страсти, доносящиеся сверху из-за закрытой двери. Или возможно заниматься любовью в полнейшей тишине? Она сомневалась, что ее тетя могла это. Когда Лайле было десять, она открыла, что если, сидя на полу, прижаться к стене ухом, то ночью можно их услышать. В таком юном возрасте она не совсем понимала услышанное - хриплые вздохи, жаркие запретные слова, стоны, наполняющие тишину. Звуки удовольствия, вызванные... чем? Тогда она не знала. Она слышала и другие звуки - всхлипы, плач, шум больше походивший на боль, чем на удовольствие. Они вызывали странные ощущения внутри, когда она сидела у стены среди ночи и заставляла себя не спать и слушать их в спальне. Иногда она чувствовала что-то вроде ревности. Иногда все ее тело вздрагивало от потребности того, что она не могла назвать.

Дрожь... вот что это было. Дом, казалось, содрогнулся, как только Лайла перешагнула порог кухни. Радость Лайлы начала угасать. Что-то, казалось, не так. Никогда прежде она не вламывалась в дом дяди, но она знала дом, он был таким же, как и он, дотошный, почти безупречный. Так и было. Все на своих местах. Ничего не потревожено. Ничего не нарушено. Но, тем не менее... все казалось иначе. Она прошла через кухню и вошла в гостиную. Конечно же, красивую. Тысяча книг. Один идеальный рояль. Камин без огня. Она нашла лестницу и поднялась на второй этаж. Обошла ванную, кабинет... Когда она вошла в спальню, то чуть не покраснела.

Лайла не могла смотреть на заправленную постель, не представляя смятые простыни. Четыре года назад ее тетя и дядя приехали на похороны бабушки, и, как обычно, после того как все отправились спать, Лайла прижалась ухом к стене и слушала. Она ожидала услышать обычные звуки страсти, боли. Или только разговор. Но в эту ночь она услышала, как они делают то, что она никогда прежде не слышала в Волшебном королевстве Взрослости – они ругались.

- Я не хочу обсуждать это с тобой, Элеонор.

- Похороны завтра. Нам нужно поговорить.

- Ты привезла его с собой?

- Конечно. Я думала, ты захочешь... она может захотеть...

- Нет, не захочет. Она отдала его тебе. Она хотела, чтобы он был у тебя. Разве что теперь он ничего для тебя не значит. - Лайла услышала горечь в голосе дяди.

- Он значит для меня столько же, как и всегда. Я только и думала о нем, с тех пор как ушла от тебя, думала, ты захочешь похоронить его вместе с ней.

- Может, ты и уходила от меня, но я никогда не покидал тебя. Оставь себе, если вообще его хочешь.

- Вообще? - в ужасе спросила тетя. - Это самое ценное, что у меня есть.

Внутренности Лайлы так сильно сжались от слов тети Элеонор и их пылкости. По привычке, чтобы успокоиться, она подняла руку и обхватила медальон, который покоился в выемке ее шеи,

- Как и ты у меня.

Тогда Лайла почти перестала слушать. Печаль в голосе дяди разрезала ее, его слова были острыми, как нож.

- Не... усложняй все еще больше.

- Все не может быть еще сложнее, чем уже есть, Малышка.

После этого наступила тишина, но только на мгновение, и затем она услышала голос дяди, на этот раз ласковый и нежный.

- Прости меня. Я так благодарен за то, что ты здесь. Ради меня... ради них.

- Они не знают, не так ли? Ты не сказал, что я ушла от тебя.

- Только Фрейе. Лайла и Гитте обожают тебя. Я не хотел огорчать девочек.

Затем Лайла услышала смех, но он никак не разрядил атмосферу.

- Над чем ты смеешься? - радость в голосе дяди моментально успокоила ее.

- Ты сказал, что не хочешь причинить девочкам боли. Не в твоем стиле, правда?

- Продолжишь и дальше так улыбаться, я перекину тебя через колено.

- А вот теперь похоже.

Интимная тишина снова наполнила комнату - тишина, прерываемая поцелуями и еще более интимными действиями.

- Я останусь, пока ты будешь нуждаться во мне. И так будет до конца моих дней. Но если одна из девочек спросит о нас... врать я им не стану.

В Волшебном королевстве Взрослости разразилась война. Она больше не хотела слушать. Но не могла перестать.

Лайла вышла из пустой спальни дяди, спальни, в которой она не должна быть, и вернулась на кухню. Она надеялась найти здесь убежище, но ощутила лишь тревогу. Даже воздух казался встревоженным, словно кто-то покинул дом в большой спешке и не оставил объяснений.

Она обошла кухню, по какой-то причине боясь выходить на улицу, но и боясь оставаться внутри. Может, ей стоит позвонить в церковь. У нее был номер. Может, он уехал, но его секретарша могла работать. Может, у нее был номер для экстренных случаев.

Лайла подошла к телефону на кухне, не желая пользоваться своим мобильным. Когда она потянулась к нему, то, наконец, нашла причину своего беспокойства.

В доме священника до сих пор был стационарный телефон. Если бы дядя был здесь, она бы дразнила его за то, что он был таким старомодным, потому что использовал черные дисковые телефоны с болтающимися шнурами. Но ее улыбка погасла, когда она, подняв трубку, обнаружила трещину на подставке. Больше, чем трещину, телефон был поврежден огромным уродливым разрезом. Трубка тоже была повреждена. Она уставилась на телефон в руке, прежде чем аккуратно положить трубку на рычаги. Кто-то говорил по телефону и с такой силой положил трубку, что та треснула. Маленькой девочкой она висела на руках дяди как обезьянка на дереве - иногда она прижималась к его бицепсам руками, иногда висела головой вниз, держась одними коленями. Казалось, он мог держать ее в воздухе вечность. Пока она висела и раскачивалась, она не боялась, что он уронит ее. И этого ни разу не произошло. Она никогда не встречала мужчину сильнее, чем ее дядя. Только мужчина невероятной силы мог нанести такого рода повреждения лишь одним ударом.

Даже когда ее тело начало трястись, мысли Лайлы пришли в движение. Ей нужно уйти и найти безопасное место. Она взяла свой чемодан и побежала к двери, но звук шагов по деревянному полу заставил ее замереть.

Она развернулась, приготовившись поблагодарить Бога за то, что ее дядя вернулся, и все вдруг встало на свои места, как всегда и было.

Но это был не он.

И ничего не было в порядке.

Глава 6

Королева

Перед Норой стояла улыбающаяся женщина. На ней было элегантное черно-фиолетовое платье, малозаметная помада и преступный блеск в темных глазах. Стул Норы стоял у большого окна. Солнце уже село, прозрачные занавески двигались под вечерним бризом, словно зеленый дым, окутывая ее. Женщина, кем бы она ни была, выглядела лет на сорок пять, ее темные длинные волосы были уложены в классическую прическу. И, по какой-то причине, по форме ее губ, по линии ее подбородка, она напоминала ей Кингсли.

- Кто вы? - спросила Нора, ее голос дрожал от боли. Она не спросила: «Где я?», потому что не хотела знать.

- Ты не знаешь?

- Если бы я знала, зачем бы спрашивала?

Нора потянула за наручники за своей спиной. У нее были маленький руки, и иногда она могла выскользнуть из наручников, если было достаточно место для маневра. Но эти оказались туго застегнуты, слишком туго, и никакого набора отмычек или шпилек не было под рукой. Ее сердце заколотилось от новой волны паники.

- Дам тебе подсказку, - сказала женщина и улыбнулась, но улыбка получилась отнюдь не дружественной. - Ты спала с моим мужем.

- Это не сужает круг так, как ты думаешь.

Женщина сузила глаза, и что-то в этом взгляде показалась знакомым, Сатерлин внезапно поняла, кто перед ней. Ужас, настоящий ужас загнутыми когтями сковал сердце Норы.

- Ты должна быть мертва, - прошептала Нора.

- Ты католичка. Неужели не слышала о воскрешении?

- Мари-Лаура, - конечно же, она. Она была так похожа на Кингсли, словно его копия.

- Мари-Лаура Констанция Стернс. Comment ça va?

Нора сглотнула.

- Бывало и лучше, - сказал она в ответ на вопрос Мари-Лауры. - Обычно я в наручниках по обоюдному согласию.

- Обычно?

- Меня много раз арестовывали.

Мари-Лаура подошла к ней ближе и наклонилась. Она стояла так близко и изучала ее с такой тщательностью, что Нора уловила аромат ее парфюма – кипарисовый, и заметила морщинки в уголках глаз, спрятанные под впечатляюще искусным макияжем.

- Тебе что-то понравилось? - спросила Нора и откинулась на спинку стула, пытаясь отстраниться как можно дальше от Мари-Лауры.

- Просто пытаюсь увидеть то, что видит в тебе он. Мой муж, я имею в виду. И до сих пор не нахожу.

- Я отлично делаю минет.

В ответ она получила пощечину, жесткую и быструю, по левой щеке.

Нора поморщилась и заморгала, прогоняя слезы с глаз.

- Ты, правда, хороша в этом, - ответила она.

- Вау.

Сорен и посильнее бил ее, но лишь однажды, в ту ночь, когда она вернулась к нему.

- Я думала, у моего мужа более утонченный вкус.

- В винах, музыке и книгах да. Хотя отвратительный вкус в женщинах. Это очевидно.

Нора приготовила себя к еще одной пощечине. Но ее не последовало.

Мари-Лаура сделала пару шагов назад, пока снова не оказалась у окна. Что-то было в этом окне, в этой комнате... у Норы появилось ощущение, будто она уже была в этом доме, но когда? Она вспоминала это как сон - все в тумане, одни ощущения, ничего материального.

- Когда я вышла за него, мне было всего лишь двадцать один. А ему исполнилось восемнадцать в нашу брачную ночь. Тогда мы были не более чем детьми, потому я простила его за то, что он не любил меня.

- Как это по-христиански.

- Понимаешь... вскоре после свадьбы я узнала правду о нем и моем брате. Они пытались скрыть ее от меня. Но я знала. Я видела, как они иногда перешептывались, видела, как мой муж смотрел на моего брата, когда он должен был так смотреть на меня. Кингсли хвастался своими победами с девушками. Как девушка, я думала, что он преувеличивает. Затем я узнала о нем и моем муже, я думала, он врал все время. Прикрывал свой стыд.

- Кингсли не гей. Как и Сорен. Ну, не то, чтобы совсем... ты понимаешь.

- Теперь понимаю. Тогда я считала, что они были глубоко влюблены друг в друга. Я знала, что брак был по расчету, по крайней мере, Сорен так сказал, но я согласилась на него, потому что знала, что, в конце концов, он меня полюбит. Почему бы и нет?

- Я могу придумать несколько причин, - ответила Нора, настроенная разозлить Мари-Лауру как можно сильнее. Гребаная умалишенная. Если она переживет это, Нора убьет Сорена за то, что он женился на Мари-Лауре много лет назад. В теории это казалось идеальным решением. Мари-Лаура и Кингсли были без денег. Трастовый фонд Сорена ждал, когда он женится или ему исполнится двадцать один. Если Мари-Лаура и Сорен поженились, никто не мог сказать ни слова о том, что Кингсли и Сорен проводили время вместе. Они могли жить в одном доме. Мари-Лаура была бы богатой и свободной делать все, что пожелает, с кем, кого пожелает. Но именно Сорена она хотела, единственного мужчину, чью любовь она никогда бы не получила. И план, который казался таким идеальным на бумаге, брак, который был выигрышным для всех... для Кингсли, Сорена и Мари-Лауры, стал началом и концом всего. Может быть, даже жизни Норы.

- Все в этой школе любили меня. Каждый мальчик был готов отдать всего себя ради меня. Когда я узнала, что мой муж не заинтересован во мне, я даже приняла предложение одного из них. Одного из студентов, парня по имени Кристиан. Идеально, non? О, и одного из священников.

- Это шокирует.

- Они никогда не видели такой красивой девушки, как я. Почему же это должно шокировать?

- Кроме Сорена, я никогда не встречала священника, которого интересовали женщины.

Мари-Лаура так сладко улыбнулась, что Нора пожелала, чтобы та ее еще раз ударила. Все что угодно, кроме этой улыбки.

- Должно быть, он любит бить тебя.

- Он садист. Конечно, любит.

- Это беспокоит тебя? Что он садист? То, что он должен причинить боль, чтобы возбудиться?

- Будешь допрашивать меня о моих отношениях с Сореном?

- А у тебя другие планы?

Руки Норы были скованы наручниками за спиной, и, казалось, плюс ко всему они были еще и прикованы к стулу.

- Думаю, нет. Что ты знаешь о Сорене? Ты не видела его тридцать лет. Откуда ты знаешь, что он любит? Как ты вообще нашла меня? Чего ты хочешь?

Наконец, когда она поддалась страху, из Норы посыпались вопросы.

- Чего я хочу? - повторила Мари-Лаура последний вопрос. - Я расскажу. Я хочу поговорить со своим мужем.

- Ну, так позвони ему. В доме священника есть телефон. У него есть мобильный, хотя за него платит церковь, и он редко использует его для личных звонков. Он очень дотошный в этом вопросе.

- Нет... я пыталась разговаривать с ним, перед тем как мы сошлись. Я снова и снова спрашивала его, что с ним не так, из-за чего он не хочет быть со мной.

- Может, он был не так влюблен в тебя, - предположила Нора, но Мари-Лаура проигнорировала ее.

- Если в моих руках будет тот, кого он любил там, кого он хотел защищать, тогда, возможно, он, наконец, ответит на мои вопросы. Хотя я не могу поверить, что он любит тебя. Особенно сейчас, когда тебя я встретила.

Нора посмотрела на себя, на свои запачканные джинсы, белую майку в крови, всклокоченные грязные волосы. Несомненно, она выглядела так же плохо, как и чувствовала себя.

- Клянусь, я не в самой удачной форме.

- Я видела тебя в лучшей форме. И не была впечатлена.

- Боже, расскажи мне, что ты на самом деле чувствуешь.

- Я не могу понять, почему он заботится о тебе так сильно, как я нуждалась в этом, потому я приготовила... как говорится? Запасной вариант?

Затем она произнесла имя, оно было похоже на «Деймон».

В комнату вошел мужчина. Хотя она и не видела его, Нора поняла, что это мужчина по звуку его шагов.

Они с Мари-Лаурой общались друг с другом по-французски, и Нора почти поняла, о чем. Она услышала «наручники» и «приведи девочку».

Девочку? Это не хорошо.

Кем бы он ни был, он встал позади Норы и расстегнул ее наручники.

Нора притянула руки к себе и помассировала запястья. Она чувствовала себя в большей безопасности, прикованной к стулу. Если они освободили ее, вероятно, потому что они не боялись ее. Ей не нравилось быть женщиной, которую никто в помещении не боялся.

Нора осталась сидеть на стуле и не повернулась, когда услышала, как снова открылась дверь позади нее. Но когда дверь открылась в третий раз, она услышала болезненный крик молодой девушки. Сатерлин встала и развернулась.

- Лайла? - Нора сразу же узнала девушку, племянницу Сорена. Мужчина отпустил Лайлу, и она поспешила в объятия Норы.

- Тетя Элли, - плакала Лайла, когда они обе опустились на пол. Нора притянула ее ближе и крепко обняла дрожащее тело девочки.

- Ты чокнутая сука, какого хера ты творишь? - спросила она, обращаясь к Мари-Лауре.

Лайла вцепилась в Нору, которая только могла ближе прижать девочку и раскачивать ее в своих руках. Казалось, она не пострадала. Треснутая губа, кровавый синяк на щеке. Должно быть, она сопротивлялась.

- С тобой все в порядке? - шепотом спросила она на ломаном датском.

- Я в порядке, - в ответ прошептала Лайла. - Я была в доме дяди Сорена. Они схватили меня и...

- Вы двое выглядите очень мило, - сказала Мари-Лаура. - Не чудесное ли трио? У нас есть жена, любовница и племянница - все вместе. Я думала схватить одну из его сестер, но маленькая девочка… так даже интересней. Мужчины всегда предпочитают молоденьких. Вот смотрю на тебя... - Мари-Лаура изучала лицо Лайлы. - Какая прекрасная малышка. Ты похожа на него. Хотя и другие глаза. Нежно-голубые, а не серые. Должно быть, все мальчики влюблены в тебя.

Лайла вздрогнула в руках Норы.

- Никто не влюблен в меня, - ответила она, и Нора поцеловала ее в макушку и прошептала ей на ухо, - Jeg elsker dig, - я люблю тебя.

- Не волнуйся. Любовь переоценивают. Но, расскажи мне кое-что о любви, Лайла. - Сказала Мари-Лаура, подходя ближе к тому месту, где сидели Нора и Лайла. Она ощутила, что над ними возвышается мужчина, у них не было пути к отступлению. Это было слишком опасно, особенно с Лайлой, она дрожала в ее руках, почти парализованная от страха.

- Что? - спросила Лайла, ее голос дрожал. Нора погладила ее по спине, пытаясь хоть как-то успокоить девушку.

- Твой дядя любит эту женщину? - она кивнула головой на Нору. - Свою шлюху? Он любит ее?

Лайла посмотрела на Нору, которая лишь кивнула, указывая, что Лайла должна сказать только правду.

- Да, - ответила Лайла. - Конечно, любит. Она... - голос Лайлы дрогнул, и слезы начали катиться по ее щекам. Затем и Нора начала плакать из-за Лайлы. - Она все для него. Она ему как жена.

Глаза Мари-Лауры сузились, но она обратилась к Норе.

- А что насчет нее? - спросила Мари-Лаура у Норы. - Он любит свою племянницу?

- Конечно, любит, чокнутая. Она ему как дочь.

- Вымышленная жена или вымышленная дочь? Так сложно выбрать... Мне нужно оставить одну из вас здесь. Но одна должна пойти с ним и доставить сообщение. Однако, кого он любит больше? Кого мне оставить? Кого мне послать? Кто бы ни остался, мы чудесно проведем время вместе, я и моя гостья.

Мужчина, Деймон, вышел вперед и встал перед Норой. Если бы она увидела его на улице, подумала бы, что он бездомный, настолько тощим и убогим он выглядел. Тонкие и резкие, но эти черты делали его еще более угрожающим. У него была смертельная улыбка и угловатость фигуры, несмотря на его дорогой серый костюм. Его взгляд был таким же, как и у Кингсли - взгляд человека, который убьет, не раздумывая, и при этом сможет спокойно спать по ночам.

- Я знаю... - продолжила Мари-Лаура. - Я позволю вам решать. Выбирайте. Кто останется? Кто пойдет? Быстро, быстро. Отвечайте.

Улыбка чистой злобы расплылась на лице Мари-Лауры. Лайла ахнула и начала говорить.

Нора прикрыла ладонью ее рот.

- Я останусь, - без колебаний ответила Нора. - Отправь Лайлу передать свое тупое гребаное сообщение. Я буду твоей гостьей столько, сколько ты захочешь.

Мари-Лаура пожала плечами, будто ответ Норы ее не удивил.

- C’est la vie. Думаю, с тобой будет веселее играть. Деймон?

Мужчина подошел ближе, схватил Лайлу за руку и заставил ее подняться на ноги. Мари-Лаура посмотрела ей в глаза.

Нора начала вставать, но Деймон выстрелил в нее предостерегающим взглядом. Нора опустилась обратно пол. Она потянулась к руке Лайлы и обхватила ее.

- Скажи своему дяде, моему мужу... - Мари-Лаура понизила голос до шепота. - Что я подарила ему свою смерть. И теперь я забираю свой подарок обратно.

Глава 7

Король

Даже понимая, что из этого ничего не выйдет, Кинг сделал пару телефонных звонков своим лучшим источникам - одному из верхних эшелонов департамента полиции Нью-Йорка, другому из ФБР. Они оба заверили его, что будут вести скрытое расследование, но больше ничего не обещали. Он бы сделал больше звонков, но не мог позволить себе рисковать. Только служба священником приносила Сорену такое же успокоение, как и обладание Норой. Если выяснится, что Сорен был не только женат, а у него была еще и любовница, правосудие церкви будет быстрым и жестоким. Только в прошлом году Кингсли прочитал историю в новостях о католическом священнике, который влюбился в женщину и женился на ней. Последствия? Отлучение от церкви. Странная справедливость. Священников, которые растлевали детей, отправляли к психологу. Священников, которые влюблялись во взрослых, проклинали. А Сорен еще удивлялся, почему Кингсли так и не стал католиком.

Неделю назад Кингсли желал, чтобы в мире не было Норы Сатерлин. Может, его прихоть, злой каприз навлек на них это? Он не был дураком. Мир без Норы Сатерлин был миром без Сорена. Если священник потеряет свою Малышку, особенно, если она умрет из-за того, что сделал Сорен, неважно, по неосторожности ли, это приведет его к разрушению. Сорен не мог жить в мире без Норы. Кингсли не мог жить в мире без Сорена. Ее смерть станет крушением большого корабля. Она утянет всех с собой на дно.

Мари-Лаура... Кингсли сидел на краю стола, обхватил голову руками. Ma soeur, что ты натворила? И что они сделали, он и Сорен, еще мальчишками? Сколько вины он носил в себе за это преступление? Он знал, что Сорен сказал Мари-Лауре, что их брак будет лишь на бумаге. Он будет только ради денег, и ничего более. Но Мари-Лаура, тщеславная и безумная от любви, отказывалась принимать это.

- Он говорил, что любит тебя?

- Нет... но должен был. Обязан. Он мой муж.

- Он сказал, почему он женился на тебе. Он сделал это ради нас, Мари-Лаура, чтобы помочь нам.

- Мне не нужны его деньги. Я хочу его.

- Он не может быть твоим.

- Почему нет?

И на этот вопрос - pourquoi pas? - Кингсли не нашлось, что ответить. Нет, у него был ответ, но он не мог сказать ей, он не сказал бы ей. «Потому что он мой, а не твой», - мог сказать он. «Потому что он любит меня, а не тебя», - хотел он сказать. «Потому что я бы хотел видеть тебя мертвой, чем позволять ему прикасаться к тебе так, как он прикасается ко мне».

Последняя предательская мысль была той, что преследовала Кингсли последние тридцать лет. Он никогда не произносил ее, она была лишь в его голове, его сердце, и, тем не менее, он чувствовал вину за серьезность этих слов. Сидя на краю стола и всматриваясь в полуночный город, он воспроизводил ту жуткую картину, где в снегу на земле лежала его сестра. В свое время, когда он был мастером на все руки для французского легиона, его целями были демоны. Мир спал спокойнее, когда Кингсли всаживал пулю в их грудные клетки. Он целился в сердце и оставлял легко опознаваемые трупы. Они могли быть демонами, но они пришли откуда-то, и он знал, что кто-то захочет похоронить тело в открытом гробу. По крайней мере, это он мог им обеспечить. Тем не менее, тело, которое он видел у своих ног в тот день, когда умерла Мари-Лаура... ничего ранее или после, даже его родители в урнах, не вызывало у него такого состояния. Камень раздробил ей лицо. Из разбитого черепа сочилось лишь серое вещество. Тело тоже было разбито, как какой-то мешок с костями. Только ее левая рука пережила падение. Обручальное кольцо на безымянном пальце ярко отливало золотом в солнечном свете. Не помятое, не поцарапанное, не покрытое кровью. Вот почему он должен был понять, что кольцо было надето на палец уже мертвой девушки.

И мертвая девушка... кто она? Кингсли едва взглянул на газетную статью, которую показал Сорен. Молодая девушка, сбежавшая из Квебека в поисках лучшей жизни в Америке. От чего она бежала? От насильника отца? Из-за разбитого сердца? Бедности? Или она бежала к чему-то или к кому-то? Какой бы причина не была, она заслуживала лучшего, чем такая смерть, ее тело так искалечилось о скалу, убившую ее, что ее пришлось нести в двух мешках. Казалось, слишком удобно представить, что девушка стала жертвой несчастного случая, упав с утеса. Ему с Сореном пришлось отказаться от скита, где они проводили любовные свидания. Возможно, девушка пряталась там зимой, и Мари-Лаура заметила ее во время одной из долгих прогулок. Его сестра подружилась с девушкой? Они делились секретами? Мари-Лаура рассказала ей о семейных проблемах? О муже, который не прикасался к ней? Возможно, Мари-Лаура заманила ее к краю обрыва и толкнула? Ее шок, когда она увидела, как Сорен целует его, казался искренним в тот момент. Кинсгли хотел, чтобы она увидела их вместе, просчитывал ссору с Сореном, надеясь, что Мари-Лаура застукает их в моменте страсти или раздетыми. Тогда она узнает правду, не прибегая к разговору с ними обоими. Тогда она могла увидеть, как сильно Сорен любит Кингсли, а не ее. Тогда она осознает истину и начнет двигаться вперед.

Глупые мальчишки. «Дети, играющие в опасные игры с наступлением темноты», - как говорил Сорен. Так бездарно окутанные похотью друг друга, что они даже не заметили, как Мари-Лаура затеяла собственную опасную игру с ними.

Теперь Нора могла закончить как эта беглянка на заснеженной земле. Поэтому у Кингсли не осталось другого выбора, кроме как сделать то, о чем он мечтал тридцать лет назад.

Он увидит свою сестру мертвой.

Зазвонил телефон, и Кингсли немедля ответил.

- Докладывай.

- Я скучаю по вам, monsieur, - послышался густой, медовый голос на другом конце линии. - Как вам такой доклад?

Кингсли вздохнул, ощущая, как напряжение покидает его тело, словно лопнувший шар.

- Джулс, ты нарушаешь правила, - подразнил он. Все, что ему сейчас было нужно, и последнее, что он хотел слышать - это ее голос, ее смех.

- Можете наказать меня, когда я вернусь домой. Я знаю, что вы запретили мне звонить, пока сами не разрешите, но я должна была услышать ваш голос. Уже неделя прошла.

- Очень долгая неделя, мое сокровище. И она становится все длиннее.

Кингсли провел рукой по волосам и хотел, чтобы это была рука Джульетты. Сорен уничтожил его во время их совместной ночи. Он нуждался в прикосновениях Джульетты, чтобы восстановиться. Но придется подождать.

- Позвольте мне вернуться домой. Позвольте мне позаботиться о вас. Там мое место.

- Сейчас ты должна позаботиться о себе. Здесь небезопасно. - Он хотел сказать больше, сказать ей правду о происходящем. Но риск был слишком велик. Ни одна женщина в мире не подчинялась в спальне прекраснее и не вела себя так независимо вне ее. Если бы она знала, как плохи дела, она бы села на следующий же рейс в город, наплевав на все его приказы. - Ты сможешь вернуться домой, когда здесь будет безопасно. Не раньше.

- Так будет, начиная с сегодняшнего дня?

- Oui, - извиняясь, ответил он.

- Вы рассказали le prêtre?

- Non. Сейчас в его голове слишком много всего.

- Вы пытаетесь защитить всех нас, - сказала Джульетта, и в ее голосе он услышал любовь - любовь и раздражение. - Вы должны позволить кому-то позаботиться о вас. Позвольте мне позаботиться о вас.

- Я в порядке. Правда. Мы все в порядке.

- А он? Нора вернулась?

Кингсли сглотнул. Он ненавидел лгать своей Джульетте. Она была ему таким же духовником, как и Сорен для Норы.

- Бывало и лучше. И non, она еще не вернулась. Джульетта... - он замолчал, чтобы собраться с мыслями. С таким количеством лжи он должен рассказать ей немного правды. - Я и Сорен, были вместе.

Он услышал ее мелодичный смех прямо с Гаити.

- Неудивительно, почему вы такой уставший.

- Частично, oui. - Он тоже рассмеялся, но смех быстро утих. - Мое сокровище, ты знаешь...

- Знаю, - ответила она быстро и просто, без единого намека на осуждение или страх в голосе. - Я знаю, вы любите его. И знаю, что он тоже вас любит.

- Он любит меня? Твои бы слова да Богу в уши. Он любит только ее.

- Вы забыли, что мы любим больше, чем одного человека. Вы любите, она любит, он любит... я люблю.

- Ты уже влюбилась?

- Bien sûr. Теперь вам придется делить меня.

- До тех пор, пока ты принадлежишь мне по ночам.

Теперь он представил ее, его Джульетту, стоящую на балконе и смотрящую на океан, ее величественную красоту, ее темную кожу, блестящую в угасающем вечернем свете. Они встретились на пляже на берегу океана, он не мог замечать поднимающегося уровня воды, не думая о ней. Он никогда не забудет, как впервые увидел ее. Какие-то отдыхающие дети забрасывали птичье гнездо камнями. Джульетта решила дать им это отведать на собственной шкуре. Взрослая женщина бросала камни в избалованных отпрысков белых американских туристов. Он был обречен с самого начала.

- Каждую ночь, моя любовь. Все мои ночи ваши.

Кингсли услышал дверной звонок и голоса в холле - Гриффин и женский голос. Женский голос он никогда прежде не слышал.

- Я должен идти. Нет покоя грешникам, - сказал он.

- Mon roi [3] , - прошептала она, и сердце Кингсли сжалось от прозвища, которым она называла его в их самые интимные моменты. - Пожалуйста, будьте осторожны. Вы нужны мне.

Тысячу раз она шептала ему это... шептала сквозь шелковые простыни, пока ползла к нему, стонала ему на ухо, когда он проникал в нее. Но сейчас эти слова обрели новый смысл, который не был связан со страстью.

- Ты тоже мне нужна, - ответил он. – Нужно, чтобы ты делала так, как я говорю тебе. Оставайся там. Береги себя. Скоро ты вернешься домой.

- Обещаете?

Он замолчал, прежде чем ответить. Сейчас он не мог ничего обещать, не должен ничего обещать.

- Обещаю, - иногда ложь во спасение была меньшим грехом, чем правда.

Он повесил трубку и заставил мысли о Джульетте покинуть его разум. Не время для эмоций и сентиментальности. Не время для любви, не тогда, когда у него есть работа. И пока на земле нет никого, кто бы восхищался и обожал женщин больше, чем Кингсли, на поле боя им не было места, а он не мог отрицать, что его мир превратился в зону боевых действий. Он и Сорен найдут способ вернуть Нору. И ее жених, Уесли, который был молод и определенно не трус. Любого мужчину, которому хватило храбрости лечь в постель с Норой Сатерлин и выстоять гнев le prêtre, можно было назвать многими именами, но никак не трусом.

Кингсли выпрямился и глубоко вдохнул. Теперь он чувствовал себя лучше. Джульетта была в безопасности и далеко от этого безумия. Трое - Уесли, Сорен и он - найдут способ самостоятельно справиться с этим кризисом. Они больше не подвергнут женщин угрозе. На некоторое время он должен запретить им доступ в дом. Он изгонит их, отошлет подальше. Они были слишком хрупкими, слишком большая угроза висела над ними в такое опасное время.

Он направился к двери своего кабинета, но она открылась прежде, чем он добрался до нее.

Прекрасная рыжеволосая женщина, бледная кожа которой была усыпана веснушками, ворвалась в кабинет, обгоняя Гриффина.

- Мэм, вы не можете врываться в... - сказал Гриффин, но Кингсли поднял руку.

- Здравствуйте, - сказала женщина, обращаясь к Кингсли.

- Я могу вам чем-то помочь?

- Да, вы можете сказать мне, какого черта происходит? Где Нора?

- Я бы сказал вам, если бы знал, мэм. Может, вы расскажете мне, кто вы такая?

- Меня зовут Грейс Истон, я знаю, что это мало о чем говорит, но я подруга Норы. Я устала звонить ей и позвонила Уесли. Он сказал, что кто-то похитил ее и...

Она продолжала говорить с легким и музыкальным акцентом. Пока она говорила, Кингсли подошел к одному из шкафов с файлами, открыл его и пролистал папки. Он вытащил одну, подошел к ней и позволил ей закончить.

- ...и я не уйду, пока кто-нибудь мне не скажет, что происходит или, по крайней мере, не даст поговорить с Уесли. Знаю, что похожа на безумную женщину, появившуюся из ниоткуда, и вы не представляете, кто я, но я обещаю...

- Грейс Истон, в девичестве Роуэн, тридцать лет, - сказал Кингсли, открыл файл. - Мать - ирландка. Отец - валлиец. Как вижу, бегло говорит на уэльском. Думаю, это один из языков, на котором le prêtre не говорит. Ты гораздо красивее, чем была в школе, а в школьные годы ты была très jolie. Неудивительно, что профессор Истон лишил тебя девственности на своем столе. Хотя если бы я был на его месте, это произошло бы на столе, на полу, у стены, снова на столе, но сзади...

Он достал фотографию двадцати двух летней Грейс Истон в день ее выпускного, стоящей рядом с обнимающим ее мужем, Закари Истоном.

Она смотрела на него широко распахнутыми бирюзовыми глазами.

- Боже мой... Нора не преувеличивала.

Кингсли положил фотографию обратно в папку.

- Добро пожаловать в ад, миссис Истон. А теперь, если не возражаете, пошли вон отсюда.

Глава 8

Конь

Уесли стоял в гостевой ванной комнате, куда его провел Кингсли, прижимая влажное полотенце к затылку. Во время работы в больнице он достаточно видел черепно-мозговых травм и знал, что его не самая серьезная, и ему не стоит волноваться. Хотя пластырь все-таки понадобится. В противном случае, рана долго будет кровоточить, пачкая волосы.

Какое это имело значение? Уесли бросил окровавленную тряпку в раковину и вернулся в спальню. В любой другой день он бы счел эту спальню красивой, даже роскошной. Нора рассказывала ему о доме Кингсли - о кроватях с балдахинами в каждой спальне. Удобные для бондажа, как она сказала, и Уес заметил следы на изножье, скорее всего, отметины от наручников. Серебряный и бледно-голубой, комната выглядела, словно из эпохи отцов основателей [4] , в похожей он был во время экскурсии, когда был с родителями на каникулах. Нога Уеса ударилась обо что-то под кроватью. Он опустился на колени и нашел металлический чемоданчик. Из любопытства он открыл защелки и увидел дюжину различных секс-игрушек, презервативов и смазок. Под такой красотой лежит столько греха. Он захлопнул чемоданчик и затолкнул его под кровать с такой силой, что в голове зазвенело. Забудь. Его боль не имела значения. Ничего не имело значение, кроме возвращения Норы. Он не мог поверить, что должен доверить ее жизнь Кингсли, королю засранцев, и Сорену, который, судя по всему, все еще был без сознания. Этим мужчинам Нора доверяла больше, чем кому-либо другому на всей планете. От раза к разу ее решения становились все хуже. Ее согласие выйти за него, должно быть, было хорошим признаком.

Он сел на кровать и потер ноющие виски. Его руки немного тряслись. Из-за низкого уровня сахара? Или от страха, горького изнывающего зияющего страха, которого он никогда прежде не испытывал? Вероятно, по обеим причинам. Сейчас он должен был планировать свадьбу, свернувшись клубком в кровати с Норой. А не быть здесь. Где угодно, но не здесь.

Это было глупо. Ему не нужно думать о будущем. Все было неважно, абсолютно все, кроме возвращения Норы как можно скорее. С каждой прошедшей минутой опасность над ней усиливалась. Хотел бы он знать, где она. Он, не раздумывая, занял бы ее место.

Уесли подпрыгнул, когда телефон Норы снова начал звонить. Он схватил его, надеясь, что это похитители с информацией.

- Да?

- Уесли, это снова Грейс. Я в доме Кингсли.

- Как и я.

- Хорошо. Ты не мог бы мне помочь? Он пытается выгнать меня.

Уесли бросил трубку и выбежал из спальни. Он не нашел Кингсли в его кабинете или где-либо еще на втором этаже. Наконец, в холле он нашел рыжеволосую женщину с веснушками, громогласно спорящую с Кингсли.

- Эй, что происходит? - Уесли протиснулся между ними двумя.

- Пытаюсь избавиться от незваной гостьи в моем доме, - ответил Кингсли. - Показываю ей дверь. Ей всего-то нужно пройти через нее.

- Я не уйду, пока кто-нибудь не скажет мне, что происходит с Норой. Нет, не верно. Я не уйду, пока не увижу Нору.

- Думаю, она серьезно, - сказал Уесли, становясь на сторону Грейс.

- Mon Dieu, весь ванильный мир захватил мой дом. Ладно. Вы оба можете остаться. Выпить чаю. Сделать все в моем доме скучным. Если я вам понадоблюсь, я буду пытаться найти Нору, лишь бы избавиться от вас двоих.

Кингсли развернулся и промаршировал прочь из холла.

- Прелестно, не правда ли? - Грейс повернулась к Уесли. - Спасибо.

- Так ты жена Зака?

- Это я.

- Я жених Норы.

Выражение шока на лице Грейс заставило Уесли впервые за двадцать четыре часа рассмеяться.

- Знаю. Долгая история, - ответил он.

- Нора никогда не перестанет шокировать меня. Даже спрашивать не буду.

- Хорошая идея.

- Но я спрошу вот о чем - ты знаешь хоть что-нибудь о происходящем?

- Это, правда, очень долгая история.

- Хотела бы услышать ее. Может, это тебя шокирует, но Нора единственная моя подруга в этом мире.

Уесли подошел к дивану и сел, глубоко погружаясь в черно-белые полосатые подушки. Он почувствовал легкое головокружение, усталость, потерянность. Он знал, что ему нужно было что-то поесть, проверить уровень сахара в крови, позаботиться о себе. Но у него не было сил на это, не было желания.

- У Норы тоже не много подруг. Она говорит, что пугает женщин.

- Она не пугает меня. Может, должна, но нет. - Грейс села рядом с ним на диван и начала вертеть обручальное кольцо на пальце. - Когда мы с Закари сошлись после нашего разрыва, мои близкие друзья были в ярости из-за того, что я приняла его обратно. Он уехал в Америку, завел роман с другой женщиной. Я простила ему все, а они не смогли. Единственным человеком, который был искренне счастлив за нас, была...

- Нора.

Грейс кивнула. - Она была хорошим другом для нас обоих. Меня выворачивает от беспокойства. Закари в Австралии на конференции, а единственная моя подруга в Штатах, с которой я хотела увидеться... Боже, Уесли, какого черта здесь вообще происходит?

- Скорее всего, я не должен говорить. - Он наклонился вперед, оперся локтями о колени и обхватил голову руками. Он не мог вспомнить, когда ему было так плохо или, когда был настолько уставшим или даже близко таким напуганным. - Но, думаю, сейчас это не имеет значения. Когда Кингсли и Сорен были подростками, у них были отношения.

- Они были любовниками?

- Да. Именно. Они учились в одной школе. Это была...

- Католическая школа, верно?

- Да, она самая.

- Начало очень знакомое.

Уесли рассказал ей все, что знал. Кингсли и Сорен влюбились, сестра, Мари-Лаура, приехала навестить, Сорен женился на ней, чтобы ее с Кингсли больше не разделял океан. Но сестра влюбилась в Сорена, и когда она узнала, что тот любил ее брата...

- Она инсценировала собственную смерть? - в ужасе спросила Грейс.

- Убив сбежавшую девушку, у которой был такой же цвет волос. На ее теле нашли обручальное кольцо. Никто даже не подумал, что это кто-то другой. Кингсли думал, что его сестра пересекла границу с Канадой и жила некоторое время в Квебеке. По его словам, она была самой красивой девушкой в мире. С легкостью нашла богатого мужчину, который заботился о ней.

- Но зачем все это? Зачем похищать Нору спустя столько лет?

- Понятия не имею. Он тоже не знает, что заставило ее это сделать. Но что-то же должно было.

- Где сейчас Сорен? Я могу поговорить с ним?

- Он в спальне Кингсли. Третий этаж. Дверь в самом конце коридора.

Грейс встала.

- Хотя не думаю, что ты многого добьешься от него.

- Почему? - спросила Грейс в дверях.

- Он без сознания.

- Что?

- Кингсли вколол ему что-то. Очевидно, Сорен собирался звонить в полицию и всему остальному миру. Кингсли сказал, что это будет самая плохая идея.

- Без сознания или нет, кто-то должен проверить его.

- Он весь твой.

Грейс начала уходить, но замешкалась в дверях. Она развернулась, подошла к нему и быстро поцеловала его в макушку.

- С ней все будет хорошо. Я верю в нее, - сказала Грейс и сжала его плечо. Впервые за весь день кто-то сделал или сказал ему что-то доброе. Он мог расплакаться от одной благодарности.

- Спасибо, - ответил он и едва расслышал себя. Грейс ничего не ответила, слабо улыбнулась и ушла.

Оставшись один в холле, Уесли молился. Он молился отчаянно, даже не зная, о чем молиться, кроме как о чуде. Вот что им было нужно сейчас. Чудо. Божий знак. Что-то, что убедило бы их, что все будет хорошо, Нора будет в безопасности, что мир не вращается без присмотра Бога, даже если так казалось.

Где-то неподалеку Уесли услышал, как захлопнулась дверь машины. Он проигнорировал это.

Если бы Нора была здесь, она сказала бы ему расслабиться, глубоко дышать, позаботиться о себе. «Перестань так сильно обо мне волноваться», - сказала бы Нора, тысячу раз она говорила это. «Я большая девочка. Я могу позаботиться о себе сама».

Но предполагалось, что он должен о ней заботиться. Сорен доверил ему Нору, и он позволил похитить ее какой-то обиженной истеричке с тридцатилетней обидой. И теперь он чувствовал себя брошенным. Утрата Норы была наказанием за то, что он плохо заботился о ней, пока они были вместе. Он думал, что ей будет намного безопаснее с ним, чем с Сореном, а теперь ее нет. Ее украли. Он облажался перед ней, облажался перед всеми ними.

«Пожалуйста», - снова взмолился он. - «Подай знак, если ты слышишь».

Затем Уесли услышал звук, стук в парадную дверь. Он ждал, не зная, должен ли кто-то открыть дверь или нет. Но затем снова прозвучал стук, на этот раз сильнее. У двери был звонок. Почему бы человеку не стучать, а просто позвонить в него?

Он подошел к двери и открыл ее. На пороге лежала, свернувшись клубком, девушка, из пореза на ее лице текла кровь.

Она открыла глаза - яркие голубые глаза, умные и напуганные.

- Привет? – он опустился на колени и встретился с ней лицом к лицу.

- Я должна передать сообщение, - сказала она со странным акцентом.

- От кого? – может, это произошло. Наконец. Сообщение от похитителей.

- От Бога.

Глава 9

Ладья

Грейс прошла по коридору третьего этажа, оставив мужчин в доме наедине со своими мыслями. Они все были в ужасе - Уесли, Гриффин, который впустил ее в дом, даже Кингсли, хотя она заметила, что у него было гораздо больше опыта скрывать свои страхи, чем у остальных.

Нора... Шепотом произнесла Грейс, когда приблизилась к спальне, от которой ей сказали держаться подальше. Она не могла придумать больше слов для молитвы. Даже в воображении любые ничтожные вероятности слишком пугали, чтобы молиться против них. Уесли сказал, что Нора у сестры Кингсли. Его сестра... женщина. Уж лучше женщина, чем быть похищенной мужчиной. Женщина-похититель... определенно, его сестре помогали, рядом был мужчина. Невозможно представить, что женщина в одиночку может заполучить Нору Сатерлин. Боже милостивый, Нора. При мысли о том, что может происходить с Норой сейчас, желудок Грейс скрутило.

Перед дверью в спальню Кингсли Грейс остановилась и на мгновение задумалась, что она делала. Она всего лишь хотела увидеть его... этого мужчину, этого священника, единственного человека, которого, ее обычно бесстрашный муж признался, что боится. Для Грейс Нора казалась абсолютно свободным человеком - она шагала по всему свету в кожаных сапогах под поднятыми черными парусами. И все же, когда она говорила о Сорене, она называла его человеком, который владел ею. Обладание Норой звучало так же опасно, как и обладание ядерной бомбой. Может быть, ценная и мощная, но кто хочет иметь такое под собственной крышей?

Грейс повернула дверную ручку и заглянула внутрь. Комнату заполняла тусклым золотым светом небольшая лампа. На полу у огромной красной постели сидел мужчина, его белокурая голова была склонена, словно он молился. Дверь тихонько скрипнула, открываясь, но мужчина на полу не пошевелился. Чем бы Кингсли не накачал его, очевидно, это его еще не отпустило.

Закрыв за собой, Грейс подошла поближе, чтобы лучше рассмотреть мужчину. Ее сердце сжалось от жалости. Ему будет плохо, когда он придет в себя. Сидеть на полу, должно быть, неудобно, и будет еще хуже, когда он вернется в мир, где до сих пор нет Норы. Опустившись на колени рядом с ним, Грейс изучала его лицо.

Боже мой, Нора не преувеличивала. Он симпатичный? Назвать этого мужчину симпатичным равносильно считать Эйнштейна довольно смышленым в математике. Он был настолько красив, что ей хотелось, чтобы он извинился за это. Его белокурые волосы были достаточно длинными, чтобы можно было пропустить их через пальцы, но, тем не менее, короткими, чтобы он выглядел цивилизованно. Нора называла его опасным, но Грейс не видела абсолютно никакой угрозы. Он определенно был высоким. Даже в сидячем положении на полу со скованными за спиной руками, Грейс с уверенностью могла сказать, что он был выше шести футов. Но нет, определенно не опасный. На самом деле, он выглядел добрым, особенно эти морщинки вокруг глаз. Нора часто превозносила его достоинства как священника - как он обходился с равным почтением со всеми в церкви, как слушал, не осуждая, как заботился о детях, словно они взрослые, и прощал взрослых, словно они были детьми, как он отдавал и отдавал, и отдавал себя им и ничего не просил взамен, только они помнили, что благословение исходит от Бога, даже если оно замаскировано.

Нет, он определенно не был опасным. Возможно, лишь для того, кто попытался навредить Норе. Но чистое безумие держать его здесь взаперти, словно он какой-то дикий зверь. Где-то здесь она точно найдет ключ. Она снимет наручники, позволит его рукам расслабиться в более естественной позе.

Грейс встала и осмотрелась. Вот они, ключи от наручников висели на голубой ленте на двери. Если бы он проснулся, он увидел бы их прямо перед собой. Кингсли жестоко обошелся с ним, если это было специально. И что-то подсказывало, что именно так оно и было.

Она еще раз опустилась на колени рядом с Сореном и потянулась ему за спину. В такой позе вставить ключ в замок будет неудобно. Ей практически пришлось обхватить мужчину руками. Но он спал, не обращая внимания на ее присутствие. Поэтому Грейс повернулась к кровати и ближе прижалась к его телу. Она не могла не вдохнуть его аромат. От него пахло прохладой, чистотой, словно свежевыпавшим снегом в глубокую зимнюю ночь. Бред какой-то. О чем она думала? Страх и паника охватили ее. Кто вообще пахнет, как зима?

Сделав глубокий вдох, Грейс отбросила свои поэтические размышления и начала тянуться за его бедро. Она обнаружила наручники на его запястьях и нащупала углубление замочной скважины.

- Почти, - прошептала она себе под нос. - Мы это снимем.

Он поднял голову, и Грейс поняла, что смотрит в самые суровые глаза на самом опасном лице, которое она когда-либо видела.

- На вашем месте я бы этого не делал.

Ахнув, она бросила ключ и отползла на пару футов назад.

- Отец Стернс, - сказала она, чуть не потеряв сознание от внезапного испуга. - Простите. Я только хотела...

- Валлийский акцент... вы миссис Истон, верно? - Отец Стернс поднял подбородок на дюйм выше и ждал ответа. Она почувствовала себя полной дурой, сидя на полу пытаясь опустить задравшуюся юбку, пока католический священник изучал каждую линию ее лица.

- Да. Я жена Закари. Я была в отпуске и позвонила Норе. Ответил Уесли... - слова вырывались из нее нервным потоком. - Он рассказал мне, что произошло, куда он направлялся. Я сразу же приехала.

- Вы что-нибудь слышали об Элеонор?

Желудок Грейс ухнул вниз. Она бы все отдала, чтобы рассказать ему любые новости.

- Мне никто ничего не сказал.

Отец Стернс кивнул и откинул голову назад на кровать и закрыл глаза.

- Мне очень жаль, - прошептала Грейс. - Я и Закари, мы переживаем за нее.

- Очень мило с вашей стороны, миссис Истон.

Она улыбнулась.

- Пожалуйста, называйте меня Грейс. Нора много рассказывала о вас.

- Неудивительно, почему вы так нервничаете.

Грейс нервно усмехнулась, доказывая его правоту.

- Клянусь, она рассказывала мне только хорошее.

Он снова открыл глаза и долго смотрел на нее, словно что-то искал в ее лице. Но что, она не могла понять. И она была не против того, что он ее разглядывал. Взгляд ощущался интимным, но не неуместным.

- Я отказываюсь в это верить, - наконец сказал он. - Я слишком хорошо знаю Элеонор.

- Ну, может, не все хорошее. Но ничего плохого. Определенно захватывающее. Она считает, что вы из тех, кто заковывает в наручники, а не оказывается в них. Если хотите, я могу их снять.

- Хочу. Но как я сказал, не советую.

- Почему? - она немного ближе пододвинулась к нему, чувствуя себя чуть более комфортно, чем в начале их разговора.

- Я пацифист. Не верю в оправданное насилие без обоюдного согласия. И я попытаюсь вспомнить, что я пацифист, чтобы не убить Кингсли за этот поступок сразу же на месте.

Грейс снова рассмеялась, менее взволнованно на этот раз.

- Не думаю, что убийство поможет в этой ситуации.

- Но и не навредит.

Слова были сказаны в шутку, но Грейс не услышала веселья в его голосе.

- Я, пожалуй, пойду. - Грейс начала вставать. - Не хотела быть такой любопытной, но я увидела вас на полу и...

- Нет. Не уходите. Пожалуйста.

Его голос был таким робким, что Грейс не устояла и снова опустилась на колени.

- Конечно.

- Останьтесь и поговорите со мной. Отвлеките от всех мыслей в моей голове.

Она услышала нотку отчаяния в его голосе.

- Я останусь. Буду столько, сколько вы пожелаете. - Грейс пододвинулась немного ближе к нему. - Хотите поговорить о мыслях в вашей голове? - спросила она, словно говорила с одним из детей в своем классе. - Если они наполовину такие же ужасные, как и мои, разговор поможет избавиться от них.

Сначала он молчал, только открыл глаза и смотрел на то, что только он мог увидеть.

- Мы все в ужасе, - прошептала Грейс. - Я никогда не была так напугана. Такое не происходит с людьми, которых ты знаешь. Такое случается в фильмах или в других странах, и эти истории превращаются в фильмы, и все это сумасшествие. Я едва не умерла, когда в девятнадцать у меня случился выкидыш, но, признаюсь честно, я никогда не была так напугана.

- Мне было одиннадцать, когда я впервые посмотрел смерти в лицо. В двадцать я провел несколько месяцев в лепрозории. Мне пришлось впиться пальцами в изрезанное запястье мальчика-подростка, чтобы попытаться остановить кровь и спасти его от смерти на полу моей церкви. До сегодняшнего дня я думал, что знал все об ужасе. Я ошибался.

- Я постоянно говорю себе быть сильной, что Нора была бы сильной для меня, и я должна быть такой же для нее. Раскисание не поможет ей. Мы не можем опускать руки. - Смелые слова, но все, чего сейчас хотела Грейс, – разразиться слезами.

- Не отчаиваться? Обычно я так говорю.

- Думаю, даже священнику иногда нужны успокаивающие слова.

- Постоянно, Грейс.

Он замолчал, и она боялась, что мысли в его голове были такими же, как она и представляла.

- Мне не стоит знать, что происходит в вашей голове, верно?

- Жуткие мысли. Месть. Жестокость. Что я хочу сделать с тем, кто причиняет боль моей Малышке.

- Вы называете ее Малышкой?

- Всегда. Она была подростком, когда мы встретились. Очень невоспитанным подростком. Она требовала у меня ответа, почему я такой высокий. Она намекала на то, что я вырос таким, чтобы привлекать внимание.

- Только Нора может хамить и быть кокетливой одновременно.

- Я объяснил ей, что был таким высоким для того, чтобы лучше слышать голос Бога. И так как я был выше и мог слышать Его лучше, она всегда должна слушаться меня. Это она не очень хорошо усвоила. На следующий день она парировала в ответ стихом из 114 Псалома. «Хранит младенцев Господь». Ее библейское доказательство, что Бог предпочитает низких людей. После этого я начал называть ее Малышкой. Это помогло нам обоим помнить, что в первую очередь она принадлежит Богу.

- А вы на втором месте?

- Почти на втором, - ответил он, дьявольски быстро улыбнувшись ей.

- Это хорошие мысли. Продолжайте говорить хорошее. Может, нам удастся вытащить вас из склонности к убийству и из наручников.

- Прямо сейчас у меня нет хороших мыслей.

Он замолчал и закрыл глаза. Грейс знала, что, что бы не происходило в его разуме, она не хотела ничего из этого знать.

- Вы не должны быть здесь, - сказал он, его глаза все еще были закрыты. - Здесь не безопасно. Вы должны быть с мужем.

- Закари на конференции, в Австралии. И я никуда не уйду, пока не вернется Нора. Мне все равно, если мой муж разведется со мной, Кингсли арестует меня, и меня уволят из школы за прогулы, я все равно остаюсь.

- Прогулы в школе?

- Я учительница. Учеба начинается на следующей неделе. Но она начнется со мной или без меня.

- Что вы преподаете?

- Английскую литературу в одиннадцатом классе. Преподавать Шекспира семнадцатилетним - это не рыб дрессировать.

Он улыбнулся и затем открыл глаза.

- Я когда-то был учителем, - сказал он. - Учил испанскому и французскому десяти и одиннадцатилетних мальчиков.

- Похоже на ад.

- Именно. Хотя мне нравилось.

- Это по-своему вознаграждается. Если удается достучаться до одного ученика за год, увидеть эту искру понимания, увидеть этот намек на взрослого, какими они могут стать, и ты понимаешь, что именно ты как-то помог ему или ей пройти этот пусть... это стоит всей работы, всех жертв.

- Так было с Элеонор, когда она была девочкой. В тот момент, когда я увидел ее в пятнадцать лет, я точно увидел, кем она станет.

- Неудивительно, что это была любовь с первого взгляда.

- Любовь, страсть, страх, интерес и радость - столько радости. Я думал, что это было мое предназначение, убедиться, чтобы она пережила подростковый возраст и стала женщиной, которую я видел в ней.

- Пережила? Помню, быть подростком довольно сложно, но никак не опасно для жизни.

- Элеонор была не типичным подростком.

- С трудом поверю, что Нора хоть в чем-нибудь была типичной.

- Более точно и не скажешь.

- Если это как-нибудь поможет, думаю, вы проделали отличную работу с ней. Она довольно впечатляющая личность.

- Я пытался не оплошать перед ней. Что сделали все в ее жизни, ее отец был преступником, ее мать считала Элеонор ошибкой. Я с удовольствием забрал ее у них. С большим удовольствием, чем следовало, должен признаться.

- Вы улыбнулись. Хотите, чтобы я сейчас сняла наручники?

- Хотел бы, но я все еще представляю Кингсли в морге. И, конечно, я только концентрирую свой гнев на нем, потому что его здесь нет. Я знаю, что на самом деле не злюсь на него. Повторяю себе это снова и снова.

- Он пытался спасти вас от самого себя. Вы священник, в конце концов. Нельзя сообщать полиции, ФБР и всему миру, что кто-то похитил вашу любовницу.

- Меня меньше всего заботит, что подумает весь мир о моих отношениях с Элеонор. Главное - вернуть ее.

- Конечно, - ответила она, разглаживая юбку на коленях. - Но поможет ли полиция? Я задаю насущный вопрос. Если вы считаете, что они помогут, я лично позвоню Кингсли, будь он проклят.

Отец Стернс отвел взгляд и вздохнул.

- Нет, они не помогут. Они не могут. Прошло тридцать лет, но я так и не забыл, какой была Мари-Лаура. Одержимая натура. Очевидно, она хочет отомстить. Мне. Кингсли. Элеонор будет инструментом мести. Она не пытается украсть бриллиант и скрыться в ночи. Она хочет причинить нам боль. Она уже умирала. Не думаю, что она боится снова умереть. Я боюсь того, что она планирует взять Элеонор с собой. Привлечение полиции лишь увеличит риск смерти Элеонор.

- Мари-Лаура... сестра Кингсли, и она была вашей женой?

- Была... и, по-видимому, является ею. Кингсли ужасно скучал по ней, когда мы были в школе. После смерти его родителей только они с Мари-Лаурой остались друг у друга, и даже тогда их разделял океан - она в Париже, он в Америке. Я думал, если он снова ее увидит, он станет счастливым.

- Она приехала в вашу школу?

- Я договорился о ее приезде. Больше года прошло с тех пор, как они в последний раз виделись - брат и сестра. И все-таки меньше чем через неделю после воссоединения, Мари-Лаура просто заявила, что влюблена в меня.

- Должно быть, это был своего рода шок. Для вас и Кингсли.

- Неприятный шок. Мое сердце было совсем в другом месте, но я не хотел ранить девушку. Кингсли казался таким счастливым, когда она была рядом. Я помню этот день, будто он был вчера. Я отправился на долгую пешую прогулку в одиночестве. Мари-Лаура последовала за мной, спросила, может ли присоединиться ко мне. Мы едва прошли милю, когда она остановилась и призналась, что влюбилась в меня. Я пытался оставаться спокойным, рациональным. Я сказал, что мне жаль, но я не чувствую того же. И ей не стоило принимать это не свой счет. Сказал, что не способен любить ее, как мог бы кто-то другой. Она сказала, что ей все равно.

- Не все равно. Клянусь, не все равно.

- Я сказал ей, если она так хочет, мы можем пожениться, но этот брак будет только на бумаге. Я рассказал ей о трастовом фонде, к которому получу доступ после свадьбы. Они с Кингсли могли получить каждый пенни из него. Бог Свидетель, я не хотел ни цента от своего отца. Я бы ничего не попросил взамен у нее. Она могла быть свободной и быть, с кем пожелает. Все, о чем я просил - позволить мне закончить школьный год в школе Святого Игнатия. По юридическим причинам я думал, так будет лучше, если мы, по крайней мере, несколько месяцев проживем вместе.

- Она согласилась?

- С радостью. Она сказала, что понимает, и с моей стороны было мило сделать такое предложение. «Любезно», - сказала она. Скорее глупо и бестолково. А я не часто бестолковый, Грейс. Это было глупо.

- Вы были влюблены, а не глупы. Два разных заболевания, но идентичные симптомы.

- Я был влюблен. Я никогда прежде не испытывал подобного. Я хотел сказать ей, но Кингсли хотел подождать. Я думал, со временем она поймет.

- Но она не поняла. - Это был не вопрос. Если Мари-Лаура похитила Нору, очевидно, эта женщина так и не поняла.

- Я даже не позволил себя поцеловать на нашей свадьбе. Это было одно из условий. Я знал, что, если Кингсли увидит это, ему будет больно. И все же, в нашу брачную ночь, как только мы остались наедине, она набросилась на меня. Все, что я говорил ей, все, на что она согласилась, она притворилась, что этого не было. Она действовала так, словно единственным словами, что я сказал ей в тот день в роще, были «Мы можем пожениться».

- Из-за любви мы можем неадекватно воспринимать действительность. Я знаю, у меня такое было с Закари. Я видела только возможности, а не угрозу.

- Любовь сделала Мари-Лауру очень опасной. Она постоянно меня трогала. Я ненавидел это. Особенно во сне. - Иногда вспыхивали картинки - старые воспоминания, возможно, и самые плохие.

- Было сложно давать ей отпор? В конце концов, если она хоть каплю была похожа на Кингсли, она должна была быть красивой.

- Многие так считали. Те, кто видел ее, утверждали, что она самая красивая девушка, которую они когда-либо видели. Но меня она не привлекала. Нисколько. Вся ее красота была снаружи. Я заботился о ней из-за Кингсли. Вот и все.

- Уверена, она думала, что, в конечном итоге, вы измените свое отношение. Женщины так поступают, убеждают себя, что мужчины передумают, когда на самом деле этого не произойдет. Если Мари-Лаура верила в силу собственной красоты, уверена, она думала, что могла заставить вас передумать. Должно быть, для ее эго это был сильный удар, когда у нее не вышло.

- Очевидно, она была не особо довольна.

- Я достаточно много знаю таких женщин. Красивые, опасные девушки. Любого мужчину, который не падает к ее ногам... они считают это оскорблением и вызовом.

- Вы говорите о красивых женщинах так, будто вы не одна из них. Уверяю вас, вы красивая. Веснушки придают особый шарм.

Грейс надеялась, что тусклое освещение в комнате скроет цветущий румянец на ее щеках.

- Не думаю, что согласна с вами. Муж бы согласился, но Закари фетишист на веснушки, если есть такое понятие.

- У вашего мужа, как и у меня, отличный вкус в женщинах.

Румянец усилился от такого заявления. Грейс глубоко вдохнула. «Не показывай страха», - предупреждала Нора. Теперь она знала, почему.

- Нора была права насчет вас.

- В чем именно? - спросил Отец Стернс. - Или мне не нужно знать?

- Она сказала, что вы будете играть со мной, играть с моим разумом. Вы намекаете на то, что знаете, что мой муж переспал с Норой. Пытаетесь оценить мою реакцию?

- Возможно. Для жены не типично беспокоиться о женщине, с которой переспал ее муж.

- Вы можете играть во все игры разума со мной. Я переживаю за Нору. Мой брак лучше, чем когда-либо, из-за нее. Впервые в нашем браке только двое. Я и Закари. А не я, Закари и его чувство вины.

- Но Леди слишком бурно протестует? (прим.: цитата из пьесы Шекспира «Гамлет») - Отец Стернс прищурился, и Грейс поняла, что съежилась под этим напряженным взглядом.

- Нет, я просто говорю правду. Я люблю Нору. Она моя близкая подруга, и, учитывая, что я спала с кем-то еще до той ночи Закари с вашей Норой, думаю, мы квиты и даже более чем. И Нора была полностью права на ваш счет.

- Да?

- Она сказала не показывать перед вами страха. Сказала, что вы играете с ним как кот с игрушкой из кошачьей мяты.

Комнату наполнил смех, теплый, густой и мужественный. Он заставил каждый нерв в теле Грейс вытянуться в струну и отсалютовать.

Затем смех утих, и отец Стернс снова закрыл глаза. Он опять откинул голову назад на кровать. Казалось, он молился.

- Простите меня, Грейс, - извинился он. - Я пытаюсь не... - он замолчал, будто старался подобрать нужное слово, - проявлять эту сторону себя с людьми не желающими или не ожидающими ее. Боюсь, иногда она просто выходит из-под контроля.

Грейс подползла к нему немного ближе, и теперь их ноги были в дюйме друг от друга. Она протянула руку и положила ее на его бедро, чуть выше колена. Она не была уверена, что подтолкнуло ее сделать это, разве что она проделывала то же самое с Закари, когда ему была нужна поддержка и комфорт.

- Женщину, которую вы любили почти двадцать лет, похитили. Вас накачали наркотиками и пристегнули к кровати. Вы католический священник, и, если все узнают об этом, ваша репутация и карьера будут разрушены. Пожалуйста... - Грейс сжала его ногу и ощутила твердые, как сталь мышцы. - Пожалуйста, не извиняйтесь передо мной. Бог знает, я никак не могу помочь в этой ужасной ситуации. Если, по крайней мере, я могу выслушать, тогда, пожалуйста, применяйте ко мне все, что потребуется.

Отец Стернс изогнул бровь, и Грейс ощутила, как тени в комнате расступаются к углам и прижимаются к стене.

- Я не это имела в виду, - сказала она, убирая руку с его ноги.

- Уверены?

- Вы ужасны. Серьезно, - сказала она, пытаясь смехом подавить волнение. - Я собираюсь снять с вас наручники, но скажу, что буду сожалеть об этом.

- Еще как.

- Как можно сконцентрироваться рядом с вами будучи... вами? – поддела она, потянулась за кровать и нашла ключ. - Вы, должно быть, наслаждаетесь, пугая женщин.

- Мужчин тоже. Спросите у вашего мужа

- Ох, он рассказывал мне.

- Я должен извиниться перед ним. Когда мы встретились, я чувствовал себя излишне собственнически. Элеонор никогда не приводила чужаков в наш мир. Я знал, что он был особенным для нее, раз она показала ему эту свою сторону. Я выплеснул свое раздражение на Закари.

- Не извиняйтесь. Он раздробил эго стольких писателей, что я сбилась со счета. Вы отплатили ему той же монетой.

- Вы не сочувствуете мужскому эго, верно?

- Конечно, нет. Я жена. Я даже рада, что вы немного его припугнули.

- Вы не кажетесь напуганной.

- Уверяю вас, я напугана. Но Нора предупреждала о том, насколько вы пугающий. И я подготовилась.

Он улыбнулся искренней улыбкой, лишенной лукавства или притворства.

- Элеонор даже и близко не боится меня.

- С трудом в это верится. - Грейс встала на колени и потянулась за спину отца Стернса. Вот она, взрослая женщина, которая была в браке двенадцать лет, и чувствовала себя неловко, словно школьница рядом с тайной любовью.

- Уверяю вас, это правда. Я давно понял, что лучше будет возвести высокую стену между собой и остальным миром. Она и Кингсли - единственные люди, которых я встретил, и которые просто игнорируют эту стену, словно ее и вовсе не существует.

Грейс возилась, чтобы найти замочную скважину. Она нащупала ее кончиком пальца и вставила ключ.

- Кингсли и Нора игнорировали вашу стену. Я должна спросить... какая ждет награда тех, кто пройдет через вашу стену? Или наказание?

- И награда, и наказание.

- Это как?

Отец Стернс повернул голову к ней и наручники расстегнулись. В этот момент их лица были так близко друг к другу, если бы она наклонилась на дюйм вперед, они бы поцеловались.

- Я трахаю их.

Грейс села на пятки, и ключ выпал у нее из рук.

Отец Стернс завел руки вперед и снял наручники. Он массировал запястья, и Грейс заметила фиолетовые синяки, выглядывающие из-под черных манжетов его сутаны. Даже под действием наркотиков он был готов драться.

- Спасибо, Грейс. - Отец Стернс поднялся на ноги. – Мне больше не хочется убить Кингсли. Не больше, чем обычно.

- Пожалуйста, святой Отец. - Голос Грейс дрогнул, но Отец Стернс был достаточно вежлив, чтобы не придавать этому значения. Возможно, он наигрался с ее разумом на сегодня. Жаль. Хотя она уже скучала по этому. По крайней мере, это на несколько минут отвлекло ее от поглощающего ужаса.

Он протянул ей руку, она приняла ее с большим удовольствием, чем ей хотелось бы признать.

- Вы можете называть меня Сорен. Я бы этого хотел.

- Конечно... Сорен. Вас так Нора всегда называет. Говорит, что не может назвать вас «Отец Стернс», не захохотав, - ответила она, вставая на ноги. Она поправила свою одежду, которая помялась от сидения на полу. – Сорен - это датское имя, верно? Что оно обозначает?

- Значит «суровый». Хорошее имя для меня, напоминаю я себе.

- Позвольте не согласиться. Не думаю, что вы такой строгий, каким позволяете другим думать о себе.

- Осторожнее, Грейс... за стеной опасно.

Тон его голоса дразнил, но она услышала настоящее предупреждение, предупреждение, к которому она решила прислушаться.

- И что теперь? - спросила она, решив, что будет лучше сменить тему. - Что мы должны делать?

- Единственное, что мы можем - это ждать. Неделю она играла с нами в игры. Отправляла фотографии, вламывалась в дома, моей сестры, Элеонор... Она украла файл из офиса Кингсли. Эта женщина хочет вести игры разума с нами. Элеонор останется жива до тех пор, пока Мари-Лаура наслаждается игрой.

- С ней все будет хорошо. С Норой, - сказала Грейс, больше для себя, чем для него. - Если и есть на свете женщина, которая может пройти через это, так это Нора. Не так ли?

- Она сильная, умная и хитрая. Она хорошо обучена. Если придется защищать себя, она сможет. Она знает, как причинять боль людям, и делает это мастерски. Будучи подростком, она попала в несколько драк, но взрослой она не причиняла никому вреда без их согласия. Теперь ей придется. - Он замолчал, и Грейс наблюдала, как его большие ладони сжались в кулаки, затем его пальцы снова расслабились. - Я бы отдал все, что угодно, чтобы спасти ее от этого.

Она взяла его руку в свою и на мгновение сжала ее.

- Я знаю. Я бы все отдала на свете, чтобы услышать новости... хоть что-нибудь. Чего Мари-Лаура ждет?

- Не знаю. Но определенно она знает, что тишина и ожидание - худшие из пыток.

- Но и им приходит конец. Уже сутки прошли. Что-то должно было...

Звук тяжелых шагов в коридоре прервал предложение Сорена. Она услышала, как открываются и захлопываются двери. Они с Сореном вышли в коридор. Мужчина, проводивший ее к кабинету Кингсли, Гриффин, вздохнул от облегчения, увидев его.

- Сорен, - сказал мужчина, едва не задыхаясь от паники. - Тебя спрашивает девушка.

- Девушка?

- Она внизу в холле.

Он посмотрел на Грейс, и она поняла, что произошло. Наконец-то. Мари-Лаура начала игру.

- Она назвала свое имя? - спросил Сорен, пока они шли по коридору, Грейс следовала за ним.

- Нет. Но ей на вид восемнадцать, она блондинка, у нее странный акцент, и она чертовски роскошная. У тебя есть дочь, о которой ты никому не говорили?

- Нет, - ответил Сорен, его походка ускорилась. - Но у меня есть племянница.

Глава 10

Пешка

Лайла притянула колени к груди, сидя на диване, и дрожала. Почему здесь так холодно? Было ли холодно? Где-то у нее над головой один мужчина говорил с другим. Хотя она говорила на английском почти так же хорошо, как и на родном датском, она не понимала ни слова. Она слышала статичный белый шум, и, не отрывая взгляда, смотрела на дверь.

- Как тебя зовут? - спросил мягкий мужской голос на английском. - Ты можешь назвать свое имя?

Наконец, слова пробились сквозь оцепенение.

- Лайла, - прошептала она.

- Лайла. Красивое имя. Я Уес.

- Привет, Уес.

Она моргнула и посмотрела на него. Ее глаза, наконец, сфокусировались, и она увидела человека, который внес ее в дом. До этого он всего лишь был силуэтом высокого мужчины. Теперь она увидела его. У него были светлые взлохмаченные волосы и теплые карие глаза, его с легкостью можно было назвать самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела. Мужчиной? Может, нет. Он выглядел ненамного старше ее. Девятнадцать? Может, двадцать.

- Ты ранена?

Она покачала головой.

- Не думаю.

- У тебя кровь на лице. Похоже, будто ты поцарапалась о бетон. Мы промоем рану, если ты не против.

- Хорошо.

Он говорил с такой спокойной уверенностью, что Лайла сразу же доверилась ему, даже если он говорил лишь о ерундовом порезе на ее лице.

Он взял ее за руку, и она прижалась к ней, желая получить успокоение от незнакомца. Хотя он не казался ей незнакомцем. Он не спрашивал у нее, что с ней произошло, как она сюда попала. Каким-то образом он все знал. Он был причастен к этому. Они были частью этого.

- Лайла?

Знакомый голос прорезался сквозь туман, и она немедля встала, бросаясь в объятия дяди. Тот единственный момент умиротворения, который она испытала, посмотрев в глаза Уеса, растворился, когда она разрыдалась. Она всхлипывала на его плече, пока он усаживался с ней на диван. Между ее рыданиями она рассказала ему историю. Она хотела устроить ему сюрприз своим приездом. Она пошла в дом священника. Думала, никого нет дома. Она услышала шаги... что-то накрыло ее голову. Она боролась, сопротивлялась, но никакая сила не высвободила ее. Они затащили ее в багажник какой-то машины. Казалось, в машине она провела несколько дней, но, вероятно, всего лишь пару часов. Когда машина остановилась, кто-то вытащил ее, и, когда они стянули повязку с глаз, она увидела...

- Я увидела тетю Элли. Она у них, - сказала она, переключаясь на английский. Пока они говорили, в комнату вошли еще люди - красивая женщина с рыжими волосами и веснушками и мужчина с темными волосами, оливковой кожей и опасными глазами. Они выглядели такими же напуганными, как и ее дядя, как и она сама.

- Кого? - спросил через плечо Лайлы Уес.

- Элеонор, - объяснил Сорен, целуя Лайлу в макушку. - Лайла и ее сестра считают Элеонор тетей. Продолжай, Лайла.

- Она была там, сидела на полу.

- Она была ранена? - спросил Уес.

Лайла покачала головой.

- Было несколько синяков на руках и на лице. В комнате была еще одна женщина и мужчина с пистолетом.

- Как выглядела женщина? - спросил мужчина с волосами до плеч. Он говорил с французским акцентом. Кингсли, так его звали. Ее тетя рассказывала о красивом французе, которого она называла проклятием ее бытия. Из уст тети Элли это звучало как комплимент.

Она уставилась на него.

- Она была похожа на вас. - Мужчина покачал головой и выругался себе под нос. Он повернулся спиной к комнате. - Но старше, - продолжила Лайла. - И злая. Она улыбалась, но выглядела очень злой.

- Что она сказала? - ее дядя смахнул волосы с ее лица.

- Она говорила ужасные вещи... - Лайла перешла на датский, не желая, чтобы кто-то еще слышал. Она сказала дяде все, что говорила женщина, все, что говорила тетя в защиту. И рассказала о выборе, который им пришлось совершить. Лайла уткнулась лицом в его грудь, когда призналась, что тетя сделала и насколько беспомощной она была, чтобы ее остановить.

- Сорен? - рыжеволосая женщина с веснушками подошла ближе. - Что она сказала?

Лайла только слушала, пока дядя пересказывал все на английском. Он опустил лишь ту часть, когда женщина назвала тетю Элли «шлюхой».

- Мари-Лаура заставила их выбрать, - сказал он, его голос был низким, но твердым. - Сказала Элеонор и Лайле выбрать, кто сможет уйти и доставить мне сообщение. Другая должна будет остаться для... развлечения. Элеонор...

Он замолчал, чтобы прочистить горло, и Лайла снова начала плакать, тихо всхлипывая на его груди.

- Что? - спросил Уес. - Что произошло?

- Элеонор прикрыла рукой рот Лайле, чтобы она не смогла выбрать себя. Лайле было разрешено уйти и доставить сообщение.

Он замолчал, и в комнате никто не произнес ни слова. Признание жертвы ее тети обезмолвило всех.

- Черт, Нора... - первым заговорил Уес.

Лайла поморщилась от его слов, ощутила собственный провал, ощутила стыд от того, как ей повезло выбраться на свободу.

- Она передала записку для тебя. - Лайла потянулась в карман джинсов и вытащила бумажку. - Велела сказать тебе, что она дала свою смерть в подарок и теперь забирает его. Сказала, что и у Бога для тебя есть сообщение.

Кингсли шумно выдохнул с явным и очень французским отвращением.

- И что Бог должен сказать нам? - спросил он.

- Сказала, что Бог говорит больше не грешить. Время для искупления.

Никто не произнес ни слова, пока Лайла протягивала дяде записку. С каменным выражением лица он прочитал ее и протянул записку Кингсли. Кингсли взял ее и открыл.

- Что там? - спросил Уес. Лайла обрадовалась тому, что он спросил. Она не успела ее прочесть. - Она требует выкупа? Я заплачу любую сумму, которую они просят.

- Не выкупа. - Кингсли скомкал записку. - И неважно, что здесь говорится, потому что мы не позволим ей играть с нами.

- Нет, важно. - Уесли встал и подошел к Кингсли. - Я буду играть в любые игры, если должен, и, если это спасет Нору.

- Она не с тобой хочет играть, Уесли, - сказал Сорен, и Лайла посмотрела на него. - Кингсли и я, вот на кого она злится, вот кому она пытается причинить боль.

- И что вы собираетесь делать? - Уесли повернулся к ее дяде, в его глазах бушевала ярость. Она никогда не видела, чтобы кто-то так смотрел на ее дядю.

- Все, что должен. - Односложно ответил дядя без намека на страх. По какой-то причине его бесстрашие и тихая уверенность в голосе пугали ее больше, чем ее собственное похищение.

- И что тогда? - спросил Уес.

- Я вытащу ее, - ответил Кингсли.

- Ты вытащишь ее? - Уес повернулся к Кингсли. - Ты и какая армия?

- Мне не нужна армия.

- Что? Ты типа французского Джеймса Бонда?

- Конечно, нет. Джеймс Бонд ванилька.

- Сейчас мне намного лучше, - ответил Уес и провел пальцами по волосам. - Извращенец Джеймс Бонд собирается спасти Нору. Спасибо, но думаю нам пора привлечь полицию.

- Если хочешь ее смерти, можешь звонить в полицию. Сделай одолжение, позвони им. Они любят включать сирены, чтобы весь мир знал, что они едут. Ты хоть представляешь, насколько легко убить кого-то как... - Кингсли поднял руку и громко щелкнул пальцами над ухом Уесли, так громко, что Уесли вздрогнул. - Вот так. Скорость звука 342 метра в секунду. Скорость пули в четыре рада быстрее. Она будет мертвой прежде, чем они успеют постучать в дверь. Обещаю, Мари-Лаура осторожна. Каждую минуту каждого часа рядом с Норой находится кто-то с пистолетом на расстоянии выстрела. Одно неверное движение приравнивается одной пуле.

- Мы должны что-то сделать. Мы даже не знаем, где она, - сказал Уес.

- Я знаю, - Лайла села и вытерла лицо. - Я знаю, где она.

- Где? - Уес посмотрел на нее, и она увидела в его глазах надежду.

Лайла потянулась к шее и расстегнула подвеску на шее. Она раскрыла медальон и передала его дяде.

- В этой комнате.

- Какой?

Рыжеволосая женщина наклонилась над плечом дяди и уставилась на фотографию. Лайле не нужно было смотреть. Она носила серебряный фамильный медальон большую часть жизни, знала фотографии в нем лучше, чем свое лицо. На одной стороне была фотография ее бабушки, на руках которой была ее новорожденная мама. На другой - ее бабушка с новорожденным дядей Сореном. Ее бабушка хранила коробку с фотографиями, которые она время от времени просматривала. Казалось, они все были сделаны в одной комнате - библиотеке с камином. Золотые стены, зеленые занавески. Однажды она спросила бабушку о комнате, и бабушка предпочла не говорить о времени, когда она жила в Америке. Все, что было важно, с грустной улыбкой сказала бабушка, что она родила своего сына, пока была в этой стране. Его появление на свет окупило ее все страдания.

- Ты уверена? - спросил ее дядя.

Она кивнула.

- Я видела фотографию в коробке Mormor [5]. Она сидела у камина и держала вас на руках. Она не улыбалась. Именно в этой комнате в моем медальоне, и сейчас в ней тетя Элли. Я точно знаю.

- Сорен? - голос Уеса заставил дядю оторваться от медальона.

- Элеонор в доме моей сводной сестры. Она у Элизабет.

- В доме твоей сестры? - спросил Уес. - Она тоже в это вовлечена?

Сорен покачал головой.

- Нет, я сказал Элизабет уехать из страны и попутешествовать, быть в движении. Боялся, что произойдет нечто подобное. Она с сыновьями уехала на прошлой неделе. Она не дома. Она не участвует в этом.

- Мы уверены, что она в доме твоей сестры? - спросил Кинсли.

- Да. - Сорен посмотрел на Кингсли, который кивнул, будто Сорен послал ему телепатическое сообщение.

- Тогда поехали, - сказал Кингсли. - Сейчас же позвоню ему.

- Кому? - спросил Уесли. - Поедем куда?

- У нас есть друг, который живет рядом с его сестрой, - объяснил Кингсли и вытащил телефон из кармана брюк. - Всего в десяти милях. Если я буду ближе, мне удастся лучше все спланировать. Возможно, придется уходить и возвращаться несколько раз. Мне нужна база. Его дом идеально подходит.

- Ваш друг? Мы можем ему доверять? - Уес агрессивно уставился на Кингсли и на дядю Лайлы. Впервые она задумалась о том, кем он был, кем он был для ее тети, из-за чего он так глубоко увяз в этом ночном кошмаре.

- Мы можем ему доверять. Он должен мне. И ему тоже. - Кингсли кивнул на Сорена, пока листал номера на телефоне. - И больше всего он должен нашей пропавшей Госпоже.

Лайла ощутила волнение в воздухе. Нет, не волнение. Скорее предвкушение и даже в некоторой степени облегчение. Теперь они хоть что-то знали, что-то больше. И даже более, они знали, что женщина, с которой была ее тетя не знала то, что знали они. Они знали, где ее найти.

- Он ничего тебе не должен, - с явным раздражением ответил ее дядя.

- Он вышвырнул меня из собственной спальни. Он должен мне.

- Кто он? На кону жизнь Норы. Если вы мне не скажете, я позвоню в полицию...

- Он на нашей стороне, клянусь, - ответил Кингсли. - Поверь, он тебе понравится. Он милый и скучный. Женатый, семьянин. Он даже... благородный. - Кингсли произнес последнее слово так, будто оно оставило плохое послевкусие.

- Милый и благородный семьянин? - повторил Уес, он был удивлен тому, что Кинсгли мог быть связан с кем-то подобным. - Тогда почему вы дружите с ним?

- Потому что он тот еще извращенец, и я когда-то трахал его первую жену.

- Кингсли, пожалуйста, - нахмурившись, сказал Сорен.

- Вот почему детям воспрещен вход в мой дом. - Кингсли подмигнул Лайле. - Ты превращаешь всех в ванильных.

- Мне уже восемнадцать, - возразила Лайла.

- Я говорил о нем. - Кингсли телефоном указал на Уеса. Лайла улыбнулась ему, и Уес закатил глаза.

Кингсли поднес телефон к уху. Кто-то на другом конце линии ответил, и Кингсли улыбнулся своей самой дьявольской улыбкой.

- Просыпайся, Дэниел. Звоню по поводу услуги, которую ты нам задолжал.

Часть вторая

Взятие пешки на проходе

Глава 11

Королева

Нора мерила шагами комнату с зелеными занавесками, по ощущениям, почти час. Они не надели на нее наручники, не вставили кляп и не связали ее, они просто оставили ее свободной. Сначала она пыталась открыть окно, но оно было заперто и перекрыто решеткой. Ей бы понадобился автоген, чтобы выбраться через него. Дверь тоже казалась слишком опасной. Снаружи мог стоять кто-то с пистолетом, чтобы выстрелить на поражение. Тем не менее, если никто не придет за ней в ближайший час или два, она попытается. Лучше умереть на своих ногах, чем забиться в угол в слезах.

Она продолжила двигаться по комнате, стараясь не поддаваться панике. Где она была? Нора чувствовала, будто должна знать. Мебель была элегантной, но старомодной. Она догадалась, что дом обставляли в шестидесятых, и с тех пор никто не потрудился обновить декор. Это придавало комнате жуткое ощущение, словно она попала в другое время. Или время остановилось в этой комнате. Вышагивая, она вдыхала старый спертый воздух, который, вероятно, находился здесь столько же, сколько и мебель.

Какого черта происходило? Она думала, что знала все о браке Сорена с Мари-Лаурой. Тридцать лет назад Сорен привез Мари-Лауру из Парижа, чтобы навестить Кингсли, а вместо этого «Je t’aime», которое, она знала, хотел услышать Кингсли. Сорен сказал ей, что никогда не рассматривал возможность свадьбы на Мари-Лауре, пока не увидел, как был счастлив Кингсли в ее присутствии, и, как только он подумал о браке, то понял, что это будет идеальное решение. Но Мари-Лаура проигнорировала предупреждения Сорена, что он никогда не ответит ей взаимностью, и она разбилась из-за него. Разбилась из-за него... с этого все началось. Нора думала, что все закончилось. Мари-Лаура застала Кингсли и Сорена в интимный момент... От шока и горя Мари-Лаура побежала через зимний лес. Она поскользнулась на льду, возможно, или же она не просто поскользнулась, и нырнула на сто футов навстречу смерти, ее тело разбилось о скалу. Теперь она знала, что это была ложь. Мари-Лаура знала задолго до того, как обнаружила Сорена и Кингсли, что те были любовниками. Она думала, что делает им услугу? Она бы умерла и оставила Сорена вдовцом, и они с Кингсли упали бы друг другу в объятия и жили бы долго и счастливо?

Я подарила им свою смерть... и теперь я забираю свой подарок.

Нора перестала ходить по своей клетке и снова посмотрела в окно, вглядываясь между решетками. Звезды начали танцевать на ночном небе. Который сейчас час? Сколько она здесь? На ней была та же одежда, в которой она была в конюшне с Уесли в Кентукки. На ней до сих пор были ковбойские сапоги из змеиной кожи, которые она надела для прогулки верхом. Все еще была...

Нора посмотрела на левую руку. На безымянном пальце сидел бриллиант, который затмевал звезды за окном.

- Уес... - прошептал она, смотря на кольцо. Боже, бедный Уесли. Должно быть, он сходит с ума от паники. Что же он наделал? Она молилась, чтобы он не обратился в полицию. Привлечение полиции все сделает только хуже. Эта женщина могла быть сумасшедшей, но она была опасно сумасшедшей. Она должна быть умной, чтобы подстроить собственную смерть и жить для себя тридцать лет. Если Мари-Лаура хотела отомстить Сорену, достаточно будет убить Нору. Она знала, что Сорен предпочтет увидеть собственное вырванное сердце, чем позволит чему-нибудь случиться с ней. Если заорут сирены, ее горло быстро перережут, и она исчезнет в том тайном аду, где последние тридцать лет скрывалась Мари-Лаура.

Шаги в коридоре предупредили, что у нее осталось всего несколько секунд наедине с собой. В конце библиотеки располагался камин, а возле него висел ряд антикварных бронзовых каминных принадлежностей, включая кочергу. Взяв ее, Нора ощутила нечто странное. Ее тяжесть удивила ее. Она была тяжелее, чем можно было предположить. Она ощутила в ней историю, но не понимала, почему. Неважно. Она была той же длины, что и стек, и Нора сжала ее так же. Кингсли Эдж был первым мужчиной, который вложил в ее руки стек. Правильно используемый стек едва причинял боль, когда касался тела, но он определенно мог нанести большой вред при неправильном использовании. Первое предупреждение от Кингсли, когда он впервые дал ей ее красный стек – «никогда не бей по лицу, никогда не бей возле глаз. Я встретил парня в Индии, который ослеп, когда богатый мужчина ударил его по глазам стеком. Не доводи меня до суда, chérie».

Дверь начала открываться. Нора подошла к ней.

В комнату вошел мужчина.

Нора нацелилась в глаза.

По его лицу было понятно, что он ожидал нападения, но не такого. Он остановил медный прут в дюйме от головы и другой рукой схватил Нору за запястье, и швырнул ее на пол. Она жестко ударилась, и из легких будто выбило весь воздух.

- Андрей, ты должен был предвидеть это, - над ней послышался высмеивающий тон Мари-Лауры. Нора начала бороться, но сдалась, когда мужчина, Андрей, стоя на коленях, навалился на нее всем весом.

- Я видел, что она делает. Думал, она нацелится в пах, - ответил мужчина.

- ПЧЯ я занимаюсь, только когда мне платят, - прорычала сквозь зубы Нора. Она едва дышала с этим ублюдком Андреем на спине. Другой мужчина, Деймон, вероятно, весил полторы влажных тонны. Этот парень все две сухих тонны.

- ПЧЯ? - повторила Мари-Лаура.

- Пытки члена и яиц.

Раскатистый смех заполнил комнату, и Нора заметила, как Мари-Лаура опускается на пол в море прозрачного черного атласа.

- Ты восхитительна, - Мари-Лаура убрала черную прядь волос с лица Норы. - Это хорошо. Мне сейчас так весело. Мой муж танцует для меня. Я танцевала для него тридцать лет назад. Теперь его очередь.

- Что ты хочешь от Сорена?

- Чуть-чуть поиграть, - Мари-Лаура взяла еще один локон и игриво накрутила его на палец. - Я была с ним такой глупышкой. Я сожгла его кровать. И Деймон убил одну из собак моего брата. Он даже написал сообщение кровью. - Мари-Лаура захихикала как школьница. - Так глупо. Я даже дала ему время до полудня пятницы, чтобы он принял решение насчет нас. Полдень. Я видела слишком много фильмов, верно?

- И недостаточно психологов.

Насмешка, казалось, не произвела впечатления. Мари-Лаура продолжала улыбаться.

- Подними ее, - сказала она, кивая Андрею. Мужчина схватил Нору за плечо и заставил ее встать. - Ты отвратительная. - Мари-Лаура окинула взглядом Нору с головы до ног. - И от тебя воняет.

- Я следую французской моде. Душ принимаю раз в неделю.

- А помочиться на себя тоже по-французски? - Мари-Лаура захлопала ресницами и поморщила нос, как маленькая девочка.

- По твоей вине я отключилась. Я приму душ, если ты мне позволишь. У меня отличная душевая кабина дома. Я даже сама могу туда добраться. И сама закрою за собой дверь.

Желая прощупать почву, Нора шагнула вперед, и Андрей одним быстрым движением толкнул ее к стене. Он отлично справился - толкнул достаточно сильно, чтобы до нее дошло, но она не поранилась. Отличная техника.

- Ты обещала быть моей гостьей, помнишь? - напомнила ей Мари-Лаура. - Маленькая девочка на пути в дом моего брата с посланием моему мужу. А ты остаешься со мной. Я с нетерпением жду этого. Я не часто провожу время с женщинами. Больше предпочитаю компанию мужчин.

- У меня тоже не много подруг. Меньше драмы, больше членов. Понимаю.

- Ты никогда не затыкаешься, да? - Мари-Лаура склонила голову набок и изучала Нору, словно встретила инопланетное существо.

Нора ответила полнейшей тишиной.

Мари-Лаура кивнула.

- Ты забавная, - одобряюще сказала она. - Это très chère. Поэтому тебя любит мой муж? Потому что ты заставляешь его смеяться?

- Я довольно интересная, но не знаю, по этой ли именно причине он любит меня.

- Какие-нибудь теории по этому поводу? - Мари-Лаура пренебрежительно пожала плечами, это было так по-французски, что Нора хотела влепить ей пощечину.

- Ни одной рациональной.

- Вот что я хочу понять. - Мари-Лаура снова просканировала Нору взглядом с головы до ног. - Я хочу знать... почему ты? Давным-давно я думала, peut-être, что он мог любить только такого, как он сам, мужчину, мальчика. Я простила его за нелюбовь ко мне, потому что он ничего не мог сделать. Я даже ушла, чтобы он и мой брат могли быть вместе. Но он может любить женщину, и из всех женщин на земле, элегантных женщин, умных женщин, верных женщин с осанкой и с родословной. - С этими словами Мари-Лаура посмотрела на левую руку Норы. Нора ощутила, будто кольцо на пальце потяжелело. – Так много прекрасных женщин в мире, а он выбрал тебя.

- Знаю. Безумие, верно? Если ты все-таки докопаешься до истины, будь добра, дай мне знать.

- Мы узнаем, я и ты. Пойдем. Ты останешься со мной. Но сначала нам нужно вымыть тебя. Я едва могу смотреть на тебя. Андрей, приведи ее, s’il vous plaît.

Мари-Лаура грациозно, как танцовщица, которой она была, развернулась к двери. Мужчина взял Нору под локоть крепкой хваткой и повел к двери.

- Не возражаешь, если я спрошу, где мы? - Нора осмотрела коридор. Все казалось таким знакомым, и все же...

- Ты не знаешь?

Нора попыталась не закатить глаза.

- Я знаю, что уже была здесь раньше.

- Да? Удивлена, что он привез тебя сюда. Думала, он приезжал сюда как можно реже.

- Сорен привозил меня сюда? - как только она произнесла это, Нора заметила картину на стене коридора. Маленькая девочка, около восьми лет, в белом платье сидела в кресле-качалке с плюшевой лошадью в руках. Художник нарисовал девочке улыбку, но оставил ее глаза пустыми, без надежды и счастья.

Нора уже видела эти глаза.

- Элизабет... - прошептала она, смотря на портрет сломленной девочки. - Мы в доме Элизабет? - Как только Нора собрала фрагменты воедино, начали всплывать воспоминания о ее единственном путешествии сюда. Похороны отца Сорена. Норе было лишь семнадцать. Якобы он привез ее ради Клэр, его сводной сестры, которая была примерно ее возраста. Но даже тогда Нора знала. Что-то произошло в этом доме, что-то плохое, что-то, что Сорен хотел рассказать ей, но ждал подходящего времени. Когда его отец умер и был похоронен под шестью футами земли, тогда и настало подходящее время.

Каминная кочерга... теперь она поняла, почему в ее руке она ощутила ее как воспоминание. Одиннадцатилетний Сорен орудовал ею против своего отца в той комнате, чтобы тот перестал насиловать Элизабет. И Элизабет орудовала ею, чтобы остановить отца, убивающего Сорена.

- Где Элизабет? - потребовала Нора. - И Эндрю?

- Уехали. - Мари-Лаура пренебрежительно махнула рукой. – Очевидно, мой муж сказал ей уехать из дома и взять сыновей с собой. Как жаль. Я бы с радостью познакомилась со своей золовкой.

- Сыновей? - Нора заметила семейную фотографию в конце коридора. Элизабет, которая была того же возраста, что и Мари-Лаура, стояла под деревом рядом с сыном Эндрю и с еще одним мальчиком на руках, правда, тот был гораздо моложе.

- О, oui. Она усыновила еще одного мальчика три года назад. Его зовут Нейтан. Ты не знала?

Она покачала головой. Три года назад... Тогда она делала все возможное, чтобы держаться подальше от жизни Сорена. Она понимала, если на секунду дольше задержится в его мире, то никогда больше не покинет его. Или думала, что больше не уйдет, если вернется. Она думала, Сорен никогда бы не отпустил ее. Но отпустил, и теперь она проведет остаток жизни здесь с его маниакальной мертвой женой. Никогда прежде она так не желала быть прикованной к его постели. В этот раз не ради секса, а ради безопасности.

- Не знала. Он не часто говорил об Элизабет.

- Никогда не думала, что настолько храбрый мужчина будет бояться собственной сестры, - сказала Мари-Лаура с такой издевкой, что Нора на мгновение подумала, что ей может повезти с двойным убийством и побегом.

- Не боится своей сестры. А ран, которые она ему нанесла. Вот в чем разница.

- Ран? Возможно. Кингсли рассказывал мне о Сорене и Элизабет... что они делали, когда были детьми. Он думал, что это убедит меня в том, что я вышла замуж за мужчину, слишком израненного, чтобы любить. День или два я верила в это, хотела верить. Но...

- Но что? - спросила Нора, не уверенная, что хочет услышать ответ. Тем не менее, казалось, будто она должна была задать вопрос, поэтому решила подыграть.

- Раненый, так называл брат моего мужа. Сломленный. Очевидная ложь. Он не был сломлен. Он был сильнее, чем кто-либо другой, кого я когда-либо встречала. Поэтому я думала, что он был слишком силен, чтобы любить меня. Любовь делает человека слабым, делает уязвимым. Возможно, он не любил меня, потому что не позволял быть себе таким слабым. Но он был слабым.

- Сорен не слабый. Не сейчас. Ни когда-либо еще.

- Разве? Позволь мне показать тебе кое-что.

Мари-Лаура продолжила идти по коридору, и Нора последовала за ней, охранник Андрей шел справа от нее, молча, не сводя с нее глаз.

Она вошла в спальню, большую и роскошную. Одна из самых красивых гостевых комнат, как догадалась Нора, потому что в ней не было фотографий или личный вещей, которые могли принадлежать дому или его обитателям. Хотя Мари-Лаура явно ощущала себя здесь как дома. Она села на кремовое шелковое покрывало и потуже затянула халат, словно отдыхающая принцесса. С прикроватной тумбочки она взяла Библию в белом кожаном переплете.

- Один из священников подарил мне ее в качестве свадебного подарка, - ответила Мари-Лаура, скользя по выгравированным словам на обложке. - Отец Генри. Он даже записал внутри дату нашей свадьбы рядом с нашими именами.

Мари-Лаура грустно улыбнулась, глядя на книгу. Она поднесла ее к губам и прижалась ими к обложке, прежде чем снова посмотреть на Нору.

- Я так мечтала о нас. Эта Библия была самым ценным для меня. Я любила ее открывать и смотреть на наши имена или дату свадьбы. Я думала, он не прикасался ко мне, потому что мы едва знали друг друга. Думала, через неделю или две ему будет намного комфортнее со мной. Если я дам ему достаточно времени, тогда он займется со мной любовью.

- Мне жаль, что он не дал тебе того, чего ты хотела, - сказала Нора, выдавив капельку сочувствия. Но не к Мари-Лауре, сумасшедшей похитительнице на кровати. А девушке, которой она когда-то была, девушке, которая любила того, кто никогда не ответил бы ей взаимностью.

- Нет, тебе не жаль. Если бы он смог полюбить меня, мы бы все еще были женаты. И где бы ты была, если бы он не стал твоим священником?

- Мертвой. - Нора ответила быстро, четко и без колебаний. Она сказала это, потому что это было правдой. Если бы Сорен никогда не появился в ее жизни, она бы пошла по стопам отца. Она бы последовала за ним прямо в могилу.

- Мертвой. Значит, любовь спасла тебе жизнь. Но закончила мою.

«Ах, если бы», - подумала Нора, но решила оставить это замечание при себе. Ее щека могла не пережить второй пощечины.

- Я хотела показать тебе доказательство. Ты сказала, что мой муж не слабый. Я не согласна. Это моя Библия. У моего мужа тоже есть своя Библия. Она всегда при нем, и он читает ее постоянно.

Нора подавила безумный, уставший смех. Постоянно. Где бы ни жила Мари-Лаура, она не до конца избавилась от французского акцента.

- Он типа дрочит на нее, - согласилась Нора. - И что?

- А то, что однажды ночью я наблюдала, как он открывает свою Библию. Он перевернул страницу и улыбнулся. Я никогда не видела, чтобы он так улыбался. Я знала, что он не видел, как я наблюдаю за ним. И знала, что он бы не улыбнулся, если бы он видел меня.

- Улыбнулся Библии? Должно быть, читал Песнь Соломона.

- Не совсем.

Мари-Лаура открыла свою Библию и взяла клочок бумаги, слегка пожелтевшей со временем.

- Он вышел на мгновение. К нему пришел Отец Генри. Наедине с его Библией, я говорила себе, что только хочу увидеть, написал ли он наши имена и дату свадьбы в ней. Конечно же, нет. Мое сердце разбилось, но, тем не менее, я перевернула страницы. Возможно, я бы нашла какое-нибудь утешение в этой книге, которую он столько читал. Никакого утешения я не нашла, зато нашла это.

Она протянула записку Норе. Охранник не пошевелился, когда Нора протянула руку и взяла ее. Осторожно она развернула ее и прочитала.

Ты блондинистый Монстр, я бы отдал свою правую руку за еще одну ночь, такую же, как прошлая. Зная тебя, ты бы это сделал.

И внизу записки было написано еще два слова.

Je t’aime.

«Я люблю тебя» на французском.

Кингсли оставил Сорену любовную записку в его Библии, и Сорен хранил ее.

- Их были сотни, - продолжила Мари-Лаура, теперь грустная улыбка сошла с ее лица. - Сотни записок от моего брата моему мужу. Большинство были такими - смесь любви и ненависти. Некоторые только о любви. Некоторые только о ненависти. Одна... - Мари-Лаура прервалась, чтобы рассмеяться. - В одной было просто написано "Плохие новости - я беременный. И он твой". Мой брат и его чувство юмора. - Она покачала головой, словно старшая сестра над глупой шуткой младшего брата.

Нора тоже хотела засмеяться с шутки Кинглси тридцатилетней давности, но над ее сладостью, глупостью и абсолютной интимностью, сочащейся из дурацкой шутки, которую Кингсли захотел написать и вложить в Библию Сорена, чтобы тот нашел ее позже и посмеялся. Кто бы ни нашел эти записки, не придал бы им значения. Кингсли и Сорен - это был не просто секс или похоть, которая снова и снова сводила их. Они были влюблены. Нора знала это. Знала годами. Но Мари-Лаура не знала до того момента.

- Я сохранила эту записку в качестве доказательства, если оно мне понадобится, - сказала Мари-Лаура, теперь ее голос снова был холодным и бесчувственным. - Остальные я оставила там, где нашла их. Мой муж... Я никогда не встречала кого-то настолько умного. И все же, любовь сделала его таким слабым и таким глупым, что он оставил дюжины доказательств своего романа с моим братом в своей Библии. Ах, да, мой муж был слаб. Любовь сделала его слабым. И тогда я поняла, что и меня любовь сделала слабой. Я больше не хочу быть слабой.

- Я знаю, что они бы рассказали тебе со временем. Кингсли не хотел говорить об этой своей стороне. Но он бы рассказал. Даже я знаю, что он рассказал бы.

- Неважно. Они лгали своим бездействием. Они использовали меня.

- Использовали тебя? Сорен говорил тебе, что он не любил тебя. Ты знала это еще до того, как вышла за него. Он думал, что ты хотела денег, думал, что ты нуждаешься в них.

- Я хотела его, любила его. А он не любил меня. Даже мой собственный брат не любил меня. Кингсли любил моего мужа сильнее, чем собственную плоть и кровь. Мой муж любил моего брата сильнее, чем собственную жену. Я не знала, что делать. Записки, которые я прочитала... слова разъедали мой разум. Я постоянно молилась. Днями напролет я гуляла в одиночестве в лесу, пытаясь очистить сознание, пытаясь найти ответ. Вместо этого я нашла эрмитаж... их эрмитаж. И получила то чудо, о котором молилась.

- Какое чудо?

- Девушка, беглянка, скрывающаяся в эрмитаже. Длинные темные волосы, почти моего роста. Это должно было произойти. Судьба. Она была идеальной.

- Идеальной для чего?

- Передо мной предстало столько вариантов, столько мыслей. Я могла рассказать Кристиану о происходящем. Он любил меня, поклонялся мне, хотя мой душевнобольной муж ни разу не прикасался ко мне. Если бы я попросила, он бы убил ради меня мужа... убил брата. Но тогда я подумала о записках и о том, как сильно, должно быть, они любили друг друга. И я любила Кингсли, хотя и считала, что он украл привязанность моего мужа ко мне. И тогда я поняла, что должна сделать. Я бы убила себя.

- Но не сделала этого. Ты убила ту несчастную девушку.

- У нее ничего не было. Совсем ничего. Она думала, что найдет новую жизнь в Америке. Я просто спасла ее от сердечного приступа из-за разочарования.

- Убив ее? Да ты сама доброта.

- Она была подарком. С помощью нее было так просто исчезнуть. Никто даже не искал меня. Я нашла дорогу, автостопом добралась до Канады, нашла того, кто позаботится обо мне... так просто умереть.

- Ты не умерла. Ты убила кого-то.

Мари-Лаура лишь пожала плечами и положила белую Библию на тумбочку.

- Кто-то должен умереть за их грехи, за их ложь. Но я начинаю думать...

Ее голос затих, и она постучала по подбородку.

От страха, по коже Норы пробежала дрожь.

- Думать о чем? - прошептала она.

- Что одной смерти будет недостаточно.

Глава 12

Пешка

Лайла наблюдала за тем, как ее дядя и Кингсли тихо говорили друг с другом на французском. Она жаждала узнать, что было в записке, которую она доставила. Как курьер, она думала, что заслужила знать, что было в ней. Тоска на лице ее дяди, его обнаженный страх удерживали ее от расспросов. Если ей нужно будет знать, он все расскажет. Неважно, насколько напуганной она была, она доверяла ему.

- Хей, - из-за плеча донесся мягкий голос Уеса. - Давай умоем тебя. Хорошо?

Она позволила ему взять себя за руку, когда она встала на дрожащие ноги. Он отвел ее в ванную в конце коридора. Пока Уес копался в шкафчиках, она села на тумбочку возле раковины.

- Вау.

- Что «вау»? - спросила она, прижавшись спиной к зеркалу позади себя. Она даже не хотела видеть, насколько плохо она выглядела.

- В этой ванной словно полный больничный комплект первой медицинской помощи. Даже не хочу думать, для чего.

Лайла улыбнулась.

– Я, наверное, догадываюсь.

Уес мыл руки в раковине добрых две минуты. Он вычистил свои ногти, использовал тонны мыла и горячей воды и высушил их новым чистым полотенцем.

- Ты моешь руки, как хирург, - сказала она.

Он широко улыбнулся, его улыбка была такой яркой, словно луч света, пробившийся сквозь тучи. Но облако мгновенно вернулось, и солнце и улыбка снова исчезли.

- Я работаю в больнице. Санитаром на полставки. Хотя, я хочу когда-нибудь стать врачом. Уес отбросил полотенце в сторону.

- Я работаю в ветеринарной клинике. Мне было бы страшно работать с людьми. Они говорят.

- В этом моя проблема в работе с животными. Они не могут сказать, где болит. - Он встал перед ней так, чтобы ее колени почти касались его бедер. - Ты можешь сказать, где болит?

- Думаю, я в порядке. У меня везде саднит.

- Ты, должно быть, дралась. Сейчас я прикоснусь к твоему лицу.

Он аккуратно взял ее за подбородок и повернул лицо к свету.

- Я пыталась. Он был слишком сильным.

- Не расстраивайся. Они и до меня добрались. - Он указал на пластырь на виске. - Кто бы это ни был, он проделал хорошую работу, вырубив меня и не причинив при этом боли. Думаю, эти люди профессионалы. И это меня еще больше пугает.

- Они тебя тоже похитили?

Он покачал головой, и она ощутила его сожаление

- Хотел бы я, чтобы это было так. Мы были в моем доме в Кентукки. Меня ударили или что-то в этом роде, и, когда я очнулся несколькими секундами позже, Норы уже не было.

- Она была с тобой?

Он кивнул и поднял влажный ватный шарик и начал водить им по ее щеке. Периферическим зрением она заметила, что шарик начал розоветь от крови.

- Ага. Мы... друзья. Она гостила у меня. Мы отправились на прогулку верхом и вернулись в конюшню. Мы о чем-то говорили, и затем... все потемнело. Когда я очнулся, ее уже не было.

- Это ужасно. Ты в порядке?

- Думаю, как и любой другой был бы.

- Не похоже. - Так и было. Он мог быть самым великолепным парнем, которого она когда-либо видела, но также он был самым великолепным парнем, который мог отключиться в любую минуту. - Ты плохо выглядишь.

- Твой английский очень хорош. Слишком хорош.

Она усмехнулась, и он выбросил ватный шарик и взял чистый.

- Прости. Все в Дании учат английский. Всю свою жизнь мой дядя заставлял меня говорить с ним на английском, чтобы я развивала его. Я не имела в виду, что ты выглядишь некрасиво. Ты выглядишь нездоровым.

- Не извиняйся, - ответил он, протирая ее щеку мазью с антибиотиком. - Я не ел и не спал с тех пор, как все произошло. По крайней мере, они оставили меня в живых. И тебя. Ты точно в порядке?

- Все хорошо. А ты?

- Нет. То есть да. То есть я буду в порядке, когда Нора будет в безопасности.

- Я тоже. Я не могу... Если что-то случится с ней... - слезы снова начали катиться по ее щекам. Уес протянул ей салфетку и продолжал работать над ее щекой.

- Нора самая сильная из живущих женщин. Твержу я себе, - сказал Уес и прижал кусочек бинта к ее щеке.

- Да. Я верю в нее. Я знаю, что он сделает все, что угодно, чтобы вернуть ее.

- Как и я.

Он приклеил пластырь и разгладил его.

- Проверю его через несколько часов.

- Спасибо. - Она подняла руку и прикоснулась к его лицу. Ей уже стало легче.

- Тебе больно еще где-нибудь? Я могу позвать Грейс. Она очень милая. Если ты думаешь, то есть, что болит где-то еще... - его слова были простыми и ясными, но она не могла не заметить волнение в его глазах, его ищущий взгляд.

- Меня не насиловали.

Он уставился на нее, словно пытался понять, лгала она ему или нет. Неудивительно, почему он был так осторожен с ней, даже не прикоснулся без предупреждения.

- Я много работаю на скорой. Я видел женщин с растянутыми запястьями, сломанными носами и шрамами - они говорили то же самое. Если это произошло, нам нужно проверить тебя. Ты не захочешь ждать. В произошедшем нет твоей вины. Но ты должна кому-то рассказать.

- Я была в сознании все время.

- Уверена? Иногда на это нужна лишь минута.

- Уверена. - Она так на него посмотрела, чтобы он поверил ей.

- Хорошо, я верю тебе.

- Обещаю, если бы это произошло, я бы тебе рассказала.

- Хорошо.

Уес обнял ее одной рукой и помог слезть с тумбочки. Она воспользовалась их близостью и понюхала его волосы. Он пах как лето, как теплое, чистое полотенце, высохшее на солнце. Она хотела растянуться в его тепле, словно кот на солнце.

Он наклонился над раковиной и начал смывать кровь со своих рук. Лайла подумала, что его стоит оставить наедине в ванной, но прежде чем она ушла, он перестал мыть руки и уперся ладонями на тумбочку и закрыл глаза.

- Что-то не так? - она посмотрела на его лицо, боль исказила его рот.

- Мне нужно поесть. - Она заметила пот на его лице. Его руки тряслись. Он должен быть голоден после целого дня без крошки во рту. Но тут было что-то еще.

- Ты... - она попыталась вспомнить английский эквивалент. - Диабетиск? - спросила она, узнавая симптомы снижения сахара в крови.

- Да. Откуда ты...

- Даже у собак он есть. Садись. - Она обернула руку вокруг его талии и помогла опуститься на пол. Лучше посадить его на пол, прежде чем он окажется там в обмороке. – Моя очередь быть доктором.

Глава 13

Королева

Норе позволили принять душ. Она была настолько потрясена этому разрешению, что даже сказала Мари-Лауре «спасибо». Спасибо женщине, которая похитила ее? Спасибо? Гребаный стокгольмский синдром. Нора включила воду. Никаких больше «спасибо», разве что «Спасибо за то, что умираешь, сука, и в этот раз оставайся мертвой». Один из охранников провел ее в роскошную ванную, примыкающую к спальне, где они говорили, и приказал ей вымыться. Она забралась под душ полностью одетая. Ни за что на свете она не разденется перед мальчиками Мари-Лауры, которых она про себя назвала Толстяком и Малышом [6]. Толстяком был Андрей, с легкостью мог весить больше двухсот пятидесяти фунтов крепких мышц. Одни мышцы, никакого мозга. Малыш - Деймон, с холодными интеллигентными глазами, в дорогих туфлях, должно быть, был мозгом операции. Все в нем кричало «наемник». Казалось, ни один из них не был заинтересован в ней. Мари-Лаура была не из тех женщин, которая позволяла мужчинам в ее жизни, неважно, наемники это были или нет, проявлять интерес к любой женщине рядом с собой, но это не повод искушать судьбу. К тому же, Мари-Лаура не шутила. Она правда пахла мочой и лошадиным дерьмом.

Горячая вода обжигала, и Нора позволила теплу проникнуть в ее кожу. Она расслаблялась в нем. Прорывалось слишком много мыслей об Уесли. Несколько ночей назад они вместе были в его душе полностью одетые и разговаривали. Сейчас она отдала бы все, только чтобы вернуться туда... В ту ночь она была несчастной, опустошенной от того, что избила новорожденного жеребенка, уповая на то, чтобы его мать вышла из ступора, угрожающего ее убить. Сейчас же та ничтожность казалась раем в сравнении с нынешней. Попасть в дом с сумасшедшей и ее двумя вооруженными охранниками. И ради чего? Месть Сорену? Кингсли? Ей? Какую развязку всему этому задумала Мари-Лаура? Эта женщина ни за что на свете не выберется из нее живой. Если Нора умрет, не будет никакой причины, которая остановит Кингсли от того, чтобы всех их взорвать. Если на кону будет стоять счастье Сорена, нет ничего, что бы Кингсли не сделал.

Нора обернула вокруг себя банное полотенце, и Деймон провел ее в спальню, вытащив веревки и наручники. Мари-Лаура в своем шикарном вечернем пеньюаре выглядела полностью расслабленной на кровати.

- Я не играю с незнакомцами на первом свидании, - сказала Нора, с опаской разглядывая веревку.

- Мы уже встречались. Можно назвать это вторым свиданием. - Деймон схватил ее за руку и толкнул. - На кровать. Спиной к столбикам, - приказал он, и Нора неохотно подчинилась. Она бы попыталась сопротивляться или убежать, но Андрей, толстяк, стоял у двери с пистолетом в руках, вертя его, словно тот был игрушкой.

- Все хорошо. Уже поздно. Давайте готовиться ко сну? - Мари-Лаура говорила так, будто они были двумя девочками на пижамной вечеринке, а не психопат-убийца и одна запуганная и насквозь промокшей узница. В это время Деймон щелкнул наручниками на ее запястье и начал обвязывать веревку вокруг ее лодыжек.

- Ты привяжешь меня к кровати? - спросила Нора.

- Ты моя гостья. Если будешь гулять по дому среди ночи, можешь пораниться. Мы же не хотим этого, верно?

Нора услышала затаившуюся угрозу в ее фальшивом волнении. Если она будут шататься ночью, кто-то вышибет ей мозги.

- Ладно. Как скажешь. Не первую ночь провожу привязанной к постели. - Она почувствовала, как Деймон позади нее мастерски пропустил веревку через наручники и крепкий каркас кровати. От прохладного воздуха в комнате все ее тело покрылось гусиной кожей. Холодная, мокрая и напуганная, сидя спиной к изножью кровати, она сомневалась, что вообще заснет. Хорошо. Она должна оставаться в сознании, в боевой готовности, и думать. Должен быть выход. В какой-то момент они отпустят одного охранника. Она могла бы попробовать сбежать.

- Мило, - сказала Нора Деймону. - Отлично обращаешься с веревками. Ты Доминант?

- Охотник за головами, - ответил он просто и без объяснения. Нора не была среди мафии с тех пор, как умер ее отец, но она не забыла их язык. Охотник за головами - наемный убийца.

- Охотник за головами? Тебе было бы о чем поговорить с Кингсли. - Нора снова посмотрела на Мари-Лауру. - Ты же знаешь, что твой брат бывший киллер, верно? Уверена, что тебе хочется связываться с ним?

- Я помогала менять ему подгузники. Уж прости, раз не могу рассматривать его в качестве серьезной угрозы.

- Помогала менять подгузники? Вау... ты такая старая?

- Деймон, - сказала Мари-Лаура.

Деймон вышел вперед, схватил Нору за влажные волосы и потянул. Он прижал холодное острое лезвие к ее шее.

- Ты здесь, чтобы развлекать меня, - сказала Мари-Лаура, сидя у изголовья. – А не оскорблять. Предлагаю тебе стать чуть более интересной, если хочешь прожить еще пару часов.

- Интересной? - повторила Нора. - Что ты хочешь? Песню или танец? Может стенд-ап? Сказку на ночь?

Мари-Лаура ничего не ответила, она просто изучала лицо Норы. Возможно, прошло всего несколько секунд, но с ножом у горла и всей жизнью, проносящейся перед глазами Норы, казалось, будто прошли часы. Деймон позволил лезвию на миллиметр впиться в ее кожу, и в этот момент Нора пожалела о каждом разе, когда говорила Сорену, что ненавидит его. К счастью, он знал, что она не серьезно, что она говорит это только потому, что она не знает, как еще сказать, как ее раздражает быть настолько любимой тем, кто во всем был прав все чертово время.

- Деймон. - Мари-Лаура мягко произнесла его имя, и нож сразу же исчез. Нора осторожно вдохнула, словно лезвие все еще находилось у ее шеи.

- Прости, - сказала Нора. - Я тоже чувствительна насчет своего возраста. Даже не помогает, что сплю с парнем помоложе.

- Да, твой парень помоложе - восхитительный.

- Уес? Он жив? - Нора задала вопрос, который боялась даже про себя спросить. Но она должна знать.

- О, oui. Мы едва прикоснулись к нему. Андрей хорошо натренирован. Он знает, как вырубить кого-нибудь, не убивая. Хотя ему это жутко не нравится, не убивать, я имею в виду. Но он четко следует приказам. Видишь ли, твой жених на самом деле очень важен.

- Обещаю, ты привлекла его внимание. - Нора продолжила безмолвную молитву благодарности Богу за то, что Мари-Лаура не убила Уесли. Хоть за что-то можно поблагодарить сегодня. Уес был жив, и она тоже... пока.

- Красивый мальчик, твой молодой человек. Очень красивый. Но нет никого красивее моего мужа.

- Блондины горячие, - согласилась Нора.

- Однажды я подумала, что, если бы мой муж любил меня, я никогда не захотела бы кого-нибудь на всей этой земле. Как я могла, когда у меня был он? И все же, у тебя есть его любовь, но ты убежала с другим.

- Все сложно.

- Понимаю. Продолжай. Я вся внимание.

- Что? Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе о своей личной жизни?

- Расскажи мне о своем женихе. Это кольцо на пальце могло бы целый год кормить страну третьего мира.

- Только очень маленькую.

- Ты не впечатлена кольцом?

- Это камень, - ответила Нора. - Буквально. Бриллианты - это камни. Ты выкапываешь их лопатой из земли. С таким же успехом Уес мог подарить мне мешок гравия.

- Довольно большой и редкий кусочек камня. И, должно быть, он понравился тебе, раз ты его приняла?

Нора стиснула зубы и посмотрела на Мари-Лауру. Все внутри нее кипело от необходимости разговора об ее Уесли с этой женщиной. Она даже не заслужила произносить его имя, не говоря уже об их личной жизни.

- Уес хороший друг.

- Хороший друг? Так ты описываешь своего жениха?

Нет, не так. В ее сердце Уесли был любовью и светом, и большими карими глазами, которые заставляли ее таять. Он обожал ее и желал ее и хотел защищать ее даже от Сорена, который был единственным мужчиной, с кем она чувствовала себя безопаснее, чем с Уесли.

- Да, мы хорошие друзья.

- Очень хороший друг. Вы неделю провели в его постели.

- Ну... не всю неделю. Мы иногда выбирались.

- Ты пытаешь сделать вид, что тебе наплевать на него. Но я не верю. Ты бы не согласилась выйти за кого-то, если бы тебе было все равно.

- Почему нет? Сорену отказала.

Глаза Мари-Лауры вспыхнули.

- Деймон?

Деймон шагнул вперед и схватил Нору за горло. Мари-Лаура поползла вперед по покрывалам и чопорно опустилась на колени перед Норой, которая сидела связанная по рукам и ногам и удерживаемая Деймоном за горло. Она все еще могла дышать, слава Богу, хотя его пальцы обхватывали ее достаточно сильно, чтобы оставить синяки. Все хорошо... она может справиться с этим и не запаниковать. Сколько раз Сорен прижимал ее к стене, обвивая пальцами горло? Больше тысячи. Конечно, с ним рука на ее шее принадлежала мужчине, который любил ее, который отрежет себе руку, прежде чем причинит ей вред. И когда он держал ее за горло, это было для того, чтобы возбудить ее, подстегнуть ее голод по нему своей властью и собственническим инстинктом. Деймон делал это, чтобы вселить страх ради подчинения, ради поражения. Она замолчала и застыла. Давая ему понять, что он выиграл. Она знала, что это к лучшему.

- Послушай меня, - начала Мари-Лаура, ее голос был мягким и зловещим. - Я скажу тебе кое-что очень важное, так что будь внимательна. Не могу передать тебе, насколько это занятно заставлять моего мужа и брата танцевать для меня последнюю неделю, пытаясь выяснить, кто же их терроризировал. Я люблю эту игру, и пока я не готова ее завершить. Сейчас мой муж испытывает настоящий ужас, ужас настолько мощный, что я могу ощутить его аромат. Какая бы ни была причина, он любит тебя, шлюху и потаскуху, коей ты являешься. И раз он любит тебя, а ты у меня, я заставлю его танцевать столько, сколько пожелаю. Конечно, это не может продолжаться до бесконечности, верно? Даже мне становится скучно.

- Что ты хочешь? - спросила Нора, когда пальцы Деймона расслабились достаточно, чтобы она могла говорить.

- Я хочу, чтобы кто-то умер, - однозначно ответила Мари-Лаура. - Я видела вас - тебя, моего брата и моего мужа - вы как нити ткани переплетены друг с другом. Я хочу потянуть за одну нить и посмотреть, как вы все разваливаетесь. Если ты умрешь, мой муж будет разрушен. Если умрет муж, пытаясь спасти тебя, будет раздавлен мой брат. Убив одного из вас, я убью всех. Я хочу смотреть на все это. Хочу увидеть это разрушение своими глазами. Я хочу, чтобы мой муж, брат и ты поняли, что, в конце концов, все мы должны заплатить за свои грехи. Вот почему сейчас ты в моих руках и надолго я тебя здесь не задержу. Я собираю их долги. Время кому-то их оплатить.

Мари-Лаура пододвинулась немного ближе. Она взяла отброшенное полотенце и вытерла стекающую воду с лица Норы. Нора съежилась от ласкового жеста.

- Если ты продолжишь так дразнить меня, - продолжила Мари-Лаура, - тогда я утрачу терпение и отдам тебя Деймону и Андрею, и я более чем уверена, что ты не переживешь игры с ними. Поэтому я вежливо прошу тебя держать свои комментарии при себе. Я бы не хотела, чтобы эта игра закончилась досрочно. Ты меня поняла?

Мари-Лаура отбросила полотенце на пол и села на пятки.

- Поняла, - ответила Нора. Мари-Лаура кивнула Деймону, и тот отпустил Нору. Он снова отошел назад, и Нора вдохнула с благодарностью за каждый вдох.

- Хорошо. А теперь давай поговорим о твоем женихе. - Мари-Лаура вернулась к изголовью. Она откинулась на подушки и полы полупрозрачного халата обрамляли ее как веер. - И прекрати притворяться, что тебе наплевать на него. Я знаю другое. Я прочитала твой файл. Кингсли описал твоего молодого человека, как твою единственную слабость. Я бы хотела знать, что он имел в виду. Особенно учитывая то, что ты, кажется, сплошь состоишь из слабых мест.

- Я тоже не знаю, что он имел в виду. Как ты и сказала, Уес - одна из множества моих слабостей.

- Молодые мужчины твоя слабость?

- Вроде того. У меня легкое влечение к девственникам. Весь этот нереализованный потенциал заставляет девушку хотеть, ну знаешь, раскрыть его.

- Значит, это всего лишь секс?

- Не всегда. Хотя, по большей части, да, - без угрызений совести ответила Нора.

- Да? У тебя было много невинных мальчиков?

- Несколько.

- Я бы хотела знать цифру.

Нора снова стиснула зубы, но подавила желание ответить что-то, что, несомненно, приведет ее к грани смерти. Глубоко вдохнув, она погрузилась в свое прошлое, когда призраки давно ушедших ночей всплыли в ее памяти.

Брэм... семнадцатилетний парень-сабмиссив, с которым ее познакомил Кингсли.

Алекс... восемнадцать, почти восемнадцать.

Ноа... один из друзей Уеса из Йорка. Она не знала, что они были друзьями, пока к ней не переехал Уесли. Несколько бессонных ночей она гадала, расскажет ли Ноа Уесу о ночи, которую он провел, привязанный к ее изголовью.

И, конечно же, ее ангел, Микаэль. Пятнадцать. Подарок от Сорена, который знал о ее слабости и решил использовать ее, чем просто проигнорировать ее.

- Пять, считая Уесли. Достаточно для общей картины, но недостаточно для фетиша.

- Пять. Впечатляет. Настоящие девственники?

- Все до последнего. Если мы говорим о тематических девственниках, увеличь число в три раза.

- И никаких угрызений совести?

- Нет. Ладно, может немного, но только с Алексом.

- Алексом?

- Он был сыном той суки, которая писала рецензии. Полностью обосрала мою первую книгу. Называла моих прекрасных извращенцев «больными» и «оскорбительными». Поэтому я расквиталась с нею, всю ночь отвратительно совращая ее младшенького.

- И ты чувствуешь вину за это?

- Не за секс. За записку, которую я передала его мамочке на следующий день.

- Ты отправила его матери записку после того, как совратила ее сына? Что в ней было?

- В ней было... - Начала Нора и вдохнула. Она не гордилась этим моментом. - В ней было «Твой сын прошлой ночью оценил меня на пять звезд. И пять пальцев».

- Ты улыбаешься.

- Я пытаюсь изо всех сил сожалеть об том. Клянусь Богом.

- Ты поражаешь меня. Почему девственники? Они не понимают, что делают.

- У меня был такой потрясающий первый опыт, что я люблю им делиться с другими людьми. Лучше, чем пять минут на заднем сидении Бьюика, верно?

- Как альтруистично.

- Я даритель.

- И мой муж не против этого? Не против того, что ты наставляешь ему рога с каждым встречным?

- Ты сказала «наставляешь рога»? Не думала, что люди до сих пор так выражаются.

- Звучит изящнее, чем называть тебя шлюхой или блядью, которая раздвигает ноги перед всеми, кто заплатит ей крохами внимания.

- Послушай, в моем мире «шлюха» - своего рода выражение нежности. Почему я должна каждый раз это объяснять людям? Тебе стоит подобрать другое слово, чтобы по-настоящему задеть меня. Говоря мне, что я слишком много занимаюсь сексом, так же оскорбительно, как и сказать, что я слишком худая.

- Я просто констатирую факты, а не пытаюсь оскорбить тебя.

- Тогда ладно. Вот тебе факты. У ванильных есть некоторые проблемы с восприятием фактов, но ты должна поверить в то, что я знаю, о чем говорю. Сорен любит меня и любит то, кем я являюсь. Он наслаждается моим наслаждением. Он ворчит так же от того, как я наслаждаюсь сексом с кем-то еще, как и ворчит от того, что я ужинаю с другом. Секс подпитывает мою жизнь. Он лучше выберет, чтобы я ела, а не голодала.

- Ты это говоришь, и все же ты жила со своим женихом больше года и... не питалась им.

- В редких случаях я могу контролировать себя. Уесли был девственником не потому, что не удосужился лечь с кем-то в постель. Он был девственником потому, что хотел дождаться кого-то особенного. У него иная философия насчет секса, чем у меня. Я не разделяла ее, но уважала.

Мари-Лаура вздохнула и покачала головой.

- Потрясающе... - снова сказала она.

- Что именно?

- Твоя способность к самооправданию и рационализации.

- Если бы существовал такой вид спорта, я бы получила Олимпийскую медаль.

- Несомненно. Должна признаться, что после этой речи о любви моего мужа к тебе, что я не до конца понимаю, почему ты так привязана к молодому человеку, с которым у тебя так мало общего. Не только привязана к нему, но и согласилась выйти за него.

- Я заметила угрозу смерти, написанную на стене амбара, которой не было до того, как мы отправились на прогулку. Я заметила, как позади двигались тени. Я бы и за Сатану согласилась выйти, если бы это помогло мне и Уесу выбраться из амбара живыми.

- На самом деле, ты не любишь его, не так ли?

- Я этого не говорила.

- Тогда что ты пытаешься сказать?

- Нежелание выйти за кого-то замуж не значит, что ты не любишь его. Брак и любовь разные вещи. Спроси у женатых. Они тебе сами расскажут.

- Значит, ты любишь его?

- Да. Я очень люблю Уесли.

- Ответь, почему.

- Не могу.

Мари-Лаура посмотрела на Деймона.

- Подожди, эй. Я могу, - сказала Нора, прежде чем Деймон схватил ее за горло. - Я могу и скажу. Прости. Мой редактор пинает меня в задницу, когда я начинаю рассказывать, но не продолжаю историю. Я не специалист в повествовании.

- Тогда покажи. Ты предлагала мне сказку на ночь.

- Я пишу эротику, а не сказки.

- Разве это не одно и то же?

- Туше.

Мари-Лаура наклонилась вперед. Оперлась подбородком на руки и ангельски улыбнулась.

- Расскажи мне сказку.

- Тебе придется говорить с моим агентом. Она заведует всеми книжными делами.

- Деймон?

Деймон снова шагнул вперед с ножом наготове.

- В очень давние времена жил король полу-варвар... - начала Нора, и Мари-Лаура взбила подушки и откинулась на изголовье.

- Не эту сказку. Я хочу сказку о тебе. Расскажи мне сказку о твоем молодом человеке. У тебя есть любовь моего мужа, и все же ты ушла от него к мальчику. На то должна быть причина.

- Достаточно причин.

- Я бы хотела узнать их. Расскажи мне. Будь моей Шехерезадой.

Желудок Норы сжался. Она вспомнила историю Шехерезады, невесты султана, которая рассказала ему тысячу и одну историю ради того, чтобы он не казнил ее. Нора сделала глубокий вдох. Деймон наблюдал за ней с ножом в руке. Андрей стоял у двери, держа наготове пистолет. Мари-Лаура наблюдала за ней и улыбалась, как сумасшедшая.

Все, что ей теперь было нужно, это история, объясняющая, почему она любит Уесли. У нее их были сотни. Выбрать одну из них будет самой сложной частью, но ей придется сделать выбор, если она хотела жить и отпраздновать следующий день рождения. И с этой мыслью она поняла, какую именно историю надо рассказать.

- Давным-давно, - снова начала Нора, - Я трахалась со своим другом Гриффином, как вдруг зазвонил телефон...

Глава 14

Ладья

Грейс сидела в одной из гостевых комнат Кингсли, уставившись на телефон. Она должна была позвонить Закари и рассказать о произошедшем. Она понимала, что должна. И все же что-то удерживало ее, что-то большее, чем просто большой счет за разговор с Австралией. Если бы он узнал о происходящем, ушло бы несколько дней на то, чтобы добраться до Штатов. Один полет занял бы целый день, и столько же он бы потратил на дорогу до аэропорта. И все это время он был бы в панике. Она представила, как он сидит в самолете без возможности связаться с ней и узнать о происходящем. Для нее это было похоже на мучение, чистый ад. Он любил Нору, и не без боли она признавала это. Он обращался к ней за советом, чтобы посмеяться, или просто, когда хотел хорошенько поругаться с кем-то, кто не сдастся. Ей никогда не приходилось спрашивать, с кем он говорил по телефону, когда она натыкалась на него с трубкой в руке. Никто другой не забрался ему под кожу так, как это сделала Нора. Это она делала его таким страстным, таким раздражительным.

Возможно, другая жена ревновала бы к их дружбе. Но как она могла ревновать, когда именно она пожинала все плоды? В ту же минуту, как он вешал трубку, он хватал Грейс за запястье или талию и тащил ее в спальню. Иногда они даже не добирались до спальни. Женатые почти двенадцать лет, и он все еще любил наклонять ее над кухонным столом, задирать юбку и погружаться в нее. И всегда после того, как кончал внутри нее, он прижимал ее ближе и шептал, как любит ее. Она знала, что он любил ее. Он бы пересек океан ради нее, и оставил Нору на другом конце света.

Нет, она не могла так поступить с ним, привести его в этот кошмар и заставить страдать от бессилия. «Блаженно неведение», - напоминал он ей. Она расскажет ему, только когда будет должна. А пока...

Грейс вздохнула от облегчения после того, как положила телефон в сумочку. Вопрос звонить Закари или не звонить Закари был, наконец, решен. Еще об одной мелочи не придется волноваться.

Теперь она должна волноваться обо всем остальном. Прежде всего, в ее разуме был Сорен. То, как Кингсли посмотрел на Сорена после прочтения записки, которую доставила Лайла, - она уже видела этот взгляд. Двенадцать лет назад, когда врач вошел в палату в госпитале и сказал Грейс и Закари, что у них нет надежды, их ребенок умер, и им придется смириться с тем фактом, что Грейс может больше не забеременеть снова - такой же взгляд.

Сочувствие от палача.

Записка содержала смертельную угрозу. Она чувствовала это.

Грейс вышла из комнаты в поисках Сорена или кого-нибудь еще, кто составит ей компанию. Она больше не могла находиться среди собственных мыслей. Гуляя по дому, Грейс снова столкнулась с Гриффином, молодым человеком, который впустил ее в дом. Он ходил вдоль большого панорамного окна, приклеившись ухом к телефону. Она осталась на лестнице и вне поля его зрения. Грейс не слышала, о чем он говорил, но могла сказать точно, что, что бы не слышал он по телефону, должно быть, не обрадовало его, потому как, резко завершив звонок, он швырнул телефон через всю комнату. Закрыв лицо руками, он поднял взгляд, только когда к нему подошел юноша с темными волосами, собранными в низкий хвост. Юноша, скорее мальчик, а не мужчина, взял Гриффина за запястья и аккуратно отвел руки от его лица. На мгновение они просто смотрели друг на друга. Грейс не могла их винить. Гриффин был, бесспорно, привлекательным со своим точеным подбородком, темными, торчащими во все стороны волосами и татуировками, выглядывающими из-под рукавов футболки. Но и мальчик обладал такой неземной красотой, которую она прежде не видела. Только подростки могли достичь такого уровня уступчивой привлекательности, словно у ангела. Гриффин схватил юношу за затылок и притянул для такого властного, такого страстного поцелуя, что Грейс едва не ахнула вслух. Они целовались так, словно перед концом света. Возможно, так и было. Возможно, им всем стоит найти того, с кем можно будет так целоваться, чтобы напомнить себе, что они все еще были живыми. Прикованная изображением предапокалиптичной похоти в конце коридора, Грейс даже не услышала шаги позади себя.

- Новая любовь, - раздался голос Сорена позади нее.

- Неудивительно, почему Кингсли работает дома. Мне бы тоже понадобился круглосуточный доступ к постели, если бы меня постоянно окружали такие сцены.

- Кингсли почти постоянно пользуется своим преимуществом круглосуточного доступа к кроватям.

- Я не виню их. - Грейс отвернулась от сцены в конце коридора. - Я никого и вас не осуждаю.

- Даже меня?

Грейс присела на верхнюю ступеньку и оперлась спиной о перила.

- Даже вас, Отец Стернс. - Она улыбнулась, когда он сел рядом с ней. - Мой дедушка был служителем в Пресвитерианской церкви. У него была жена, дети. Брат Закари, Аарон, раввин, и у него тоже есть жена и дети. Я никогда не понимала, почему католическая церковь так настаивала на целибате священников.

- Целибат не всегда был обязательным для священников. Представители церкви Нового Завета были женаты. Этого не было до одиннадцатого века, после Первого Собрания лютеран целибат стал обязательным. Второе Собрание лютеран запретило сражения на рыцарских турнирах.

- На рыцарских турнирах?

- Да. Они, по-видимому, проводились в равных теологических рангах.

- Вы ведь не сражаетесь?

- Только с Элеанор.

- Я помню курс Истории Европы. Не думаю, что многие Папы были сторонниками обета безбрачия. Скорее, несправедливо применяли его среди священников.

- Меня не заставляли. Не в обязательном порядке. Большинство африканских священников женились, и епископы закрыли на это глаза. Православным священникам разрешено жениться. Наказываются только за те нарушения, которые стали достоянием общественности.

- Так какова цель обета? Психологическое насилие?

- Теорий множество. Когда церковь разбогатела, она была заинтересована в сохранении богатства. У женатых священников подразумеваются сыновья. Сыновья наследуют деньги и земли. Церковь хотела сохранить эти деньги и земли как свои собственные. Так и родился обет безбрачия. Теперь, конечно, большинство епископов знают священников, у которых есть любовницы и любовники. Но если им не было бы запрещено жениться, их дети были бы незаконнорожденными и не могли бы стать наследниками.

- Это причина?

- Одна из многих. Я бы сказал, это реальная причина, вот почему те, кто знает историю церкви, принимают обет, словно это суждено самим Богом. Официальная позиция церкви такова - священники должны хранить целибат, потому что Иисус хранил целибат. Это так же объясняет, почему женщины не могут быть священниками.

- Иисус был евреем и обрезанным. Церковь требует, чтобы все священники были еврейского происхождения и обрезаны? Если это так, тогда мой муж мог бы стать лучшим священником, чем вы. Клянусь, он бы не стал. Нелепо проводить такую четкую грань.

- Не соглашусь с вами. Иезуиты всегда были более либеральны в этих вопросах. Замужняя католическая женщина на контрацептивах считается блудницей, даже если она верна своему мужу. Мы склонны упускать из виду подобные абсурдные ситуации.

- И закрывать глаза на случайных любовников?

Сорен начал улыбаться от ее вопроса, но затем сосредоточился.

- Я знаю нескольких иезуитов, у которых были любовники. По большей части другие мужчины.

- Они знают о вас с Норой?

- Единственный, кто знает, иезуитский священник, который слышал мою исповедь.

- И что он говорит?

Сорен улыбнулся, и что-то в этой улыбке заставило ее подогнуть пальчики на ногах.

- Говорит, отправить ее к нему, когда я закончу с ней.

Грейс посмотрела на него и взорвалась от смеха.

- Я не шучу, честно.

- Я верю вам.

- Моему духовнику около семидесяти. Я предупреждал его, что ночь с Элеанор может стать концом для него. Он ответил, что будет доволен уйти под музыку и встретиться со Святым Петром с улыбкой на лице.

- Он мне уже нравится.

- Тридцать лет назад, перед тем, как отправиться в Рим, я спросил его, позволит ли Бог быть священником кому-то вроде меня.

- Вы рассказали ему, кем вы были?

- Да. Та беседа, должно быть, была одной из самый неловких в моей жизни. Но он слушал, задал несколько вопросов, спросил, могу ли я удовлетворить свои потребности без полового акта, и я могу. Я никогда не собирался нарушать обет безбрачия или целомудрия.

- Так почему нарушили?

- Могу просто сказать - юная Элеанор Шрайбер предложила жесткую сделку. Пятнадцать лет, а она уже пыталась затащить меня в постель. Я должен был взять ее сразу, а не заставлять ее ждать меня несколько лет. Все это время мы могли быть вместе... а теперь время на исходе.

Его слова, такие простые, такие печальные, ударили в нее словно кулаком в живот.

- Мы не можем так думать. - Грейс покачала головой. - Вы не можете так думать. Мы знаем, где она, верно?

- Да, знаем. - Он достал медальон Лайлы из кармана и открыл его. Грейс наклонилась вперед и посмотрела на фотографию.

- Ваша мать была красивой. - Никто не сомневался, что молодая мама на фотографии родила мальчика, сидящего рядом с ней. У них были одинаковые умные глаза, одинаковые черты, тот же цвет волос и глаз, та же нордическая красота. Он даже унаследовал губы своей матери... скульптурные и манящие губы.

- Да. Лайла очень похожа на нее. Боже, не могу поверить, что Мари-Лаура опустилась так низко, чтобы использовать мою племянницу в роли пешки.

- Как она сюда попала?

- Мари-Лаура каким-то образом влезла в электронную почту Элеанор. Лайла и Элеанор часто переписывались. Лайла думала, что Элеанор пригласила ее, чтобы удивить меня. Отвратительный сюрприз.

- Бедняжка. С ней все в порядке?

- Будет. Я сказал ей позвонить маме и сказать, что она навещает меня. Лайла отказывается возвращаться до тех пор, пока мы не найдем Нору, а мне не хватает сил заставить ее. Лайла... она четыре года подряд каждый день после школы работала в ветеринарной клинике. Моя сестра, Фрейя, очень богата. - Он слегка улыбнулся и шумно сглотнул. Грейс хотела прикоснуться к нему, чтобы успокоить, но убрала руку в последний момент. - Поэтому Лайле не нужно было работать. Однажды, гуляя, Лайла нашла собаку на обочине. Ее сбила машина. Эта тринадцатилетняя девочка подобрала ее и принесла в офис клиники. Так она и нашла подработку. Потому что, когда ветеринар спросил, почему она так далеко несла эту дворняжку, Лайла ответила, что даже собака не заслуживает смерти в одиночестве.

- Боже, какое прекрасное у нее сердце. – Несомненно, в этот момент Лайла была растеряна, переживала, что ее тетя могла умереть в одиночестве.

- Так и есть. Она унаследовала от моей матери гораздо больше, чем просто внешность. Мама пережила достаточно травм и трагедий и продолжала счастливо жить.

- Она все еще жива? - спросила Грейс, прежде чем задумалась о том, что может ответить Сорен.

- Нет. Она умерла несколько лет назад.

- Вы очень сильно ее любили. Я это вижу. - Его взгляд смягчился, когда он говорил о ней. Ей понравилось это.

- Да. Она... - он замолчал и закрыл медальон. - Это долгая ужасная история. Не буду вас утомлять ею.

Грейс чуть не засмеялась.

- Вы не сможете утомить меня, даже если прочитаете телефонный справочник. Поговорите со мной. Я предпочла бы слушать ваши слова, чем свои мысли в голове.

Он сочувственно кивнул. Должно быть, он испытывал то же самое. Лучше поговорить о чем-нибудь… кроме происходящего.

- Мама приехала в Америку по музыкальной стипендии и устроилась на работу к моему отцу и его жене в качестве гувернантки для моей сводной сестры Элизабет.

- И он влюбился в нее?

- Нет. Изнасиловал ее.

Грейс прикрыла рот рукой.

- Мой отец был жестоким человеком. К тому же, обнищавшим английским бароном.

- Вы серьезно?

- Более чем. Его отец промотал семейное состояние. Он приехал в Америку и использовал свой титул, чтобы жениться на богатой девушке. Он пытался вернуть славу, по его мнению, он должен был быть таким. Он заставлял всех называть его Господин Стернс.

- Я живу в Англии, где все еще есть сословие пэров, и даже не могу представить, как можно расти в таком окружении.

- Он был злым человеком, мой отец. Обаятельным, любил манипулировать. Он внушал уважение, где бы ни появлялся. Никто не мог перечить ему. Никто бы не посмел. Они понятия не имели, каким человеком он был.

- Но вы знали.

- Я знал. - Он сжал медальон в пальцах. - Я знал, что мама боялась его. Я тоже научился бояться его. Большинство матерей, укладывая детей спать, рассказывают им сказки. Моя мама повторяла вслух мне свое полное имя и адрес в Копенгагене каждую ночь. Такая была моя сказка перед сном. Ее имя, ее адрес, имя ее отца, имена родственников. Гизела Магнуссен, дочь Сорена Нильса Магнуссена, 23 Хальфдансгейд 2300 Копенгаген...

Сорен закрыл глаза, повторяя сказку его матери. Грейс перестала дышать, когда его голос перешел на шепот. Она представила девушку восемнадцати лет со светлыми волосами, серыми глазами, сидящую на краю маленькой кровати мальчика. Она представила, как юная, напуганная мать натягивает до подбородка одеяло и шепчет ему на языке, которого в доме больше никто не знал. Она говорила маленькому сыну, почему заставляла его выучить адреса и имена на память? Или делала это в качестве детской игры?

- Каждую ночь она рассказывала мне одну и ту же историю. Каждую ночь я должен был повторить ее. Она знала, что был всего лишь вопрос времени, прежде чем он отправит меня в школу и устанет от нее.

- Она боялась, что вы вдвоем исчезнете?

- Она думала, что он убьет ее.

Сорен на мгновение посмотрел в глаза Грейс и снова отвел взгляд.

- На самом деле, он просто отпустил ее и переключился на новую жертву.

- Боже мой, что пережила ваша мать...

- Об этом невыносимо думать. Она любила нас, мою сводную сестру Элизабет и меня. Вот почему она осталась и не уехала, не сбежала. Любовь сделала ее узником в этом доме. Любовь ко мне.

- Вас разлучили?

- Когда мне было пять. Он отправил меня в школу-интернат в Англии. Маму бесцеремонно уволили и отправили в Данию. Она вышла замуж и родила мою сводную сестру Фрейю. Я не виделся с ней и не встречался с сестрой до своего восемнадцатилетия.

- Что вы испытали, когда снова увиделись с нею?

Он молчал и, казалось, обдумывал ее вопрос.

- Ответить на ваш вопрос могу, только сказав, что я надеюсь, что рай хотя бы на половину полон той радостью, как и наши сердца в тот день. Даже сейчас, когда ее больше нет, я все еще ощущаю эхо той радости, все еще ощущаю отголоски.

Горло Грейс сжалось.

- Даже не могу представить. - Грейс подумала о ребенке, которого однажды носила. О ребенке, которому не суждено было родиться, и, тем не менее, крохотная частичка ее страдала о том, что могло быть. - Что она, должно быть, чувствовала, потеряв вас и затем снова вас обретя...

Он молчал и смотрел на фотографию в медальоне. Грейс хотела прикоснуться к нему - к его руке, его лицу, но воротничок священника на его шее, и стена, о которой он предупреждал ее, удержали ее от прикосновения.

- И теперь еще одна единственная женщина в мире, которую я когда-либо любил, попала в тот же дом, куда попала моя мать, где ее изнасиловали и где она годами жила в страхе. И по той же причине - из-за любви ко мне. Не поверю, что Мари-Лаура проделала все сама. Ей помогают. У нее... я даже не могу думать об этом.

- Тогда не думайте, - сказала Грейс с большей уверенностью, чем сама ощущала ее. - Нора бы не хотела, чтобы мы думали. Она бы хотела, чтобы мы вытащили ее оттуда. Мы знаем где она, да? Каков план?

- Кингсли постарается вытащить ее. Он умолял меня позволить ему попытаться. Я не мог отказать.

- В одиночку?

- Если кто и может ее спасти без кровопролития, так это он.

- Без кровопролития?

- Он тридцать лет жил с виной за гибель своей сестры. Все это время он винил себя, веря в ее самоубийство. Я не могу просить его снова ее убить. Не стану.

- Что, если это не сработает, если он не спасет ее, есть план Б?

Сорен не ответил.

Кингсли поднялся по лестнице и встретил их. - Дэниел сказал приезжать в любое время.

- Кто такой Дэниел? - спросила Грейс.

Кингсли прохладно усмехнулся.

- Он старый... думаю, друг. Его покойная жена и я были любовниками, перед тем как они встретились и поженились. Когда она умерла, Дэниел закрылся в своем доме на несколько лет. Взял его зверушку, чтобы она помогла вытащить его. - Кингсли указал на Сорена.

- Вы говорите о Норе? - Грейс сузила глаза на Кингсли.

- Именно. Он на неделю отпустил ее к Дэниелу.

- Для чего? - Грейс не была уверена, хотела ли она знать ответ.

Широкая улыбка расплылась на лице Кингсли. Сорен не стал встречаться с ней глазами.

- У нашей Норы волшебная киска. Она противоположность Бермудскому Треугольнику. Большинство мужчин заплывают в нее и находят себя.

- Кингсли, достаточно. - Сорен посмотрел на него.

- Ты был первым ее Потерянным мальчиком, - ответил Кингсли, абсолютно не страшась Сорена.

- Дэниел - мой старый друг, - ответил ей Сорен, игнорируя Кингсли. - Его дом очень близко расположен к дому моей сводной сестры Элизабет. Важно только это. Дэниел предупредил Аню о нашем приезде? - Обратился он к Кингсли.

- Он сказал, что Аня и дети в Монреале на несколько дней.

- Хорошо, - ответил Сорен. - Мы хотим, чтобы как можно меньше людей были вовлечены в это.

- Детей мы оставим здесь. И вас, madame, тоже, - Кингсли обратился к Грейс.

- Я тоже еду. Что бы то ни было, я еду. - Ни за что на свете она не вернется в Англию, пока не увидит Нору в безопасности.

- Она едет с нами, Кингсли. - Сорен встал и все равно еще на фут возвышался над Кингсли, стоящим на лестничном пролете. - Как Лайла и Уесли. Это к лучшему, и ты это знаешь.

Кингсли с горечью и холодом во взгляде посмотрел на Сорена, посмотрел так жестко и так резко, что мог бы разрезать алмаз на двое.

- Черт тебя подери, - сказал Кингсли, Сорен не ответил. Француз развернулся на пятках и исчез на нижнем пролете по лестнице.

- Что это было? - Грейс поднялась на ноги.

- Кингсли не заботит план Б.

Глава 15

Королева

Давным-давно...

Два с половиной года назад Нора проснулась утром, точно зная, что ей надо сделать, чтобы этот гребаный день стал более-менее сносным. Ей нужен секс, и много. К счастью, секс и его количество обещало одно шаловливое сообщение на голосовой почте.

Гриффин... дорогой... это сообщение твоему члену. Будь так любезен, я бы хотела провести день с ним. Пусть перезвонит, если ему интересно.

К обеду, ко времени, когда Гриффин обычно просыпался, он перезвонил ей. Ей даже не пришлось заканчивать вопрос, хотел ли он провести день в игре с ней, и ответил. - Да, да и да. О, и мой член тоже говорит да. И спасибо за предложение.

Как только Уес вышел из дома на занятия, Нора оделась в свой лучший «трахни меня» наряд - черные ботфорты, короткую плиссированную черную юбку, обтягивающую белую блузку и трусики, которым было суждено оказаться на полу и оставаться там всю ночь. Еще быстрее до Гриффина она добраться просто не могла. Они с Уесли жили вместе лишь два с половиной месяца. Ей нравилось его присутствие в доме. Рядом с ним дом казался уютнее, но из-за парня чертовски сложно было трахаться. Сегодня она будет активной. Отчаянные времена требуют отчаянных оргазмов.

Когда она приехала в шикарные апартаменты Гриффина в Ист-Виллидж, Нора схватила его за рубашку и толкнула к стене, не встретив и толики сопротивления с его стороны.

- Я тоже скучал по тебе, - ответил он, его руки уже заскользили по ее бедрам и забрались под юбку.

- Веди себя хорошо.

- Тогда в чем прикол?

Нора протолкнула язык в его рот, такой теплый и жаждущий.

- Хороший вопрос, - прошептала она у его губ.

Она знала, что Гриффин надеялся на секс и в большом количестве, и он получит его, совершенно точно получит. Но сначала она решила заставить его поработать. Поэтому начала свою любимую игру, ту, которой научил ее Сорен - игру «выбери число». Прекрасная игра, особенно когда выбирающий не знает, что он или она выбирают.

- Выбери число от одного до четырех, - сказала она после того, как затащила Гриффина за рубашку в гостиную, толкнула его на пол и оседлала его бедра.

- Два, - ответил он.

- Кайфоломщик. - Он всегда аккуратно играл в ее игры разума. От одного до четырех могло означать, сколько пальцев она введет в него. От одного до четырех могло означать, сколько раз она позволит ему ее трахнуть. Сегодня от одного до четырех значит, сколько часов она будет дразнить его, прежде чем они перейдут к самому сексу. Так, в течение двух часов она медленно раздела его догола, целовала и покусывала каждый дюйм его тела - татуированные бицепсы, сильную шею, его любимые дюймы, но ни разу не позволила ему кончить.

В час и сорок пять минут она привязала его к стулу. По крайней мере, она видела, как Гриффин проделывает то же самое с дюжиной мужчин и женщин. Трахая обездвиженного и связанного, совершать сексуальное насилие намного легче.

Как только она обездвижила Гриффина, она села напротив него на кожаную софу. Сатерлин сняла свои трусики и бросила их ему на бедра. Затем, положив одну ногу на подлокотник софы, она начала довольно красочно доставлять себе удовольствие. Нора поняла, что дразнить его очень приятно судя по тому, как ее белье начало подниматься над его коленями.

- Нора... пожалуйста, - умолял он, - ты убиваешь меня.

- Для тебя «Госпожа Нора».

- Ты не должна так обходиться с другими Доминантами.

- Если не хочешь быть моим мужчиной-шлюшкой на сегодня, тебе не стоило впускать меня в дом.

- Больше никогда этого не сделаю.

- Правда? - спросила она, приподнимая бедра и открывая ему лучший обзор.

- Ладно, однозначно так и поступлю. Пожалуйста?

- Я такая влажная. Видишь?

Нора развела ноги так широко, как могла. Чтобы немного улучшить шоу, она медленно скользнула пальцем во влагалище. Гриффин гортанно застонал.

- Мой клитор тоже набух. Думаю, что бы с ним сделать...

- У меня есть несколько предложений.

Нора кашлянула.

- У меня есть несколько предложений, Госпожа, - сказал Гриффин. Даже такой жесткий Доминант, как Гриффин, знал, что лучше не противоречить похотливой Домине, жаждущей доминировать.

- Думаю, мои трусики будут рады моей киске.

- Мой член будет рад твоей матке.

- Гриффин, а ты умеешь пользоваться пикаперскими фразочками. Если будешь еще немного умолять, может быть, позволю тебе обрадовать любую часть меня.

- Пожалуйста, трахните меня, Госпожа. Или позвольте трахнуть вас. Или позвольте схватить кого-то с улицы и трахать его или ее, пока вы смотрите. Мне все равно. Мне нужно, чтобы мой член был внутри кого-то, предпочтительно в вас, в течение следующих пяти секунд, или я умру на этом стуле, а вам придется отвечать за это перед законом. И моими родителями.

- Ой, так боюсь. Только не твои родители.

- Папа может разозлиться.

- Все еще не боюсь. Давай попробуем взятку. Я трахну тебя сейчас, а ты пообещаешь после сделать мне массаж?

- Я сделаю вам массаж чего угодно или всего тела, если вы того хотите, Госпожа. Особенно вашей киски своим стояком.

- Ты приглашаешь меня на ужин?

- Выбирайте место. Я плачу.

- Конечно, платишь. Думаю, что хочу провести ночь в городе. Хочу объезжать твой член всю ночь.

- Где угодно. Mi член es su член.

- Пентхаус в Гансвурте.

- Ваш.

Нора скатилась с софы и начала копаться в своей сумке, подыскивая нужные ей вещи.

- Теперь я собираюсь заткнуть тебе рот кляпом. Не воспринимай это лично. Мне легче кончить, когда ты не болтаешь.

- Что угодно. Отрежьте мне язык. Только трахните меня.

- Твое отчаяние очень приятно, Гриффин. Если так продолжишь, я, может, позволю и тебе кончить.

- Продолжу, клянусь.

- Я это вижу, - сказала она, смотря на его эрекцию.

Нора разорвала упаковку с презервативом и швырнула через комнату свои трусики. Она на минуту дольше, чем требовалось, раскатывала презерватив по члену Гриффина. После она взяла резиновую пищащую уточку из сумки и вложила ее в его связанные руки. Для того, чтобы Гриффин с кляпом во рту мог сказать стоп-слово или сказать, что ему нужно поговорить. Пищание уточки будет его сигналом. Ни разу за все те года, что они трахались как друзья, он не сжал уточку.

- Кстати, - сказала Нора, смазывая Гриффина лубрикантом, - если ты кончишь раньше меня, я еще на час оставлю тебя привязанным к этому стулу и буду трахать себя вибратором, который лежит в сумке. Затем сфотографирую тебя в таком положении и отправлю фото Кингу, который будет показывать ее каждому члену своего королевского двора, прежде чем познакомить их с тобой.

- Вы садистская сука, Госпожа.

- Лесть доведет тебя куда угодно.

- А до секса доведет? Это все, что меня сейчас волнует.

- Вполне возможно.

На мгновение Нора раздумывала провести еще пять минут, надевая кляп на Гриффина, чтобы еще немного помучить его. Но она была достаточно возбуждена и не в настроении мучить себя.

Она оседлала Гриффина, но не пустила его внутрь. Зацепившись каблуками сапог за перекладины стула, она расстегнула блузу и бюстгальтер спереди. Прижавшись обнаженной грудью к его груди, она наслаждалась теплом его мужского тела под своими затвердевавшими сосками. Позже она заставит их сосать и целовать почти целый час, пока его пальцы будут ублажать ее киску. В конце концов, Гриффин фантастически работал руками. Она все распланировала. Они доберутся до отеля, и затем она скажет ему, что он будет делать с ней остаток ночи. Сейчас говорить не было причин. Не похоже, что он собирался спорить с ней об этом. И определенно ему не предоставят выбора.

Нора опустила руку и обхватил Гриффина, направляя его в себя. Медленно, дюйм за дюймом, она садилась на него, вбирая глубоко в себя.

- Так лучше, правда? - спросила она, и Гриффин молчаливо кивнул. - Мой дорогой, я большая фанатка твоего члена. Мне стоит больше времени проводить с ним.

Гриффин запрокинул голову, когда Нора начала двигаться на нем, работая бедрами, выписывая ими восьмерку. Он наполнил ее тело настолько… она хотела остаться здесь весь день и ночь с ним внутри. Все исчезало во время секса. Воспоминания, мечты, все призраки прошлого... уходили. Нора превращалась в создание из чистейших ощущений, чистейших желаний. Она любила секс за тысячи причин, но в эти дни она любила его за то, что он дарил ей выход, блаженство забвения. И ей нужно это забвение... особенно сегодня.

С одной рукой на спинке стула, а второй между их телами и у ее клитора Нора довела себя до грани оргазма и осталась там. Она целовала шею Гриффина, кусала его плечи, посасывала мочки ушей. Она любила его стоны, его резкое дыхание, его твердый живот напрягался еще больше, когда он сдерживался от наступающего оргазма, как ему и приказали.

Но в глубине своего сознания Нора что-то услышала... знакомый звук.

- Черт, - вздохнула она, когда ее телефон начал вибрировать внутри ее сумки с игрушками. Но телефон, который она взяла с собой, был личным. Только у троих был этот номер - Кингсли, Сорен и Уесли. Она уже получила разнос от Кингсли за то, что не отвечала на его звонки. Она всегда отвечала, когда звонил Сорен. И Уесли... он волновался, когда она не отвечала, а она ненавидела беспокоить его.

- Задержи этот стояк, - сказала она и встала с Гриффина. Нора вытащила телефон из сумки и ответила, не проверяя номер.

- Привет, Нор, - сказал Уесли на другом конце.

- Как дела, малой? - спросила она, и снова взобравшись на Гриффина, ввела его внутрь.

- Ты кажешься запыхавшейся. Все хорошо?

- Я гуляла. - Это была полуправда, сказала она себе. Она гуляла... В какой-то момент этого дня она, определенно, гуляла.

- Ты снова дома?

- Ага, конечно. - Она поморщилась от новой порции откровенной лжи. Но она знала, что сказать, что прямо сейчас она насаживалась на член одного из самых сексуальных мужчин в Нью-Йорке, был не вариант, если только не хотела ввести парня в депрессию на неделю. Почему он так переживал, с кем она трахается, ей было не понять, но он переживал, и это было ее головной болью.

- Я хотел попросить тебя о помощи. Я и Фитц останемся на ночевку у Джоша. Не могла бы ты привезти мне инсулин? Если только ты не занята.

- Все хорошо. Не занята.

- Если ты занята...

- Я. Не. Занята.

- И не могла бы ты прочитать мою курсовую? Завтра ее сдавать.

Нора чуть не простонала вслух, но не от удовольствия. Она загнала себя в угол ложью. Она не могла отказать Уесу, теперь, когда сказала, что она дома и не занята. Теперь ей надо ехать обратно в Коннектикут, поехать в его универ, прочитать двадцать страниц курсовой и помочь исправить ее. Уес был гением в математике и точных науках, а не писателем. На это может уйти вся ночь. - Где ты?

- На баскетбольной площадке, буду тут еще час или два. Ты можешь подъехать?

- Да. Я подъеду.

Она завершила звонок и бросила телефон на ковер. С возобновленной решимостью Нора сильнее начала скакать на Гриффине, впечатывая свои бедра в его, потираясь клитором об основание его члена. С похотливым стоном она жестко кончила, сжимая его внутренними мышцами так крепко, что он вздрогнул под ней. Она продолжала двигаться. Он был таким хорошим мальчиком, он заслужил свой оргазм.

- Кончи для меня, - приказала Нора. - Кончи сейчас.

Большего поощрения ему не требовалось. Нора вонзила ногти в его плечи, когда он, содрогаясь, кончил, резиновая уточка выскользнула из его пальцев, и он тяжело дышал в ее грудь.

- Очень мило, - сказала она, вставая с него. Нора сняла кляп и развязала его руки.

- Мило? Все, что я заслужил, это «мило»? - подразнил Гриффин, схватил ее и потянул к себе. - Я собираюсь провести с тобой всю ночь, показывая, насколько я «мил».

- Нет. Планы изменились. - Нора нашла свои трусики и надела их. Она застегнула лифчик и блузку. - Во мне нуждаются.

- Нуждаются? - Гриффин натянул свои давным-давно отброшенные боксеры. - А как насчет ночи в городе? Гансвурт? Всю ночь объезжать мой член? Думал, мы это обсуждали.

- В другой раз, окей? - попросила она, испытывая небольшой укол вины. - Я должна помочь другу.

- Нора... - Гриффин посмотрел на нее, его лицо выражало крайнее разочарование.

- Гриффин... - она попыталась улыбнуться ему.

- Должно быть, он чертовски хорош в постели, раз ты бросаешь меня.

Вздохнув, Нора обняла Гриффина и поцеловала его в грудь. Он и пальцем не пошевелил, чтобы обнять ее в ответ.

- Это не личное, и не связано с сексом. Поверь мне, сегодня я не буду трахаться. Ну же, ты же знаешь, как я без ума от тебя.

- И ты охренительно это показываешь.

- Пожалуйста, не сердись. Серьезно, я не меняю твою постель на чью-то другую. Я должна помочь другу. Вот и все.

Он кивнул, и она поднялась на носочки, чтобы поцеловать его в щеку.

- Я серьезно о том, чтобы отложить, - сказала она, собирая свою сумку с игрушками и застегивая ее. - Я обожаю трахать тебя.

- Я тоже обожаю трахать тебя... и тебе бы понравилось это, если бы ты мне позволила.

- Мы уже обсуждали это. Я больше никому не позволяю над собой доминировать.

- Кроме Сорена.

- У Сорена потребности. - Она ненавидела говорить об этом с Гриффином. Гриффин любил напоминать ей, что она свитч, и как свитч она должна быть более гибкой в спальне, то есть позволять ему доминировать иногда. И как только ею овладевала эта фантазия, она пыталась подчиняться другому мужчине, и все, что она делала во время секса, это постоянно думала о Сорене. Он был единственным мужчиной, которому она позволяла над собой доминировать в эти дни, и только в редких случаях. Гриффин заслуживал лучшего. Он действительно заслуживал лучшего. Но ради Уеса? Все, что угодно.

- У меня тоже есть потребности. Мне нужен кто-то, кто не бросит меня ради другого после того, как были планы со мной.

Нора стояла у двери и смотрела на Гриффина - великолепного, извращенного, богатого, веселого, чертовски сексуального Гриффина. И она хотела остаться и продолжить свою дикую ночь секса и игр с Гриффином. Все, что ей надо было сделать, это позвонить Уесу и сказать: «Эй, кое-что произошло. Мне нужно идти. Придется тебе самому ехать за шприцом» и Уес ответил бы «Хорошо».

Но она не сделает этого.

- Надеюсь, однажды ты найдешь ее. Или его.

Нора повернулась к двери, но вопрос Гриффина остановил ее.

- Кто он? - спросил Гриффин.

Нора поморщилась, не желая впутывать Уесли в эту часть ее мира.

- Тот, кого ты не знаешь.

- Он нравится тебе?

Нора, извиняясь, пожала плечами.

- Достаточно, чтобы отказаться от секса с тобой.

Гриффин тихо усмехнулся, смеха было достаточно, чтобы дать ей понять, что она прощена.

- Черт.

Действительно, черт.

* * *

- Так ты оставила этого мужчину, Гриффина, ради своего Уесли? Не впечатлила, - сказала Мари-Лаура, вытаскивая Нору из воспоминаний ее истории.

- Я еще не закончила, - с раздражением напомнила ей Нора. Она ненавидела, когда ее перебивают, когда она в ударе. - История не закончена. Ты хочешь услышать концовку или нет?

- Надеюсь, она счастливая. Ты обрисовала хорошую картину. Твой Гриффин кажется милым. Еще один мужчина младше тебя?

- Не на много. Ему двадцать девять.

- Очень хороший возраст.

- Очень хороший возраст для Гриффина. В настоящее время он по уши влюблен в подростка. Я познакомила их. Одна из моих лучших пар.

- Подростка? У тебя совсем нет морали, верно?

- Если он достаточно взрослый, чтобы вступить в армию, значит, он взрослый и для Гриффина. А ты сама была замужем за восемнадцатилетним, Капитан Морали. О, и ты кого-то убила.

- Я не говорила, что у меня есть мораль. Мне просто приятно знать, что у тебя ее тоже нет.

- Давай будем подружками, - сказала Нора. - Мы может заплетать друг другу косички и вместе убивать беглянок.

- Давай. После твоей истории, s’il vous plaît. Она интересная, но я все еще не понимаю, почему ты так любишь своего мальчика Уесли. Я бы точно не пожертвовала ночью с твоим другом Гриффином ради ночи редактирования курсовой работы подростка.

- Некоторые вещи важнее секса. Уес... он намного важнее секса.

- Интересное заявление от женщины, которая привыкла продавать свое тело.

- Я никогда не продавала свое тело. Я продавала только время и таланты. И это может сказать любая работающая женщина - секретарь или Доминатрикс, или обе. И на этой планете нет ни единой матери, которая бы отказала себе в удовольствии ради того, чтобы сделать с ребенком домашнюю работу.

- Вот почему ты любишь Уесли? Он тебе как сын?

Нора шумно выдохнула, Уесли не был ее сыном. Он был ее солнцем, но невозможно объяснить подобное кому-то, кто в такой темноте.

- Ты хочешь услышать конец истории или нет?

- Разумеется, продолжай.

* * *

Нора оставила Гриффина и уехала в надвигающуюся ночь. Всю дорогу она обдумывала игривую месть для Уесли. Она собиралась сделать кое-что, чтобы наказать его за то, что он оторвал ее от ночи хорошего секса, массажей, извращений, еще раз секса и восьми самый впечатляющих дюймов мужественности во всем Ист-Виллидже. Она придумает кое-что хорошее. Как и всегда. Может, добавит тампоны в список покупок. Это может быть слишком жестоким. К тому же, у нее нет месячных из-за внутриматочного контрацептива. Не то, чтобы Уесли знал об этом. Тампоны и крем от инфекции. Так и сделает. И презервативы, и смазку, ароматизированные. Это разожжет его девственное воображение, верно? Она быстро обдумала внести батончики Херши в список, но это будет жестко даже для нее. Девственность Уеса была его выбором, но он не просил о диабете первого типа.

Но серьезно, он заслужил небольшую пытку за то, что заставил ехать всю дорогу в Веспорт из города только ради того, чтобы привезти ему инсулин и прочитать курсовую. Она поняла, что улыбается, обдумывая различные пытки. Черт возьми, почему это доставляет ей столько удовольствия? Она завернула на их улицу и нахмурилась. Там, на ее чертовой подъездной дорожке, стоял желтый жук Уеса. Какого черта? Если он дома, зачем ему нужно, чтобы она привезла шприц? Этот маленький засранец заставил ее отказаться от ночи с Гриффином без какой-либо на то причины?

Готовясь к ссоре, Нора ворвалась в парадную дверь, открыла ее и внезапно была усыпала конфетти.

Конфетти?

По середине гостиной, прячась за букетом белых роз, стоял Уес, и смотрел на нее поверх лепестков.

- Уесли... какого черта?

- С Днем Рождения, - сказал он, широко улыбнувшись, и снова спрятался за букетом.

- Что... ты... - Нора выхватила букет из его рук и уставилась на него.

- Не смотри так удивленно. Я убирался в твоем кабинете и нашел какие-то бланки для страховой компании. Теперь знаю, что у тебя повышен холестерин и твой день рождения 15 марта, который должен...

- Сегодня, да. Не напоминай.

- Я напоминаю тебе. Как и они. - Он кивнул на цветы.

- Ты убиваешь меня, малой.

- Не депрессуй. Тебе только тридцать...

Она закрыла его рот, чтобы помешать ему произнести ее возраст.

- Хороший мальчик. - Она убрала руку.

- Не бесись, Нора. У тебя осталось, по крайней мере, еще несколько лет.

Нора взяла розы и шлепнула букетом по его заднице.

- Ай. Эти были с шипами.

- Знаю. Поэтому и ударила ими.

Уес схватил ее за плечи и развернул к кухне.

- У меня подарки для тебя.

- Ты не должен, - сказала Нора. - Я ненавижу свой день рождения.

- Грубо. Нравится тебе или нет, мы отпразднуем.

- Мне не нравится. Я могу сказать стоп-слово?

- Неа. Смотри.

На кухонный стол Уес водрузил праздничный торт с ее именем и два завернутых подарка.

- Ты купил мне торт? Ты же не можешь есть торты.

- Могу, хоть и всего кусочек. Но ты можешь съесть его весь. А подарки сможешь открыть попозже. Сначала я отведу тебя на ужин.

- Ты пытаешься раскормить меня, чтобы я стала толстой?

- Я не хочу, чтобы ты истощала.

- Это работает. - Она протянула руку, и, схватив кусок торта, запихнула тот в рот. Она немного увлеклась слизыванием глазури с пальцев, в то время как за ней наблюдал Уес. - Определенно работает.

- Говоря о работе... - Уес осмотрел ее с головы до сапог и приподнял бровь. - Ты сказала, что была дома.

- Соврала.

- Знаю. Я был здесь, когда звонил. Ты была на работе, верно?

- Типа того. Девочка зарабатывала деньги. - И оргазмы.

- Я не хотел подловить тебя. Я хотел, чтобы ты приехала домой вовремя, и мы смогли отпраздновать.

- Мы поедем на вечеринку? - Нора знала, как отрываться. Она могла отпраздновать с лучшими. Кингсли, его командой, кучей денег, избытком алкоголя, дорожками незаконного вещества или даже двумя, и проснуться верхом на Гриффине или Кингсли или…

- Да, отпраздновать. Мы сходим на ужин и возьмем напрокат несколько фильмов.

- Мы устраиваем специальный выпуск «Нора нагоняет упущенное за последние пятнадцать лет из Ванильного Мира?»

- Да, я взял «Матрицу».

- Никогда не смотрела.

- Тебе понравится. Отсылка на Алису в стране чудес, тайные общества, теология, люди в коже и латексная одежда...

- Ниндзя?

- Типа того.

- Я в деле. Итак, подарки? Да? Я вижу их. Я открываю их.

- Никакого открывания подарков. Не сейчас.

- Неправильный ответ, - сказала Нора, протянув руку к первой коробке.

- Эти подарки не тебе.

- Нет? Тогда почему они на моем столе? Все что на моем столе - мое. Поэтому, запрыгивай.

Она ожидала, что Уес покраснеет, как всегда делал, когда она флиртовала с ним, но нет. Не в этот раз. Вместо этого он сделал так, как она попросила, и сел на край стола. Она стояла перед ним и положила руки на его колени. Черт возьми, этот малой убьет ее. Эти взъерошенные светлые волосы, милое лицо, огромные карие глаза... Смотреть на эту улыбку было подобно взгляду на солнце. Она даже начала вставать раньше каждый день, чтобы застать его выходящим из душа с полотенцем на талии и капельками воды, стекающими по его молодому мускулистому телу. Если бы он знал о тех фантазиях, в которых она развлекалась с ним....

«Смотри, но не трогай», - напомнила она себе.

- Во имя «Матрицы»... - он начал и накрыл ее руки своими.

- Которую я еще не смотрела.

- Я даю тебе выбор. Ты поймешь после того, как посмотришь фильм.

- Выбор чего?

- Ты можешь получить подарки в коробках или... все, что пожелаешь. Можешь получить вещи на столе или то, что таится в кроличьей норе.

Нора изогнула бровь.

- Все, что пожелаю?

- Все, - ответил он. - Но только если ты решишь прыгнуть в кроличью нору.

- Например замок или путешествие на Ямайку, или кольцо с изумрудом в десять карат?

- Все. Что. Пожелаешь. Назови. Что угодно.

- Уес, дорогой, ты очарователен. Но ты первокурсник. Из Кентукки. Ты переехал ко мне...

Уес поднял руку и прикоснулся пальцем к ее губам.

- Если я скажу, что могу дать тебе все, что ты пожелаешь, ты мне поверишь?

Нора смотрела в его глаза и не видела ничего кроме правды. Эта правда была прекрасна, и она хотела быть частью ее. Все, что она пожелает... от своего Уесли... и она знала, каков будет ответ. Она хотела затащить его в постель и заняться с ним любовью. Хотела научить всему, что знала о сексе, как он хорош, и как правильно соединить свое тело с кем-то и позволить всему миру отойти на второй план, пока не останется ничего кроме тебя, его и нового существа, созданного вместе. Она хотела его девственность в подарок на день рождения, его сердце и тело каждый последующий день. И хотела это потому, что любила его, дорожила им, и не хотела, чтобы кто-то причинял ему боль, поскольку он не хотел этого для нее, хотя она и любила подобное, но он никогда не поймет этого. Ее не волновало то, что он не понимал. Ее заботила его любовь. О да, Нора определенно знала, чего хотела от Уесли на свой день рождения. Она хотела смотреть в эти глаза, когда он войдет в нее первый раз, хотела слышать, как меняется его дыхание с первым толчком, хотела обнимать его до, во время и после, и позволить ему рассказать все, что он чувствовал, и все, что он хотел.

Но она не могла просить об этом, или могла? Уесли для первого раза заслужил нечто большее, чем женщину, которая все еще была влажной от последнего парня, которого трахала час назад. Она все еще ощущала теплую кожу Гриффина под своими грудями, все еще помнила, каким он был внутри нее. С его стороны было мило предложить подобное, но она знала, что Уес не мог купить ей изумруды и замки. Может, он хотел проверить, поверит ли она ему. Может, он хотел знать, что она пожелает, если сможет заполучить все, что угодно на земле.

- Все, Нора, - прошептал Уесли и взял ее руки в свои. Нора улыбнулась.

- Я выбираю подарки на столе, ужин с тобой и фильм. Это все, что я хочу, - ответила она, прикасаясь к его щеке. Она поцеловала его в щеку, и он улыбнулся ей. В его глазах она заметила быстро исчезнувшую искру разочарования.

- Хорошо, но сначала ужин.

- Индийская кухня, верно? - спросила она. - И правильный ответ - да.

- Да.

- Да ты читаешь мои мысли. Пойду сначала сниму прикид фетишиста.

- Спасибо. Я тоже переоденусь.

- Кожаные ковбойские штаны без задницы, пожалуйста. Все-таки это мой день рождения.

- Для тебя - все, что угодно.

У нижней ступеньки Нора развернулась и увидела, что Уесли все еще смотрит на нее и на его лице не было ни намека на увертку, ложь, шутку, или подвох. Когда он сказал: «Для тебя - все, что угодно», он говорил всерьез.

* * *

- Не жалеешь о том, что выбрала подарки на столе? - спросила Мари-Лаура, снова вытягивая Нору из прошлого. Больно было покидать это воспоминание о Уесе, особенно учитывая, что возвращение к настоящему означало, что придется вспомнить, что она прикована к кровати психопатки. Пока она погружалась в прошлое, Мари-Лаура сидела на постели в четырех футах от нее и взбивала свои чертовы подушки.

- Нет. Да. Может быть. - Тяжело вздохнула Нора. – Все, что я тогда хотела, это был он. И я не имела права об этом просить. Замки слишком дорого содержать. Изумруды я и сама могу купить. Но я не могла купить его. Этот малой заставил меня приехать домой только для того, чтобы поздравить с днем рождения и отвести на ужин. И он даже не хотел трахнуть меня. А если и хотел, то не попытался. Он не сделал в ту ночь ничего, кроме как обнял меня на диване и позволил улечься на него, пока мы смотрели фильмы.

Нора вспомнила умиротворенность, которую ощутила в ту ночь, валяясь с Уесли, поедая торт, разговаривая, чувствуя себя ванильной и скучной, и счастливой. Она забыла все о сексе с Гриффином, о Гансвурте, даже забыла о своем дне рождения. Она даже не вспомнила о нем, пока не отправилась в постель и нашла коробку от Сорена на кровати. У Кингсли был ключ от ее дома. Должно быть, один из его подручных проскользнул в дом, пока их с Уесли не было. Ей понадобилась неделя, чтобы набраться смелости и открыть коробку, и неделя, чтобы оправиться от подарка - выдувной стеклянный благородный олень ручной работы, маленький и изысканный, его увенчанная рогами голова была гордо поднята. Когда ей было пятнадцать, она разбирала коробки со своими старыми игрушками, пока не нашла маленького пластикового оленя, который входил в набор игрушечных животных, что ей подарила бабушка. Она отдала его Сорену после полуночной мессы в канун Рождества. «Визуальный каламбур», - объяснила она. Мой благородный олень... мое сердце [7]. Она не хотела думать о том, что значил этот стеклянный олень. Сорен напоминал ей, что ее сердце до сих пор у него? Или признавался, что его собственное до сих пор у нее? Скорее всего, оба варианта, потому что она знала, что они оба верны.

- Теперь ты знаешь правду об Уесли, его семье, его состоянии. Ты бы хотела выбрать кроличью нору?

Как бы Нора не хотела признавать это, но Мари-Лаура задала хороший вопрос.

- Однажды, Сорен предоставил мне такой же выбор, - ответила Нора, подавляя слезы. - Я могла узнать правду о нем и навсегда измениться. Или уйти от него, от правды, и остаться в блаженном неведении.

- Ты сделала другой выбор с моим мужем.

- Да. Мне было семнадцать, и это произошло в этом доме. Его отец скончался, и Сорен ощутил себя в достаточной безопасности, чтобы рассказать, кем он был, кем мы могли стать. Он предупреждал, что после все изменится, и как только она узнает, то не сможет забыть об этом.

- И что ты ответила?

- Два слова: расскажи мне.

Расскажи мне.

И он рассказал. И рассказал правду о том, кем он был, кем была она, что они могли делать вместе, если она выберет, она чувствовала себя словно человек, утративший память и выбравшийся из тумана забвения и, наконец, обретший себя. Единственные секреты, которые он рассказал ей в ту ночь, были те, что она уже знала, но не подозревала о том, что знала их.

Если выберешь, Малышка... Я могу владеть тобой. Ты будешь моей собственностью, только моей.

И ее сердце ответило, прежде чем ее разум смог подобрать слова.

Конечно, ты владеешь мной. Всегда владел...

- Но твой Уесли, ты не хотела, чтобы он рассказал, что в кроличьей норе. - Мари-Лаура наклонилась вперед и одарила ее мрачной довольной ухмылкой.

- Нет, не хотела. Думаю, инстинктивно я знала, что потеряюсь там. Я была права. Чистокровный наследник. Южный аристократизм. И боже, деньги повсюду. Старые деньги, новые деньги, деньги мафии. Я как проклятая работаю, чтобы избежать мафии. Я бы предпочла умереть не как мой отец.

- Не твой мир?

- Абсолютно. Мне больше по душе наша версия королевства, чем ванильная.

Деньги ничего не значили в мире Кингсли, но они были ключом к входной двери. Как только оказываешься внутри, строишь собственное королевство. Доминанты со скучной дневной работой зарабатывают уважение своей силой, которую сотворили из собственного достоинства и желаний. Прелестные сабмиссивы - мужчины и женщины - которые возложили себя на алтарь жертвы и сексуальности, чтобы найти себя у чьих-то ног. Уесли всегда обвинял людей из ее мира в том, что они переодевались в костюмы и играли. Он понятия не имел, что костюмы и галстуки, бежевые лодочки и синие слаксы, которые люди носили днем, были их настоящими костюмами, и что те сбрасывали их после наступления темноты. Нора вспомнила ту ночь ее дня рождения, как она валялась на диване в своей пижаме с уточками, которая для нее была костюмом в большей степени, чем ее фетиш-наряд. Он не понимал ее мира ролевых игр, даже когда женщина, которую он обнимал играла свою роль с ним.

- Но ради чего ты оставила Гриффина? Провести «ванильную», как ты называешь, ночь со своим Уесли?

Нора кивнула.

- Мне понравилось. Нет... очень понравилось. Эта была роль, которую я играла, но эту мне понравилось играть.

- Играть в семью?

Нора улыбнулась, прежде чем вспомнила, что рядом с ней стоит мужчина с ножом, и она сидит на кровати с социопаткой.

- Именно. Играть в семью. Муж. Жена. Собственный дом. Ужин на столе. Без детей, слава Богу, если только не считать Уеса. Понимаешь... Вот в чем дело, - сказала Нора, пошевелившись, когда ее ноги начали затекать. - В тот день, мой день рождения, мы с Уесом вышли поесть. Он отвел меня в индийский ресторан, в ту чудесную забегаловку рядом с его университетом. Там был один из его друзей, с которым он играл в баскетбол. Кто-то и из его церкви. И он представил меня им как... никто до него. С восемнадцати до двадцати восьми я десять лет была собственностью Сорена. Я была влюблена в него с пятнадцати лет, а сейчас мне тридцать четыре. Почти двадцать лет. За двадцать лет мы никогда такого не делали, никогда не ходили ужинать вместе, только наедине. Не здесь. Мы не могли. Слишком рискованно. Даже не могли пойти в индийскую забегаловку. Обидно, да? Мужчина говорит на Хинди, и он чертовски обожает индийскую кухню.

- Ты хотела другой жизни, нежели ту, что давал тебе мой муж? Поэтому выбрала мальчика?

Нора сглотнула.

- Может. Я не знаю. Уес он... он очень отличается от всех, кого я знаю. Жизнь странная, когда ты профессиональная Госпожа. Однажды я буду обедать с Ильзой Стрикс [8], и задам ей вопросы типа: «Когда вы воткнули триста тринадцать иголок в член того парня, в тот момент главной были вы или иглы? А вы отрываетесь в клубе с двадцатисемилетним эйдж-плей фетишистом, снующим перед вами в подгузнике и чепчике? Вы можете прожить целую неделю и понять, что ни разу ни с кем не поговорили? А бывали дни, когда вы не делали ничего связанного с извращениями, сексом или деньгами?» Когда у тебя достаточно подобных ночей, начинаешь задумываться, что, может быть, только может быть, на своем жизненном пути, ты сошла не на той остановке. Уес был другой остановкой. Благополучный район. Хорошие школы. Красивые декорации.

- А тебе там место? Со своим Уесли в его мире?

- Он думал, что да, и так как это его мир, это его решение.

- Отличный уход от вопроса.

- Это правда.

- Расскажи мне правду. Твой Уесли... дал бы он тебе все, что ты попросишь?

- Как оказалось, его семья богаче самого Бога. Думаю, он был готов сказать мне это. Или, по крайней мере, прощупывал почву, чтобы узнать, готова ли я. Но да, думаю, он бы дал мне все что угодно в ту ночь. Даже его девственность, если бы я попросила, хотя я слишком люблю его, чтобы принять ее.

Мари-Лаура постучала по подбородку и, казалось, на мгновение потерялась в своих мыслях. Нора смотрела на женщину, которая все еще сохранила отголосок былой красоты. Кем была эта женщина, которая тридцать лет спустя все еще достаточно ненавидела Сорена, чтобы так его пытать? Украв его «сердце»? Чего она хотела? Возмездия? Мести? Его тела? Его любви?

- Отдал бы Уесли свою жизнь тебе, если бы ты попросила его?

Нора замерла от этого вопроса.

- Не знаю. Я никогда не попрошу отдать свою жизнь ради меня. Я бы не посмела просить Сорена оставить священство ради меня. Я пыталась избавиться от Уесли, прежде чем ему станет еще больнее. Я не прошу людей жертвовать собой ради меня.

- А я да.

- Ты просишь людей жертвовать собой ради тебя?

- Нет. Я попросила моего мужа пожертвовать собой ради тебя.

Глава 16

Конь

Дыша через нос, Уес продолжал держать глаза закрытыми. Последнее, что он хотел, так это опорожнить желудок перед Лайлой. Она достаточно пережила за день. Вряд ли она хотела столкнуться с его рвотой и потерей сознания.

- Вот. Выпей.

Он услышал рядом с собой голос Лайлы с акцентом, ощутил ее присутствие.

- Нет. Давай я, - сказала она, когда он открыл глаза и потянулся к стаканчику апельсинового сока, который она держала в руке. - У тебя руки трясутся. Я подержу.

Она поднесла стакан к его кубам.

Он пил быстро, и вскоре сок закончился.

- Где твоя аптечка? - Лайла положила руку ему на лоб.

- В рюкзаке. В холле.

- Я принесу. Не вставай.

Уесли знал, что не сможет встать, даже если попытается. Он выругался из-за своей собственной глупости. Ехать за рулем два дня, постоянно паниковать, он почти ничего не ел. Неудивительно, что сейчас он в таком состоянии. Хорошо, что Лайла распознала симптомы, прежде чем он отключился и впал в диабетическую кому. Он бы очнулся в больнице и на несколько дней был бы бесполезен для всех, особенно для Норы.

Уес услышал шаги Лайлы и попытался открыть глаза.

- Прости, - сказал он. - Я такой идиот. Я знаю, что лучше не пропускать прием пищи.

- Не извиняйся. В этом нет твоей вины.

- Разве не ты говорила тоже самое десять минут назад? «Не извиняйся, в этом нет твоей вины»?

- Хорошая фраза, - он наблюдал, как Лайла порылась в его рюкзаке и вытащила маленький кожаный черный мешочек. - Это?

Он кивнул.

Она расстегнула мешочек и взяла измеритель инсулина.

- Думаю, я справлюсь сам, - сказал Уес, она взяла его ладонь и протерла палец смоченным в спирте ватным тампоном.

- Сиди. Дыши. Я справлюсь. Делаю это постоянно.

- На собаках.

- Для меня это одно и то же, - она улыбнулась, и его внезапно поразила ее красота. И как он не заметил, что эту девушку, которая свалилась из неоткуда в этот кошмар, можно было с легкостью назвать самой красивой... ну, после Норы. Не то, чтобы они выглядели похожими. Лайла. У Лайлы были золотистые волосы, как и у ее дяди, и небесно-голубые глаза, высокие скулы и ослепительная улыбка. Даже отвратительная рана на ее щеке не портила ее красоты.

- Ты пялишься на меня, - она проткнула палец ланцетом. - Я совсем плохо выгляжу?

- Что? Нет. Я просто заметил сходство с твоим дядей.

- Мы оба похожи на мою бабушку.

- Должно быть, она была красавицей. Я имею в виду, раз ты красивая. А он нет. То есть, может быть, но он не в моем вкусе.

Лайла улыбнулась и засунула тестовую полоску в глюкометр.

- Большинство женщин скажет тебе, что он красивый. Особенно моя тетя.

- Так странно, что ты называешь Нору тетей. Никак не могу привыкнуть.

Лайла пожала плечами.

- Не помню того времени, когда ее не было в моей жизни. Есть фотографии, где она держит меня на руках, когда мне было всего лишь четыре или пять лет.

- Она часто навещала тебя?

- Один раз в год. Иногда чаще, иногда реже. Как ты познакомился с ней?

Уесли напрягся. Эта беседа шла бы намного легче, если бы Лайла не считала Нору частью своей семьи. Что он ей скажет? О, мы с твоей тетей спали всю прошлую неделю. Да, твой дядя знает. Долгая история.

- Я работал на нее, - ответил он, решив не разрушать еще больше ее мир. - Она вела курс лекций в моем университете, занятия для писателей. Мы постоянно говорили после них. Теология, философия... секс, наркотики и рок-н-ролл. Мы говорили обо всем. И в конце семестра она спросила, не хочу ли я переехать к ней. Ей был нужен ассистент.

- Ты жил с ней?

- Полагаю, звучит это не лучшим образом, - и это было плохо. О, боже, он постоянно выслушивал дерьмо от своих друзей, когда съехал из общежития к «адски горячей профессорше Норе», как они ее называли... он любил это. Он мог притворяться злым, когда они завидовали всему, что у него якобы было с Норой... да, он любил это. Парни изнывали от зависти. Женщина постарше, эротическая писательница - мечты о миссис Робинсон... он предоставил им эти мечты. Уесли не говорил с ними о сексуальной жизни, таков был ответ на их расспросы. У них было бы больше пространства для воображения, ведь они не знали правду.

- Звучит здорово. Я бы хотела жить с ней.

- Было весело. Она была замечательной соседкой.

- Была? Ты съехал?

- Да, в прошлом году. Все стало... сложно.

Он не знал, как еще объяснить, не вдаваясь во все ужасные детали, но Лайла, казалась, не была смущена.

- Я понимаю. Когда она вернулась к дяде, он бы не захотел, чтобы у нее был такой сосед, как ты.

Глаза Уесли округлились.

- В смысле, мужчина, - быстро добавила она. - Он бы не захотел, чтобы она жила с мужчиной.

- Ты знала, что они расстались?

Лайла снова покраснела, в ее ярких голубых глазах отражалось чувство вины.

- Уровень сахара в крови все еще низкий.

- В сумке есть таблетки глюкозы. И ты покраснела, - сказал Уесли, подмигнув ей.

Она протянула ему одну таблетку.

- Ненавижу этот бледный цвет.

- Сейчас ты не бледная. Ты ярко-красная.

- Надо было позволить тебя отключиться, - Лайла посмотрела на него и улыбнулась.

- Надо было, - ответил он. - Но этого не произошло, так что теперь ты должна рассказать мне, почему ты покраснела.

- Я покраснела, потому что... дядя не знает, что я знаю об их расставании с тетей.

- Как ты узнала? Нора рассказала?

- Их комната находилась рядом с моей. Я слышала их разговор.

- Ты подслушивала?

- Только разговор, - он не был уверен, что верит ей. Ее румянец был настолько ярким, что Уесу захотелось надеть солнечные очки. - Однажды она приехала навестить нас, и я слышала, как она говорит о расставании с ним, и чтобы он не говорил нам. Казалось, он знал, что она вернется к нему. Поэтому не сказал нам о ее уходе.

- Она вернулась к нему, - Уес снова закрыл глаза. - Он был прав.

- Он всегда прав, - Лайла усмехнулась. У нее был приятный смех - милый и мелодичный. - Уес? Ты не спишь? - Лайла щелкнула пальцами у его ушей.

- Не сплю. Голова кружится. Если бы Нора увидела меня в таком состоянии, она бы всю дорогу до Кентукки пинала бы меня под зад.

- Не думаю, что она бы злилась на тебя.

Он кивнул с закрытыми глазами. Она бы злилась на него. В бешенстве. Боже, как сильно он хотел, чтобы она была рядом сейчас и кричала на него, говорила, какой он глупый, потому что не нашел пяти минут, чтобы перекусить. Он так хотел вернуть ее, был готов продать собственное тело за это. Почки, легкие, - все чтобы вернуть ее. Слава Богу за этот небольшой приступ пониженного сахара в крови. По крайней мере, все спишут дрожь в его теле на это, а не на истинную причину, потому что он просто еще никогда в жизни не был так напуган.

- Я впал в диабетическую кому, пока жил с ней. Как только меня выписали из больницы, она целый час читала мне лекцию о том, как я ее напугал, и как мне запрещается делать это снова.

- Не могло же все быть настолько плохо. Ты улыбаешься.

- Получать взбучку от Норы почти весело. Я не понимал, что она так заботилась обо мне пока... знаешь, не поняла, что потеряла меня.

- Как говорят: «только потеряв, учишься ценить».

Он покачал головой.

- Нет, не правда. Я всегда знал, что у меня было. Мне не нужно терять, чтобы понять.

- А что у тебя было?

Нора, - подумал он, но не сказал вслух. Лайла, казалось, успокоилась от мысли, что Нора и ее дядя были влюблены и сошлись снова. Ради блага Лайлы он сохранит правду о его отношениях с Норой.

- У меня был лучший друг, и я хочу ее вернуть.

- И мы вернем ее, - донесся голос из дверного проема. Уес открыл глаза и увидел Сорена. - Чего бы нам это ни стоило.

- Ты уверен? - Уес с пола посмотрел на Сорена

- Да.

- Надеюсь, ты прав, - сказал Уес и начал подниматься на ноги.

Сорен протянул руку Уесу. Он лишь посмотрел на нее, прежде чем встать самому, несмотря на то, что волны головокружения чуть не заставили его упасть.

- Я всегда прав, - ответил Сорен. - Когда будете готовы, мы уедем из дома.

- Кто мы?

- Я, Грейс и вы двое, - Сорен кивнул на него и Лайлу.

- А Кингсли? - спросил Уес, головокружение прошло, и его зрение прояснилось.

- Нет, - Сорен протянул руку, и Лайла прижалась к его груди, словно птенчик под крылом. - Он уже уехал.

Глава 17

Королева

«Я попросила моего мужа пожертвовать собой ради тебя».

Эти слова Мари-Лауры остались в голове Норы после их небольшой сказки на ночь. Французская сука бойко пожелала «Bonne nuit», прежде чем улечься на подушку и погрузиться в глубокий сон. Нора думала накричать на Мари-Лауру или пнуть ее, или что-то еще, но Деймон, словно немая угроза, стоял и наблюдал за ней. Поэтому Нора устроилась как можно удобнее, несмотря на оковы на запястьях и неудобную позу, и молилась всем сердцем, душой, и силами, чтобы никто не умер из-за этой женщины, ее ожесточенности и одержимости. Но никакое количество рассуждений и рационализации не оправдает это безумие, поэтому Нора молилась только о чуде.

На рассвете она, наконец, заснула. Нора проснулась от онемевших из-за веревки рук в этом мире без чудес.

Одна в комнате, которую присвоила себе Мари-Лаура, Нора спокойно и рационально, насколько могла, обдумывала свое положение. Мари-Лаура, очевидно, чокнулась. Это было самое мирное и разумное определение, которым Нора могла охарактеризовать бывшую жену Сорена. Нет. Нынешнюю жену. И подумать только, Нора последние восемнадцать лет переживала, что церковь узнает о ней, а она была лишь любовницей. Интересно, что бы они сделали, узнай, что у него была жена?

Однако... Нора пыталась успокоить себя, наблюдая, как солнце поднимается над подоконником. Сорен не был священником, когда женился. И весь мир считал Мари-Лауру мертвой. Брак так и не был косуммирован, несмотря на попытки Мари-Лауры соблазнить мужа. Конечно же, Сорен аннулирует брак, как только это все закончится. Или, еще лучше, он станет вдовцом.

Нора заставила себя не думать о превратностях семейного положения Сорена. Это не важно. Она думала об этом лишь потому, что реальная проблема пугала ее еще больше. Ей нужно прорваться сквозь эти мысли. Она не могла сдаться. Мари-Лаура не страдала от приступов малодушия при убийстве людей. Она однажды столкнула юную девушку со скалы. Заставить одного из ее мальчиков засадить пулю в мозги Норы будет еще проще.

К счастью, Мари-Лаура была настроена сначала поиграть с ней, Сореном и остальными. На это понадобится время, а за большой его промежуток может произойти что угодно. Мари-Лаура, очевидно, недооценивала людей, которых решила облапошить. Ее всегда забавляло то, как они с Кингсли выбирались в город, как вдвоем запугивали невинных людей в толпе. Кингсли Эдж - Король Извращений, Король Преисподней - о его подвигах в спальне ходили легенды. Он открыто признавался в любви как мужчинам, так и женщинам, в сексе, в извращениях, в темнейших видах удовольствия - кровопускании, найф-плэй, и, особенно им любимом, игровом изнасиловании - вызывающие страх в сердцах сторонних наблюдателей, с которыми они встречались. Очевидно, они не сталкивались со словом «игра». Извращенность Кингсли волновала их в последнюю очередь. Кингсли был бывшим шпионом и киллером, который провел десять лет, убивая врагов Французского правительства. Вот что должно было их волновать.

И в довершение ко всему Сорен, мужчина, который любил ее больше чем кто-либо другой и будет всегда любить, был бессовестным садистом, который однажды пробил гвоздями яйца Доминанта в «Восьмом круге», мужчина проигнорировал стоп-слово и мольбы о пощаде своего любовника сабмиссива и избил парня до потери сознания. Нора улыбнулась, вспомнив это. В конце концов, это она подавала Сорену гвозди, пока Кингсли держал мужчину. Они предложили Доминанту два варианта: правосудие Кинга или гражданский суд. Он выбрал правосудие Кинга и вскоре пожалел об этом.

В конечном счете, Мари-Лаура тоже пожалеет об этом. Нора надеялась, что проживет достаточно долго, чтобы увидеть это.

В ее голове мелькали картины кровавого возмездия, Нора игнорировала тихий голос, предупреждающий, что Сорен не сделает ничего, что поставит ее жизнь под угрозу. Спасательная миссия с выбиванием дверей и пистолетными выстрелами приведет к тому, что все они будут мертвы. Даже сейчас она слышала, как скрипит пол за дверью - один из мальчиков Мари-Лауры стоит на страже, готовый пристрелить ее, если ей как-то удастся развязаться.

Тем не менее, стоит попытаться.

Нора медленно повернула руки, пытаясь почувствовать веревки, узлы. В свое время она довольно много практиковала шибари, как профи. Она обожала это, особенно с клиентами, которые оплачивали трех- и четырехчасовые сессии. Связывание клиента в обвязку «обратная креветка» могло занять целый час. Поэтому она знала узлы и знала веревку, и знала, что ни за что на свете ей не удастся выкрутиться из этих уз. Он связал ее запястья и предплечья. Ей придется вывихнуть себе плечи, чтобы выбраться.

Тем не менее, немного вывихнутое плечо еще никого не убило. Чего не скажешь о пулях, они убили достаточно людей.

Нора начала тянуть за веревки, и открылась дверь.

Она замерла, пока Андрей смотрел на нее. Ей не понравилось его выражение лица - крайнее презрение, но это был не худший вариант. По крайней мере, она не видела никакой жестокости или похоти в его глазах.

- Вам помочь? - спросила Нора, но Толстяк продолжал смотреть на нее с немым презрением.

- Она хочет тебя на завтрак.

- Она еще и каннибал?

- Возможно, - ответил он, подошел к кровати и начал развязывать Нору. Как только ее руки и ноги оказались свободны, он кивнул в сторону ванной. - Одна минута. Веди себя хорошо.

Она побежала в туалет и писала, как скаковая лошадь. Она знавала Домов и сабов, которые играли с туалетным контролем. К счастью, извращения Сорена были сосредоточены на более специфических пытках. Хотя иногда он становился немного одержимым во время игр в клубе. Посреди сцены она призналась, что ей очень нужно в туалет, на что он пнул металлическое ведро на середину комнаты со словом: «Давай».

Андрей дал ей одну минуту, и она не потратила ее зря. Пока была в ванной, она быстро осмотрелась по сторонам, пытаясь найти что-нибудь, что можно использовать. Ничего. Ни черта, если только она могла задушить мужчину банным полотенцем.

- Лучше? - спросил он, когда она вышла.

- Мой мочевой пузырь благодарит тебя.

- Не благодари меня. Она не хочет, чтобы ты еще раз обмочилась.

- Она кажется такой чувствительной, - ответила Нора, и Андрей, Толстяк, схватил ее за руку и повел в коридор, его огромный пистолет выпирал сбоку. Нора на мгновение пожалела о том, что отказалась от предложения Кингсли научить ее стрельбе. Сорен в слишком юном возрасте привил ей свой иезуитский пацифизм. Это и предподростковая влюбленность в Макгайвера^1 уничтожили на корню желание держать в руках пистолеты. Кингсли давным-давно научил ее основному правилу самозащиты «не делай ничего глупого». Попытка украсть пистолет у огромного наемника, когда она даже не знала, как снять пушку с предохранителя, можно с легкость квалифицировать как глупость. Фатальную глупость.

Толстяк провел ее в столовую, где Мари-Лаура сидела за столом в своем пеньюаре и халате и смотрела на весь мир, как чертова герцогиня на чай. Мари-Лаура ей ничего не сказала, даже не посмотрела в ее сторону, пока брала чашку чая и делала глоток. Толстяк толкнул Нору на пол и встал позади нее. Нора ждала в тишине и украдкой осмотрела помещение. Когда она была на похоронах отцах Сорена, в этой комнате семья собиралась на завтрак. Норе было всего лишь семнадцать, но тогда она понимала, что лучше держать рот на замке, а голову опущенной, и слиться с фоном, чтобы никто не поинтересовался, кто она и что здесь делала. Если бы кто-то спросил, она бы ответила, что была подругой Клэр, сводной шестнадцатилетней сестры Сорена от второго отцовского брака. Это была не совсем ложь. Они с Клэр довольно хорошо ладили. И «подруга Клэр» звучала намного лучше, чем «влюбленный в меня священник, который привез меня сюда, чтобы он мог рассказать мне все свои секреты». Тогда храбрость состояла по большей части из осторожности. Она решила, что и сегодня осторожность сыграет ей на руку.

- Голодна? - спросила Мари-Лаура спустя пять минут тишины.

- Я? - спросила Нора.

Мари-Лаура кивнула.

- Я бы не отказалась от завтрака, если ты предлагаешь.

- Я предлагаю.

Нора начала вставать, но охранник толкнул ее на пол. Мари-Лаура протянула тарелку, ее взял Толстяк и уронил на пол перед Норой.

- Без масла?

Андрей, Толстяк, лишь смерил ее взглядом.

- Ты ведь не против поесть на полу? - спросила Мари-Лаура, когда, наконец, повернулась посмотреть на нее.

- Я полжизни подчинялась. Думаешь, мне впервой приходится есть с пола? - она оторвала кусочек сухого тоста и забросила его в рот.

- Подчинялась полжизни? Интересно... расскажи мне.

- О подчинении? Что именно ты хочешь знать?

- Почему ты это делаешь? Почему тебе это нравится?

- На ответ уйдет чуть больше, чем завтрак.

- Это скорее бранч [9].

- Ладно. Подчинение. Некоторые люди, мужчины и женщины, наслаждаются передачей контроля. Иногда на короткий промежуток времени - во время половых актов. Некоторые любят это делать постоянно, 24/7. Меня заводит отдавать свое тело и волю в руки Сорена.

- Ты не кажешься очень покорной.

- Что же меня выдало?

Мари-Лаура тихо усмехнулась.

- Кто-то не так давно принял очень плохое решение перейти мне дорогу в важном деле. Андрей привел его ко мне на беседу.

Нора догадалась, что эта встреча, которую упоминала Мари-Лаура, была тем видом «беседы», который заканчивался кем-то истекающим кровью на полу.

- Вы оба прояснили все? - спросила Нора, пытаясь сосредоточить свою энергию на быстром поглощении пищи, в случае если Мари-Лаура передумает и заберет еду. Ей нужно поесть, чтобы сохранить силы.

- Он и Андрей прояснили все так, что этот мужчина больше никогда не сможет дышать. Я бы не стала оплакивать его. Он был своего рода демоном, печально известным в той области... ну, в которой известен Андрей.

- В умении ловли рыбы нахлыстом?

Мари-Лаура улыбнулась.

- Понимаешь, и я о том же. Этот мужчина, убивавший ради любви, похоти и денег, умолял, плакал и просил о пощаде. А ты, находясь в такой же ситуации, сидишь на моем полу оскорбляешь меня и остришь.

- Я целый день не оскорбляла тебя.

- Ах, да, это было прошлой ночью. Прости меня. Но, тем не менее... объясни-ка мне, как женщина настолько... - Мари-Лаура остановилась, словно подбирала правильное слово.

- Мужественная? Храбрая? Безбашенная?

- Тупая, - поправила Мари-Лаура. - Как женщина с таким пренебрежением к собственной безопасности может быть счастлива, как глупый маленький питомец, сидя у ног человека. Это ты можешь объяснить?

- Ну..., во-первых, не думаю, что я когда-либо притворялась. Я не особо кокетничаю. И не уверена, смогу ли произнести по буквам слово «кокетничаю» даже если ты будешь держать пистолет у моей головы. Пожалуйста, не нужно, - сказала она, поглядывая на Толстяка, который пялился на нее. Он тоже был тем типом, который не притворяется.

- Но ты была счастлива, сидя у ног моего мужа.

- У него симпатичные ноги.

- Ты не ответила на мой вопрос. Это начинает раздражать.

- Хорошо, серьезный ответ. Готова? Поехали, - Нора глубоко вдохнула. Она не хотел говорить о подобном с Мари-Лаурой, но пока ей интересно, пока она увлечена, Нора будет жива. - Я кончала от подчинения Сорену. Не знаю почему и как. Не могу объяснить так же, как и ты не можешь объяснить, почему любишь чай «ирландский завтрак» вместо «английского завтрака» или что ты там пьешь. Это личные предпочтения. Я люблю это. Он самый красивый мужчина на земле, у него есть внутренняя мощь и драйв, которые меня влекут, он может до усрачки напугать кого-то одним взглядом, он может поставить кого-то на колени одним словом, он может видеть тебя насквозь, если совершишь ошибку и заглянешь в его глаза. И это ошибка, потому что ты никогда больше не захочешь отводить взгляда, не важно, насколько обнаженной и голой будет раскрытое им самое тайное твое «я». Я встаю на колени у его ног, потому что чувствую, что должна там быть. И нет, не потому что настолько не достойна его, а потому что он настолько достоин моей преданности.

«Превосходная речь и правдивая», - решила Нора, когда ее слова заполнили комнату. Правдивая, да, но не совсем. Хотя, в принципе, можно было выложить все начистоту.

- О, - мгновением позже добавила она. - И на мое подчинение у него стоит как каменный, и мужик долбит, как отбойный молоток, когда в хорошем настроении. Не то что бы ты знала что-то об этом.

Мари-Лаура позволила вилке упасть на тарелку, и в комнате раздался металлический лязг.

- Не думаю, что ты мне нравишься, - сказала Мари-Лаура.

- Добро пожаловать в клуб, - ответила Нора. - Здесь много участников, которые составят тебе компанию.

- Мой брат тоже в этом клубе?

Нора проигнорировала вопрос. Попытка объяснить ее отношения с Кингсли могла быть более пугающей, чем попытка объяснить ее любовь подчиняться Сорену.

- Не хочешь говорить о моем брате? - поддела Мари-Лаура. - Прелестно.

- Мы можем говорить о Кинглси. Все что пожелаешь, - Нора решила, что сегодня достаточно надавила на кнопки Мари-Лауры. Сегодняшнее утро расцветало ярко и прекрасно. Она с удовольствием увидела бы еще одно утро.

- Хорошо. Давай поговорим. Но давай-ка ты поработаешь, пока рассказываешь. Собери посуду.

Нора посмотрела на Толстяка, который кивнул ей. С его разрешения она встала на ноги и начала собирать руками посуду.

- Ты в любой момент можешь ответить на вопрос, - сказала Мари-Лаура, отхлебывая чай.

- Эм... Кингсли и я, у нас все сложно. Нет, иногда я ему не очень нравлюсь. А иногда мы как не разлей вода.

- Почему же? Потому что ты избавилась от его ребенка?

Нора едва не уронила посуду на пол. Лишь силой воли ей удалось удержать тарелки и себя от разбивания.

- Да, избавилась, - без стыда призналась она. - Но нет, не поэтому я не нравлюсь ему иногда. Беременность была неосторожностью, его и моей. Он никогда не был так мелочен, чтобы ненавидеть меня за это.

- Тогда почему он ненавидит тебя?

- Нет. Не постоянно. Если он злится на Сорена, я его соучастник, единственный человек на планете, кроме Кингсли, кто может добраться до Сорена. Если он... если он вспоминает, кем они были с Сореном и скучает по этому, то видит во мне врага.

- А ты враг?

Нора поставила тарелки на буфет.

- Нет, я не враг. Даже если бы меня не существовало, сомневаюсь, что Сорен позволил существовать сейчас тем отношениям, который были между ними, когда они были подростками. Трудно поверить, что кто-то все еще влюблен спустя тридцать лет. Так что да, Кингсли может быть в клубе «мне не нравится Нора», но тебе стоит знать, он на все сто процентов в клубе «я не позволю случиться плохому с моими людьми». И я определенно одна из его людей.

- Угроза должным образом замечена.

- Могу я спросить тебя о Кингсли? - Нора взяла салфетку и начала вытирать крошки со стола. Глаза Мари-Лауры заблестели от темного удовольствия.

- Пожалуйста.

- Кингсли и Сорен были друзьями, за неимением подходящего слова, годами. Едва ли можно найти день, когда они не говорили друг с другом. И, несмотря на это, Кингсли более-менее удавалось жить дальше. У него есть тот, кого он любит и с кем делит свою жизнь...

- Ах, да, это. Она мне немного противна. Гаитянка? Мой брат мог бы выбрать и получше.

Нора на мгновение представила, как вонзает вилку в глаз Мари-Лауры. Она бы сделала это, но вилки под рукой не оказалось. Она оставила столовые приборы на буфете.

- Нет никого лучше Джульетты. К тому же, какое тебе дело до Кингсли или Сорена, или любого, с кем они трахаются? Вот мой вопрос. Прошло тридцать лет. Конечно, у Кингсли до сих пор есть чувства к Сорену - они постоянно вместе. Но ты... ты исчезла тридцать лет назад. Зачем ты вернулась? Почему сейчас? Не пять лет назад, не десять?

- Интересный вопрос, и у меня есть более интересный ответ. Для тебя он будет еще более интересным, учитывая твою историю с моим братом, - Мари-Лаура поставила чашку на стол и поправила халат. - Понимаешь ли... в прошлом году меня накрыла некая ностальгия. Я жила в Бразилии в своем имении и была вполне счастлива. И все же я скучала по Франции. Каждый август, когда мы были детьми, родители отвозили нас с братом в прекрасный приморский городок на юге Франции. Я обожала это время в той маленькой деревушке. Я решила вернуться туда на несколько дней. Знаю, пошла на поводу своих желаний... но я думала, что будет мило увидеть несколько старых призраков.

- Увидела? - Нора стряхнула салфетку в маленькую мусорную корзину.

- Да. Я гуляла по узким извилистым улочкам, вдоль пляжа, вдоль доков. Я остановилась на чашечку кофе в кафе на открытом воздухе. И там... я увидела его...

- Кого? - спросила Нора.

- Я увидела Кингсли.

Нора замотала головой.

- Не может быть. Это не мог быть он. Он никогда не возвращался во Францию. Говорит, там слишком много людей, которые предпочли бы его видеть мертвым.

- Но это был Кингсли. Клянусь, это был он. Я годами гадала, как рос Кингсли после моей смерти. Я гадала, как бы он выглядел в двадцать, двадцать пять, тридцать... и вот Кингсли идет по улице с прекрасной девушкой под руку и секретом в его взгляде. Понимаешь, я узнала об истинных наклонностях моего брата случайно. И я говорю о встрече с одной из его случайностей.

- Случайностей? - Нора не была уверена, что расслышала правильно. У Кинсгли... был...

- Предполагаю, он не планировал. У моего брата был сын, вот что.

Вся комната наполнилась грохотом тарелок в руках Норы. Мари-Лаура посмотрела на нее. Нора проигнорировала.

- У Кингсли есть ребенок?

- Non, не ребенок, как ты сказала. На вид ему было двадцать. Сын, о существовании которого он даже не подозревает.

- Боже мой. У Кингсли есть сын, - повторила Нора. И по какой-то причине, причине о которой она не хотела или ей не нужно было думать, но эта новость дала ей новую надежду. Она бы заплакала от радости, если бы узнала эту новость в иной ситуации. У Кингсли был сын? Сын, которому двадцать лет, и он красив, как его отец? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и, тем не менее, она поверила. И как только поверила, рана, о которой она не подозревала, внезапно затянулась и зажила.

- Ты уверена, что это сын Кингсли? Совершенно уверена?

- Сначала я тоже сомневалась, - ответила Мари-Лаура. - Хотя сходство было поразительное, оставалась вероятность, что он был дальним родственником... или просто двойником. Поэтому я попросила кое-кого разузнать о нем. Оказалось, мой брат тоже поддался ностальгии, около двадцати четырех лет назад. Он встретил женщину и провел несколько дней в ее постели. Замужняя женщина, чей муж уехал в Париж на неделю по делам. Она утаивала происхождение мальчика даже от его настоящего отца.

- Ты... - Нора остановилась, чтобы сделать вдох. Слезы застелили ее глаза. Она поняла, что должна пережить этот кошмар, несмотря ни на что, только ради того, чтобы найти этого юношу, этого ребенка Кинга. - Ты знаешь его имя?

- Николя... хорошее французское имя для моего племянника, - смакуя, она произнесла имя с французским произношением - Нии-ко-ля. - Я все еще думаю, стоит ли знакомиться с бастардом моего брата.

Ярость вскипела в Норе. Сын Кингсли... Однажды Нора носила ребенка Кингсли и решила его не рожать. До сегодняшнего дня она ни разу не пожалела об этом решении, но теперь она ощутила материнские чувства, и она не подозревала, что они ворвутся в ее сердце как готовая к сражению армия. Она будет жить и найдет его, расскажет, откуда он и где его место. И, возможно, целомудренно обнимет его и поймет, что делает то, как она думала, больше никогда не смогла бы делать - держит в руках ребенка Кингсли. Она даже не встречалась с ним, с Николя, сыном Кинга. Но она предстанет перед лицом смерти, чтобы защитить его от этой женщины и каких бы то ни было безумных, подлых планов, которые были в ее голове.

- Не приближайся к сыну Кингсли, если тебе дорога твоя жизнь, - тихо и угрожающе сказала Нора. И что-то в ее тоне проникло сквозь сумасшествие и темноту Мари-Лауры.

- Он мне не интересен, - Мари-Лаура пренебрежительно махнула рукой. - Чистое любопытство. Один взгляд на него впервые за несколько лет вызвал во мне желание узнать о моем брате. В конце концов, я была под впечатлением, что его интерес к женщинам был лишь прикрытием, прикрытием его истинных наклонностей. И все же, есть живое подтверждение, что мой брат в свои двадцать спал с женщинами. И я подумала... а в чем еще я ошибалась?

- И ты начала расследовать?

Мари-Лаура кивнула, а Толстяк указал на пол. Нора снова опустилась на колени, с жадностью слушая. После откровения о Николя, она понимала, что ей придется слушать. Какие еще секреты были у Кингсли? Больше секретов, чем он сам думал?

- Да. Я даже приехала в Нью-Йорк, сделала то, чего поклялась не делать, потому что знала, что это была его территория. Я многое узнала на той экскурсии. Он не подозревал, что я преследую его, наблюдаю за ним, изучаю его на расстоянии. Любовники... мужчины и женщины. Чаще всего Джульетта, хотя он и пытается показывать всем, что она ему безразлична.

- У него есть враги. Он защищает ее, не показывая, насколько она важна для него.

- Я знаю, что у него есть враги, - с улыбкой сказала Мари-Лаура. - Я одна из них. Я приготовила себя ко всему, что могла увидеть, наблюдая, как мой брат входит и выходит из своего особняка, в его ложе в опере, во время игры в футбол, прости, то есть соккер, на школьном стадионе.

Внутренности Норы сжались от слов Мари-Лауры. Кингсли только однажды играл в эти дни в футбол с...

- Ты видела с ним Сорена.

- Oui. Я видела его с моим мужем. Я узнала, что мой муж стал католическим священником, а мой брат все еще был влюблен в него спустя столько времени. Но для меня это казалось лишь трагедией, мой брат страдает от неразделенной любви даже тридцать лет спустя. Страдает из-за мужчины, которого не может заполучить по стольким причинам. Несомненно, если он католический священник, то принял обет безбрачия. Тогда для меня все стало ясно. Мой муж, абсолютно не заинтересованный в женщинах, стал священником. Судя по тому, что я слышала, он был всего лишь одним из множества священников, которых совершенно не интересовали женщины.

Руки Норы начали трястись, пока Мари-Лаура продолжала свою историю. Ей не нравилось, к чему все это шло.

- И все же... - продолжила Мари-Лаура, - я не могла перестать смотреть на него. Мне пришлось успокаивать этот ужасный зуд. И я продолжила смотреть. Я наблюдала за его домом из небольшой, огораживающей его рощицы.

Дыхание Норы участилось.

- Милый маленький дом священника, такой тихий и одинокий. Он, мой муж, казался таким жалостливым со мной. Иеромонах, который оставил любовь, брак и детей, чтобы служить Богу, которому начхать, что делают маленькие муравьи под Его ногами. Мне нравится, что он стал священником. Мне стало спокойнее, зная, что он спит один в своей постели, и никто не прикасается к нему, не занимается с ним любовью. Я надеялась, что среди его одиноких ночей он думал обо мне, о нашем браке, и как я лежала возле него, желая прикосновений мужчины, который заботился о моей любви чуть больше, чем о нем заботился Господь. И тогда я увидела ее.

Нора продолжала молчать. Ей не нужно было спрашивать, кого увидела Мари-Лаура.

- Я увидела, как среди ночи к его дому подъехала женщина, она подошла к задней двери и вошла без стука, вошла, словно в свой собственный дом. Час спустя он и она вышли с покрывалами в руках, бутылкой вина, свечой и...

- Биноклем, - закончила Нора предложение Мари-Лауры. - В ту ночь был метеоритный дождь. Мы хотели посмотреть на него.

- Я наблюдала, как вы смотрите. Я видела, как вы двое лежите на покрывалах и смотрите на рай сквозь прогалины в деревьях. Я видела, как твоя голова покоится на груди моего мужа. Я видела, как он пропускает сквозь пальцы твои волосы, пока вы целый час разговаривали и смеялись, а с неба падали звезды. Я видела тебя...

Нора закрыла глаза, и одна слезинка скатилась по ее щеке. Она вспомнила ту ночь прошлым летом. Лишь пару недель назад она вернулась к Сорену, и уже ощущала, будто никуда не уходила. Посмотреть на метеоритный дождь было его идеей. Один из его старых учителей в «Святом Игнатии» был астрономом и прививал мальчикам любовь к ночной науке. Поэтому они устроили полуночный пикник, вдвоем на заднем дворе Сорена, где их укрывали деревья. Появляться вместе на улице было опасно, но Сорен рискнул. После того, как упала последняя звезда, она перевернулась и долго и страстно целовала его, шепча в губы извинения, которые скрывала в своем сердце:

- Прости, что ушла от тебя. Прости, что пришлось. Прости, что причинила тебе боль. Прости, что лгала о тебе. Прости, что пыталась ненавидеть тебя все это время и винила тебя во всем. Я делала это лишь потому, что мне было так проще без тебя...

Он простил ее поцелуем и словами:

- Я прощу тебя потому, что ты попросила об этом, а не потому что тебе нужно мое прощение. Ты сделала то, что должна была. Тебе пришлось уйти, чтобы стать тем, кем тебе суждено было стать. И все что сейчас важно - это то, что ты здесь, Малышка, - и затем он зажег свечу, задрал ее летящую летнюю юбку до талии. Он капал обжигающим воском на ее бедра и ноги, и она подчинилась боли с умиротворением и удовольствием. Как прекрасно было снова отдать всю себя ему, как безопасно, как правильно... и после, где лишь звезды были свидетелями, он занимался с ней любовью до самого рассвета.

Но звезды были не единственными свидетелями.

Мари-Лаура тяжело вздохнула, со злостью.

- И тогда я поняла, что солгала, если бы сказала, что меня предали еще больше, чем я думала. В ту ночь я должна была быть под ним, а не ты. Я его жена, не ты.

- Он думал, что ты мертва. Ты не можешь его обвинять.

- Он убил меня, - сказала Мари-Лаура, ее голос был жестким от горечи, Нора могла поклясться, что видела искры от ее слов.

- Ты убила себя. Ты убежала.

- У меня не было выбора. Я любила своего брата. Я хотела, чтобы он был счастлив. Я была на полпути к этому счастью.

- Ты не хотела, чтобы он был счастлив. Если бы хотела, ты бы аннулировала брак или развелась, или вернулась во Францию, или даже осталась замужем, взяла деньги и убежала. У тебя была тысяча вариантов, которые позволяли быть Сорену и Кингсли вместе, быть счастливыми. Ты выбрала тот, который гарантировал их расставание. Ты хотела наказать Кингсли, потому что он совершил ошибку, потому что Сорен влюбился в него, а не в тебя. Не притворяйся, будто ты инсценировала смерть ради благородной цели. Ты хотела уничтожить их отношения, заставив их думать, что они убили тебя.

- Я уничтожила их отношения, - с гордостью ответила Мари-Лаура. Вот оно. Нора увидела это. Появился настоящий мотив. Она была права, и Мари-Лаура не собиралась отрицать это. Она симулировала свою смерть, чтобы наказать Кингсли и Сорена за то, что те посмели любить друг друга. - Я знаю, что произошло. Сразу после моей смерти Кингсли бросил школу и вступил во Французский иностранный легион. Мой муж поехал в Рим и начал подготовку к священнослужительству. Их поцелуй, свидетелем которого я стала, был их последним поцелуем.

И Мари-Лаура так ярко улыбнулась, что Норе захотелось разодрать ее лицо ногтями. И она это сделает, но не руками - в ее распоряжении есть оружие намного лучше.

- Несмотря на все усилия с твоей стороны, ты не уничтожила их отношения.

- Не лги мне. Я знаю своего мужа. Я читала твое досье. Ты единственный человек, с кем он был с тех пор, как стал священником.

- Кингсли ведет файлы, и он очень ненадежный рассказчик. Он решает, что будет записано в досье, а что нет.

Мари-Лаура сузила глаза, и, несмотря на страх в сердце, Нора отказывалась отводить взгляд.

- Что ты имеешь в виду - я не уничтожила их?

Нора искала глубоко в себе смелости, которая ей так нужна. Она искала ее и нашла. Она улыбнулась Мари-Лауре.

- Можно сказать, что сегодня, если ты так хочешь, у тебя будет еще одна адская сказка на ночь.

Глава 18

Король

Кингсли ехал в полной темноте к дому Элизабет в Нью-Гэмпшире. Он ехал один и никому не звонил. Ему нужна компания из его мыслей, чтобы продумать следующий шаг. Сорен заставил его пообещать. Он мог попытаться вытащить Нору из дома, если Кингсли поклянется, что в процессе никого не убьет. Он знал, что Сорену наплевать на то, окажутся ли мозги подельников Мари-Лауры на ковре. Но священник не хотел, чтобы он убивал собственную сестру. Мысль хорошая, но Кингсли видел поля битв и столько кровопролития, которые Сорену и не снились. Он пообещал, но не собирался сдерживать обещание. На поле боя нет места сантиментам, если Сорен хочет вернуть Нору.

К рассвету Кингсли приехал к дому и припарковался в рощице у дороги. Он пробрался сквозь деревья, на его спине висела сверхмощная винтовка. Узнали бы его подданые его королевства, если бы увидели таким? На место его викторианским костюмам времен регенства пришла военная куртка. Исчезли сапоги для верховой езды. Исчезла шаловливая улыбка, которая соблазняла всех желающих. Он переоделся в джинсы, черную футболку, завязал волосы в низкий хвост на затылке, чтобы те не лезли в лицо. Он оставил свои ботинки в машине, предпочитая чувствительность и тишину босых ног. И вместо улыбки, его лицо было мрачным и решительным.

Сквозь деревья он увидел дом. Выглядывая сквозь толстые ветви, он вытащил полевой бинокль и изучал окна. Лайла сказала, что они с Норой были в библиотеке. Но все окна были зашторены, и он ничего не видел, ни одного движения.

Его сестра... какого черта она творила? Она должна была знать, что похищение Норы - затяжная форма самоубийства. Она думала, что отомстит им и будет жить, наслаждаясь победой? Нет, конечно, нет, и это больше всего его пугало. Если Мари-Лаура не намеревалась пережить этот гамбит, тогда ей нечего было терять. Если она хотела умереть, планировала умереть, ее ничего бы не остановило от утаскивания Норы или кого-то еще за собой в могилу.

Если он попытается вытащить Нору и Мари-Лаура, поймает его, больше не будет ночей с его Джульеттой, больше не будет дней. Он больше никогда не увидит ее. И в последний раз, когда он видел ее, они ругались из-за его намерения отослать ее. Сейчас он не мог быть еще больше благодарен за то, что казалось паранойей. И все же, он бы не упустил шанс снова посмотреть в ее глаза и сказать, как сильно он ее любит.

- О, Джулс... - прошептал он в никуда и никому, на его лице появилась улыбка, - твой выбор времени ужасен.

Если бы он мог сказать ей, как ему жаль, что все дошло до этого. Его Джульетта, его Джулс, его Драгоценность... Он всю жизнь мечтал, что найдет кого-то как она, кого-то, кто поймет его. Она не только не осуждала его, она любила его за то, каким он был. За то, что у них было, он больше всего этим дорожил и по этой же причине он отослал ее. Неделю назад она обвинила его за преувеличение, за то, что позволяет своим страхам за нее одержать над ним верх. Но, тем не менее, она подчинилась его воле и улетела на Гаити, где у нее была семья, где она могла исчезнуть, раствориться и быть в безопасности. Теперь он благодарил Бога за то, как предусмотрительно он отослал ее подальше. Если Мари-Лаура украла самую ценную одержимость у Сорена, несомненно, она подумывала украсть одержимость и у него. Сестра она или нет, если Мари-Лаура тронет его Джульетт, его любовницу, его собственность, его...

Кингсли остановил свои мысли. Сейчас он не мог думать о Джульетте, кем она была для него, какое их ждало будущее. Ему нужно оставаться спокойным, рациональным, если они хотели выбраться живыми, все они. И они переживут это. Он обеспечит это, не зависимо от того, будет ли стоять на кону его душа.

Два часа он сидел и наблюдал за домом, ждал, когда задвигаются занавески, откроется дверь. Ничего не происходило. Вообще ничего. Кингсли начал вставать, чтобы размять ноги, и кое-что заметил.

Снова присев вниз, он ждал и наблюдал.

В передней части дома, на втором этаже, пошевелилась занавеска. Это ничего не могло значить, или это был включенный кондиционер. Или могло быть что-то, кто-то... Он поднял бинокль и посмотрел.

Занавески раскрылись, и в окне появилась женщина. В мгновение ока тридцать лет испарились. Длинные темные волосы, темные глаза, телосложение танцовщицы...

- Ma soeur...

У окна стояла Мари-Лаура и смотрела на длинную подъездную дорожку. Казалось, она ждала кого-то. Он знал, кого она ждала, и пока тело Кингсли не покинет последний вздох, он убедится, что тот, когда она ждала, никогда не придет.

Он поднял винтовку и посмотрел в прицел.

Так или иначе, Мари-Лаура стояла у окна одна. И, конечно же, она не в одиночку похитила Нору. Если он убьет ее сейчас, что остановит ее приспешников от убийства Норы и побега? Ничего.

Мари-Лаура отошла от окна, и Кингсли опустил винтовку.

У него не было выбора. Он подождет, подождет темноты и пойдет туда.

Он крался через лес, осторожно, незаметно и не слышно. Как только он оказался в машине, то перестал дышать. До того момента как он увидел Мари-Лауру в окне, он надеялся, что, возможно, они ошибались, что кто-то другой притворяется ею, чтобы пытать их. Теперь у него не было сомнений. Это была она, его сестра, все еще живая. Но ненадолго.

Он завел машину и сдал назад на дорогу. Хотя прошли годы с тех пор, как он был в доме Дэниела, француз не нуждался в карте. Он все еще помнил дорогу.

Забавно, как ужасно раздражающе мал был мир, в котором они жили. В свои двадцать Кингсли познакомился с женщиной по имени Мэгги, во время короткой поездки в Нью-Йорк. Несмотря на состояние и влиятельную работу адвокатом, она жаждала доминирования от властного мужчины. Он с радостью утолял ее голод к подчинению, пока ему не пришлось вернуться во Францию. Вскоре она встретила молодого парня по имени Дэниел, библиотекаря без гроша за душой и вышла за него. У Мэгги и Дэниела был загородный дом в нескольких часах езды от города, но менее чем в десяти милях от дома, где вырос Сорен. Десять миль - достаточно близко, чтобы с легкостью изучить дом, достаточно далеко, чтобы не выдать их.

Он заехал на подъездную дорожку к дому Дэниела и заметил припаркованный мотоцикл Сорена у входной двери. На мгновение Кингсли ощутил укол сочувствия к мужчине. Он знал, как Сорен ненавидел находиться вблизи этой части мира. Даже Кингсли не знал масштабы того, что происходило в том доме, в доме, где держали Нору. Даже Норе Сорен не рассказал всех кошмаров своего прошлого. Ни Норе, ни ему, и за это Кингсли был благодарен. У него самого достаточно скелетов прошлого. В его шкафу уже нет места для них.

Он посмотрел на усадьбу в колониальном стиле и направился к двери. Милое место - два этажа, два столетия истории. Элегантный. Утонченный. Величественный. Дом одного из самый извращенных мужчин в его окружении.

Дверь открылась, прежде чем Кингсли успел постучать.

- Дэниел, сейчас же выметайся из дома, - без вступления сказал Кинг.

- Это мой дом, - напомнил ему Дэниел, когда Кингсли прошел мимо него.

- Да, и я конфискую его.

- Ты не можешь присвоить себе мой дом.

- Ладно, тогда я конфискую твою жену.

Дэниел последовал за Кингсли по коридору в библиотеку, где Кингсли уселся на стол Дэниела.

- Кингсли.

- Дэниел.

Кингсли попытался осадить взглядом Дэниела. Плохая идея. Способность Дэниела осаждать взглядом людей была знаменита в Преисподней. Только у Сорена был еще более порочный взгляд, чем пресловутый непрошибаемый взгляд голубых глаз Дэниела. Мегги называла его «Ой» и название прижилось. Любой, кто получал «Ой», скорее всего, говорил бы «Ой» следующие несколько дней.

- Опусти свои голубые глаза, - приказал Кингсли.

- Я не очень хорошо умею отводить взгляд, - Дэниел продолжил смотреть. Годы были добры к Дэниелу. Брак и дети еще добрее. В свои годы мужчина был таким привлекательным, что даже искушал Нору уйти от Сорена. Лишь на пять секунд, но она призналась ему, и, тем не менее, что-то сподвигло ее к этому. Опять же у Норы был своего рода фетиш на блондинов.

- Я перестану это делать, только если ты перестанешь смотреть на меня. Я сказал, что мне нужен твой дом на несколько дней. И non, я не скажу тебе для чего.

- Я уже сказал ему, - в дверях стоял Сорен. Он тоже переоделся в «повседневно-деловое», как говорил Гриффин. Без воротничка, без сутаны. Черные брюки, белая рубашка с расстегнутым воротником. Он так и не привык видеть Сорена в его воротничке и сутане. Тем не менее, он не привык видеть его и без них. - Если мы одалживаем его дом, он заслуживает знать для чего.

Кингсли вздохнул. Это к лучшему. Если Дэни не увидит реальной опасности, он будет больше сопротивляться при уходе. К счастью, у Кингсли было четыре маленьких козыря, которые он мог использовать с Дэниелом.

- Я знаю об Элеанор. Не могу поверить, что кто-то похитил ее, - взгляд Дэниела метался между ними. - Я бы у вас даже и чашку не одолжил.

- Разве? - спросил Сорен и посмотрел на Дэниела еще жестче, чем «Ой».

- Ты позволил мне ее одолжить, помнишь? - спросил Дэниел.

- На одну неделю. И именно ты пытался уговорить ее остаться.

Кингсли наблюдал, как Дэни пересекает комнату и подходит к Сорену.

- Брось, - сказал Дэниел, глядя на Сорена. - Ты бы тоже попытался удержать ее.

- Да, - согласился Сорен. - Только у меня бы получилось.

- С возрастом ты становишься все высокомерней. Разве священники не должны быть смиренны?

- Ты тоже должен хранить целибат, - Сорен улыбнулся Дэниелу, и Дэниел с Кингсли рассмеялись. Не стоит начинать старую войну, когда одна уже начата.

- Хороший аргумент. Теперь мне кто-нибудь скажет, чем я могу помочь? - сказал Дэниел, обращаясь к Кингсли.

- Ты можешь уехать, - сказал Кингсли.

- Я не уеду. Я тоже люблю Элеанор. Ты знаешь она...

- Назови имена и возраст твоих детей, - сказал Кингсли.

- Кинг, я знаю...

- Назови имена и возраст твоих детей, Дэниел, - повторил Кингсли.

Дэниел замолчал, чтобы еще раз посмотреть на Кингсли.

- Это не справедливо.

- Не моей идеей было снова жениться и завести скольких детей?

- Четырех, - почти извиняясь, сказал Дэниел.

- Правильно. Четверо детей. И жену. А сколько родственников у твоей жены, о которых ты заботишься?

- Дэниел... - сказал Сорен и вошел в комнату. - Он прав. Это опасно. Ты должен уехать.

- Твоя племянница здесь, - возразил Дэниел.

- У нее есть причина здесь находиться. У тебя нет.

- Ну, спасибо тебе огромное.

- Он говорит, что Лайла была там, - добавил Кингсли. Неужели Сорен всегда должен быть таким Сореном? - Она все знает.

- Что за юноша с ней? Парень?

Кингсли почти с болью далась попытка не улыбнуться. Взгляд Сорена стал на порядок жестче.

- Безусловно, нет, - ответил Сорен, его голос был опасно ледяным.

- Прости. Иисусе. Я сказал «парень», а не «сутенер».

- Le prêtre навязчиво опекает своих племянниц, - объяснил Кингсли.

- Результат слишком большого времени в твоей компании, - сказал Сорен.

- И юноша, о котором ты говоришь... предполагаю, ты мог бы его назвать заинтересованной стороной, - сказал Кингсли, пытаясь подобрать более тактичное описание присутствия Уесли. Все было бессмыслицей, ложью и отговорками. Ни он, ни Сорен не хотели, чтобы кто-либо из них был здесь - ни Уесли, ни Лайла, ни Грейс. Он знал, почему Сорен настоял на их присутствии. Он знал и отказывался принимать, что их присутствие может им когда-нибудь пригодится.

- Заинтересованной стороной? - повторил Дэниел, на его губах показалась улыбка. - То есть он спит с Норой.

- Précisément, - ответил Кингсли.

Дэниел пожал плечами.

- Не удивлен.

- Я оставлю вас двоих, - сказал Сорен из дверного проема. – Но, Дэниел, ради блага твоей семьи, тебе стоит уехать. Ты не должен впутываться в это.

- Я ценю твою заботу, - ответил Дэниел, и Кингсли не услышал сарказма в его словах. - Я был готов умереть в этом доме после того, как потерял Мэгги. Элеонор спасла меня от этой участи. Я в долгу перед ней… за все.

- Тогда делай то, что она хотела бы, чтобы ты сделал, - сказал Сорен.

- Она хотела бы, чтобы я сначала позаботился о своей семье, - признался Дэниел с явным нежеланием.

- Да, - ответил Кингсли

- Я уеду, – сдаваясь, Дэниел поднял руки. - Но я хочу знать все. Я хочу знать, когда она будет в безопасности.

- Спасибо, - по-настоящему искренне ответил Сорен.

- За то, что уезжаю? - спросил Дэниел с легкой усмешкой.

- За то, что сказал «когда она будет в безопасности», а не «если».

Кингсли увидел, как на челюсти Дэниела заиграли желваки, и как его глаза потемнели.

- Пожалуйста.

Сорен просто кивнул и ушел.

Дэниел тяжело выдохнул, словно задерживал дыхание.

- В течение многих десятилетий я дружил с ним, и он до сих пор иногда до усрачки пугает меня, - ответил Дэниел.

Кингсли сел на стол Дэниела.

- Он знает. Ты слишком много удовольствия ему доставляешь этим.

- Я думал, он убьет меня за то, что посмел предположить, что у его племянницы есть парень.

- Он мог.

- Значит, этот мальчик... одно из завоеваний Норы?

- Хуже, - поморщившись, ответил Кингсли. - Он ее жених. Предположительно. Он попросил ее выйти за него прямо перед тем, как его вырубили, а ее похитили.

- Вы уверены, что он спросил ее об этом до того, как получил травму мозга? - Дэниел подмигнул ему.

- Я знал, что ты мне понравился неспроста, - Кингсли спрыгнул со стола и похлопал Дэниела по плечу. - Я позабочусь об этом. И ты знаешь, что я смогу.

- Знаю. Если кто и может устроить необходимые чудеса, так это вы двое.

- Хорошо. Bien. А теперь выметайся из своего дома.

- Уже уезжаю.

Кингсли последовал за Дэниелом из библиотеки. Они прошли мимо хорошо обставленной, уютной гостиной, где Грейс сидела, свернувшись на диване. В конце комнаты стоял Уесли и смотрел в окно в направлении дома Элизабет. Нельзя было увидеть его из дома Дэниела, но, возможно, парня успокаивало стоять лицом к Норе, как преданный мусульманин лицом к Мекке. Лайла подошла к нему и предложила чашку чего-то, Кингсли не мог сказать чая или кофе. Уесли подмигнул ей, и Лайла засияла, как рождественская ель.

- Он точно не парень Лайлы? - прошептал Дэниел Кингу.

- Non.

- А Лайле об этом кто-нибудь сказал?

- Еще нет.

Кингсли последовал за Дэниелом наверх в его спальню и проконтролировал, как тот собирает чемодан. Он знал, что Дэниел сдержит слово и покинет дом. Но он не мог находиться в гостиной, где все присутствующие упивались горем, и он едва мог смотреть Сорену в глаза, где под его серым решительным взглядом, скрывались боль и страх.

- Вы знаете, что делать? - спросил Дэниел, как только собрал необходимые вещи в чемодан.

- Oui, - просто ответил Кингсли. К счастью, Дэниел был одним из самых образованных людей, которых он когда-либо встречал, и ему не пришлось говорить что-то еще.

- Будь осторожен, хорошо?

- Знаешь, с моими связями я могу убить губернатора Нью-Йорка средь бела дня, и меня не арестуют.

- Я знаю обо всех твоих связях. И я не о полиции беспокоюсь. Мне не нужны дополнительные причины, чтобы посещать кладбище. Я бы с удовольствием навещал тебя в тюрьме. На самом деле, я даже фантазировал об этом, один или два раза.

- Никаких тюрем, никаких кладбищ, - пообещал Кингсли.

- Я запомнил.

- Дэниел, иди. Иди и трахни свою жену за меня.

- С удовольствием. После того как трахну за себя. Попытайся ничего не сломать, пока меня нет. Мне вроде как нравится мой дом.

- Сломаю только кровать.

Дэниел остановился в дверном проеме.

- Я знаю, ты напуган, Кинг. Знаю, что ты притворяешься, что не переживаешь за нас.

Кингсли ничего не ответил. Отрицание будет ложью. Согласие будет признанием его слабости.

- И я знаю... - продолжил Дэниел, - я знаю, что у вас с Элеонор были свои разногласия. Знаю, что ты и он...

- Я люблю его, - ответил Кингсли.

- Знаю. Пожалуйста, не позволяй этому омрачить твое сознание.

- Я не позволю ей умереть, чтобы мы с ним могли быть вместе. Она одна из моих. Когда она начала работать на меня, я пообещал ему, что она будет в безопасности. И это обещание я намерен сдержать.

- Я и не думал, что ты позволишь ей умереть, чтобы быть с ним. Я просто... - Дэниел замолчал и поднял руку. Он начал загибать пальцы. - Она спасла меня.

- Я спасу их, - пообещал Кингсли, и, говоря «их», он не оговорился. Если она умрет, не найдется настолько глубокой и широкой могилы, где они смогут похоронить горе Сорена. Он точно это знал. Он знал это, потому что подслушал, как Сорен говорил это. В тот день они похоронили Мэгги, первую жену Дэниела.

- Знаю, - Дэниел развернулся, но тут же повернулся к Кингсли. - И в ответ на твой вопрос - Мариусу - девять. Байрони - семь. Уилле - шесть, Арчеру - четыре. Ох, и Леонард.

- Леонард?

- Проклятый кот. Еще один ребенок в семье.

Кингсли рассмеялся.

- Вини Аню, если тебе не нравятся имена, - продолжил Дэниел. - Ее правило - она вынашивает детей, она и дает им имена.

Кингсли проглотил внезапно образовавшийся ком в горле. Ему пришлось приложить все усилия, чтобы посмотреть в глаза Дэниела и произнести твердым голосом:

- Прекрасные имена.

- Спасибо.

- Ты должен быть с ними.

- Собираюсь. Позвони, когда все закончится.

- Non, - ответил Кингсли. - Она сама позвонит.

- Это в ее же собственных интересах.

- И, зная ее, она потребует секс по телефону.

- Если она так настаивает.

Дэниел долго смотрел на Кингсли, будто пытался что-то найти, Кингсли пытался проигнорировать этот взгляд. Он развернулся и оставил Кинга одного в хозяйской спальне. Как только он оказался один, мужчина опустился на кровать, позволяя, наконец, упасть своей защите. Он не мог позволить своим страхам взять верх над ним, не когда ему нужно выполнить работу.

Закрыв глаза, он попытался вспомнить дом Элизабет - планировку, комнаты, возможные места укрытия, деревья - но вместо этого он слышал голос Дэниела. Мариус, Байрони, Уилла, Арчер... Давным-давно он простил Норе ее выбор не рожать его ребенка. Его потрясение от новости превратилось в боязнь к ней. Сколько раз на полу его ванны в то утро она говорила, как ей жаль... чертовски жаль... случайность... не намеревалась. Она клялась перед Богом. И не важно, как сильно он пытался ее упокоить, она билась в неистовстве, в ужасе, вся ее прежняя жизнь висела на волоске. Она должна была красть каждый момент с Сореном. Ребенок украдет те крохи часов, которые он мог проводить с ней. Поэтому Кинг заставил ее выбрать и не хотел влиять на ее выбор, не хотел говорить тайной правды.

Он хотел сохранить его.

Он оттолкнул эту мысль. Дом... коридоры... деревья... линия огня... Он рассматривал несколько сценариев, визуализировал цель, представлял худшее, но не это было целью, верно? Его сестра удерживала Нору, и он видел ее собственными глазами.

Он стоял у окна в спальне Дэниела и смотрел в направлении дома, как делал это Уесли на первом этаже. Несомненно, где-то Сорен смотрел в том же направлении.

- Пожалуйста, Мари-Лаура, не заставляй меня делать это...

Кингсли развернулся и прислонился спиной к окну, и впервые заметил в тени кресло-качалку. Он уже был в спальне Дэниела, но не помнил столь буржуазной мебели в такой элегантно обставленной комнате. Должно быть, это дело рук Ани. Несомненно, она много ночей укачивала детей в этом кресле, прежде чем отнести их в детскую и вернуться в постель к мужу, как делала его мать с ним и Мари-Лаурой.

Какими бы ни были преступления Мари-Лауры, она по-прежнему оставалась его сестрой. Она даже сама назвала, давным-давно мама ответила на его вопрос: кого винить за то, что у него такое явно не французское имя. У трехлетней Мари-Лауры был набор бумажных кукол - рыцари и оруженосцы, леди и лорды, короли и королевы. Однажды Мари-Лаура взяла куклу короля и поставила ее на беременный живот мамы. Его американской матери, желающей, чтобы дочка знала французский и английский, указала на куклу на животе и сказала: «Это король». - Следующие два месяца, обнимаясь с мамой, Мари-Лаура гладила растущий живот и повторяла: «Это король. Это король».

И так родился Кингсли.

Как так случилось... как все дошло до этого? Его сестра была милейшим ребенком, маминым маленьким ангелом... и затем она превратилась в подростка, и ее красота расцвела. Больше чем расцвела, она вспыхнула, взорвалась как бомба в комплекте с грибовидным облаком и полным разорением. Mon Dieu, радиоактивные осадки - он никогда не видел ничего подобного ни до, ни после. Нора разбила изрядное количество сердец, но каким-то образом ей удавалось оставлять мужчин в лучшем состоянии, чем, когда она встречала их - даже Дэниела, особенно Дэниела. Но его сестра... В то время он был слишком занят своими собственными завоеваниями, чтобы обращать внимание на нее. Последнее, о чем он хотел думать, это перед кем его сестра раздвигает ноги. Оглядываясь назад, они должны были заметить признаки. Один парень угрожал самоубийством за то, что она отвергла его. Когда тот оказался в больнице после того, как проглотил пузырек таблеток, Мари-Лаура рассмеялась и похвасталась об этом друзьям и сказала, что лучше бы он умер. Возможно, вот откуда была эта идея - наказать того, кто тебя не любит, убив себя. Но по какой-то причине она вернулась и увидела его и Сорена счастливых и влюбленных.

У Кингсли были состояние и власть, а в его постели самая прекрасная, умная, понимающая женщина во всем мире. У Сорена была мирная жизнь в его приходе, уважение и преданность всей его паствы. И у него была его Малышка, которую он любил больше всех остальных, и которая любила его в ответ в своей прекрасной извращенной манере. Первая попытка мести Мари-Лауры провалилась. Это была вторая.

Он убедится, что ее вторая попытка провалится, как и первая.

И на этот раз Мари-Лаура останется мертвой.

Глава 19

Королева

Нора лежала на полу и смотрела на дверь. После позднего ужина с Мари-Лаурой, Андрей проводил ее в комнату, запер и как обычно предупредил, если она попытается что-то предпринять, Деймон будет ждать ее прямо за дверью, готовый пристрелить - или того хуже. Смерть ждала ее за дверью. Она едва замечала остальную комнату. Шаги в коридоре привлекли все ее внимание.

Шаги затихли, и Нора заставила себя дышать, расслабиться. Осторожно она встала с пола и попробовала открыть окно. Конечно же, это была пустая трата времени. Элизабет со своим адским детством, обезопасила дом для детей с абсурдной тщательностью. Будь у Норы бита, она бы все равно не смогла разбить стекло. И кто-то, Андрей или Деймон, любезно приколотили дерево к раме. Она была в ловушке. Ничего не остается, кроме как ждать и молиться день напролет.

И планировать.

К тому же пока она верила в силу молитвы, она верила в существование запасного плана, на случай если Бог захочет, чтобы она подняла свою задницу и сделала все сама. Планы побега... это была ее специальность. Дочь человека, который обедал с мафией, она рано поняла, что мир был уродливым, опасным местом, полным мужчин со стволами, которые погладят тебя по головке, назовут милым ребенком и затем уйдут, и убьют кого-то, совершившего фатальную ошибку, перейдя им дорогу. Подонки этого мира были лучшими друзьями ее отца и одновременно его худшими врагами.

Так что даже будучи в нежном возрасте одиннадцати лет она начала все понимать. Правильно изогнутый крючок от вешалки, мог открыть дверь машины меньше чем за секунду. Крошечный шарик от подшипника, зажатый между двумя пальцами и направленный в центр стекла, мог разбить его на тысячи кусочков. Этот провод к этому проводу, и машина заведется, ключ не обязателен, и не нужно никакого разрешения.

Они не связали ее, прежде чем запереть в комнате. Нет причин беспокоиться, если она не сможет выбраться через дверь, окно или потолок. В ловушке... она была в ловушке в этом доме, который был домом кошмаров для подрастающего Сорена. Он едва не умер в этом доме, в тот день, когда его отец застукал его с сестрой в библиотеке. Он едва не умер, а теперь эта участь может постичь ее.

Нет. Она не поддастся этим катастрофическим мыслям. В конце концов, она была Госпожой, а не какой-то отчаявшейся девицей, ожидающей принца на белом коне, который прискачет и спасет ее. Сорен научил ее быть сильной. Любая женщина, разделяющая постель с садистом, должна быть сильной.

Эти мысли взбодрили Нору, и она медленно перекатилась по полу.

Постель садиста...

В комнате, куда они бросили ее, не было кровати, но, очевидно, она здесь была раньше. Нора увидела горки пепла на полу, почерневшие стены и потолок, уловила запах жженой древесины и ткани. И тогда она поняла, что уже была в этой спальне. Поднявшись на ноги, Нора подошла к двери. Она даже не потрудилась прикоснуться к дверной ручке. Одно подергивание, и Деймон скорее всего начнет стрелять. Нет, она не пыталась выбраться... ей просто нужно было вспомнить.

В ночь, когда она впервые посетила эту комнату, ей было семнадцать. Два года она страстно желала своего священника, любила его, повиновалась каждому его приказу, который он отдавал под прикрытием общественных работ, которые предписал ей судья Хакнесс. Все это время она подозревала... что-то. Она и понятия не имела что именно, но понимала, что знала и понимала, что Сорен тоже знает. Ей было невыносимо годами жить, держа язык за зубами. Ее нутро подсказывало, что каким-то глубинным способом, который она не могла постичь, Нора принадлежала Сорену. Даже если он ни разу не прикоснулся к ней, ни разу не поцеловал ее, ни разу не занялся любовью с ней, это ничего не меняло. Она принадлежала ему. Она знала это.

И он тоже. Но так было до тех пор, пока его отец не умер и он, наконец, не ощутил себя в безопасности, чтобы рассказать ей правду. Он рассказал ей... именно в этой комнате.

Нора стояла у двери с закрытыми глазами, и, когда снова их открыла, она увидела стул у окна... увидела Сорена, моложе, чем она была сейчас, молящегося в своей детской, его золотистые волосы, словно нимб, сияли в лунном свете. Пересекая комнату, Нора вдохнула воспоминания о той ночи - стоя на коленях у ног Сорена, свернувшись клубочком на его коленях, в окружении его рук. Он обнимал ее ранее: когда ее отца приговорили к тюремному заключению, когда ее мать отвернулась от нее в последний раз - но все предыдущие разы, он обнимал ее как священник, заботливый друг, утешающий встревоженную девушку и не более. В ту ночь он обнимал ее как любовник. Он спросил, хочет ли она знать правду о нем, о них, и произнес самые строгие предупреждения о том, что ее жизнь больше никогда не станет прежней, если она позволит ему рассказать правду.

И на это предупреждение она просто ответила:

- Расскажите мне.

- Расскажите мне... - сказала она пустой комнате. Но нет, не полностью пустой. Кровати не было. Оказалось, кто-то сжег ее и оставил сгореть дотла, оставив сажу, ожоги и пепел. Да, даже остатки пепла змеями ползли по стенам и поднимались к потолку, вокруг слов, которые кто-то, скорее всего Элизабет, пыталась стереть, но так и не смогла.

Любовь сестры твоей.

- Больная сука, - Нора подняла руку и провела пальцем по словам на стене. Как посмела Мари-Лаура высмеивать Сорена и Элизабет за грехи их детства, грехи, за которые Бог ни в раю, ни на земле не сможет наказать их?

В ночь похорон отца Сорена он признался ей в своих самых темных секретах, и она слушала в полном молчании и ужасе, но в ужасе не от его поступков, а в ужасе за то, что этот мужчина, которого она всецело любила, пережил. Она никогда не забудет, как он отвернулся от нее и посмотрел на луну. Слова, которые он произнес... она хотела взять их в ладони, зажечь и смотреть, как они сгорают, пока не перестанут отдаваться эхом в ее ушах.

- Я как он, как мой отец. Я получаю величайшее удовольствие от причинения боли. Элеонор, ты даже представить не можешь, что я делал со своей сестрой... что она делала. Я не хочу, чтобы ты представляла... Пожалуйста, - умолял ее Сорен, - пожалуйста, никогда не представляй. - И ради его блага и блага Элизабет, она ни разу не пыталась представить.

Но сегодня, она понимала, что должна представить.

- Сорен, - прошептала она его детской. - Пожалуйста... не подведи меня. Если я хоть наполовину знаю тебя так хорошо, как и ты меня...

Она начала осматривать комнату, где Сорен потерял свою девственность с Элизабет, со своей сводной сестрой, комнату, где он впервые начал изучать странные темные желания, с которыми был рожден. Она знала себя. Она знала свое прошлое. Будучи юным подростком, она часто обжигала себя свечным воском, вырезала мелкие узоры на коже иглами - игры, это были просто игры. Вызовы. Дерзости. Игра на слабо с самой собой. Все они начинались в юности. Первыми жертвами садистов были их собственные тела. Первыми садистами у мазохистов были они сами. Симона, одна из любимых сабмиссивов Сорена, однажды призналась, что играла в Ковбоев и индейцев с братьями только потому, что те всегда связывали ее по время игры. Она до сих пор стыдилась сексуального возбуждения, которое испытала, когда старший брат привязывал ее к ножкам родительской кровати. Когда игра заканчивалась, она исчезала в уединении собственной спальни, связывала себя, оставляя лишь одну свободную руку, чтобы мастурбировать.

Невинные детские игры...

Нора опустилась на четвереньки и проползла вдоль плинтуса в поисках шатающейся доски. Ничего. Над верхней частью оконной рамы она нашла только пыль. В комнате было не много мебели, лишь остатки кровати и книжный шкаф.

Книжный шкаф.

Опустившись на колени перед полками, Нора пробежалась глазами по книгам. Они выглядели нетронутыми, непрочитанными. Сорен почти все детство, с пяти до десяти лет, провел в Англии в школе-интернате. Книги скорее были украшением в этом доме, где каждая улыбка была не более чем шоу. Сорен вернулся в дом в одиннадцать, после того как убил мальчика, который напал на него в постели.

Нора изучала названия книг, память перебирала давний разговор между двумя людьми, которые еще не были любовниками.

- Тебе нужно стоп-слово, Элеонор.

- Я доверяю вам.

- Это все хорошо, но я не до конца доверяю себе. Выбери слово, и я вырежу его у себя на сердце, и когда ты его произнесешь, будешь знать, что я должен остановиться. В противном случае существует большая вероятность, что я не остановлюсь, даже если ты будешь сопротивляться, особенно если ты будешь сопротивляться.

Она вспомнила самый первый стих, который она выучила, будучи ребенком. Слова были полной бессмыслицей и все же они с легкостью слетали с языка. «Варкалось. Хливкие шорьки...»2.

- Бармаглот, - сказала Нора в возрасте восемнадцати лет, в тот день Сорен начал тренировать ее. - Я всегда любила монстров.

- Он всегда был моим любимым монстром, - ответил Сорен.

И Нора, тогда еще Элеонор, вспомнила, как улыбнулась ему, как целовала его...

«Ты мой любимый монстр», - сказала она в его губы.

Игнорируя все книги на полках, Нора осторожно выдвинула золотообрезный в твердом переплете экземпляр «Алисы в зазеркалье» и положила его на колени.

Я вырежу его на сердце...

Нора закрыла глаза и позволила книге раскрыться.

Она посмотрела на книгу, и слезинка покатилась по ее щеке и упала на бумажного монстра.

- Ох, Сорен, - прошептала она, любовь и тоска воевали за ее сердце. Любовь к мужчине, и боль за мальчика. - Бедный маленький мальчик, спасибо тебе.

Книга раскрылась именно на Бармаглоте. И причиной тому было бритвенное лезвие, которое тридцать шесть лет назад спрятал ребенок между страницами. Нора взяла лезвие из книги и посмотрела на него под светом. Бескислотная бумага отлично сохранила его - никакой ржавчины, никакого гниения. Сейчас оно было таким же острым, как и в день, когда Сорен спрятал его в книге, спрятал после использования на своей сестре... или, еще хуже, на себе.

Она вернула книгу туда, где нашла ее. Будь у нее слиток чистого золота, он бы ощущался менее ценным, чем эта серебристая сталь, которая могла освободить ее из веревок, которые привяжут ее к постели Мари-Лауры ночью, или, возможно, даже спасти от нападения. Правильно направленное, оно могло перерезать сонную артерию, бедренную вену. Если Толстяк и Малыш сообразят, она могла отрезать им яйца и затолкать их в глотки. Она улыбнулась, представляя это. Больше никаких пораженческих мыслей. Она переживет это, чтобы увидеть, как ее похитители расплачиваются за свои преступления. Она будет жить, чтобы увидеть, как они умирают.

Новая драгоценная надежда пробурила отверстие в ее сердце. Она спрятала ее там, и позволила ей там обосноваться. Тридцать шесть лет назад измученный маленький мальчик спрятал лезвие внутри этой книги и тридцать шесть лет спустя женщина, которая выросла с любовью к нему, нашла его в тот момент, когда она больше всего нуждалась в нем. Лезвие в ее руке ощущалось чудом, знаком, спасением. Она спрятала лезвие в задний карман, куда могла залезть, даже со связанными руками.

- Боже, спасибо, - она помолилась с самой глубокой, с самой искренней благодарностью, которую когда-либо испытывала. Даже в ту ночь, когда убили ее отца, и она поняла, что теперь свободна от него и его рода навсегда, она не ощущала этой бесконечной неизмеримой благодарности. - Спасибо за то, что сделал его таким… спасибо.

Как она не могла поблагодарить Бога сейчас? Сорен признался, что были времена, когда, будучи ребенком и подростком, он спрашивал Бога, почему тот сделал его таким, сделал таким, что он получал величайшее удовольствие, причиняя самую жестокую боль. Теперь она знала причину и не могла дождаться, когда увидит его снова, не могла дождаться, чтобы поскорее рассказать ему.

Бог создал Сорена таким, чтобы он оставил здесь этот драгоценный подарок для нее, за три года до ее рождения.

Часть третья

Королевский гамбит

Глава 20

Пешка

Наступил вечер, и Лайла поняла, что сойдет с ума от ожидания. Ее дядя и Кингсли что-то задумали, и что бы это ни было, ей не позволят в этом участвовать. Она бродила по дому, в который их привезли, и нашла чем себя развлечь. Прекрасный дом, отлично обставлен и, несомненно, любим. Девушка нашла один розовый носочек в коридоре перед комнатой, которую ей выделили. Носочек маленькой девочки... Лайла смотрела на него, пока, наконец, не подняла и не отнесла в прачечную. Она чувствовала себя незваным гостем в этих комнатах и коридорах. Они принадлежали детям. Любовь должна наполнять каждую комнату. Но вместо нее Лайла ощущала лишь страх.

Зная, что он запретит ей выходить из дома, Лайла даже не сказала дяде, что решила прогуляться. Она оставила записку на кровати, если он начнет искать ее, и ушла. Но не успела дойти до конца подъездной дорожки, как услышала позади себя шаги.

- У тебя слишком длинные ноги. - Уес прибавил шаг.

- Прости, - ответила она и улыбнулась ему, когда он догнал ее в конце длинной дорожки. - Я попытаюсь их укоротить.

- Я привык ходить с Норой. Забыл, что не все женщины на планете креветки.

- Когда хочет, она может очень быстро ходить. - Лайла снова пошла вдоль дороги, обсаженной деревьями. - Но никогда не проси ее...

- Бегать. Знаю. Она ненавидит бегать. Сказала, что у нее аллергия на бег. У нее большой список аллергий.

- Да. Давай вспомним, там... готовка.

Уес кивнул.

- У нее определенно аллергия на готовку. Все, что требует больше двух ингредиентов или, как она называет, выпивки и рюмки, заставит ее сдаться и заказать еду на вынос.

- Уборка, - вспомнила Лайла.

- И это тоже. До того, как я переехал к ней, она отпугнула шесть горничных

- Шесть? - Лайла осмотрелась, отмечая прекрасный августовский вечер, проникающий сквозь деревья свет заходящего солнца, и этого парня, идущего рядом с ней. Она хотела, чтобы они хоть немного насладились вечером, но страх сковывал ее сердце в неумолимой хватке. - Почему так много?

- Эм... - Уес поморщился, и Лайла поняла, что нечаянно наткнулась на запретную территорию.

- Дай угадаю... Я не захочу этого знать.

- У нее есть дурная привычка не убирать за собой одежду.

Лайла раздумывала говорить или нет Уесу то, что хотела сказать. Почему бы и нет. Дядя пытался защитить ее от правды о нем и ней, но этого никогда не делала ее тетя.

- Я читала ее книги. Тебе не нужно притворяться что она... ну ты понимаешь...

- Нормальная? - продолжил Уес.

- Ванильная, - ответила Лайла. - Прочитай хоть одну ее книгу и узнаешь много нового.

Уес вздохнул с очевидным и абсолютным облегчением.

- Слава Богу. Я не был уверен в том, что ты знаешь, а что нет.

- Я знаю достаточно, чтобы ходить вокруг ее спальни без бронежилета.

- Все не так плохо, честно. Я жил с ней. Большинство своих вещей она хранит в шкафу. Иногда я нахожу карабины между подушками дивана. Однажды я случайно сел на колесо Ватенберга. Болючая штуковина. И она порвала мои джинсы.

Лайла рассмеялась, и звук срезонировал от дороги и разлетлся среди деревьев.

- И у нее есть большая сумка, - сказал Уес, разводя на три фута руки. - Большую часть времени она находится в ее кабинете. Нора сказала мне не открывать ее, иначе я больше не захочу смотреть ей в глаза.

- Ты открывал ее?

- Неа, - он помотал головой, и сердце Лайлы подпрыгнуло, последний лучик заходящего солнца осветил волосы Уеса. Она ощутила самое непреодолимое желание провести ладонью по его волосам. Но сдержалась. Ему, скорее всего, не понравится, что какая-то девушка, которую он едва знает, взъерошит ему волосы. – Мне нравится смотреть ей в глаза.

- Думаю, я бы все равно смогла смотреть ей в глаза, даже после открытия сумки. С другой стороны, мой дядя... - Лайла понизила голос и поняла, что покраснела...

- Думаю, ты и о нем знаешь. - Уес скрестил руки на груди.

Лайла кивнула.

- Ну, если она такая, значит и он такой. В противном случае они бы не были так долго вместе. Я даже случайно слышала их. - Случайно? Не совсем, но ему не обязательно знать об этом.

- Однажды я подслушивал за своими родителями. Боже мой, я думал, что больше не стану нормальным.

- Мои родители развелись, когда я была маленькой. Думаю, мне бы понравилось то, что мои родители настолько влюблены друг в друга, что иногда можно услышать их в постели.

- Мне жаль. Да, думаю, лучше слышать, как родители занимаются сексом, чем вовсе не слышать. Сколько тебе было, когда они разошлись?

- Шесть. Гитте - два. Они не подошли друг другу, так сказала мама. Никто из них не сделал ничего плохого. Между ними не осталось ничего общего. У нее была хорошая работа и деньги, поэтому мы остались в доме, а он съехал. Min onkel Сорен пытался вмешаться, но это было сложно сделать через океан. Он постоянно звонил, проверял нас.

- Min onkel?

- Мой дядя Сорен, - поправила она себя. - Прости.

Уес лишь улыбнулся.

- Не извиняйся. Серьезно. Мне нравится, когда ты переходишь на датский.

Лайла покраснела, словно он сделал комплимент ее груди, а не словам. Раз они были на улице, может он не заметит в солнечном свете, как она краснеет от одного разговора с ним.

- Случается, когда я устаю. Прыгаю туда-сюда.

- Нам лучше вернуться, если ты устала.

Она покачала головой.

- Нет, еще нет. Я не хочу возвращаться. Там слишком...

- Знаю, - тихо ответил он, посмотрев мгновение на солнце, и затем перевел взгляд на нее. - Все так напуганы, и все становится еще хуже, когда мы рядом, пугаем друг друга еще больше.

- Сложно быть рядом с ним, - ответила она. - С дядей. Он так сильно ее любит, и я не могу ему помочь. Даже не могу смотреть ему в глаза... Невыносимо видеть его таким напуганным. Даже не помню, когда видела его таким напуганным. - Лайла сошла с дорожки и направилась в подстриженную рощицу.

- Никогда?

Уес следовал за ней. На поляне она нашла поваленное дерево и села на него.

- Не думаю, что что-то может его испугать. Все плохое, что происходило, он всегда стойко выдерживал, оставаясь спокойным. Однажды Гитта упала и ударилась головой о камень. Столько крови... Никогда так много не видела. Мы все кричали и плакали. Он заставил ее рассказать о дне в школе, и что она узнала за эту неделю. Что угодно, чтобы успокоить ее и удержать в сознании. В тот день я поняла, что он отличается от нас.

- Как отличается? - Уес сел рядом с ней на бревно. Он привстал и сел поудобнее, и Лайла заметила, как на его руках сокращаются мышцы. Ей нужно прекратить замечать подобные вещи.

- В Дании нет католиков. Это светская страна. Никто не ходит в церковь. Думаю, в тот день я поняла, что он католик и верит в Бога... он верит, что есть некая высшая сила, которая заботится о людях. У него есть вера, и она успокаивает его, когда все остальные боятся.

- Странно иметь дядю священника?

- И да, и нет. - Лайла посмотрела на темнеющее небо. - Так привыкла к этому, что странно ощущается, когда перестаю думать об этом. Когда смотрю что-то по телевизору о Папе или Риме, то думаю «он один из них...»

- Он не один из них. У священников не должно быть девушек.

- Девушка - не самая странная часть. Если бы ее у него не было, вот тогда было бы странно. Какой мужчины выберет одиночество, если может быть с ней?

- Ни один мужчина в трезвом уме.

Лайла пыталась улыбнуться, но Уесли не посмотрел на нее. По какой-то причине казалось, будто он пытался что-то от нее скрыть. Но он вновь посмотрел на нее.

- Я не осуждаю его за любовь к ней. Просто хочу, ради ее же блага, чтобы она не была влюблена в него, - неуверенно произнес Уесли, словно не хотел обидеть Лайлу.

- Не говори ему об этом, - девушка поняла, что перешла на шепот, - но я думаю так же.

- Да? - Уес посмотрел на нее полными удивления глазами. - Я думал...

- Я люблю его. Очень. Он был отцом мне и Гитте, после того как наш ушел. Но я люблю свою тетю тоже и не могу представить, как ей тяжело.

- Тяжело?

- В нашем доме, в Копенгагене, она его жена. Мы заботимся о ней как о члене семьи, потому что так и есть. Но в других местах, она просто его...

- Любовница, - закончил за нее Уес, и она была тому рада. Для нее это слово было предательством.

- Да, любовницей. Она говорила, что влюбилась в него, когда ей было пятнадцать, и любила его каждый день с момента их встречи. Уже прошло почти двадцать лет. И ни разу у него не было возможности публично заявить, что они вместе. Она - его грязный секрет. Она - то, что он должен скрывать. Когда я узнала, что она ушла от него, то не удивилась и не злилась. Мне было грустно, но я понимала почему.

- Я рад, что ты поняла, - сказал Уес. - Я не хотел, чтобы она к нему возвращалась. По многим причинам. Мне кажется, она считает меня плохим, потому что я не хотел, чтобы у нее были такие отношения. Она заслуживает лучшего.

- Так и есть, - согласилась Лайла. - И он пытался дать ей больше.

- Что ты имеешь в виду?

- В последний раз, когда она навещала нас, мы с тетей Элли отправилась на прогулку. Я спросила ее, почему они с дядей так и не поженились. Сказала, что сочувствую ей, потому что она не может стать его женой. Я спросила, злилась ли она на него за то, что он не бросает свою работу и не женится на ней.

- И что она ответила?

- Сказала, что служба священником - то же что и быть писателем, целителем или родителем. Это призвание, а не работа. Это не то, что ты делаешь, а то, кем ты являешься. И она больше не будет просить его оставить священство, как и он не будет просить ее оставить писательскую деятельность или просить мою маму перестать быть мамой. Сказала, что для католиков священство было таинством. Священство заложено в его ДНК. Она любила его, и он был священником, и, если он оставит священство, то больше не будет собой. Он отринет такую часть себя, что в нем не останется ничего, что можно любить. И тогда она сказала мне то, чего я никогда не знала...

- Что же? - спросил Уес, цепляясь за каждое произнесенное ею слово. У Лайлы никогда не было никого, кто так внимательно ее слушал.

- Она сказала, что я не должна осуждать его за то, что он не уходит из церкви и не женится на ней. Он предлагал однажды, и она отказалась.

Уес замер. Казалось, он даже не дышал. Почему интимная жизнь ее тети и дяди так много значили для него, она не могла понять и не хотела. Но она не была глупой. Очевидно, у Уеса были чувства к ее тете. И, казалось, это было больше, чем влюбленность.

- Он просил выйти за него, и она отказалась, - повторил Уес.

- Да, и тогда она ушла от него. Сказала, что боялась, что передумает и скажет «да», и он отречется от церкви ради нее. Говорила, что его предложение было сродни самоубийству, чтобы доказать свою любовь. Она ушла, чтобы он не мог разрушить того мужчину, в которого она влюбилась.

Несколько минут они сидели в полной тишине, пока растворялся вечер, и наступала ночь.

- Это безумие, - наконец сказал Уесли. - Все это время я думал, что она ушла от него, потому что он не мог перестать быть тем, кем был для нее.

- Он предлагал. Она отказалась. Сказала, что предпочтет быть любовницей священника, чем женой призрака священника.

Уес начал что-то говорить, но она услышала, как ее зовет женский голос.

- Мы здесь, Грейс, - сказал Лайла, и Уес спрыгнул с бревна. Лайла тоже начала спрыгивать, но Уес встал перед ней и протянул руку. Она приняла его руку и позволила помочь. Она бы удачно приземлилась даже в темноте, но не могла же она отказаться от шанса прикоснуться к руке Уеса?

- Что случилось? - спросил Уес, когда Грейс выбежала на поляну.

- Твой дядя гадает, где ты пропала, - сказала Грейс, и все трое вернулись на дорогу к дому.

- Мне нужно было прогуляться, - ответила Лайла. - Я схожу с ума в этом доме.

- Не могу винить тебя. - Грейс быстро пожала ее руку, добрый и ласковый жест, который Лайла оценила, хотя часть ее снова хотела ощутить руку Уеса. - Но уже поздно, и ночью твой дядя хочет видеть всех под одной крышей.

Мимо них проехала машина, и Уес смотрел, как она уезжает.

- Да? Тогда, куда черт возьми собрался Кингсли?

Глава 21

Королева

Весь день Нора провела в детской Сорена, ища все, что можно было использовать против своих похитителей. Но кроме лезвия она ничего не нашла, и за это была почти благодарна. Сорен заставил ее пообещать не думать об этом, не представлять то, что произошло между ним и его сестрой. Она не хотела оснований для нарушения обещания. Будем надеяться, что одного лезвия окажется достаточно, если Нора сможет сохранить его, спрятать и использовать, если и когда наступит время.

Часы тикали с мучительной медлительностью. Она знала, что Мари-Лаура ждала... чего-то. Какого-то шага от Сорена или Кингсли... или, возможно, даже от Норы. Мари-Лаура расставила фигуры. Теперь она сидела и ждала, когда кто-то сделает шаг. Но кто?

Через час после наступления темноты Нора услышала шаги снаружи ее комнаты. Она весь день слышала их... случайные скрипы половиц, тихий скрежет кожаной обуви. Она знала, что один из мальчиков Мари-Лауры издавал звуки специально, чтобы напугать ее. И это работало. При каждом звуке она садилась, а ее сердце бешено колотилось в груди. Она даже немного поспала, но недостаточно. Каждый звук в доме немедленно приводил ее в состояние боевой готовности или отключал чувства. Постоянные всплески адреналина истощили ее. Она хотела лишь оказаться дома в постели Сорена и проспать несколько недель, спать пока каждое мгновение в этом доме не покажется абсурдным сном и, когда проснется, скажет Сорену: «Мне снился самый безумный сон - твоя жена все еще жива, и она пришла за мной...» На что он бы рассмеялся и сказал, чтобы она перестала есть каджунскую еду перед сном. К полудню последние угольки сна полностью бы потухли, и она бы не помнила ничего из сна, кроме того, что он был.

Нора улыбнулась при этой мысли, и открылась дверь, Деймон смотрел прямо на нее, лежащую на полу.

Это был не сон.

- Время сказки, - сказал он. Нора встала и неохотно присоединилась к нему в коридоре.

Он следовал за ней, держа правую руку в кармане, а левой удерживая ее шею в немой угрозе.

Решив прощупать почву, Нора прочистила горло и открыла рот.

- Нет, - ответил он, прежде чем она успела что-либо произнести.

- Нет, что?

- Даже не утруждай себя. Ты можешь угрожать мне, флиртовать со мной, подкупить всем чем угодно, это не сработает.

- Значит, у вас настоящая любовь, да? Ты и она?

- И близко нет.

- Я получу подсказку?

- Будешь угрожать, - начал Деймон, - и я рассмеюсь. Ее покойный муж сколотил состояние на контрабанде оружия и наркотиков. Я работал на него. Он убивал людей ради развлечения, когда ему становилось скучно, и он умер миллиардером. Среди твоих знакомых нет человека страшнее, чем был он. Среди твоих знакомых нет никого богаче ее. А что касается заигрывания, я много слышал о тебе. В восточной Европе я трахал проституток с куда большим опытом, чем у тебя. Спасибо, но нет.

- У меня куча венерических заболеваний. Большинство из них мучительные и смертельные. - Нора надеялась, что ее слова прозвучали убедительно. У нее ничего не было, но им не обязательно это знать. Никогда в жизни она не была так благодарна своей плохой репутации.

- Не сомневаюсь.

- Как насчет другого парня? Можно использовать взятку, трах или угрозы на нем?

- Нет.

- По той же причине что и у тебя?

- В первый раз ты права.

Нора невесело рассмеялась.

- Он влюблен в нее? Ой, это так мило. Если они решат пожениться, я знаю хорошего священника.

- Уверен, они вышлют тебе приглашение. Можно будет совместить церемонии. Их свадьба. Твои похороны.

Он резко толкнул ее через порог комнаты Мари-Лауры, настолько резко, что она едва не упала на пол, но ей удалось изящно восстановить равновесие и остаться стоять на ногах, спиной к кровати.

- Très bien, - сказала Мари-Лаура, лежа на постели. Она сидела в своем пеньюаре и халате, ее левая нога лежала на салфетке, и она старательно красила на ней ногти. - Ты очень грациозная. Занималась танцами?

- Я могу потрястись под ‘Daydream Believer’ Дэви Джонса. Но не занималась специально.

Мари-Лаура пожала плечами.

- Как жаль. Ты низкая и для балерины это преимущество. Хотя недостаточно худая, и у тебя слишком большая грудь.

- Природа та еще сучка.

Мари-Лаура закрыла лак и вытянула ногу на кровати. Даже в пятьдесят она сохранила телосложение танцовщицы. Должно быть, она постоянно работала, чтобы оставаться такой подтянутой и грациозной. Мари-Лаура могла быть худее и старше нее, но Нора ни на секунду не сомневалась в том, что француженка была достаточно сильной, чтобы серьезно навредить ей.

- Присаживайся, - Мари-Лаура похлопала по краю кровати. Она знала, что будет дальше и, конечно же, Деймон принес веревку, чтобы привязать ее к спинке кровати, прежде чем оставить двух женщин наедине. - Хорошо провела день?

Откинувшись на подушки, Мари-Лаура широко и невинно улыбнулась. Кто-то мог бы сказать, что они были двумя школьницами, веселящимися на девичнике.

- Прекрасный день. Смотрела на стену, смотрела на потолок, считала паутину. - Нору связали - на этот раз только веревкой. Спасибо Господу за крохи милосердия.

- Должно быть, в своей жизни ты много потолков перевидала.

- Не слишком много. Мне нравится быть сверху. Кроме Сорена, с ним я повидала много полов. Когда не была с завязанными глазами.

- Часто ты занималась сексом с моим мужем?

- Я не знала, что он был твоим мужем, пока мы с ним трахались. Это ты подстроила свою смерть. Не вини меня.

- Я не виню тебя. Я виню его и своего брата.

- Они тоже не знали, что ты жива.

- Я не виню их за незнание. Таков был план. Я виню их за беспечность.

Кровь в жилах Норы моментально превратилась в лед. Она почувствовала будто стоит на краю обрыва, может, даже на краю того самого обрыва, с которого якобы упала Мари-Лаура. Но в этот раз упадет она, если не будет осторожной.

- Им было не все равно, - ответила Нора, подбирая слова.

- Ранее ты сказала другое. Ты сказала, что моя месть против них не работает. И ты пообещала историю в подтверждение. Я хочу услышать твою историю.

Черт... Нора уже ощущала, как ее овевает ветер, пока она приближалась к земле. Мари-Лаура приготовила хорошую ловушку, и она угодила в нее.

- Я сказала, что месть не сработала, потому что она не разлучила Кингсли и Сорена. Я не говорила, что им было наплевать.

- Для меня это одно и то же. Если моя любовь к кому-то убила бы моего брата, я бы ни за что на свете не хотела снова видеть этого человека.

- Да, теперь я вижу, как сильно ты любишь Кингсли.

Мари-Лаура наклонилась вперед и уперлась локтями в ноги. Подпирая ладонью подбородок, с опасным блеском в глазах, Мари-Лаура ответила лишь тремя словами.

- Расскажи мне сказку.

- Ты уверена, что хочешь слышать красочное повествование о том, как я трахалась с твоим братом?

- Ну, конечно же. Деймон, оставь нас. Она стесняется.

Днймон закончил с узлами на веревках Норы и оставил их одних в комнате. Мари-Лаура потянулась к прикроватной тумбочке и вытащила пистолет. Она положила его возле лампы и откинулась на подушки. Миленькая насмешка. Пистолет лежал дулом к Норе. Нора проигнорировала это.

- Устраивайся поудобнее, - сказала Нора Мари-Лауре. - Эта история, как и секс с Кингсли, требует времени.

* * *

Четыре года... столько Элеанор ждала секса с Сореном. Слишком долго, по ее мнению, но опять же, зная ее, она бы позволила ему взять ее в первый же день их знакомства. Глупый священник был скрупулезным, да и его эта странная идея, что она должна быть полностью готова морально и эмоционально к тому, что означало делить с ним постель. Он именно так и сказал. Делить с ним постель. Так благородно... даже почтительно. Он никогда не говорил о «трахе». Он матерился лишь тогда, когда хотел кого-то намеренно спровоцировать или шокировать. Она же, в свою очередь, материлась как моряк с синдромом Туретта. Она никогда не говорила Сорену насколько сильно ей нравится то, как он говорил ей об их личной жизни, как заставлял чувствовать себя леди, обсуждающей секс в столь тактичных цивилизованных формах. Конечно же, так было до тех пор, пока они не стали любовниками, и тогда она поняла, каким полосканием мозгов были эти его разговоры. Вне спальни, он так и сыпал эвфемизмами и утонченностью. Как только она начала «разделять с ним постель», она открыла, что джентльмен в мирской жизни превращался в дикаря в спальне, внутри нее. Секс с Сореном был жестким, грубым и беспощадным, и она обожала его, упивалась им, не могла насытиться им, насытиться Сореном.

Спустя три месяца, с тех пор, как они стали любовниками, она лежала на его упругом животе, изможденная поркой, которую он ей подарил, и синяками после секса. Она сделала ошибку, произнеся очень опасное предложение очень опасному мужчине.

- Хотела бы я, чтобы вас было двое, - сказала она, целуя центр его груди, пока его пальцы скользили по ее ребрам. - Я хочу этого каждую ночь.

Этим она имела в виду, что она любила его, любила быть с ним, подчиняться ему, видеть настоящего его, которого он прятал от всего мира, и который выходил лишь по ночам.

Но вместо того, чтобы рассмеяться над ее ненасытным желанием, подразнить ее насчет либидо, которое могло конкурировать с любым мальчиком-подростком на это земле, он просто ответил:

- Я поговорю с Кингсли.

Нора, тогда еще Элли или Элеонор, села в постели и уставилась на него.

- Вы не шутите, Сэр?

- Конечно, нет.

Она покачала головой, и ее глаза наполнили слезы.

- Я принадлежу Вам, - прошептала она и отчаянно и многозначительно выделила «Вам».

В уголках идеальных губ Сорена появился намек на улыбку, и в мгновение она оказался на спине под ним, ее запястья были прижаты над ее головой его стальными руками.

- Я иезуит, - напомнил он ей. - Мы всем делимся.

Он широко развел ее бедра своими коленями и ввел в нее два пальца. И как всегда ее тело откликнулось на его прикосновение, даже против воли.

- Я не хочу быть ни с кем кроме вас. Я ждала вас. - Она попыталась выскользнуть из-под него, но он крепко держал ее на месте. Путей к отступлению не было.

- Кингсли ждал тебя почти столько же, сколько и я. - Он опустился на нее и поцеловал. Сначала она игнорировала его поцелуй, пыталась притвориться, что этого не происходило, но его рот был слишком настойчив, ее сердце слишком послушным. Она отдалась его поцелую, отдалась ему. - Давай не будет заставлять его ждать.

И так было решено без всякого обсуждения ее чувств по поводу того, что они вдвоем на следующей неделе проведут вечер у Кингсли. Никакое количество надувания губок и протестов не смогли бы отговорить Сорена. До того, как стали любовниками, они долго обсуждали ее табу. Но ей было сложно их придумать. Она знала, что он не побреет ее на лысо, не отрежет руки, и не проткнет сердце. Поэтому Нора сказала, что доверяет ему и знает, что он никогда не толкнет ее через переломную грань.

- Я никогда не отведу тебя туда, где ты не хочешь быть, - пообещал он, взяв ее руку и поднеся к губам, поцеловал. - Но будут времена, когда ты можешь не получить удовольствия от путешествия. Ты пойдешь со мной?

Она ответила кратко:

- Куда угодно. – Вероятно совершив ошибку, потому что «куда угодно» оказалось спальней Кингсли.

* * *

- Ты позволила ему заставить тебя заняться сексом с моим братом? - спросила Мари-Лаура, вытягивая Нору из прошлого.

- Ты используешь «позволила» и «заставил» несколько иначе, - напомнила ей Нора. - Сорен владел мной. Я была его собственностью. Я была его собственностью, потому что позволила ему владеть мной. Позволить владеть ему мной было моим выбором. И, как только он завладел мной, - он завладел мной полностью.

- Ты не хотела быть с Кингсли?

- Я не хотела хотеть, - ответила она улыбнувшись. - Я думала, что как только ты влюбляешься в кого-то, и этот кто-то отвечает взаимностью, так и должно быть. Больше никого не существует, верно? Вот как должно быть. Не осуждай меня. Я была такой юной и глупой.

- Ты была влюблена.

- Я и сейчас влюблена. Сорен был достаточно любезен, чтобы показать мне недальновидность такого образа мышления. Один человек на всю жизнь? Один? Нелепо. Кому нужно подобное давление? Кощунство – ждать, что один человек удовлетворит все твои потребности. Ты ждешь, что человек будет Богом для тебя.

- У тебя странная теологическая теория. Мой муж и мой брат изнасиловали тебя, и ты связала все с любовью.

- Изнасиловали? Ты серьезно? Ты встречалась со своим братом? Не думаю, что он способен физически кого-то изнасиловать. Стоит ему заговорить, и трусики самовозгораются.

- Ты не хотела быть с ним, а мой муж заставил тебя. И это не изнасилование?

- Жертва изнасилования не может сказать ни слова, чтобы остановить насильника. Я могла. У меня было стоп-слово, и я решила не использовать его.

- Почему?

- Я не хотела разочаровать Сорена.

- И все?

- Ну... если на чистоту, я всегда была неравнодушна к Кингсли.

- А ты ему нравилась? Моему брату?

- Я слышу скепсис, - Нора подняла подбородок и уставилась на Мари-Лауру.

- Именно. Но я думала, что ошибаюсь, полагая, что мой брат со вкусом выбирал женщин.

- У него отличный вкус в женщинах. Он, вероятно, трахнул тысячу самых прекрасных женщин на этой планете.

- И тебя.

Нора рассмеялась, низко и раскатисто. Перепалки с женщинами... не часто она в них участвовала. Женщины в ее мире в основном боялись даже моргнуть в ее сторону. Может, она и не часто играла в эту игру, но это не значит, что она не знала правил.

- Знаешь, как они называют меня в Преисподней?

- Скажи-ка.

- Белая Королева. Сабы носили белое. Я носила этот цвет лучше, чем кто-либо другой. Остальные сабмиссивы боялись меня. Они слушали мои приказы, словно я была Госпожой. Будучи собственностью Сорена, я стала особенной в том мире. Мне завидовали, меня боялись и желали. И тебе, черт возьми, стоит поверить, что твой брат хотел меня. Он и Сорена хотел. В ту ночь, которую мы провели в его доме... он получил нас обоих.

Глава 22

Ладья

Грейс не знала ответа на вопрос Уесли. И она была более чем уверена, что не хотела его знать. Куда направлялся Кингсли? Ее сердце пыталось держать ответ втайне от своего разума. Если он направлялся туда, куда она думала, то есть вероятность, что он не вернется. Она едва знала мужчину, но это не имело значения. Девушка не знала, как много еще стресса и страха она сможет пережить, прежде чем просто сломается.

Они вернулись в дом, и Грейс оставила в гостиной разговаривающих друг с другом Уесли и Лайлу. Уютное место, оно напоминало ей маленькое английское имение, которое она посетила подростком во время школьной поездки. Грейс вспомнила о нем, блуждая по коридорам этого элегантного старого особняка, и думала, как стыдно превращать такой дом в музей. Он был построен для семьи, и в нем должна жить семья.

Хотя знала, что не должна, Грейс открыла каждую дверь на первом, а затем и на втором этаже. Ее сердце сжалось, когда девушка увидела спальню, которая, очевидно, принадлежала двум маленьким девочкам. Две односпальные кровати, поставленные рядом. Бледно-розовые и белые стены, все в цветах сахарной ваты. Над левой кроватью висела нарисованная картинка. Байрони было написано печатными буквами. Над правой кроватью курсивом было выведено имя Уилла. На каждой кровати лежала гора плюшевых игрушек - львы, волки, обезьянки из носков и улыбающиеся дельфины. Грейс взяла маленькую коричневую собаку и прижала к груди. У нее в детстве была такая же. Даже до сих пор хранится где-то на чердаке у ее родителей. Она назвала ее Бернард, «хотя и не святой», так говорила она людям, гордясь своей шуткой. Как же Грейс хотела, чтобы в ее доме однажды появилась такая комната - маленькая кроватка, заваленная игрушками, и Закари каждую ночь в сказочном патруле. Зная своего мужа, он бы читал сыну или дочери взрослые романы Томаса Харди или Вирджинии Вульф. По крайней мере, они смогут усыпить малыша.

Грейс провела ладонью по животу и возненавидела эту плоскость. Она четыре дня в неделю бегала по пять миль, правильно питалась, принимала витамины... и, тем не менее, месяц за месяцем не могла забеременеть. Она молилась о чуде, чтобы Бог исцелил рубцовую ткань внутри нее, и чтобы она смогла забеременеть. Сейчас эта мольба казалось такой мелочной, такой эгоистичной. Нора попала в руки сумасшедшей женщины, намеренной отомстить. Теперь девушка могла молиться, чтобы Бог сегодня был в настроении творить чудеса.

Неохотно Грейс вернула собаку на горку игрушек и ушла из спальни. Она заметила комнату в конце коридора, которая была открыта, хотя была готова поклясться, что закрыла ее, когда вошла в комнату девочек. Грейс подошла к двери и увидела, что та вела не в комнату, а к лестнице наверх. Она не увидела включенного света, поэтому в полной темноте начала подниматься по ступенькам, пока те не закончились. Шаря рукой по темной двери, нашла ручку, повернула ее и поняла, что оказалась на крыше дома.

Она вышла на площадку и осмотрелась. В дальнем конце крыши стоял Сорен, глядя в ночной лес, окружающий имение. Грейс застыла, увидев священника таким молчаливым и мрачным. Ей стоит вернуться и оставить его наедине со своими мыслями. Но она весь день была одна и понимала, что слетит с катушек, если не избавится от этого голоса в своей голове.

Собравшись с мужеством, девушка подошла к нему и остановилась рядом. Он держал в руке высокий бокал с красным вином, поднял его к губам и выпил.

- Не возражаете, если я присоединюсь к вам ненадолго? - спросила Грейс, внезапно ощутив страх. Хотя страх чего? Что он не захочет находиться в ее компании или все-таки захочет?

- Пожалуйста, останьтесь. Ваша компания будет самой желанной.

- Не уверена насчет этого, - ответила она, вздохнув. - Я даже наедине с собой не могу находиться.

Он отвернулся от темного леса и начал изучать ее лицо. Его взгляд ощущался интимным и проникающим, словно он пытался понять больше, чем видел.

- Вы плакали.

Грейс подняла руку к лицу и провела пальцами под глазами, вытирая дорожки слез, смешанных с тушью.

- Извините. Должно быть, я ужасно выгляжу.

- Нет, вы выглядите прекрасно. И беспокойно.

- Спасибо, - ответила она и устало усмехнулась. - Вас не спугнешь женскими слезами?

- Едва ли, - сказал он, поднимая бокал к губам и делая глоток. - В правильных обстоятельствах я скорее наслаждаюсь ими. Думаю, ваши не той разновидности, о которой я говорю.

- К сожалению, нет, - ответила она, почти покраснев при мысли о том, как Сорен доводит женщин до слез. - Я совершила глупую ошибку, заглянув в одну из детских комнат.

- Вы с Закари все еще пытаетесь зачать?

- По правде говоря, да. Откуда вы узнали? - если бы она говорила с кем-то еще, Грейс была бы очень смущена, переходя на столь личное. По какой-то причине девушке показалось, будто ей нравится то, что она может говорить с ним о чем угодно, и дальше его собственных ушей это не распространится. Священник, напомнила она себе. Конечно.

- Элеонор рассказала мне. Вам стоит знать, что она не сплетничала. Она попросила прочитать новенну^3 за вас.

- Правда? - сердце Грейс сжалось от такой доброты.

- Элеонор убеждена, что я нервирую Бога, и что Он больше рад моим звонкам, чем ее, как она говорит.

- Значит... вы молились, чтобы я забеременела?

- Читал новенну. Я девять раз молился о том, чтобы у вас произошло зачатие.

- Спасибо, - почти прошептала Грейс. - Закари хочет прекратить попытки завести биологического ребенка. Говорит, что это слишком тяжело для меня. Он согласен на усыновление, но я хочу пытаться дальше. Но теперь эта мечта кажется такой эгоистичной и мелочной, в то время как Нора...

- Не нужно, Грейс. Не думай, что Бог не способен подарить тебе ребенка и вернуть Элеонор к нам. В конце концов, Он всемогущ. Он может управиться с более чем одним заданием в его списке дел.

- Запомню это. - Ночной ветер прикоснулся своими руками к ее коже, и Грейс пододвинулась ближе Сорену, инстинктивно ищу укрытия. Он не отпрянул от нее, когда ее плечо прикоснулось к его руке. - Хотя... стоит произойти чему-то подобному, и я не могу сдержать себя и немного порадоваться тому, что бездетна. Нет детей, значит, никто не может их похитить. Сейчас для меня люди кажутся очень хрупкими, мир ужасно небезопасным. Нора чья-то дочь, и она боится... она, должно быть, так напугана.

Сорен обнял ее за плечи, и слезы снова начали капать. Она ближе прижалась к нему, уткнувшись головой ему в грудь. Она ощущала себя ребенком, пытающимся найти утешения в объятиях отца.

- Элеанор, - начал он и обеими руками обнял ее, - она самая смелая женщина, которую я знаю. Когда ей было пятнадцать, она даже меня не боялась. И поверьте мне, я пытался напугать ее.

- Я бы боялась вас. И я боюсь вас.

- Но не она. Знаете, ее первым словом, которое она мне сказала мне... я помню, словно это было вчера. Она сказала: «Ты же знаешь, что похож на идиота, верно?»

Грейс громко рассмеялась и отпрянула из его объятий.

- Она вам это сказала?

- Она сделала исключительный акцент на том, что я не надел замок на свой мотоцикл. Сказала, что этим самым я привлекаю грабителей. Учитывая, что неделю спустя после этой беседы ее арестовали за угон автомобиля, она не знала, о чем еще говорить.

- Арестовали за угон? Какая испорченная девчонка. Я и не представляла, что она была в такой передряге. Я думала, что девочек-подростков арестовывают за кражи кошельков и косметики.

- Элеонор все делает нестандартно.

- И вы любите ее за это. - Улыбнулась ему Грейс.

- Да. Бесконечно и не раскаиваясь. Мое сердце было так истерзано после встречи с нею. Разорвано надвое. Я знал, что должен любить ее лишь как отец любит дочь, но ее дикость и красота делали это практически невозможным. Хотя я и защищал ее, как отец. Я всегда пытался защитить ее. И у меня всегда получалось. До сих пор.

Грейс сделала еще один шаг назад. Ей нужно немного пространства между ней и Сореном. Находиться в его руках было неестественно хорошо, необоснованно безопасно. Она гадала, было ли это тем, что испытывал Закари с Норой - странное притяжение к кому-то, кого она не могла понять, кто казался почти чужаком. У них, обоих, что-то вроде тайных знаний. Тайная интуиция. Они видели то, что не могла представить, Сорен и Нора, понимали то, что она никогда не поняла бы. Но почему Грейс хотела увидеть, хотела понять...

- Мое сердце сегодня не со мной, оно далеко, - сказал Сорен, всматриваясь в темноту.

- Как далеко?

- В десяти милях отсюда, у Элизабет дома. Я могу пробежать это расстояние за час.

- А я - за сорок пять минут, - ответила она, улыбаясь.

- Веди себя хорошо. Ты на семнадцать лет моложе меня. Уважай старших, - сказал он, очевидно пытаясь не улыбнуться ей.

- А если не буду, вы перебросите меня через свое колено?

Сорен изогнул бровь, и Грейс покраснела от уха до уха.

- Боже мой, теперь вы меня застукали. - Она закрыла лицо руками.

- Радуйся, что Кингсли не слышал этого. Он бы воспользовался этим предложением.

Он улыбался, пока говорил, но она заметила печаль в его глазах, печаль и страх.

- Где Кингсли?

- В последнем месте, где я хотел, чтобы он был.

- Он пытается вернуть Нору.

Сорен кивнул.

- Обоим и Кингсли, и Элеонор предстоит там столкнуться с неизвестными опасностями. Я предпочитаю, когда они оба рядом со мной.

- Вы любите Кингсли?

- Да. Тебя это шокирует?

- Совсем нет. Он напоминает мне Нору. Высокомерный, дерзкий, опасный, красивый.

- Эти двое как родственные души, хотя и будут отрицать это до последнего своего вздоха. Родители Кингсли погибли, когда ему было четырнадцать. Родители Элеонор были более чем бесполезны для нее, когда она была подростком.

- Вы вроде отца для них.

- Можно и так сказать. И теперь я отец, который отдаст все что угодно, чтобы вернуть их в целости и сохранности.

- Они вернутся. Вы верите, что у меня однажды появится ребенок. Я верю, что вы вернете своих.

- Спасибо. А пока... - он поднял бокал и сделал еще один глоток.

- Я должна была додуматься до этого, - сказала она, кивая на вино. - Лучше, чем плакать над плюшевой собакой.

Сорен слегка улыбнулся и протянул ей бокал.

- Возьми. Мне больше не стоит пить.

Грейс на мгновение замешкалась, но взяла бокал из его рук. Пить после него казалось очень интимным жестом. Тем не менее, она сделала глоток.

- Мерло. Неплохо.

- У Дэниела приличный винный погреб. Его покойная жена, Мэгги, была своего рода энофилом^4.

- Тогда я выпью в память о Мэгги. - Она подняла бокал, чтобы сделать еще один глоток.

- Sláinte mhaith, - сказал Сорен, его произношение кельтских слов было таким идеальным, что даже ее ирландская мать была бы впечатлена.

- Уверены, что не хотите? Я с радостью поделюсь.

- Я уже выпил пять бокалов.

- Пять? - ошеломленно повторила Грейс. - Я бы в коме валялась под столом после пяти бокалов Мерло. - Четыре бокала это вся бутылка.

- Я редко столько пью. Чаще всего по бокалу в день.

- Оно прекрасно подходит для снятия стресса. Если бы Закари попал в этот дом, мне бы пришлось поставить алкогольный катетер в руку.

- Обычно я нахожу более приятные средства снятия стресса, чем алкоголь.

Грейс усмехнулась и сделала еще один глоток вина, желая, чтобы оно ударило ей в голову как можно быстрее.

- Уверена, что так и есть. Ночь с Норой, должно быть, отличная терапия.

- Ты себе даже не представляешь... - улыбка, которая появилась на его лице, была такой влюбленной, что у Грейс едва не подкосились колени. Мощное вино. Должно быть, это именно вино.

- Я счастливая замужняя женщина с потрясающим мужем-любовником. И я читала все книги Норы. И думаю, у меня есть кое-какая идея.

- Я тоже читал ее книги.

- Возмутительно, - подразнила она. - Священник, который читает эротику.

- Только под авторством Элеонор.

- Она определенно мой любимый автор.

Грейс села на карниз крыши и повернулась спиной к лесу. Она лучше будет смотреть на Сорена. Никогда в своей жизни ее не привлекали блондины, но что-то в нем поражало. Даже в ночи он отбрасывал тень. Странно было видеть его таким - в белой рубашке, без воротничка, но все же он выглядел как священник, святой.

- Могу я задать вопрос? - Сорен смотрел на нее.

- Конечно. Любой.

- Почему ты не ненавидишь Элеонор?

- Думаю, мне понадобится гораздо больше вина, чтобы ответить. - Она попыталась рассмеяться, но не получилось. Сорен ждал, изогнув бровь. - Хорошо... мои семейные проблемы с Закари начались задолго до его знакомства с ней.

- Но они были любовниками, - напомнил он ей.

- Я об этом прекрасно знаю. Она флиртовала с ним при каждом их разговоре. Я знаю это, потому что она рассказывает о том, какой мой муж злой и больше не ведется на ее шарм.

- И это не приводит в ярость?

- Приводило бы, если бы я считала ее угрозой. Думаю, если бы мы с Закари расстались, ее сердце было бы разбито.

- Да. Она любит вас обоих.

- Она флиртует с ним и со мной; если бы выпал шанс, думаю, она бы не отказалась от еще одной ночи с Заком, но для нее это лишь игра, пьеса. - Грейс замолчала, когда поняла, что она сказала, и кому. - Простите. Уверена, последнее, о чем вы хотите слышать, это то, как Нора флиртует с...

- Не извиняйся. Я никогда не обижался на шалости Элеонор. Жертвы, которые она принесла, чтобы быть со мной, настолько велики, что я был бы худшим из мужчин, если бы требовал от нее тотальной верности.

- Хотела бы я, чтобы больше людей были так открыты как вы и Нора. Несколько друзей Закари, точнее, бывших друзей, ненавидят меня, потому что я встречалась с другим, пока мы были порознь. Неважно, сколько раз он говорил им, что у него тоже была интрижка... мальчики, есть мальчики, но женщина, которая занималась сексом с другим, а не с мужем, не заслуживает прощения.

- Не для меня. И не для Бога. У нас с Элеонор всегда были открытые отношения, и это была целиком моя инициатива. Из-за того, кто я...

- А кто вы?

Он скрестил руки на груди и уставился на нее. Внезапно она ощутила себя непослушной школьницей, которую отругают.

- Ты знаешь кто я, Грейс.

- Я знаю, что вы садист. Так говорит Нора. И знаю, что вы хороший человек и чудесный священник. И это она тоже мне сказала.

Сорен вздохнул и сел рядом с ней на карниз. Она изучала его профиль, пока он подбирал слова. Прошло много лет с тех пор, как она брала в руки ручку и писала стихи. Она была довольно хорошей поэтессой в университете и мечтала заниматься поэзией всю жизнь. Но брак, ее карьера, реальный мир отобрали у нее эту мечту. Сейчас она внезапно ощутила вдохновение снова писать. Она знала, что на всю жизнь запомнит этот момент, на этой крыше, со священником. Картинка этого воспоминания порхала в ее голове, как мотылек. Она бы оплела словами эту ночь и запечатлела их на бумаге, чтобы они застыли на целую вечность.

- Среди нас есть те, кто воспринимают садизм, как игру. Для вас это может показаться грубым и оскорбительным.

- Мой брат играет в регби. Я знакома с концепцией причинения боли во время игры.

- Они счастливчики. Те, кто могут играть. Звучит свисток, игре конец, они расходятся. Но для меня... это не игра. Я не могу уйти.

- Нора объяснила мне немного. Сказала, это словно быть геем или натуралом. Это то, кем ты являешься, а не то, что ты делаешь.

- Я рад, что она помогла тебе понять. Не все это могут. Это пугает людей. Как и должно. Я бы начал волноваться, если бы кто-то вдохновился идеей причинения другому боли ради удовольствия.

- Должно быть то, чем вы занимаетесь, ужасает.

- Может. Чем больше боль, которую я причинил кому-то, тем больше мое удовольствие. Это прогулка по канату, балансирование. Всегда есть страх зайти слишком далеко, рухнуть. И в подобной ситуации, не ты один падаешь. Ты тащишь за собой и другого человека.

- Но для этого же существует стоп-слово, верно? Чтобы остановить падение?

Сорен кивнул.

- Они помогают, наши небольшие охранники. Мы с Элеонор так долго вместе, что она знает, как глубоко может меня принять без утраты себя.

- Вы когда-нибудь... - Грейс пыталась найти подходяще слово, - теряли себя?

- Да. Однажды с Элеонор, вскоре после того как мы стали любовниками. Она дразнила меня во время игры. Я принял усиленные ответные меры. От шока она забыла, что у нее есть стоп-слово. Я не остановился.

Грейс вздрогнула, когда его голос понизился почти до шепота. Я не остановился... Она не хотела знать, что он не прекратил делать. Это был секрет, который она позволит ему сохранить.

- Были еще случаи? - Грейс поднесла бокал к губам.

- Несколько. И все с Кингсли.

Грейс едва не подавилась вином. Она тяжело сглотнула и сделала глубокий вдох.

- С Кингсли? Правда?

- Кажется, ты удивлена. - Она не была удивлена. Она была шокирована, и Сорен, казалось, наслаждался ее шоком.

- Я думала, вы были подростками, когда были вместе.

- Да. Хотя с тех пор случилось несколько эпизодов. Редких. Они должны быть редкими.

- Почему?

Сорен на мгновение замолчал. Он протянул руку. Грейс рассмеялась, протянула его бокал с вином и наблюдала, как он пьет. Он вернул ей бокал, чуть менее полный, чем до того.

- Кингсли Эдж... это не настоящее имя. Хотите знать его настоящее имя?

- Очень.

- Кингсли Теофиль Буассоннье.

Грейс моргнула.

- Вы можете произнести по буквам?

- Б-у-а-с-с-о-н-н-ь-е. - Сорен произнес каждую букву с французским произношением. - Как вы можете себе представить, он был очень заинтересован в том, чтобы освободиться от этого имени, когда осел в Америке.

- Довольно громоздко.

- В отличие от него самого.

Грейс едва не уронила бокал, но она заметила блеск озорного веселья в глазах Сорена.

- Вы снова это делаете. - Указала она на него. - Вы пытаетесь играть с моим разумом.

- Да, и без единых угрызений совести.

- Это вы наполовину пьяны. И я должна контролировать ход беседы.

- Ты уже забыла, о чем мы беседовали.

- Не правда. Вы... - Она замолчала и прошлась по стадиям их разговора. Замечание о «громоздком», конечно же, выбило ее. Она вернется. - Кингсли. Вы говорили, почему ваши встречи, - начала она, пытаясь подобрать более тактичное слово, - с Кингсли редкие.

- Хорошая девочка.

- Благодарю, - ответила она, купаясь в похвале. - И...?

- Кингсли не бездумно выбрал фамилию Эдж. Это не жеманство. И не шутка. И даже не кличка. Выбор фамилии Эдж служит предупреждением.

- Предупреждением чего?

- Кингсли ценитель определенного стиля БДСМ, известном как эдж-плей. Элеонор ведет список того, что она называет «Ложь, которую извращенцы говорят ванилькам». В этом списке такие пункты как «Все сцены предварительно обсуждаются». И «Нет, конечно, флоггеры и однохвостки не могут повредить кожу». И «Да, мы все используем стоп-слово, и сабмиссивы единственные, кто держит все под контролем».

- И это все неправда?

- Правда... для некоторых из нас. Остальные играют по другим правилам. Со своими клиентами и в его клубах Кингсли отличный смотритель над правилами. С глазу на глаз Кингсли предпочитает более опасные игры. Никаких стоп-слов, никаких предосторожностей. Он особенно любит игры с дыханием и игровое изнасилование.

Еще одна волна холодка прошлась по Грейс, холодок, который никак не связан с ночным воздухом.

- Игровое изнасилование... говорит само за себя. Игры с дыханием?

- Удушение, - просто ответил Сорен. - Эротическая асфиксия. Я признаю, что тоже наслаждался подобными практиками, но в более жестко контролируемых условиях. Например, игры с кровопусканием. Это, безусловно, моя любимая форма садизма. И все же, мы с Элеонор практикуем это не чаще одного раза в год. Она принимает ванну перед сценой, и после мы тщательно обрабатываем ее раны. Во время сцены нет необходимости в стоп-слове, потому что, если она скажет стоп, я остановлюсь. С Кингсли... можно с ожесточением избивать его, жестоко обходиться, насиловать всеми возможными способами, и он не попытается остановить вас. У него нет границ. Когда мы были подростками, я дал ему стоп-слово. Он ни разу не произнес его, и я ломал его на тысячу кусочков ради удовольствия собирать его, чтобы потом опять сломать.

Грейс глубоко вдохнула и позволила словам проникнуть в нее. Она знала, что должна быть в ужасе, испытывать отвращение... но ничего, кроме восхищения и сочувствия, к этому мужчине и его признанию это у нее не вызывало. Даже наоборот - желание, если она осмелится признаться в этом самой себе.

- Понимаешь, - продолжил Сорен, - инстинктивно каждый понимает, что сабмиссив в сцене должен чувствовать себя безопасно и быть в безопасности. Но часто забывают, что и Доминант тоже должен чувствовать безопасность и быть в безопасности. Когда я близок с Элеонор, трудно оставаться в сознании, но я это могу. Если я начинаю забывать себя, она напоминает мне, кто я.

- Как это?

- Она редко использовала со мной стоп-слово. Почти никогда. Но если ей нужно остановить меня на мгновение, она мне скажет. Если что-то начинает заходить слишком далеко, она вытягивает меня, вытягивает нас обоих, оттаскивает от грани. Но не Кингсли. С Кингсли слишком просто забыться, слишком просто дойти до грани и переступить ее. И раз я люблю его и не хотел бы стать архитектором его уничтожения и своего собственного...

- Вы не прикасаетесь к нему, потому что любите его.

- Самоконтроль требует выдержки, и не причинять вред зачастую утомительно, особенно, когда утрата контроля так опьяняет - намного больше, чем пять бокалов вина. Вот почему у нас с Элеанор открытые отношения с самого начала. Иногда ей требуется несколько дней или недель, чтобы восстановиться после ночи со мной.

- Значит, если она хочет секса без рубцов и синяков, ей нужно обратиться к кому-то другому.

- И, если мне хочется изрисовать свежий холст рубцами и синяками, я иду к другому.

- У вас есть еще любовники? - совершенно шокированная спросила Грейс. Она знала, что у Норы были, но, судя по ее словам, Сорен был верен только ей.

- Элеонор и Кингсли единственные мои любовники, с тех пор как я стал священником. Но есть несколько других женщин, которые подчинялись мне, когда Элеонор нет в городе, или ей нужно пару дней отдыха.

- Только женщины?

- Да. Я более осторожен с женщинами, чем мог бы быть с мужчинами. И, откровенно говоря, Кингсли единственный мужчина, который когда-либо меня привлекал.

- Значит, она спит с другими, и вы бьете других?

- Договоренность, которая прекрасно работает для нас обоих. Или работала.

- Она любит вас. Что бы она не решила с Уесли, это не изменит того факта. Как и то, что я спала с Яном, а Закари с Норой не изменят того факта, что мы с ним были женаты, что мы любили друг друга и принадлежали друг другу.

- Поэтому ты не ненавидишь Элеонор?

- Именно. Потому что я ненавидела Закари, будто я должна это делать. - Она сделала еще один глоток вина. Если она собиралась говорить о разрыве с Закари, ей нужна вся жидкая храбрость. - Поэтому жены всегда ненавидят других женщин. Хорошо ненавидеть другую женщину. Другая женщина... - Грейс вытянула перед собой руку, - другая. Она даже не человек. Мы можем вывалить всю свою ненависть, все свое презрение на нее, даже если глубоко внутри знаем, что это не ее надо винить. Она козел отпущения.

- Ты знаешь, что козел отпущения — это концепция Ветхого Завета?

- Не имею ни малейшего представления.

- Левит. Грехи израильтян были символически помещены на голову козла, и затем козла загнали в пустыню, чтобы никогда его больше не видеть. Это была форма искупления.

- Так и есть. Вы перекладываете все грехи мужа и жены, их брака на голову другой женщины. И молитесь, что она уйдет навсегда и заберет все несчастье с собой, и оставит вашего мужа в покое.

- Ты хотела помириться с Закари?

- Да. Очень. Вот почему, на первых парах, я злилась на всех кроме него. Были дюжины других женщин. Работа была еще одной женщиной, которую я обвиняла. Босс Закари, Жан-Поль Боннер. Я обвиняла его. Он знал, что у нас были проблемы, и воспользовался этим. Америка... она была шлюхой, соблазнившей моего мужа вдали от меня.

- Вся страна?

Грейс улыбнулась.

- Да. Я обвиняла всю страну. Типичное поведение озлобленной жены. И затем он упомянул Нору Сатерлин по телефону, одного из его писателей, как он сказал. Но он сказал это со страстью. Я искала информацию о ней, увидела фотографию прекрасной женщины. И тогда возненавидела ее. Но для меня это не сработало, игра в козла. Грехи все еще были там, в браке. Их можно было с легкостью вывести из брака, обвинив Ж.П. Боннера или Нору, или всю чертову страну. Я поняла, если хочу вернуть Закари, что я и хотела, то не могу обвинять всех кроме нас. Наши проблемы были по моей вине. Наши проблемы были по его вине. Наши проблемы были по нашей вине, а не ее.

- Нужно быть мудрым человеком, чтобы понять это. Я общался со многими женатыми парами, которые никогда не видели в этом истину. Они обвиняют всех, кроме реального виновника.

- Я не хотела видеть причину в этом. Но должна была. И сделала фатальную ошибку, когда поспешила приехать в Нью-Йорк.

- Ты встретилась с Элеонор.

Грейс подняла бокал и отсалютовала.

- Я встретилась с Элеонор. И вместо «другой женщины» для меня она стала Норой. Красивой, умной, сочувствующей и понимающей Норой. Ее невозможно ненавидеть. Боже мой, я заявилась к ней на порог как к сумасшедшей женщине, которая преследовала моего мужа, а она угостила меня чаем и сказала, что Закари все еще любит меня. Вы спросили, почему я не ненавижу ее. Все что я хотела это вернуть мужа. И я его вернула. Этого хотят все жены.

Сорен встал и отвернулся от нее, всматриваясь в темнеющий, окружающий их лес. Словно кто-то другой сказал их, Грейс услышала собственные слова.

Она козел отпущения... Мы знаем, что не ее надо винить... Все что я хотела, это вернуть мужа... этого хотят все жены.

- Мари-Лаура, - сказала Грейс, и ужасное понимание происходящего накрыло ее. - Она совсем не Нору хочет, верно?

Сначала Сорен не ответил на ее вопрос.

- Нет, - наконец ответил он.

- Она бы оставила Лайлу, если бы Нора не вызвалась добровольцем. Ей наплевать любовницу или вашу племянницу удерживать, главное, чтобы это был кто-то, кого вы любите.

Губы Сорена сжались в тонкую линию.

- Что было в записке?

- Это не важно.

- Важно. Что там было? Пожалуйста, расскажите.

- В ней было то, что произвело эффект «Дорогой муж, скучал по мне? Я точно скучала по тебе. У меня есть кое-кто, кого ты любишь. Если ты хочешь, чтобы твоя любовь продолжала дышать, я настоятельно рекомендую тебе и мне исправить этот разрыв между нами. Это решение серьезное. Не торопись. Но и не затягивай. У тебя есть время до полудня пятницы. С любовью, твоя преданная жена. P.S.: Передай моему брату: Люби сестру свою».

Мгновение Грейс не могла говорить. Ей нужно переварить эти слова.

- Она хочет вас, - наконец сказала Грейс.

- Да.

- Как вы ее найдете? Я знаю, что Лайла сказала нам, но что если она не узнала комнату?

- Люби сестру свою... На прошлой неделе кто-то проник в дом Элизабет и написал эти слова пеплом на стенах моей детской комнаты.

- Вы поняли из записки, где была Нора, не от Лайлы и не по ее медальону. Мари-Лаура хотела, чтобы вы знали.

- Она хочет, чтобы я пришел. И если придет кто-то кроме меня, она убьет Элеонор.

- Вы не можете идти. Эта женщина уже убивала. Уесли рассказал мне, что она убила девушку. Она и вас убьет.

- Или еще хуже.

- Что может быт хуже смерти?

Сорен протянул руку, и Грейс передала ему бокал вина. Он поднес его к губам и допил все одним глотком.

Грейс ждала. Сорен так и не ответил на вопрос.

Глава 23

Королева

За все свои двадцать лет на этой грешной земле Элеонор никогда так не волновалась. Даже ожидание вердикта судьи по пяти эпизодам угона авто, не было таким пугающим, как перспектива секса с самим Сореном. Она встретила Сорена, и ее подростковый план по лишению девственности как можно скорее разбился о блондинистую стену целибата ростом в шесть футов и четыре дюйма. Никакие заигрывания, мольбы и попытки соблазнения не смогли побудить Сорена к лишению ее девственности в пятнадцать или в шестнадцать, семнадцать... восемнадцать. У нее были большие надежды на девятнадцать, но и тогда он удержался. Годы спустя она, наконец, поняла, что он делал, заставляя ее так долго ждать. Он дал ей повод уйти от него. Очень веский повод. Он достаточно сильно любил ее, чтобы отпустить еще до того, как взял. И она любила его достаточно сильно, чтобы ждать.

Она дождалась его и теперь не была девственницей. Ее первая ночь с Сореном была такой же естественной, как и дыхание, такой естественной, что она не могла представить, что с кем-то еще сможет ощутить этот комфорт. Его руки - на ее руках, его губы - на ее губах. Он был единственным мужчиной, которого она хотела внутри себя... но Сорен был непреклонен, несгибаем.

- Ладно, я сделаю это, - наконец произнесла она в ту ночь, после почти часа спора с ним.

- Конечно, сделаешь.

- Но мне не понравится.

Сорен рассмеялся, и от этого смеха по ее рукам побежали мурашки.

- Элеонор, мы говорим о Кингсли. Хочешь ты того или нет, но тебе понравится.

С этими зловещими словами, звенящими в ее ушах, Элеонор следом за Сореном вошла в особняк Кингсли. Подчиняясь, она всегда ходила позади него. Она ходила позади него, говорила толькотогда, когда он разрешал, носила волосы так, как он просил, носила белое, когда они были вместе, как пара в мире Кингсли. Среди всех ограничений для нее, больше всего она любила эти моменты - вечера у Кингсли или в клубе, несколько безопасных мест, где ее видели с Сореном, и все знали, что она была его собственностью.

Они нашли Кингсли в передней гостиной, сидящего в кресле, одетого в черный костюм, отдаленно напоминающий эпоху регенства, и в черных сапогах для верховой езды. В одной руке он держал книгу, а во второй бокал вина. Она не могла припомнить, чтобы видела, как Кингсли просто сидит и читает. Кингсли был Королем Преисподней. Он никогда просто не сидел и ничего не делал. Если он не говорил по телефону, то был на встрече. Если не был на встрече, то был на порке. Странно, но видеть его с книгой на коленях и в очках в серебряной оправе после того, как он доминировал над женщиной и трахал ее, казалось более интимным, более откровенным. Кингсли Эдж, мужчина тайн и загадок, носил очки для чтения.

Он оторвался от своей книги - Les Trois Mousquetaires - и посмотрел ей в глаза. Его темные, длиной до плеч волосы, немного завивались, и каждый раз, когда она видела их распущенными, подавляла желание запустить в них пальцы.

- Я так рад, что вы пришли, - сказал Кингсли, непринужденно жизнерадостно, как и всегда. - Вина?

Он говорил только с Сореном, который налил себе вина и присел на кушетку. Он похлопал по бедру, и Элеонор опустилась на колени на пол и ждала у его ног. Положив подбородок на его колено, она молча слушала, как двое мужчин обменивались любезностями. Большую часть времени они говорили на французском друг с другом, даже в ее присутствии. Они всегда так делали с самого первого раза, когда она оказалась в их компании. Они болтали и болтали на французском, а она сидела и не понимала ни слова. Забавно, что большую часть времени сложно отличить поведение Доминанта от поведения «мудака».

- Твоя Малышка в настроении играть сегодня? - Кингсли переключился на английский. Элеонор даже не посмотрела на него. Если она посмотрит, то улыбнется и может все испортить.

- Нет, она сегодня в настроении играть в мученика.

- Мученикам запрещен доступ в мою постель. Только развратникам.

- Вот ты и скажи ей об этом.

- Могу я поговорить с ней наедине?

- Конечно. Буду ждать наверху. - Сорен легонько щелкнул ее по носу. Он всегда демонстрировал свои самые нежные жесты, когда она была не в настроении, чтобы наслаждаться ими. Опять же... Доминант и Мудак... Она уже начала думать, что эти два слова должны стоять вместе в тезаурусе.

Сорен покинул комнату, и Элеонор осталась на полу в ожидании приказов.

- Можешь сесть, - сказал Кингсли, снял очки и положил их на столик.

- Я и так сижу, monsieur.

- На кресло.

Элеонор переместилась с пола на кресло и скрестила ноги в лодыжках. Каблуки ее туфель отозвались вибрирующим стуком по мраморному полу.

- Ты нервничаешь.

- И о чем это говорит? - Элеонор заставила свои ноги твердо стоять на полу. Дрожь продолжилась, но уже внутри нее.

- Ты не должна нервничать, ma chérie.

- Вы собираетесь меня сегодня трахнуть.

- И больше, чем один раз.

- И поэтому я не должна нервничать?

- Тебя уже трахали.

- Только он.

- Если ты не нервничаешь, отдаваясь ему, тогда тебе нечего бояться.

- Что ж... - усмехнулась она, - возможно, вы правы.

Кингсли отложил книгу, встал и присел к ней на кушетку. Он взял ее руку в свою и потер ее пальцы.

- У тебя ледяные пальцы.

- Я боюсь.

- Не нужно бояться. Все остановится с помощью одного слова. И ты это знаешь.

- Знаю, но все же... не знаю.

Он улыбнулся ей, и эта улыбка была словно подарок. Она увидела человека в этой улыбке, человека с сердцем, несмотря на то, что он пытался его скрыть.

- Знаешь, он был рожден стать иезуитом. Даже в школе, я видел это. Я не хотел видеть, но видел. Тебе нравится его мотоцикл? Иезуиты, у них все общее. Ему пришлось выпрашивать разрешение оставить мотоцикл, иначе надо было бы отдать ордену на продажу. Все, чем он владеет, не принадлежит ему. Оно или ордена, или церкви. Ты же, chérie, ты единственное, чем он владеет. Понимаешь?

- Тогда почему он хочет меня отдать?

- Потому что тебя он может забрать обратно.

Он поднял руку к ее лицу и смахнул упавшую слезинку, которую она не заметила.

- Элли, я знаю, ты понимаешь, кто он. Мы оба знаем, чего именно стоит быть рядом с ним.

- Он должен играть жестко, чтобы стать жестким, это я знаю. Я не против. Более чем не против.

- Но будет ли так всегда? Иногда ты можешь захотеть удовольствий от секса не связанных с болью, которая исходит от проведенной вместе с ним ночью.

- Я не заинтересована в ванильном сексе с кем-либо, - ответила она, вкладывая важность в каждое слово. Одна ночь с Сореном уничтожила для нее саму идею о ванильном сексе навсегда. Как она вообще может получить удовольствие от чего-то столь банального, после открытия животной, внушительной силы извращений?

- Я не о ванильном сексе говорю. - Он поднес ее руку к своим губам и поцеловал кончики пальцев. - Но будь уверена, существуют и другие игры, они такие же дикие и чувственные, но без последствий. Он не может показать тебе этот мир, а я могу... если позволишь.

Затем Элеонор посмотрела на него, смотрела долго. И смотрела на него, потому что поняла в тот момент, хотя и знала его несколько лет и рассматривала его как друга, что она совсем его не знает.

- Кто вы? - спросила она, не уверенная, о чем спрашивает. - То есть для него. Я знаю, вы друзья, и знаю, что вы давно знакомы, и знаю о ней... но есть что-то больше, верно?

Кингсли тихо усмехнулся, из-за чего волосы на ее руках стали дыбом.

- Ты смышленая, - сказал он, и, хотя это был комплимент, он не прозвучал таковым.

- Я больше, чем смышленая. Я не глупая.

- Ты стоишь на краю кроличьей норы. Уверена, что хочешь упасть в нее?

- Готова продать свою нору за твою нору.

Затем Кингсли рассмеялся, рассмеялся от чистого удивления.

- Ты... - он указал пальцем на нее. - Ты нечто большее, чем просто смышленая.

- Могу то же самое сказать о вас.

Она протянула руку вперед, и он поднял Нору с кушетки и притянул прямо в свои руки. Секунду спустя ее спина прижималась к стене, он протолкнул ногу между ее бедер, а его рот оказался у ее губ.

С улыбкой в темных глазах он мгновение смотрел на нее, прежде чем обрушиться на ее губы. Поцелуй начался медленно... нежно... даже осторожно, словно Кингсли знал, что она балансировала на грани истерики, как испуганный жеребец. Она наслаждалась поцелуем, мастерством его губ, послевкусием вина на его языке. И, тем не менее... ее целовал не Сорен, а Кингсли. Она целовалась с другими и чувствовала себя ужасно из-за этого. Как это могло быть нормальным? Целовать другого мужчину? Почему это не было изменой? И словно уловив ее тревоги, Кингсли отстранился и прошептал:

- Он хочет этого для нас обоих...

- Почему?

Кингсли соблазнительно улыбнулся, от чего она снова едва не задрожала.

- Какой отец не хочет, чтобы его дети мило играли друг с другом? Пойдем... поиграем.

Она приняла его протянутую руку, словно леди, приглашенная на вальс, и они в полном молчании направились к комнате Кингсли.

Мило поиграем, сказал Кингсли. Игра... нечего бояться... это просто игра, говорила она сама себе снова и снова.

Кингсли открыл дверь в свою спальню, и девушка увидела темно-красную комнату, освещенную дюжинами бледно-желтых восковых свечей. У изножья кровати стоял Сорен, держа что-то, обернутое вокруг его ладони. Сегодня он оделся, словно хотел остаться незнакомцем - черные брюки, черная рубашка, расстегнутая на шее. Когда он раскрыл ладонь, дюжина кожаных языков флоггера хлестнули по его ноге.

Только игра.

Игра началась.

Кингсли отошел от нее и приблизился к Сорену.

- Сейчас она в хорошем настроении, - сказал Кингсли, снимая свой жакет. Под жакетом была белая рубашка и черный жилет, причудливо расшитый серебряной нитью. - Она будет в еще более хорошем настроении, как только мы закончим с ней.

- Кингсли, напомни мне... не мечтали ли мы о таком, - сказал Сорен, подняв руку и поманив ее пальцем. Медленно, чтобы ее не отругали, она подошла и встала перед ним. Ее белый ошейник лежал на краю кровати. Сорен взял его и застегнул на ее шее, даже не взглянув в ее глаза. Он признавал лишь присутствие Кингсли, как и Кингсли признавал лишь его присутствие.

- Черные волосы и зеленые глаза... бледная кожа, как у тебя, темные волосы, как у меня...

- И безумнее, чем мы вместе взятые, - закончил Сорен. - как хорошо, когда мечты сбываются.

- Oui, mon ami. Хотя сейчас она не кажется дикой.

- Подожди и увидишь. Она может удивить тебя.

Элеонор чуть не начала кричать на них обоих. Неужели никто не говорил им, как грубо говорить о ком-то в третьем лице, словно она не стояла сейчас перед ними? Но она вспомнила свое обучение и держала рот на замке... по крайней мере, пока.

- Тогда, давай начнем, oui? Кто первый?

- Тебе решать, - ответил он Кингсли, так беспечно, словно они выбирали вино на ужин.

- О... есть идея получше. - Кинсли опустил руку в карман брюк и вытащил монетку. - Пусть сегодня решает монета. Орел или решка.

- Мы выигрываем в любом случае. - Сорен провел ладонью от ее губ до бедер, где задержался достаточно долго, чтобы многозначительно шлепнуть ее по заднице. В самом деле, орел или решка. Смотря на этих двух прекрасных снисходительных, приводящих в ярость мужчин, которые говорили о ней, словно ее вовсе не было в комнате, ей хотелось ... чего-то. Кричать? Плакать? Влепить им обоим по пощечине? Что же она хотела сделать с ними?

Кингсли подмигнул Сорену и подбросил монетку. Монета начала падать, и Элеонор перехватила ее в воздухе, прежде чем та успела приземлиться на ладонь Кингсли. Жест был непреднамеренный, незапланированный, и она поняла по выражениям на их лицах, что ей удалось удивить их обоих.

- Орел, - сказала она, даже не глядя на монету. Она бросила ее через плечо и опустилась на колени перед Кингсли. Он расстегнул ширинку, и Элеонор глубоко взяла его в рот.

Теперь она точно знала, что хотела сделать с этими двумя прекрасными снисходительными, приводящими в ярость мужчинами...

Она хотела взорвать им мозг. Обоим.

- Mon Dieu, - она услышала Кингсли над собой.

- Я же говорил, - единственный комментарий Сорена.

Элеонор делала это только с Сореном, и он сказал, что это у нее врожденное. Более чем врожденное, однажды он пошутил, назвав ее прообразом сирены - то, что она вытворяла ртом, могло свести любого мужчину с ума. Мягкие стоны срывались с губ Кингсли, и его рука вцепилась в столбик кровати, чтобы, казалось, поощрить ее навыки и энтузиазм перед поставленной задачей.

Все было не так плохо, как она думала. Ей всегда нравился Кингсли, она восхищалась им, боялась и хотела его. И на вкус он был потрясающим. Хотя и странно это было делать с кем-то кроме Сорена. Когда она делала это с ним, он всегда так крепко ее держал, что утром появлялись синяки на задней стороне шеи. Она воспринимала эти синяки как сувениры, маленькие черно-синие напоминания о прошлых удовольствиях. Но Кингсли пропустил сквозь пальцы ее волосы и обхватил ее голову, лишь нежно поощряя. Определенно странно. Не то, к чему она привыкла. Но определенно не плохо. Совсем не плохо.

Спустя пару минут, Кингсли щёлкнул пальцами у ее уха, и Элеонор отстранилась и откинулась на руки.

- Теперь понимаешь? - спросил Сорен, стоя рядом с Кингсли, они оба смотрели на нее, ожидающую на полу.

- Если и не понимал, то теперь уж точно. - Кингсли протянул руку и помог ей подняться на ноги. На этом галантность закончилась. Кингсли толкнул ее к краю кровати и задрал юбку вверх. По инструкциям Сорена, она не надела нижнего белья. Уткнувшись лицом в красный шелк простыней, она не могла точно сказать, чьи пальцы погрузились в нее. - Она влажная.

- Конечно, - ответил Сорен.

- Конечно, - добавила Элеонор. - Monsieur.

- Она скорее... какое же слово подобрать? Увлеченная? Страстная?

- Похотливая, - предложила Элеонор.

- И разговорчивая еще. - В голосе Кингсли слышалось раздражение, но только французы могут быть так раздражены. Раздражен и возбужден одновременно. - Нам придется заткнуть ей рот, если она продолжит в том же духе.

Элеонор немедленно замолчала. Она ненавидела кляп, ненавидела быть с завязанными глазами. С кляпом во рту она не могла отпускать шуточки, чтобы нервировать Сорена, как любила. И какая женщина, которая проводит ночь с таким потрясающими мужчинами, захочет повязку на глаза?

- Так-то лучше. Хорошая девочка, - сказал Сорен и провел ладонью по ее обнаженным бедрам. - Меньше слов. Больше стонов.

- Стоны... мне нравится, как это звучит. - Кингсли глубже проник пальцами в нее. – Давай посмотрим, как сильно мы заставим ее стонать?

- После тебя.

Что-то ударило ее по задней стороне бедер. Длинное и тонкое - стек или трость. Не важно - они обе жалят, как ад. Снова и снова сыпались удары, заставляя ее спину гореть.

Наконец они прекратились, и она осела от облегчения на кровать.

- Ты был прав, - сказал Кингсли, проводя рукой по ее пылающей коже. - Она может принимать боль.

- Я знаю лишь одного человека, который может принять больше.

Затем Кингсли рассмеялся, теплым интимным смехом, по которому она поняла, что Сорен не просто пошутил, это была шутка, которую понял лишь Кингсли.

Ей дали немного времени для восстановления. Кингсли схватил ее за белый кожаный ошейник и рывком поставил на ноги. Он обхватил ее за затылок и набросился на губы болезненным поцелуем.

Она отвечала на поцелуй так же жестко, ощущая, как растет ее потребность с каждой вольностью, которую позволял себе Кингсли. Она и представить не могла, что быть использованной другим мужчиной, пока ее собственный любовник наблюдает и помогает, будет настолько эротично. Но Сорен знал... знал, что ей понравится. Вот почему он приказал, вот почему игнорировал ее протесты и возражения. Мужчина знал ее лучше, чем она сама. Однажды она научится ему доверять.

Пока они целовались, Кингсли расстегнул ее блузу и вытащил из белой узкой юбки. Он расстегнул лифчик и опустил бретели по рукам, позволяя тому упасть на пол. Француз обхватил ее груди, лаская их и играя с сосками. Один он резко ущипнул, и она ответила, укусив его за нижнюю губу.

- Merde, - выкрикнул он, отстраняясь. Он вытер нижнюю губу, и кровь испачкала его ладонь. Элеонор приготовилась к его гневу, но не гнев она увидела в его глазах... совсем не гнев.

- Я знал, что вы подружитесь, - сказал Сорен.

Кингсли посмотрел на Сорена, Элеонор ждала полуобнажённая и взволнованная. Казалось, между ними что-то мелькнуло, пока Сорен изучал кровь на нижней губе Кингсли.

- Я говорил, что ты не сабмиссива нашел себе, - сказал Кингсли. - Твой маленький котенок вырастет в тигра.

- Еще больше причин приручить ее сейчас. - Сорен подмигнул Кинсли, и Элеонор заметила что-то в этом подмигивании, что не совсем поняла, но то, как Кингсли и Сорен смотрели друг на друга, заставило температуру ее тела подняться на десять градусов выше.

Кингсли снова подошел к ней и посмотрел на девушку. На его губе осталась одна капелька крови.

- Слижи ее, - приказал он. Элеонор поднялась на носочки, чтобы дотянуться до него. Щелчком языка она смахнула кровь. Глаза Кингсли почти закрылись от чистейшего желания. - Продолжай целовать.

Он поднял руку, расстегивая на рубашке еще пару пуговиц. Элеонор поцеловала его в подбородок, в шею, в ухо, снова в шею, в горло.

- Кусай.

Она впилась зубами в изящное сухожилие между шеей и плечом.

- Сильнее.

Она еще сильнее вонзила зубы, и он вздрогнул. После вздрагивания он зарычал, едва сдерживаясь. Не от боли или удовольствия, а от удовольствия от боли, и боли от удовольствия.

Она целовала и кусала его шею, плечи, а Кингсли по-собственнически ласкал ее спину, грудь и руки.

- Сегодня мы оба будем внутри тебя, - прошептал он и поднял ее подбородок одним пальцем.

- Знаю. Таков план, верно? Какой же это будет тройничок, если вы оба не будете трахать меня?

Он последний раз поцеловал ее, почти нежно. За поцелуем последовала улыбка, пугающая до ужаса.

- Ты не поняла. Мы оба будем в тебе... одновременно.

Вся мягкость и нежность закончились в тот же момент. Он обхватил ее за шею и направил к кровати. Сорен ожидал их с мотком веревки в руках. Он обернул веревку вокруг одного запястья и перебросил конец через кованную балку балдахина кровати Кингсли. Он зафиксировал ее второе запястье и туго затянул веревку. Теперь она стояла лицом к кровати, передняя сторона бедер прижималась к матрасу, руки высоко закреплены над головой.

Она наблюдала, как Кингсли подошел к противоположному краю постели, стянул сапоги и носки. Он расстегнул жилет и рубашку, прежде чем поползти к ней по красному морю шелка. Он расставил ноги так, что теперь она стояла между ними. Мужчина обеими руками ласкал ее грудь, живот и бока.

- Сейчас он выпорет тебя, - сказал Кингсли, останавливаясь, чтобы медленно, глубоко и долго поцеловать каждый сосок.

- Вы сказали, что хотите, чтобы я стонала, monsieur.

- Поэтому ты и будешь стонать. Он будет пороть тебя... я буду вкушать тебя.

И затем она ощутила первый удар флоггера по спине. Она ахнула от внезапного всплеска боли и то, что делал Кингсли с ее сосками, вызывало волны, проникающие глубоко в ее лоно. Флоггер хлестал и хлестал. Кусал ее спину дюжиной клыков, пока Кингсли целовал и облизывал каждый дюйм ее груди. Сорен остановился лишь для того, чтобы взять флоггер пожестче, и в этот момент Кингсли перекатился на спину, развернулся так, что теперь его голова лежала на краю кровати у ее бедер, поднял ее колено на кровать и погрузился языком в ее плоть.

Тело Элеонор воевало с самим собой. Удовольствие против боли... каждое предыдущее мгновение одно доминировало над другим. Боль подчиняла удовольствие, пока удовольствие не угрожало взять всю ее под контроль. Она знала, что стонала и стонала громко, как они и предсказывали. Даже в подсознании она могла услышать себя. Остроумные, красноречивые, интеллигентные - все слова, которые описывали ее тысячу раз. Теперь эти двое мужчин и их желания уменьшили ее до размеров кошки, женщины, стонущей в пылу страсти от жажды освобождения.

- Пожалуйста... - задыхалась она и сама не знала, о чем просила. Освобождения... облегчения...

Флоггер остановился, но Кингсли продолжил раунд между ее ног, облизывая и дразня ее своими губами и языком. Она чувствовала, будто каждая капля ее крови хлынула к клитору. Она умрет, если не кончит как можно скорее.

Сорен прижался обнаженной грудью к ее спине.

- Не сейчас, - прошептал он ей на ухо. - Еще немного.

Она бы заплакала от разочарования, но эротическая пытка Кингсли продолжала мучить ее.

- Кингсли, если не возражаешь, - сказал Сорен с видом сконфуженного джентльмена.

- Pas de tout, - ответил он, отодвинулся от Элеанор и занял сидячее положение перед ней. - Позволь мне.

Элеонор хныкнула, и Кинсли поднял подол ее юбки и заткнул его за пояс. Он опустил руку между ее ног и проник в нее средним пальцем. На этой руке он носил серебряную печатку с флер-де-лис. Она ощущала, как холодный металл прижимается к ее горящему клитору. Она ждала еще одного пальца, или даже двух... чем больше, тем лучше. Она была настолько влажной, что, приложив немного терпения, смогла бы принять всю его кисть. Но нет... только один палец. Он потянул руку на себя, и Элеонор закричала, когда ее внутренние мышцы резко сократились, пока он раскрывал ее. Затем она ощутила что-то ещё... Сорен расстегнул брюки. И затем он начал погружаться в нее сзади. Медленно, дюйм за дюймом, он наполнял ее... они наполняли ее, оба - Сорен делил ее тело с пальцем Кингсли.

Никогда прежде она не чувствовала себя настолько наполненной, настолько открытой. Сорен погружался в нее мучительно медленно, пока Кингсли в тандеме с ним двигал пальцем. Она не могла сказать, что ее возбуждало больше - что Кингсли и Сорен были в ней одновременно, или то, что Кингсли прикасался к Сорену.

Ей бы понадобилось несколько секунд на то, чтобы выбрать ответ на этот вопрос, но Кингсли решил добавить вторую руку и начать ласкать ее клитор.

- Теперь, можешь кончить, Малышка, - прошептал ей на ухо Сорен. - Кончи для Кингсли. Кончи для меня.

Когда она кончила, она кончила бурно, ее мышцы резко сократились вокруг Сорена и Кингсли. Как только спазмы утихли и успокоились, она откинулась на спину Сорена и вздохнула.

- Не сердитесь, Сэр, - сказала она Сорену. - Я кончила исключительно для себя.

Затем он рассмеялся, глубоким чистым смехом, наполненным счастьем. Прекрасным открытым смехом. Она хотела слышать этот смех каждый день.

- Ох, очень хорошо, - ответил он, целуя ее и обхватывая груди. - Но следующий для нас.

- Обещаю.

- Может она и не кончила для меня... - сказал Кинг, вытаскивая палец. - Но она кончила на меня. - Он поднял руку, и в свете свечей Элеонор заметила влажное пятно на манжете рубашки Кингсли.

- Неплохо, - сказал Сорен, впечатленный.

- Я заплачу за химчистку, - пообещала Элеонор.

- Ни за что. Больше не буду стирать эту рубашку, - ответил он на полном серьезе.

Сорен отвязал ее от кровати, ее руки тяжело опустились. Она немного пошатнулась на каблуках от легкого головокружения после оргазма и связывания. Сорен подхватил ее на руки. Кингсли стянул покрывала, и Сорен уложил ее на кровать. Он расстегнул ее юбку и снял ее. Пока он раздевал ее, Элеонор наблюдала за Кингсли. Его взгляд перемещался то на нее, то на Сорена. Она заметила желание в его темных глазах, но желание, направленное не только на нее.

Когда он снял с нее все, кроме белых туфель на шпильке, Сорен уложил ее на постель. Она легла на него, спиной прижимаясь к его груди. Он раскрыл ее бедра поверх своих и удерживал ее руки по бокам. Он удерживал ее лишь своим телом, пока Кингсли располагался между ее колен и усыпал поцелуями ее бедра, грудь и, наконец, губы. Когда их губы встретились, француз погрузился в нее. Ей пришлось подавить единственный момент паники, когда она посмотрела вверх и увидела над собой лицо Кингсли, а не Сорена. Но удовольствие поглотило ее. Это было не занятие любовью или даже сексом. Стоя между ее ног, Кингсли трахал ее и трахал жестче, чем ее трахали когда-либо. Она кончила с закрытыми глазами и лишь после, когда снова их открыла, увидела, как Кингсли смотрит вниз, но не на нее.

Медленно, Кингсли вышел из нее и начал раздеваться. Сорен оставил ее на постели, чтобы раздеться самому, затем лег слева от нее. Кинсгли расположился справа. Сорен закинул ее ногу себе на бедро и вошел в нее. Лицом к лицу, без удерживающих оков... Занимались ли они так сексом? Она не могла вспомнить. Обычно он укладывал ее на живот или нагибал над кроватью, если не использовал фиксацию. Во время секса лицом к лицу ее руки почти всегда были привязаны к кровати. Порка была мягкой по сравнению с той болью, которую приносил он. Нечто в присутствии Кингсли заставляло Сорена возбуждаться еще больше, чем от садизма. Сорену так нравилось видеть ее с другим мужчиной? Или было что-то еще?

Пока он двигался внутри нее, Элеанор позволила себе просто наслаждаться его присутствием внутри нее, вкусом его губ на своих губах, ароматом его кожи - зима, всегда зима. Она уже почти забыла о том, что Кингсли все еще был здесь, пока не ощутила руку, не принадлежавшую Сорену, которая скользила по ее боку, опустилась на бедра и вниз по ногам.

- Спасибо. - Сорен поцеловал её чуть ниже уха.

- За что?

- За доверие.

- Я доверяю вам, Сэр.

- На сколько? - спросил он, темный блеск веселья появился в его глазах.

- Испытайте меня, - заявила она.

- Опасные слова.

- Поэтому я и сказала их, Сэр.

Сорен ответил на ее вызов, перекатив их обоих на бок. Он перекинул ее ногу через свое бедро и продолжил двигаться в ней. Она почувствовала, как ладонь Кингсли ласкает ее шею и опускается к пояснице. Она расслабилась от прикосновения и гипнотизирующего ритма движений Сорена. Когда она напряглась от холодной жидкости на ней и начала протестовать, Сорен успокоил ее поцелуем и провел свободной рукой по ее скуле.

- Ради меня? - спросил он.

Она ответила кивком и уткнулась в его грудь, а Кингсли начал проникать в нее. Элеонор хныкнула, когда оба мужчины оказались внутри нее. Ее первый опыт с анальным проникновением был ужасающим, но с тех пор она полюбила его. Для нее это была вершина сексуальной близости, и, казалось, Сорену это нравилось почти так же, как и ей. Может, даже больше. Но в нее никогда не проникали одновременно и вагинально, и анально. Она вцепилась в Сорена от страха и потребности. Она ощущала себя переполненной ими. Ее ноготки впились в спину Сорена. Сорен убрал ее руку со своей шеи и прижал к бедру Кингсли.

- Его, - прошептал он у ее губ, и Элеонор жестко исцарапала ноги Кингсли, достаточно жестко, чтобы понять, что на коже останутся следы. Кингсли застонал, и темп его толчков усилился. Принятие боли, казалось, еще больше возбуждало Кингсли, как и Сорена причинение боли.

Элеонор начала глубоко дышать, и ее оргазм стал снова нарастать, Кингсли завел руку за ее бедро и нашел клитор. Никогда прежде она не испытывала такого наслаждения. Оно окутывало ее, поглощало и заглатывало. Она сдалась полностью, отдавшись ему. Никогда прежде она не чувствовала себя настолько распутной, бесстыдной. Она была лишь телом, которое существовало только ради удовлетворения мужчин. И в этот момент она ухватилась за эту мысль, как сакральная проститутка античных времен, раскрываясь богам, мужчинам и животным, чтобы их троица стала единым целым.

Когда она кончила, оргазм сковал ее живот железными когтями, и она будто целую вечность содрогалась в руках Сорена. Она даже не заметила, что они оба кончили в нее, настолько она потерялась в собственном экстазе. Только когда она легла на спину, ощутила, как влага вытекает из нее, изливаясь на бедра и простыни.

Они оба смотрели на нее, и она поняла, что они ждали ее реакции. Сначала она лишь дышала, глаза полуприкрыты. Но что-то внутри нее вскипало, мощная волны эмоций, и по какой-то причине, по какой-то странной чудесной неописуемой причине, она начала смеяться. Радость била ключом, поднимая ее сердце так высоко, что она ощутила, как парит над постелью. И два других смеха присоединились к ней, создавая симфонию, разрывающую комнату. Сорен прижал ее ближе и глубоко поцеловал.

- Jeg elsker dig, min lille en, - сказал он в ее губы.

- Вы даже представить себе не можете, как меня заводит, когда вы говорите на датском, - ответила она, все еще смеясь.

- Конечно, представляю. А теперь поспи немного.

- Куда вы идете?

Сорен посмотрел через ее плечо, она повернулась и встретилась глазами с Кингсли.

- За вином, - ответил Кингсли. - Мы сходим за вином.

Вино... конечно. Они оба любили вино. Без сомнения, по бокалу красного. Или два. Чтобы выпить его, им понадобится немного времени; она в это время могла поспать, как ей приказали.

Девушка поудобнее расположилась на кровати. Кингсли и Сорен надели брюки и рубашки, не заправляя их. Они оба выглядели так дерзко, так беспардонно в своих растрепанных одеяниях.

Поскорее возвращайтесь, она не думала, что произнесла это вслух. Поскорее возвращайтесь - может быть воспринято как приказ. Они отдавали приказы. Она исполняла их. Ох, как она исполняла их.

Они приехали к дому Кинглси в полночь. В ночное время всегда безопаснее путешествовать, когда миновала пора экстренных вызовов. Много вечеров прошло впустую из-за того, что Сорена вызвали к одному из прихожан. Каждый час, который они проводили, они крали. Не удивительно, что Сорен хотел, чтобы она и Кингсли разделили эту ночь. Возможно, в будущем, когда церковь заберет у нее Сорена, она могла бы приходить сюда и не спать в одиночестве.

Но сейчас она спала одна, а Кингсли и Сорен отправились выпить вина.

Но вина они так и не выпили.

* * *

- Так что же произошло? - прервала Мари-Лаура. - В доме не оказалось вина?

Нора вздохнула, когда вопрос Мари-Лауры вырвал ее из истории. Как ей хотелось подольше остаться в том воспоминании о той ночи, о ночи, когда внутри нее начала возрождаться женщина по имени Нора Сатерлин.

- О, в доме было достаточно вина. У Кингсли хорошо укомплектованный погреб.

- Тогда что же случилось, после того как мой брат и мой муж изнасиловали тебя?

- Не знаю, - призналась Нора, ненавидя свою неосведомленность в этом вопросе. - Во всяком случае, не все.

- Но что-то ты знаешь.

- Кое-что знаю.

- Расскажи.

Нора с пустотой во взгляде посмотрела на Мари-Лауру. Эта женщина не заслужила эти истории, и лишь ради спасения своей собственной жизни Нора раскрывает такие прекрасные секреты, которые принадлежат только Кингсли, Сорену и ей. Ничего из этого она не рассказала Уесли. Она рассказала Микаэлю о Сорене и Кингсли, потому что понимала, что мальчик нуждался в том, чтобы понять, что он не один такой. Уесли был бы в ужасе от мысли, что ее одновременно трахали двое мужчин. Он счел бы это, как назвала Мари-Лаура, насилием, чем-то отвратительным и гнусным тем, что только женщины в порно позволяют мужчинам делать с собой. Вот почему она не рассказывала ему эти истории. Они были слишком личными, слишком особенными, слишком пугающими, чтобы делиться с ним.

Нора тяжело вздохнула и тихо помолилась, чтобы Кингсли и Сорен простили ее.

- Сорен и Кингсли не пили вино. Они пошли в другую комнату и трахались. Я поняла это, когда они вернулись.

- Мой брат сказал тебе?

- Нет.

- Мой муж?

- Нет.

- Тогда кто?

- Синяки.

Глава 24

Конь

Уесли готов был скорее умереть, чем сделать то, что собирался сделать. Но после дня, проведенного с Лайлой, практически невозможно было игнорировать нытье его совести. Кинсгли уехал, слава Богу, значит, ему не придется терпеть ехидные комментарии этого слоняющегося вокруг парня, пока Уес пытается сделать самое сложное за всю свою жизнь.

Лайла ушла к себе в комнату, как только они вернулись в дом. Наверное, ему стоит проверить ее позже. Рану на ее лице нужно будет снова промыть, и в этом доме с замужней валлийкой, французом-сутенером и священником-садистом, Лайла была подобно дару, посланному Богом, удерживающему его от безумия и помогающему ему сосредоточиться на чем-то другом, кроме всех ужасных сценариев в его голове: связанная в доме Нора, психопатка держит ее в плену, мужчины с ружьями, которые сделают все, что им прикажут. Уес похоронил эти мысли под другими проблемами. Он мог бы приготовить что-нибудь. Это он мог сделать. Он мог позвонить родителям и сказать, что с ним все в порядке. Иными словами, солгать. Он мог помолиться, как молился с тех пор, как проснулся на полу стойла и понял, что Нора пропала.

Он бродил по второму этажу дома и не нашел того, что искал. Спускаясь по лестнице, парень услышал звуки музыки, доносящиеся из комнаты, в которую он еще не заходил. Уес последовал за музыкой к двери. Открыв ее, он увидел сидящего за роялем Сорена. Лишь несколько свечей освещали музыкальную комнату. При таком свете Сорен не мог видеть ноты. Но, тем не менее, он играл с невероятной легкостью, каждая нота была безупречна. Звук ударял о стены и эхом возвращался, безгранично усиливаясь.

Отрывок закончился, и Сорен закрыл крышку, взял бокал вина с рояля.

- Я не буду оскорблять тебя, спрашивая, как ты, Уесли.

- Спасибо, - ответил Уес, присаживаясь у окна музыкальной комнаты, в нескольких футах от скамейки у рояля, где сидел Сорен. - Но я не против поделиться, я напуган до смерти и пытаюсь не бояться. И я не очень преуспел в этом.

- Как и все мы. Включая меня, если тебя это как-то успокоит.

- Помогло. Немного.

- Нет ничего постыдного в страхе. Даже Иисус боялся в Гефсиманском саду. Он молился, чтобы у него забрали долю его страданий. И он так боялся, что проступил кровавый пот. Я периодически проверяю свой лоб.

Уесли усмехнулся.

- Знаете, ей бы понравилось. Я с вами наедине в комнате, и мы разговариваем, - сказал Уес, желая, чтобы Нора была здесь и увидела это.

- Ей бы, безусловно, понравилось видеть нас обоих в таком смущении.

- Когда она вернется, мы все сходим поужинать, и она сможет наблюдать, как нам неловко и некомфортно, пока она сидит сложа руки, впитывая каждую секунду момента.

- Замечательная мысль... сложа руки. За ужином.

- Кингсли... он поехал за ней, верно?

Сорен кивнул.

- Если сможет. Я сказал ему, чтобы ни при каких обстоятельствах он не рисковал своей жизнью. Если сможет вызволить ее, не рискуя собой, он попытается. В противном случае, боюсь, он вернется с пустыми руками.

- Вы больше переживаете за него, чем за нее?

- Я одинаково переживаю за них обоих. Элеонор символ того, что Мари-Лаура ненавидит, символ того, что я пошел дальше и нашел счастье с кем-то другим. Но Кингсли ее родной брат, который, как она думает, предал ее. Она будет беспощадна к нему, если его поймают.

- Тогда, что она делает с Норой?

- Мари-Лаура беспощадна ко мне.

- Знаете, вы не единственный, кто ее любит. Я тоже ее люблю.

- Знаю. И она любит тебя.

Глаза Уесли распахнулись от шока после прозвучавших из уст Сорена слов.

- Молодой человек, не смотри так удивленно, - сказал Сорен, почти улыбаясь. - Я знаю, как сильно она любит тебя уже больше года.

- И это вас не смущает?

Вздохнув, Сорен ответил не сразу.

- Беспокоит ли меня то, что она любит тебя? Нет. Бог есть любовь. Уверен, ты где-то слышал это. Когда кто-то любит кого-то, они признают Бога внутри этого человека. Любить кого-то - это божественный акт. Она видит в тебе Бога. Как и я.

Уесли поднял руки и потер ноющие от расцветающей в них боли глаза. Он дышал сквозь руки, чтобы сосредоточиться, прежде чем опустить их и посмотреть в глаза Сорена.

- Почему вы такой? - спросил он, вопросы выливались из него, как вино в бокал. - Почему священник и садист? Как вы можете говорить о любви к Богу и в то же время спать с Норой? Как вы можете бить женщину и называть себя служителем церкви? Как вы можете быть... собой? Я не могу вас понять, даже под страхом смерти.

Сорен снова замолчал. Уесли не знал никого, кто бы делал подобное – останавливался, чтобы подумать и потом говорить.

- Ты можешь удивиться, но я много раз задавал себе тот же вопрос. Особенно, когда был ребенком, у меня были эти мысли... желания... я не понимал их. Я видел, кем был мой отец, как он вел себя с моей мачехой. Жестким, вспыльчивым, опасным, беспощадным.

- Ваш отец был жестоким?

- Да, он был монстром. Он делал ужасные вещи со своей женой и моей сестрой, с моей матерью. Мне было пять, когда меня отправили в школу в Англии. Во время учебы я выучил столько, сколько мог. Я боялся, что был испорчен своим отцом, боялся, что был похожим на него.

- Тем не менее, вы такой, верно? То есть, вам нравится причинять боль людям.

- Да, нравится. Но это другое. Моя приемная мать была не в силах остановить его, когда он хватал ее за волосы и тащил в спальню. У нее не было выхода, не было стоп-слова, не было ничего. Всякий раз, когда мы с Элеонор вместе, все, что я собираюсь сделать с ней, она может остановить одним словом. Я знаю, она рассказывала тебе про это. Почему ты хочешь услышать это от меня?

- Я хочу понять, что она видит в вас. Кроме очевидного.

Сорен тихо рассмеялся.

- Очевидного? Полагаю, это твой тактичный способ сказать, что мой вид не приводит в ужас.

- Видел и похуже, - признался Уес.

- Я расскажу тебе кое-что личное, то, что никогда не думал, буду делить с кем-то, кроме Элеонор.

Уесли скрестил руки на груди. Он не совсем был уверен, что хотел слышать что-то личное от Сорена, но понимал, что не может уйти, не сейчас, когда еще не сделал то, что должен был.

- Хорошо... рассказывайте.

- Мы с Элеонор познакомились, когда ей было пятнадцать. Ей было семнадцать, прежде чем я признался ей, кем был. Я ждал, когда мой отец умрет, чтобы рассказать ей. Это был не осознанный выбор. Оглядываясь назад, думаю, я боялся, что Элеонор попробует отомстить моему отцу за то, что он сделал с моей сестрой.

- Даже не сомневаюсь.

- После его второго барка и появления моей младшей сестры, Клэр, я удостоверился, что он не сможет прикоснуться ни к одной женщине.

Уесли вздрогнул от ледяного тона Сорена.

- Что вы сделали?

- Давай скажем так, я убедился, что он больше не станет отцом.

Внутренности Уеса рухнули на пол.

- Но... вы же иезуит. Нора говорила вы пацифист.

- Мне было восемнадцать, когда я кастрировал своего отца. Тогда еще я не был иезуитом. Я был на полпути в Европу, к тому моменту как он проснулся. Он думал, что это сделала моя сестра, Элизабет, хотя и ничего не мог доказать.

Сорен улыбнулся, и эта была самая леденящая душу улыбка, которую Уесли когда-либо видел.

- Похоже, ты в ужасе, - сказал Сорен.

- Я в ужасе.

- То же самое я рассказал Элеонор в ночь его похорон. Она не была напугана. Она гордилась мною.

- Нет... Нора не могла...

- В Элеонор есть крупица варварства. Одна из ее наиболее привлекательных черт. Одна из миллиона.

Одна из миллиона... Слова напомнили Уесли то, ради чего он пришел, но сейчас не мог произнести.

- Не хотел бы я оказаться в ее черном списке, - признался Уесли.

- Ты бы и не смог, даже если бы постарался.

- Приятно знать.

Сорен сделал глоток вина и развернулся на скамейке так, что теперь сидел лицом к Уесли.

- В ту ночь рассказ о моем отце, о том, что он делал с сестрой, что я сделал с ним в ответ, был не единственным, что я рассказал Элеонор. Сначала я спросил, уверена ли она в том, что хочет знать всю правду обо мне. Я предупредил ее, что это изменит ее мнение обо мне, о нас, даже, возможно, все ее видение мира. Я давно подозревал, что Элеонор одна из нас. При первой нашей встрече на ее руках были следы ожогов, которые она сама себе нанесла. Подростки наносят себе вред лишь по двум причинам - или им больно, или они любят боль. У Элеонор был второй вариант.

- И вы рассказали ей о себе?

- Да. В ту ночь я рассказал ей все свои секреты, все важные. Сказал, что я был садистом, который возбуждается, лишь причиняя боль другому человеку, психическую или физическую, и если мы однажды станем любовниками, я буду делать ей больно. Я должен. Я все это сказал ей и не щадил, опуская отвратительные подробности. Когда ей было пятнадцать, она четко дала понять, что хочет меня. Когда ей было шестнадцать, она еще более четко дала понять, что влюблена в меня и знала, несмотря на все мои попытки спрятать свои чувства, что я тоже влюблен в нее. Я отбросил все притворство, все увертки и выложил всю темную, суровую правду перед ней.

- Что она сделала?

- Она сказала три самых прекрасных слова, которые я когда- либо слышал.

- Я люблю тебя? - предположил Уесли.

Сорен опустошил бокал вина одним глотком и поставил тот на рояль.

- И это все? - Сорен произнес слова так обыденно, что Уесли не был уверен, что расслышал его.

- Что?

- Это и сказала Элеонор, когда я рассказал все ужасы, которые любого другого заставили бы бежать без оглядки. Она сказала: «И это все?» Сначала я даже не знал, что ответить. Не помню, что ответил. Но я помню ее смех и вздох облегчения. Сказала, что переживала, что со мной действительно что-то не так. Возможно, терминальная стадия рака, или я был серийным убийцей. Или еще хуже, сказала она, я мог быть импотентом.

Уесли рассмеялся. Он не мог сдержаться. Так похоже на Нору.

- Так похоже на нее.

- Эта семнадцатилетняя девушка была храбрее, чем я в ту ночь. Я ждал от нее шока и отвращения и молился, что со временем она поймет и примет или, по крайней мере, простит меня за то, кем я был. Рассказать ей правду казалось самым рискованным, и все же я любил ее слишком сильно, чтобы дальше держать в неведении. Я боялся, что она оттолкнет меня. Но на самом деле она сказала, что принадлежит мне, и знала, что принадлежит мне с момента нашей встречи, и ее тело было моим, и я мог делать с ним все, что пожелаю. Она любила меня. Она доверяла мне. Она знала, что я не причиню ей боль, даже если ей будет больно. Мы впервые поцеловались, и я ощутил то, о чем никогда не мечтал.

- Счастье?

- Нормальность. Я ощутил себя нормальным. В прошлом я был влюблен, и, определено, испытывал счастье. Но никогда не чувствовал себя нормальным. Она с такой готовностью приняла все во мне, я переживал, что она будет презирать или бояться, почти дураком себя ощутил. Когда мы с Кингсли были подростками, в школе, мы часто поздравляли друг друга с тем, каким прекрасными извращенцами были. Мы, как типичные подростки, думали, что отличаемся от всего мира. Мы были двумя заблудшими душами, которые нашли друг друга на пустыре. Но с Элеонор я больше не чувствовал себя потерянным. Она просто не видела ничего странного в том, кем я был. С таким же успехом я мог сказать ей, что у меня плохая привычка стучать пальцами по столу, и она отреагировала бы точно так же. Так же снисходительно «И это все?» Боже мой, до этого я думал, что люблю ее. После... ты и представить себе не можешь.

- Думаю, могу.

- Да... - ответил он, опираясь локтем о крышку рояля. – Конечно, представляешь. Прости. Я любил Элеонор столько, сколько ты живешь, но с моей стороны неправильно не принимать во внимание твои чувства к ней лишь потому, что они моложе моих.

Уесли заметно вздрогнул от этих слов. Очевидно, Сорен заметил это, потому что священник рассмеялся.

- Мне нужно знать, о чем свидетельствует это выражение? - спросил Сорен.

- Нет. Может быть... - тяжело вздохнул Уесли, - мне нужно сказать вам кое-что, что мне не хочется, но большую часть времени я изо всех сил стараюсь не быть придурком. Мой отец может быть придурком, я провел всю свою жизнь, пытаясь не превратиться в него. Но иногда я говорю и слышу это в его голосе.

- Мысль о том, что кто-то может с такой легкостью превратиться в своих родителей, ужасает.

- Хотя мой отец и не монстр. Он хороший человек. Он просто... придурок. Думаю, Нора использовала бы слово «высокомерный». Он потомственный аристократ, по крайней мере, для этой страны. Думаю, он считает себя каким-то королем. Он делает хорошие вещи для людей, потому что он... какое же слово подобрать? Нора бы знала.

- Великодушный? - предположил Сорен.

- Именно. Великодушный. Это не нормально для благотворительности или доброты. «Вот, позвольте показать, насколько я богат и могущественен, оплатив вашему сыну операцию или купив вашу ферму, на которую вы потеряете право выкупа, но я разрешу вам остаться на ней». Он любит признание, почтение от крестьян. Он делает правильные вещи, но не всегда по правильным причинам.

- Лучше, чем делать неправильные. Поверь, я видел и эту сторону.

Уесли потер затылок, который все еще ныл от удара.

- Я пытался понять, что такого в моем отце, что меня раздражает. И это не жесты великодушия. У него есть деньги, которые он тратит, помогает людям, всегда. Замечательно. Он помешан на моей маме, он честен с людьми. Он никогда не был жестоким или агрессивным. Если кто-нибудь попытается навредить мне или маме, он их уничтожит. Без сомнения. Он хороший отец, и я люблю его.

- Но?

- Но не думаю, что когда-либо слышал от него «Прости, я ошибался». Я рассказал об этом Норе, и она ответила: «Быть богатым белым сукиным сыном значит никогда не извиняться». Она сказала это, и я решил, что буду человеком, который скажет это, который извинится за свои слова или поступки. Я признаюсь, если пойму, что что-то не так. Поэтому... - он замолчал.

- Не торопись, - сказал Сорен, почти улыбаясь. Уесли оценил то, что Сорен, по крайней мере, пытался не смеяться над ним.

Уесли сделал глубокий вдох. «Как пластырь», - сказал он сам себе. «Сорви его».

- Простите, - сказал Уесли. - Я ошибался насчет вас.

Почти минуту Сорен молчал, и эта минута длилась вечность. Тишина казалась пыткой, пока эти слова висели в воздухе между ними и издевались над Уесли своей правдивостью.

- Спасибо, Уесли. Я решаю, спрашивать ли о чем именно ты извиняешься, или просто принять извинение как дар благодати.

- Я вам отвечу. Я должен. Не хочу, чтобы вы думали, что вы мне нравитесь или что-то в этом роде. Я не говорю, что вы мне нравитесь. В конце концов, вы прижали меня к стене и держали за горло.

- Да, после того как ты набросился на меня с намерением причинить телесные увечья, - напомнил ему Сорен. - Верно?

- Хорошо, да. Вы назвали меня щенком.

- Молодой человек, я садист. Тебе повезло, что я просто прижал тебя к стене. Будь кто-нибудь другой на твоем месте, попал бы в больницу.

- В этом-то и причина, - признался Уесли. - В тот день вы не отправили меня в больницу. И вы не отправили в больницу Нору в тот день, когда она вернулась к вам.

- О, понимаю... - Сорен потянулся к бокалу, не замечая, что тот пуст. Он снова опустил его на рояль и мгновение смотрел на пустой бокал. - Она рассказала тебе, что произошло?

Уесли медленно кивнул. - Рассказала.

- Элеонор, она иногда играет в опасные игры. Она научилась этому у Кингсли. Несколько лет назад она провела с ним ночь, и они играли с дыханием. Эротическое удушение.

- Я знаю, что это. Я жил с Норой. - Уесли ощутил, как напряглись его челюсти. Мысль о руках Кингсли вокруг шеи Норы...

- Кингсли очень хорош в этой игре. Как и Элеонор. В эту я не часто играю. Слишком опасно, даже для меня, особенно для меня. Всегда присутствует соблазн зайти слишком далеко. Не удивительно, что этот акт может вызвать легкое головокружение. Она встала слишком быстро после обморока. Она упала на деревянный пол. Слава Богу, получила лишь незначительные травмы. Подбитый глаз, разбитую губу, ушибленное ребро. Кингсли глубоко сожалел, хотя я и не злился на него. Это просто риск, на который мы идем.

Уесли тяжело сглотнул и держал язык за зубами, его губы сжались в тонкую линию. Он все еще не мог позволить себе говорить.

- В ту ночь она поняла, если упасть правильно, она может нанести себе незначительные, но видимые раны. Ночь, когда она вернулась ко мне...

- Она сама себе причинила боль, - наконец сказал Уесли.

- Да.

- И вы знаете, что это был не несчастный случай?

Сорен кивнул.

- Элеонор одна из наиболее грациозных женщин на земле. Я видел более неуклюжих кошек. Алкоголь или истощение могут проделать брешь в этой грациозности. В ту ночь мы не делали ничего кроме игры с болью, и оба наслаждались ею. Она отошла и упала. И когда я посмотрел, я понял, почему она сделала это. Она хотела отпугнуть тебя от нее ради твоего же блага.

- Хотел бы я, чтобы она не делала этого. - Уесли потер лицо.

- Здесь мы с тобой едины. Давай прервемся и насладимся этим редким моментом согласия между нами, Уесли.

Голова Уесли пульсировала, глаза горели. Никогда в своей жизни он не чувствовал себя таким открытым и израненным.

- Ты хоть представляешь, - начал Сорен, снова беря пустой бокал, - как трудно преодолеть собственное чувство самосохранения? Попробуй. Попробуй упасть на пол и увидеть, что тебя никто не ловит. Ты думаешь, что сможешь, но поверь мне, в последнюю секунду ты выставишь руки и будешь ловить себя каждый раз. В ту ночь она этого не сделала. Ее любовь к тебе превысила ее любовь к себе. Последнее, что я мог сделать для нее, это позволить сделать задуманное. Она хотела, чтобы ты думал, что я жестокий монстр? Хорошо. Это не далеко от истины. Я определенно был жестоким в прошлом. Даже с ней.

- Но не настолько.

- Нет. Не настолько. Однажды Элеонор оказалась в больнице, потому что я был... - Сорен замолчал и провел рукой по волосам. Этот человеческий жест был настолько нервным, что Уесли сначала не поверил глазам. Сорен был человеком - кто бы мог подумать? - Прости. Уверен, ты не хочешь слышать об этом.

- Думаю, после того, что я прошел, справлюсь.

- Однажды она попала в больницу из-за меня - я привязал ее к кровати только за запястья с помощью кожаных манжет к изголовью и использовал одну из самых худших пыток, которую ты можешь опробовать с Элеонор... щекотку. У нее самый хриплый смех, когда ее щекочут. Заразительный. Даже Бог в раю может слышать, когда она так смеется. Она резко дергалась и слишком сильно извивалась в манжетах. Она растянула запястье. Она закричала от боли и затем, она же Элеонор, продолжила смеяться.

Уесли встал и повернулся спиной к Сорену. Он больше не мог смотреть на мужчину.

- У нее потрясающий смех.

- Так и есть. Моя любимая музыка.

- Я буду скучать по ненависти к вам, - сказал Уесли, смотря на тени между деревьями, окружающие дом.

- Буду очень рад, если тебе потребуется презирать меня. Я не святой. Когда мы с Кингсли были в школе... - Голос Сорена затих, и Уесли тихо помолился в благодарность за то, что священник решил не вдаваться в детали. - То, что он наслаждался этим, не может быть оправданием моей жестокости. Когда он из-за меня оказался в лазарете, было не до смеха. Я причинял и Элеонор боль, очень сильную. Не обязательно физическую, хотя она и была главной целью моего садизма последние пятнадцать лет. Я оставлял синяки, порол ее, резал, обжигал... все ради своего удовольствия. Я знаю, что тебя от этого выворачивает, и я определенно не настроен защищать себя. Но я так же знаю, что не должен напоминать тебе, что Элеонор была взрослой, выбирая по собственной воле подчинение мне и боль, и все, что ей нужно было сделать - это произнести одно единственное слово, чтобы остановить меня, и я бы остановился.

- Вы хотите успокоить меня из-за ненависти к вам. - Уесли развернулся. - Вы самый странный человек на этой планете.

Сорен замолчал, после чего уставился в потолок, и, казалось, обдумывал слова.

- Ты так говоришь, потому что до сих пор не знаком с Гриффином.

- Я знаю, что она согласна с тем, что вы делаете с ней. Это единственная причина, почему я ни разу не вызвал копов, и, надо сказать, я серьезно намеревался сделать это один или два раза. Я даже сказал ей, что сделаю это в ту ночь вашей... годовщины. Она сказала, что это так же глупо, как и вызывать копов на двух боксеров на ринге. «Извращения — это кровавый спорт», - добавила она.

- Не совсем ошибочное определение.

- Я ненавижу кровавый спорт. Охота, петушиные бои, собачьи бои, все эти ужасные вещи, которые люди делают с животными. Наши лошади, они бегут ради бега. Они не бегут, потому что преследуют лисицу, которую разорвет стая собак.

- Элеонор не лиса, преследуемая собаками. Она и охотник, и жертва. И если она бежит, это только потому, что хочет, чтобы ее преследовали. Когда ее ловят, значит, она желает быть пойманной. И когда она устает от преследования, она садится на лошадь и находит лисицу сама.

Уесли покачал головой.

- Вы говорите, что жалеете о том, что делали с Кингсли. Вы жалеете о чем-нибудь, что делали с Норой? Я собрался с духом и извинился перед вами за мысль о том, что вы избили ее до такого состояния, что она попала в больницу. По крайней мере, вы можете признать, что сожалеете о чем-то, что сделали с ней.

Сорен усмехнулся.

- Хорошо. Если ты так настаиваешь.

Сорен встал и поставил пустой бокал на каминную полку. Он откупорил еще одну бутылку вина и налил новую порцию. Уесли никогда не думал, что Сорен может быть таким открытым, разговорчивым. Это из-за страха за Нору? Или из-за вина? Как бы то ни было, это не важно. Может он, наконец, получит ответы, в которых нуждался.

- Этот дом, - сказал Сорен, подняв бокал, обозначая комнату, - принадлежит мужчине по имени Дэниел Колдвелл. Ты видел его мельком.

- Да, вроде бы хороший парень.

- Он еще лучше. Он умный и благородный мужчина. Я всегда уважал его. У него была жена по имени Мэгги. Старше его почти на десять лет, когда они встретились и поженились. Когда она и Кингсли были любовниками. После свадьбы с Дэниелом они остались друзьями. Дэниел Доминант. Мы дружили, все мы - Дэниел и Мэгги, Кингсли и я.

- Я видел фотографии в доме - он с женой и детьми. Она выглядит намного моложе его.

- Это Аня, его вторая жена. Мэгги спустя несколько лет совместной жизни умерла от рака. Дэниел был моложе, чем Элеонор сейчас, и уже овдовел.

- Черт. Это ужасно.

- Так и было. Он был опустошен. Для таких как мы сложно найти кого-то, с кем мы будем совместимы, найти кого-то, кто понимает наши желания и даже разделяет их. Он был не просто мужчиной без жены, он был Доминантом без сабмиссива, хозяином без раба. И он был потерян. Он впал в такой глубокий траур после похорон, что вернулся в этот дом и не покидал его несколько лет.

- Несколько лет?

- Несколько лет. Мэгги умерла, и он решил, что тоже хочет умереть. Он похоронил себя заживо в этом доме. Мысль, что кто-то столь молодой и энергичный сдался, задела меня за живое. Католики ненавидят самоубийства не за смерть, а за отчаяние. Я не мог смотреть на это дальше. Я думал, что Дэниел просто нуждался в напоминании о том, что в мире есть ради чего жить. И если он вспомнит, что именно он упускает, оставаясь в своем прекрасном гробу, то сможет снова вернуться к жизни. Поэтому я отдал ему Элеонор.

- Вы что?

Сорен сделал глоток вина. Уесли был готов запыхтеть.

- Я позволил ему оставить на неделю Элеонор в этом доме. Ему было дозволено делать все, что пожелает, - секс, доминирование, причинение боли и наказания в определенной степени. Я рассказал ему о табу и предпочтениях Элеонор, и пока он не нарушал их, она принадлежала ему семь дней, пока я был на конференции в Риме.

- И Нора согласилась на это... почему? - Уесли поднял руки в полном замешательстве.

- Я приказал ей подчиняться мне, подчиняясь ему. Она сделала то, что ей приказали. Сначала она была не рада, мягко говоря.

- Даже не могу представить почему.

- Не пойми меня неправильно. Я не извиняюсь за то, что отправил ее на неделю к Дэниелу. Она была моей собственностью, и она знала, что ей лишь нужно сказать стоп-слово, и я отвезу ее домой. Я знал, что ей понравится здесь. Знал, что она ему пойдет на пользу. И как ты можешь сказать по всем этим фотографиям Дэниела с его женой и детьми, можно с уверенностью сказать, что я был прав.

- Значит, вы не желаете о том, что отдали Элеонор на неделю какому-то парню, тогда о чем жалеете?

- У меня был скрытый мотив одалживания Элеонор Дэниелу. Ты можешь этого не знать, но когда Элеонор было девятнадцать, в ее жизни был кое-кто еще.

- Кое-кто еще? - спросил Уесли. Нора никогда прежде не рассказывала о другом парне.

- Да. Ты не первый ее роман с нотками ванили. В то время я был далеко, работал над диссертацией, когда она и этот молодой человек начали дружить. И это быстро переросло в нечто большее. Они были одного возраста, много общего, и он обожал ее так, как и должен был. Тем не менее, она выбрала меня. Едва ли равный бой - мне было 32, ему девятнадцать. Но Дэниел - теперь он мог противостоять мне. И уверяю тебя, он так и поступил. Я никогда полностью не доверял любви Элеонор ко мне, лишь потому, что это казалось слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я так мало мог дать ей по сравнению с тем, что мог другой мужчина. У нас было наше время, и оно было ограничено моим призванием. Мы с ней не могли появляться вместе на публике. Самые простые вещи, которые ты понимаешь, как само собой разумеющееся - гулять по улице держась за руки, поцелуи украдкой под фонарем, замужество и дети - ничего из этого я не мог дать ей, если только не откажусь от церкви. Она клялась, что не хотела этого, не скучала по этому, не хотела, чтобы я отказывался от себя ради нее. Я боялся, что она так говорила из вежливости. Если бы ей выпал шанс, я думал, она бы воспользовалась им. Я боялся этого. Но потому как я любил ее и ценил ее счастье выше своего, дал шанс быть с кем-то, кто может дать ей все, что я не мог. Я одолжил Элеонор Дэниелу. Я отдал Дэниела Элеонор.

- Это звучит... «мило» не совсем то слово. Тяжело, - сказал Уесли, наконец, найдя нужное слово. - Это звучит тяжело.

- Было очень тяжело отпускать ее сюда, к нему. Было тяжело приехать куда-либо поблизости от этого дома, где я вырос. Я не хотел сюда приезжать. Очевидно, она тоже. Она была рассержена, раздражена. В ответ я был с ней жесток. Жесток намеренно. Я хотел дать веское основание оставить меня. Когда я оставил ее в этом доме, даже не поцеловал на прощание.

- Вы меняли расклад, - сказал Уесли, сразу же поняв его.

- Менял не в свою пользу. И, конечно же, Элеонор удивила меня. Дэниел просил ее остаться. Какой бы мужчина не просил? Хотя был соблазн остаться с ним, она вернулась ко мне. И когда я сказал ей, что удивлен ее возвращению, она посмотрела с такой болью в глазах... - Сорен замолчал, поднимая бокал вина, но, казалось, не мог заставить себя выпить. - Она сказала «я люблю тебя, глупый ты человек. Не смей забывать об этом». Вот о чем я сожалею - я без причины заставил ее пройти этот жестокий и бессмысленный тест на любовь. Были и другие способы помочь Дэниелу. Мне не нужно было ее так использовать. Я сомневался в ее любви... об этом я сожалею. Сожалею настолько, что пошел на исповедь. Когда я сказал Элеонор, она тоже простила меня.

- Вот почему вы поняли, когда Нора упала той ночью, когда вернулась ко мне, когда она упала нарочно - вы поняли, что она сделала это потому, что любила меня.

- Именно. Она оттолкнула тебя по той же причине, что и я оттолкнул ее. Этот преднамеренный акт жестокости, как и мой преднамеренный акт жестокости по отношению к ней, был из-за любви.

Сорен уставился на бокал, жидкость стекала со стенок, словно кровь.

- Я ненавидел вас лишь потому, что хотел, чтобы она была в безопасности, - пояснил Уес. - Не хочу, чтобы вы думали, что у моей ненависти есть другие причины. И не хочу, чтобы она была со мной, потому что я считаю вас злом или чем-то в этом роде. Больше нет. Вы мне не нравитесь. Но должен признать, что вряд ли мне понравится кто-то, в кого была влюблена Нора. Нет того, кто достаточно хорош для нее, понимаете? Даже я.

- Понимаю. У меня проблема с представлением того, кто будет хорош для Лайлы.

- Рад, что вы понимаете. Это не личное. Думаю, я защищаю ее. Так, как и вы защищаете Лайлу.

- «Защищаю» - одно слово из определения. Второе – «по-отцовски». - Сорен многозначительно посмотрел на него.

- Да, можно и так сказать, - неохотно признался Уес.

- Я тоже хочу, чтобы Элеанор была в безопасности. Мы хотим одного и того же для нее.

- Благодарю. За то, что не отправили меня в тот день в больницу. - Сегодня он извинился перед Сореном, и даже сказал спасибо. Ему лучше убраться подальше от этого места, пока не принял католичество.

- Элеонор никогда не простила бы меня за то, что я сломал ее любимую игрушку.

Уесли начал спорить, но заметил блеск веселья в его глазах.

- Вы делаете это специально, верно? - спросил Уесли. - Подстрекаете людей?

- Только достойных противников.

- Тогда я приму это как комплимент. – Уес замолчал и зевнул, прикрываясь ладонями.

- Иди, Уесли. Тебе нужно поспать. Уже поздно.

- Не думаю, что смогу. Слишком много вижу, когда закрываю глаза.

- Элеонор хотела бы, чтобы ты позаботился о себе.

- Она хотела бы того же для вас.

Сорен не ответил. Он снова поднял крышку рояля. Несколько нажатий, и прекрасные ноты растеклись по комнате - знаменитая колыбельная Брамса. Уесли никогда не слышал, чтобы кто-то с таким сарказмом играл на рояле.

Уесли направился к двери. Сон... эта идея не кажется хорошей. Может, он поспит, и, когда проснется, все закончится. Кингсли вызволит Нору из дома, и он увидит, как она сидит на краю постели и наблюдает за его пробуждением.

- Уесли? - голос Сорена остановил его на пороге.

- Да?

Сорен положил пальцы на клавиши, но звука не последовало.

- Эта последняя неделя, когда она была с тобой у тебя дома... она была счастлива?

Вопрос возник так неожиданно, что сначала Уесли не мог ответить. Была ли Нора счастлива с ним? Вся неделя, которую он провел с Норой, промелькнула в его голове, как фильм на быстрой перемотке. Совместные ночи, утра, сексуальные открытия... Затем, воспоминания пронзили голоса. Он слышал, как его отец называл ее «шлюхой». Он слышал собственный разъяренный голос, требующий узнать, почему она отворачивается каждый раз, когда они обнимаются во сне. Он видел мертвую лошадь Талела на полу стойла и горе в глазах Норы. Ссора о том, почему он не мог делать в постели то, в чем она нуждалась. Но секс был потрясающим. Затем умирающая Скаковая Красотка и только Нора способная ее поднять на ноги... и всхлипы Норы в душе, когда она поняла, что сделала.

- Да. Она была счастлива со мной.

Сорен смотрел на свою руку, которая лежала на клавишах.

- Хорошо.

- Кингсли... вы доверяете ему, верно? - спросил Уесли, не уверенный в том, что сам ему доверяет.

- Я бы доверил ему свою жизнь, - ответил Сорен, по-прежнему не смотря на него.

- А ее ему доверите?

- Тот же ответ, - ответил Сорен. - На тот же вопрос.

Не говоря ни слова, Уесли оставил Сорена наедине с вином и музыкой. Он поплелся вверх по лестнице, ощущая себя намного старше своих двадцати лет. Последние два дня забрали несколько лет его жизни. Как люди могут это: переживать ужасы похищения и войны, не теряя рассудок? Все казалось тусклым, другим, небо стало неправильного цвета. Даже сон казался врагом. Но, возможно, если он поспит, то проснется и поймет, что все это был сон. Он проснется, и Нора будет рядом в его постели, жива и прекрасна. Он бы отдал все за то, чтобы, когда он откроет дверь, в его кровати лежала красивая женщина. Осудит ли Бог его за такую молитву? Ему было наплевать. Он все равно молил об этом.

Он открыл дверь в спальню, которую ему выделили, и включил лампу. Он увидел две самые длинные, изящные ноги, которые когда-либо видел в своей жизни, выглядывающие из-под пары белых коротких шортов.

Сегодня Бог был в настроении отвечать на молитвы.

Глава 25

Королева

К тому времени как Сорен и Кингсли вернулись в комнату, Элеонор заснула, лежа на животе. Она проснулась от ощущения, что кто-то проник в нее сзади. Как рука обхватила ее запястье и вдавила в матрас. Она не говорила, не протестовала, не переживала Кингсли это был внутри нее или Сорен. Она получала самое большое удовольствие, находясь здесь, симулируя сон и позволяя кому бы то ни было брать ее. Не удержавшись, Элеонор, наконец, открыла глаза и мельком увидела оливковую кожу предплечья, усыпанную старыми шрамами и свежими синяками. Один взгляд, и все стало понятно, все встало на свои места, все вопросы нашли свои ответы. Она не знала ни единой детали, но ей была известна вся правда. Кингсли и Сорен так и не выпили вина.

Она сильнее уткнулась лицом в подушку, чтобы заглушить себя. Они определенно что-то заподозрят, когда услышат ее смех. Неудивительно, почему Сорен так легко возбудился сегодня. И неудивительно, почему Кингсли, с самого начала очаровательный и соблазнительный, всегда подозрительно и настороженно смотрел на нее. Завтра они поговорят, и она скажет, что ей все равно, она не против, не будет им мешать. Она думала, это было забавно, думала, это было сексуально. Черт возьми, она не могла перестать смотреть на яркий синяк на запястье Кингсли, идентичный синяку на ее руке. Сорен и Кингсли? Любовники? Может, если она вежливо попросит, в следующий раз они позволят ей наблюдать.

Когда Кингсли закончил с ней, кончив в нее, наступила очередь Сорена. Он довел ее до оргазма ртом и пальцами, прежде чем укусами подняться вверх по ее телу и проникнуть. Когда он поцеловал ее, она ощутила вкус себя и Кингсли на губах Сорена.

Спустя час или два она не произнесла ни слова, впервые. Она полностью отдалась им, превращаясь в сосуд, используемый лишь для их желаний. Она снова заснула и проснулась за несколько минут до того, как ночь сдалась рассвету. Ей понадобилось мгновение, чтобы привыкнуть к темноте, но, когда это произошло, она увидела очертания обнаженной спины Сорена. Он сидел на краю кровати, одна рука располагалась позади него для равновесия, вторая... Она увидела вторую руку, не Сорена, ухватившуюся за край кровати. Сорен запрокинул голову в очевидном удовольствии, и негромкий вздох слетел с его губ.

Элеонор закрыла глаза и снова уснула.

Вскоре она ощутила ладонь на плече и проснулась, увидев глаза Сорена.

- Пора идти, малышка.

Она оделась в лучах восходящего солнца и поцеловала на прощанье спящего Кингсли.

Выходя из комнаты, она обернулась и увидела, как Кингсли лежит на боку, простыни обвили его бедра, его обнаженная спина была выставленная напоказ. На его плече она увидела иссиня-черный синяк размером с ладонь Сорена и еще один след, похожий на укус. Она посмотрела в глаза Сорену, и он прижал палец к своим губам.

- Почему? - прошептала она.

- Ради его блага, не моего.

Как только они благополучно устроились на заднем сидении «Роллс Ройса», Элеонор расположилась на коленях Сорена. Он гладил ее по волосам, скользил кончиками пальцев по изгибу ее губ.

- Значит вы и Кингсли? - она усмехнулась, перевернулась на спину и посмотрела на него.

- Кингсли и я, - ответил он. - Это очень долгая история, малышка.

- У нас есть час. Как насчет краткого содержания?

Он улыбнулся и щелкнул ее по носу.

- Сегодня, - начал он, - впервые за шестнадцать лет мы прикоснулись друг к другу. И пройдет еще столько же, прежде чем мы все повторим, если мы вообще решим все повторить.

- Почему нет? Мне все равно. То есть, мне не все равно, но не в этом плане.

- Это к лучшему, - ответил он, и улыбка покинула его глаза. - Поверь, это к лучшему.

* * *

- Что он имел в виду своим «это к лучшему»? - спросила Мари-Лаура, ее глаза светились старой ненавистью.

- Из-за того, кем является Кингсли, лучше, чтобы он и Сорен не спали вместе. И не играли. Наедине.

- И кто Кингсли? Кто мой брат?

Нора выдохнула через нос. Несмотря на все сложности, она любила Кингсли и ненавидела себя за то, что предает его этой чокнутой. Но, возможно, если она узнает о нем, может, она поймет, и ее месть станет чуточку слабее.

- Я была профессиональной Госпожой несколько лет, и тебе лучше поверить мне на слово, я знаю, о чем говорю. Я все это видела. Все, буквально все. Поэтому, когда я говорю об этом, я не преувеличиваю. Твой брат экстремальный мазохист. Он не хочет испытать боль. Он хочет, чтобы его уничтожили. Сорен рассказал мне тем утром, пока мы ехали домой. Признаюсь, я думала, это было немного эгоистично. Как удобно для садиста сказать, что партнер, которого он избил, хотел получить еще больше боли, чем он намеревался дать? Затем я стала Госпожой, Госпожой Кингсли, и поняла, что Сорен отнюдь не преувеличивал.

Мари-Лаура встала с кровати и подошла к окну. Как только она отвернулась, Нора вытащила лезвие из заднего кармана. Сегодня Деймон связал ее только веревкой. Она не могла упустить этот шанс. Энергия, адреналин бурлили в ней. У нее был шанс. Наконец-то.

- Экстремальный мазохист... бедняжка, - сказала Мари-Лаура, ее голос был отстраненным. - Если бы он был здесь, я бы дала ему всю боль, которую он хочет.

- Тогда я рада, что его здесь нет.

Нора вспомнила ту раннюю поездку в Коннектикут, мягкий и мрачный голос Сорена, пока он рассказывал историю его ночей с Кингсли, когда они были подростками...

- Мы больше не могли быть вместе, малышка, экстремальный мазохист и экстремальный садист? Мы были похожи на двуглавого змея, чьи головы пожирали друг друга. Я знаю, что наши столкновения пугали его. Они и должны были. Они пугали и меня.

- Вас? Пугали?

- Ты представить себе не можешь, каково держать в своих руках чью-то жизнь. Особенно самую драгоценную жизнь, жизнь единственного во всем мире человека, которого ты когда-либо любил... до тебя, конечно же.

Голос Сорена затих, и ее сердце сжалось от боли за него.

- Вы все еще любите его, верно?

Сорен на мгновение замолчал, прежде чем ответить. Он смотрел на утренние огни города.

- Да.

Она немного вздрогнула от открытой честности в одном слове.

- Но ты должна знать, это у нас ничего не отнимет, не отнимет моей любви к тебе, как и моя любовь к тебе не отнимет чувств к нему. Хотя, вряд ли он понимает это.

- Я понимаю. Правда. Кингсли знает, что вы до сих пор чувствуете?

- Нет. И это к лучшему.

- Вы не хотите, чтобы он знал, верно?

- Сказать ему, что я все еще люблю и затем отказаться быть с ним? Этот вид садизма даже я не буду применять. Пожалуйста, не говори ему. Даже сегодня я зашел слишком далеко. - Она услышала странную новую нотку в его голосе, что-то, что она не распознала. Сожаление, возможно? Раскаяние?

- Я не скажу. Никогда не скажу.

- Это к лучшему, что он и я... мы должны быть друзьями. Ему больно, но будет еще большее сказать, что я люблю его и удерживаю себя от него. По крайней мере, так он, вероятно, будет свободен и сможет найти еще кого-то.

И затем Сорен поблагодарил ее. Она даже не знала, что ответить кроме как, - За что?

- Потому что не злишься, что я люблю кого-то еще.

Она лишь могла смотреть на него, полностью сбитая с толку.

- Конечно, вы любите Кингсли. А кто бы не любил?

В конце концов, она любила его тоже, но немного иначе. Особенно после сегодняшнего, она любила его. Он и Сорен подарили ей наслаждение, о котором она и мечтать не могла. Она ощутила глубокое родство с Кингсли, словно они были одним человеком, или, по крайней мере, одной природы. Она не совсем понимала, не могла подобрать слова, но однажды она поймет.

* * *

- И что же это? Что за тайная природа вас объединяет? - спросила Мари-Лаура.

- Мы свитчи. Нас не много. Другие нам не доверяют, не понимают нас. Только мы понимаем друг друга.

- Свитчи? - Мари-Лаура прижалась щекой к окну. – Думала, у него наклонности Доминанта, если использовать терминологию твоего мира.

- Определенно. Большую часть времени он Дом. Но это не весь он. Он Доминант и сабимиссив, садист и мазохист. Можно быть всем из перечисленного. Редкое явление, но оно существует, особенно в тех из нас, у кого невероятно сильное либидо. Мы хотим все и хотим этого постоянно.

- Другими словами - шлюхи, - поддела Мари-Лаура.

- И гордимся этим, - ответила Нора без намека на стыд или раскаяние. - Понимаешь, Кингсли любит доминировать, любит причинять боль. Но иногда, когда у него просыпается зуд стать получающей стороной, ты просто не можешь причинить ему достаточно боли. Если я прикую его к полу и буду пинать ботинками со стальными носками, он даже не попытается остановить меня. Кингсли я причиняю больше боли за ночь, чем Сорен мне за месяц. Слава богу, у Кингсли не часто бывает такое настроение. Боль, которую он любит, требует нескольких недель для восстановления. Сорен любил Кингсли... любит Кингсли, - поправила она. С Сореном не бывает прошедшего времени. Когда он любит, что он любит, кого он любит, он любит бесконечно. - Иногда единственный способ показать кому-то, что ты любишь его, это позволить ему уйти. Хотя это и тяжело. Чертовски тяжело.

Нора закрыла глаза, и перед ней всплыло лицо Уесли в тот день, когда она вернулась к Сорену. Выставив Уеса из дома, она испытала больше боли, чем Сорен когда-либо причинял ей, больше чем она сама себе причинила. Она хотела знать, что Уес осознавал это.

- Значит, ты видела своего любовника с другим... и это не взбесило тебя?

- Нет, - просто ответила Нора. - С чего бы это меня волновало? Он не бесился, видя меня с Кингсли. Это было сексуально.

- Это извращение.

- Не критикуй, пока сама не попробуешь.

Мари-Лаура прищурилась и изучала Нору, будто она связанный и сидящий на ее кровати пришелец. Нора смотрела в ответ бессовестно и бесстрашно.

- Ты сидишь и говоришь мне, что мой муж приказывал тебе заниматься сексом с другим мужчиной... и после того, как ты подчинилась, узнала, что он тоже его трахал. Они использовали тебя ради своих извращенных желаний, били тебя, передавали из рук в руки, словно ты шлюха... и ты еще защищаешь их?

- Нет, я не защищаю их. Я трахалась с ними и наслаждалась этим.

- Они трахали тебя.

- Не принципиально.

Нора почувствовала, как одна из веревок ослабла на запястьях. Ее сердце колотилось о грудную клетку. Она должна оставаться спокойной. Сейчас, наконец, может быть, ее шанс. У нее не было плана, ни намека. Если она сможет вырубить Мари-Лауру, то сумеет выбраться через окно. Не каждое же окно в доме было наглухо закрыто.

- Мари-Лаура, дорогая, котеночек, иди сюда. Я расскажу тебе еще одну сказку. И я хочу, чтобы ты смотрела мне в глаза, пока я рассказываю ее тебе, чтобы ты знала, что я говорю правду.

- Хорошо. Я люблю твои сказки. Похоже, я должна быть благодарна за то, что мой муж не хотел меня. В противном случае из-за меня твоя судьба была бы под вопросом.

- Ох, да, бедная я. Пришлось заниматься сексом за одну ночь с двумя самыми потрясающими мужчинами на земле. Меня пытали оргазмами. Всеми, я точно не помню, пять или шесть.

- Сколько тебе было, когда ты познакомилась с моим мужем?

- Пятнадцать.

- Неудивительно, что ты оказалась такой. И мой брат.

- Ты ведь знаешь, что Сорен не вампир, верно? Он садист. Ты не превращаешься в извращенца лишь потому, что он бьет тебя.

- Ты все превращаешь в шутку.

- Только то дерьмо, с которого можно посмеяться. И ты думаешь, Сорен сделал из меня извращенку? А вот это смешно.

- Ты отрицаешь это?

Мари-Лаура отошла от своего поста у окна и подошла к Норе. Нора крепко держала запястья и молилась, чтобы Мари-Лаура не заметила разрезанные веревки или лезвие, которое она сжала в ладони.

- На самом деле, да. Вот в чем дело, и будь внимательна. Я произнесу это медленно, чтобы ты смогла понять каждое слово.

Мари-Лаура стояла рядом с Норой, ее руки были скрещены на груди и на лице маска чистейшей снисходительности.

- Сорен, - начала Нора, - садист и Доминант вот и все. Точка. Он не практикует пони-плей или эдж-плей. Не занимается кросс-дрессингом или хочет, чтобы поклонялись его ступням, и не ощущает никакой потребности заставлять утюжить его рубашки, стоя в одном лишь фартуке и на высоких каблуках. У него нет фетиша на волосы или ступни, или туфли, или надувные шары, или зоофилию, или на что-либо еще, кроме боли. Он не хочет играть в доктора. Он не хочет, чтобы я была его щенком на поводке. Он не хочет гарем. Не хочет, чтобы за ним на четвереньках ползал мужчина в латексном костюме. Его желания чисты и просты. Он хочет причинять боль партнеру-сабмиссиву, который любит принимать эту боль. Его потребности скромны и чисты. Но я...

- Что ты?

- За три года до знакомства с Сореном я начала обжигать себя плойкой. Да я бы воткнула в себя иголки ради веселья. После того, как я ушла от Сорена и стала Госпожой, начала играть с Кингсли. После работы и бесплатно, я играла. И играла жестко. У меня была полная конюшня пони-мальчиков, я устраивала медицинские игры с самой сексуальной сабочкой, о которой ты и мечтать не смеешь, я обожала, когда поклонялись моим ступням. Я практиковала все виды эдж-плея, которые ты знаешь и даже изобрела несколько своих. У меня был гарем, у меня были оргии. Я делала то, о чем Сорен и не мечтал. Я фантазировала об извращениях задолго до него. И продолжала после расставания с ним. Фантазировала с ним, без него, на суше, в море и в воздухе. Я делала это при каждом выпавшем шансе и с любым, с кем могла. Я делала это за деньги, ради удовольствия, ради боли и боли от удовольствия. Он занимается этим, потому что должен. Я - потому что хочу. И каждый раз я делаю это ради себя. Все еще думаешь, что это Сорен сделал меня такой?

Нора выбросила руки вперед так быстро, словно атакующая кобра и схватила Мари-Лауру за шею.

- Дорогуша, я извращеннее него.

Она резко и глубоко впилась пальцами в ее кожу и толкнула женщину на пол. В попытке прижать Мари-Лауру, лезвие выскользнуло из ее пальцев. Уже было не важно. Она могла убить ее голыми руками. Нора держала Мари-Лауру за горло, сжимая так крепко, как могла. Она будет без сознания через несколько секунд. Нора не могла, не станет, отступать... все время молясь, чтобы ни один из парней не услышал, как они дерутся на ковре.

Лицо Мари-Лауры стало красным, и ее сопротивление ослабло.

- Досье Кингсли... - Мари-Лауре удалось прохрипеть слова.

- О чем он? - хриплым шепотом потребовала Нора.

- Говорит не недооценивать тебя.

- Хороший совет.

- Мы им воспользовались.

И мир погрузился во тьму.

Глава 26

Король

Кингсли припарковал машину далеко от дома и бесшумно пробрался через лес, выбрав другое направление, чем в прошлый раз. Этой дорогой приехали, Мари-Лаура и ребята, которых она взяла с собой. Под ногами он заметил взрытую землю, следы на болотистой почве. По меньшей мере, с ней двое мужчин. Может быть, трое. Но не больше. Она была налегке и старалась не рисковать. Чем больше людей вовлечено, тем больше вероятность, что один из них облажается или предаст ее. В некоторых операциях чем меньше, тем лучше. В свое время, работая на правительство, когда его одного отправляли на операции, он знал, что тогда ставки были самыми высокими. И они не могут стать выше этой.

Поэтому он пошел один.

Подойдя к краю леса, он остановился. Ему нужно пересечь акр открытой лужайки, чтобы добраться до дома. Лучше держаться в тени и избегать обнаружения. Он ждал, когда подует ветер. Когда это произошло и зашелестели деревья, Кинг закинул винтовку за спину, забрался на дерево и уселся на толстую ветку. С помощью бинокля он осмотрел дом. Одно окно и только одно окно было освещено изнутри - спальня на втором этаже. Мари-Лаура могла бы стать садистом мирового класса. Она определенно овладела мастерством мозготрахания. Она дала ему намек на свое местоположение, и все же требовала их присутствия, если они не хотели умереть.

Казалось, никого не было снаружи. Он изучил каждый дюйм земли и не заметил ни единого патруля. Они были внутри, все. Хотя только одному Богу известно, где именно в этом огромном доме. Нора была целью, единственной пленницей. Где бы Нора не была, там же будет и Мари-Лаура. Скорее всего, в комнате охрана, но нет ни единого шанса, что он сможет пристрелить их отсюда. Если только они удачно не окажутся в одной комнате и не решат встать у окна. Он должен попасть внутрь.

Снова поднялся ветер, и Кингсли спрыгнул на землю. Стоя в самой темной части леса, он сделал глубокий вдох и побежал по открытому полю к дому. Но не быстро - слишком опасно. Он должен передвигаться медленно, чтобы видеть куда ступает. Он добрался до дома и прижался спиной к стене с западной стороны, которая оставалась в тени даже в лунном свете. Если бы это была его миссия, Кингсли бы нанял вора, чтобы отключить все сигнализации и фонари с датчиками движения. Кажется, он и Мари-Лаура думали одинаково.

Теперь находясь рядом с домом Кингсли вспомнил инструкции Сорена.

У входа для прислуги есть окно. Скорее всего, так будет безопаснее всего. Как только пролезешь в окно, окажешься в кладовой, которой больше никто не пользуется. Из кладовой дверь ведет в коридор для прислуги. Он тянется вдоль спален на втором этаже. Не во все спальни есть двери, но в большинство. По крайней мере, можно услышать их, услышать, где они ее прячут.

Кингсли спросил, уверен ли он. Коридор для прислуги мог быть их чудом. Если он сможет прослушать комнаты, не выдав себя, у него появится преимущество.

Я уверен. Слуги никогда не пользовались коридорами. Но я и Элизабет пользовались ими. Мы прятались в этих коридорах, когда слуги были поблизости.

Кингсли оставил винтовку в лесу. Она бесполезна на близком расстоянии. Покидая машину, он взял пару пистолетов. Он молился, что ему не придется их использовать. Первый выстрел убьет одного из них. Второй - Нору.

Кингсли использовал угол рубашки и грубую силу, чтобы сломать замок на окне. Без колебания или паузы, чтобы осмотреться, Кинг проник в кладовую. Лестница была не на много шире, чем размах его плеч, а коридор достаточно широк лишь для одного взрослого. Одного взрослого или двоих детей.

Кингсли достал ручку-фонарь из кармана и посветил себе под ноги. Ему не нужно было видеть, только слышать, но, если в коридоре были крысы, он хотел быть готовым. Один посторонний звук мог означать смерть и ему, и Норе.

Никаких крыс в коридоре, только пыль. Он прикрыл нос и рот ладонью, пытаясь не дышать спертым воздухом.

Через каждые несколько футов была узкая дверь, тайный вход в большие комнаты. В Англии отец Сорена была мелким аристократом - бароном без денег и бесполезным титулом. Но его женитьба на миллионах американских долларов дал ему высокомерие царя. Он не мог жить в нормальном имении. Нет, у него должна была быть усадьба такая же, как и в Англии, дополненная слугами и тайными ходами.

Кингсли остановился, когда заметил, как пол изменил цвет с темного на грязно-белый. Он остановился и присмотрелся. Обычная белая простынь на полу. Но откуда она? Затем он заметил ржавые пятна на белой ткани - старая кровь. Кингсли встал и переступил через простынь, оставляя ее на полу, забытую тень тайной игры двух сломанных детей, в которую они однажды играли.

Приближаясь к концу коридора, Кингсли начал слышать голоса. Его сердце оживилось при звуке, а шаги замедлились. Когда голоса достигли максимальной громкости, он остановился, прижал ухо к стене и слушал.

- Я сразу же поняла. Я знала, что это Сорен оставил такие синяки. Они выглядели как мои. Мне пришлось уткнуться в подушку, чтобы сдержать смех. И затем, вскоре после того как Кингсли трахнул меня, Сорен поцеловал меня. Они пошли выпить вина, как они сказали. Но я не ощутила привкуса вина на губах Сорена. Я ощутила Кингсли. Я ощутила кровь.

Кинг закрыл глаза и прислушался внимательнее. Он знал историю, которую рассказывала Нора - первая ночь, которую они втроем провели вместе. Почему она ее рассказывала? И кому?

- Чья это была кровь? - послышался голос, который Кингсли не слышал тридцать лет, но все же знал его как собственный. Легкий, женственный, всегда кокетливый... но акцент почти пропал. Несколько десятилетий она где-то жила. Где? Вероятно, в Австралии, идеальное место для беглянки, чтобы начать новую жизнь. Возможно, в Южной Америке. С ее оливковой кожей она с легкостью могла смешаться с латиноамериканцами. Она могла поехать куда угодно кроме Франции, куда летал Кингсли, или Италии, где Сорен учился после Святого Игнатия.

- Кингсли, я полагаю. Не видела след укуса на губах Сорена, но на спине Кингсли был.

- Кровь моего брата на губах моего мужа... подходит. И моя кровь на их руках.

- Ты так и будешь перебивать или дашь закончить рассказ? Это ты заставила меня его рассказать. Хочешь узнать концовку или нет?

- Продолжай... не отвлекайся, пожалуйста.

Вот оно. Мари-Лаура заставила Нору рассказать о своей жизни. По крайней мере, Нора могла играть в эту игру и выиграть. Она могла оставаться живой еще тысячу ночей лишь на одних историях.

Он закрыл глаза и слушал рассказ Норы, вопросы Мари-Лауры, которые прерывали ее на каждом шагу. Было странно слышать о той ночи из уст Норы. Он никогда не обсуждал ее с ней. В конце концов, она принадлежала Сорену, и именно Сорен контролировал поток информации, и кому было дозволено знать секреты его малышки. У Кингсли так же был секрет об Элеонор, который он скрывал. Даже в возрасте пятнадцати, шестнадцати лет, он видел признаки. Он пытался сказать Сорену, но Сорен никак не отреагировал. Он запретил Кингсли сообщать Элеонор о своих подозрениях.

- Если она действительно такая, то сама об этом узнает, - сказал Сорен, приняв твердое решение.

- Здесь нет «если», mon ami. Рыбак рыбака, и я знаю, кто она. Твоя зверушка не сабмиссив, а ты лжешь себе, думая, что это так.

- Ты пытаешься определить неопределимое. Она та, кем и является.

- Ты пытаешься надеть ошейник на тигра. Он не превратится в домашнего кота.

- Думаешь, почему я так люблю ее?

- И ты называешь меня мазохистом.

- Если она та, коей ты ее считаешь... мы пересечем этот мост, когда настанет время.

- Она пересечет его, когда уйдет от тебя. Затем она сожжет его за собой и оставит тебя на другой стороне.

- Значит хорошо, что я умею плавать.

- Плавать? При той скорости и расстоянии, на которое она убежит, молись, чтобы у тебя выросли крылья.

Когда они еще были мальчишками в школе, у них была мечта. Мечта найти девушку безумнее, чем они вместе взятые. Но была ли это мечта? Или кошмар? Ни один истинный Доминант не сможет вечно подчиняться цепям. Кингсли узнавал Доминанта, когда видел его, и он увидел его в ту же секунду, как впервые повстречал юную Элеонор Шрайбер. Шестнадцатилетняя девушка, которая заставила его нервничать? В восемнадцать он впервые отвел ее в С\М клуб. Теперь это стало настоящей любовью. Он никогда не видел, чтобы зрачки так расширялись от мгновенного желания. Перед ними стояла женщина, прикованная к Андреевскому кресту. Позади нее мужчина порол ее кнутом, флоггером, тростью.

- Я хочу так же Кингсли, - сказала Элеонор, и широкая улыбка чеширского кота расплылась на ее лице.

- Чего именно? Девушку на кресте или мужчину с кнутом?

- Всего.

«Не сабмиссив она. Возможно, свитч. Может, нечто большее».

Он продолжал слушать историю, которую рассказывала Нора. Она помнила ночь так же хорошо, как и он. Он испытал облегчение, наконец прикоснувшись к ней. Месяцами Сорен держал ее лишь для себя, и Кингсли начал бояться худшего - он полностью потеряет Сорена в ней. Моногамия была врагом для им подобных. Он снова и снова видел это, Доминант и сабмиссив влюблялись, женились, становились жертвами давления со стороны общества, чтобы они отказались от этого образа жизни, который свел их вместе. К счастью, Сорен не мог от него отказаться. Он нуждался в причинении боли, словно в воздухе для дыхания. Но Кингсли не мог вынести мысли о том, что Сорен может любить ее так сильно, что хранит ее только для себя. Когда она провела первую ночь в его постели, Кингсли пировал Элеонор. Он радовался каждый раз, когда трахал ее. Сорен позволил Кингсли быть с ней, и это что-то значило, значило, что Сорен считает его достойным. Не из-за любви, которой он жаждал, но и этого было достаточно. И по правде говоря, он никогда прежде так не наслаждался женщиной в своей постели. До Джульетты.

- Сорена почти ничего не пугает, - продолжила Нора. - Только любимые им люди, оказавшиеся в опасности, поэтому он отпустил Кингсли. Даже Сорен боялся быть с Кингсли. Последнее, чего он хотел, это чтобы с Кингом или со мной что-то случилось.

- Как удобно. Надеюсь, сейчас он в ужасе.

- Клянусь, никогда прежде он не был так напуган.

- Хорошо, - ответила Мари-Лаура, смеясь. Кингсли зажмурился. Смех его сестры... он совсем не изменился.

- И он любит Кингсли. Глубоко. Глубже, чем Кингсли осознает, глубже, чем Сорен скажет ему.

Глаза Кингсли распахнулись.

- У моего мужа интересный способ проявления любви.

- Это единственный для него способ. После нашей совместной ночи, я свернулась на коленях Сорена на заднем сидении «Роллс Ройса» Кингсли. Я спросила Сорена, любит ли он все еще Кингсли. Он ответил да.

- Вы все еще любите его, верно?

- Да. Но ты должна знать, это у нас ничего не отнимет, не отнимет моей любви к тебе, как и моя любовь к тебе не отнимет чувств к нему. Хотя, вряд ли он понимает это.

- Я понимаю. Правда. Кингсли знает, что вы до сих пор чувствуете?

- Нет. И это к лучшему.

- Вы не хотите, чтобы он знал, верно?

- Сказать ему, что я все еще люблю и затем отказаться быть с ним? Этот вид садизма даже я не буду применять. Пожалуйста, не говори ему. Даже сегодня... я зашел слишком далеко.

- Я не скажу. Никогда не скажу.

- Это к лучшему, что он и я... мы должны быть друзьями. Ему больно, но будет еще больнее сказать, что я люблю его и удерживаю себя от него. По крайней мере, так он, вероятно, будет свободен и сможет найти еще кого-то.

Так вот оно что. Правда. Горькая и прекрасная правда. Сорен все еще любил его, всегда любил его, всегда будет любить его. Но он боялся нанести непоправимый вред и поэтому все это время держал Кингсли на расстоянии вытянутой руки. Больно узнавать правду, и все же этот вид боли больше всего пришелся ему по вкусу - боль от любви. Теперь в его сердце правда, и он никогда не чувствовал себя таким свободным.

- Можешь себе представить, как тяжело быть садистом с совестью, - продолжила Нора. - Сорен переживает, что если будет с Кингсли, то причинит ему боль. И переживает, что если он с Кингсли, то причинит боль мне.

- Он и должен переживать. Я живое тому доказательство. - Мари-Лаура рассмеялась, холодно и с издевкой. Кинг надеялся, что она будет смеяться так же, когда он всадит пулю ей в сердце. А он сделает это. Все это время он знал, что Сорен все еще хочет его, все еще стремится использовать его, как делал это во время учебы в школе. Он думал, что священник сдерживался из-за любви и преданности к своей малышке. Кингсли никогда не думал, что Сорен не прикасается к нему из-за любви к нему, из-за страха причинить ему больше вреда, чем он смог бы вынести.

Не мог до конца поверить в это, но знал, что Нора не лгала. У нее не было причин лгать, и были все основания говорить правду.

Сорен любил его. Все еще любил его. И любил его все это время. Сердце екнуло, голова закружилась. Мечта, которая, как он думал, умерла и была похоронена, снова ожила. Надежда воскресила сама себя. Он знал, что должен что-то сделать, что угодно, чтобы почтить это знание.

Он вернет Сорену его собственность. Вот что он сделает.

Мари-Лаура выбрала хорошую комнату. В нее не было входа для слуг.

Он вернулся по коридору для прислуги и вошел в кухню через кладовку. Добравшись до коридора, он заглянул в него, выжидая подходящего момента, чтобы продолжить путь. Кинг вытащил пистолет из наплечной кобуры и проверил предохранитель в последний раз. Сорен сказал не делать ничего, что привлечет смертельную опасность, не делать ничего, что привлечет смертельную опасность для нее. Хорошая мысль, но у каждого рожденного есть свой смертный приговор. Зачем бояться неизбежного?

В конце коридора он услышал какой-то шум. Один мужчина, затем и второй исчезли в комнате. Быстро и тихо он побежал по коридору и спрятался в тени за дверью. Вот она, его сестра стоит спиной к нему. Спустя столько лет, у нее была все такая же грациозная шея, то же тонкое тело танцовщицы. На полу кто-то лежал, тело. Мужчина стоял рядом с Мари-Лаурой, тоже спиной к двери, загораживая Кингсли обзор.

- Дикая сука, - сказал мужчина. - Она сильнее, чем выглядит.

Другой мужчина опустился на колени у головы Норы и проверил пульс. Определенно он у нее был.

- Вы двое слишком долго добирались сюда, - сказала Мари-Лаура, ее голос был хриплым и напряженным. В руке был пистолет. Как и у мужчины. На кровати лежал электрошокер. Они оба целились в Нору, которая лежала без сознания на полу.

- Вы хотели остаться наедине с ней.

- Я думала, ты связал ее. Как она перерезала веревки?

- Без понятия. Мы обыскали ее.

Кингсли посмотрел вниз и увидел блеск серебра на полу - обычное лезвие. Так вот что Нора использовала, чтобы разрезать веревки. Оно, должно быть, вылетело из ее руки во время драки и приземлилось у двери. Он присел, подобрал его и спрятал в кармане. С его низкого поста он наблюдал и слушал.

- Когда она очнется?

- Скоро.

- Свяжи ее. И на этот раз правильно.

Три выстрела – все, что нужно было Кингсли. В затылок охранников. В затылок Мари-Лауры. Мужчины, кем бы они не были, выглядели как наемники - наемные киллеры, вполне устранимые. Но вот... вот она, его сестра, в десяти футах от него, и она даже не догадывается, что он стоит у нее за спиной.

- Есть идеи, почему мы еще должны держать ее здесь? Мы больше не должны тут находиться. Семья может вернуться в любой день.

Кингсли начал поднимать пистолет.

- Еще один день, затем мы уедем.

- Чего мы ждем?

- Его?

- Вашего брата?

Кингсли замер.

- Конечно, нет. Моему брату наплевать, жива я или мертва. Ему было наплевать тогда, наплевать и сейчас.

- Вы уверены, что он знает, где мы?

- Он знает.

- Хотите убить ее сейчас? Покончим с этим и оставим тело на его пороге.

Кингсли ровно держал пистолет. Сначала мужчины, затем Мари-Лаура. Он мог это сделать, делал тысячу раз. Хотя все они были чужаками. Враги государства. Монстры, рядом с которыми отец Сорена был бы кандидатом на канонизацию. Наемников он мог с легкостью убить. Но Мари-Лаура... она была его сестрой, несмотря на все произошедшее. Они были одной крови. Он провел тридцать лет, утопая в чувстве вины, потому что думал, что убил ее. Он не переживет еще одно ее убийства, не такого хладнокровного, стоя к нему спиной. Но он должен, должен ради Сорена. Он мог это сделать. Три выстрела. Больше не понадобится. Ничего... лишь три пули.

Он смотрел на пистолет и заметил, как трясется дуло.

- Non. Я не хочу ее убивать. У меня идея получше. Мы подождем.

Мужчина у головы Норы начал вставать. Как только он выйдет из комнаты, они обнаружат Кингсли за дверью в тени. У него была лишь доля секунды на принятие решения. Он мог пошуметь, заставить их повернуться и увидеть его. Сначала они выстрелят в него, затем он бы отстреливался без угрызений совести.

Как странно... впервые в жизни он понял, что Мари-Лаура выросла и стала похожа на мать.

Он опустил пистолет и исчез в комнате напротив. Мог ли он вернуться, попробовать снова? Но было слишком поздно. Он упустил свой шанс, потерял хладнокровие. Кингсли оставался сидеть на корточках в комнате, в темноте. Когда в доме снова воцарилась тишина, он открыл окно и спрыгнул на землю. Он бежал через лес к машине. Как только оказался внутри, взял телефон и набрал номер.

- Кингсли. - Голос Сорена казался таким успокаивающим для Кинга, что ему пришлось подавить навернувшиеся слезы.

- Я не вернул ее, - признался Кингсли.

- Она жива?

- Oui. Жива. Но... я не смог выстрелить. Я не смог убить свою сестру. Она стояла спиной ко мне. Я бы выстрелил ей в спину. И она сказала, что не хочет смерти Норе. Поэтому я не смог... я уже убил ее. Я не смог сделать это снова. - Он наклонился к рулю. - Прости.

Он слышал тишину на другом конце линии. Он умер в этой тишине, умер тысячью смертей.

- Возвращайся. Уже поздно. Она жива. Тебя не за что прощать.

- Я верну ее. Я найду способ. Там, по крайней мере, двое, но может быть больше. Я могу выждать и...

- Кингсли... послушай меня. Возвращайся. Делай, как я говорю.

С трудом кивнув, Кингсли ответил.

- Да, Сэр.

Часть четвертая

Рокировка

27 глава

Пешка

Лайла ощутила, как прогнулась кровать. Она распахнула глаза и тут же их закатила. Не отводя от нее взгляда, в изножье сидел Уес, опираясь на столбик.

- Привет? - сказал Уес, смеясь над ее внезапной настороженностью. - Ты потерялась?

- О, нет, прости. - Она схватила подушку и притянула ее к груди. - Мы с Грейс делим комнату. Она плакала. Я хотела оставить ее наедине. Я хотела лишь на несколько минут тут спрятаться.

- И заснула. Все в порядке. Ты можешь остаться. Я посплю в другом месте.

Она начала вставать, но Уес махнул рукой.

- Оставайся. Серьезно, - сказал Уес. - В этом доме куча комнат. Я только вещи свои возьму.

- Нет, я пойду к Грейс. Сомневаюсь, что она хочет сегодня спать одна. Должно быть, ей тяжело быть вдалеке от мужа.

Уес скинул ботинки и сел на кровать, скрестив ноги.

- Ага, тоже так думаю. Они женаты почти двенадцать лет.

- Но она такая молодая. - Лайла думала, что Грейс не больше тридцати.

- Она вышла замуж в твоем возрасте. И, кажется, у них получается. Они до сих пор вместе.

- У тебя есть девушка? - спросила Лайла. Она хотела, чтобы на ней было чуть больше одежды, чем белая футболка и шорты для сна. Последнее, что она планировала, это спать в постели Уеса.

Уес оперся на руки и потянулся к ней, чтобы включить прикроватную лампу. На секунду он был так близок, что она могла поцеловать его руку. Лайла на две секунды представила, как целует его руку, изгибы мышц на локте, поднимаясь к плечу.

- Не совсем, - ответил он, садясь на кровать. Казалось, он не мог смотреть ей в глаза. - И парня. Чувствую, что должен это прояснить.

- Почему?

- Надо мной подшучивали в колледже. Побочный эффект отсутствия девушки и беспорядочных связей.

- Меня так же высмеивают.

Уес потянулся к прикроватной тумбочке и вытащил небольшой кожаный чехол.

- Нет парня?

- Никогда и не было.

- Не извиняйся. Поверь. Мне знакомо это чувство.

- Я не извиняюсь, - ответила Лайла.

- Ты так густо покраснела, что это видно с космической станции.

Лайла уткнулась лицом в подушку.

- Я все еще вижу тебя. - Уес прищурился. - И румянец.

- Сдаюсь. - Она повернула голову и посмотрела на него.

- Если тебе хоть чуточку станет легче, я был девственником в твоем возрасте. Боже, я говорю, как Нора. Она тоже была «старой девой». Ее слова, не мои. - Он расстегнул кожаный чехол и вытащил глюкометр.

- Ты плохо себя чувствуешь? - спросила она, и румянец начал исчезать.

- Немного голова кружится. Не знаю из-за уровня сахара в крови или из-за разговора с твоим дядей.

- Он может так влиять на людей.

Улыбаясь, она ближе пододвинулась к нему и взяла спиртовой тампон.

Лайла взяла его за руку и потерла подушечку среднего пальца.

- Не против? Никогда не делала это с людьми.

- Нет, продолжай. У тебя, наверняка, получится лучше, чем у меня.

Лайла взяла ладонь Уеса в свою и сжала палец, заставляя кровь прилить к фаланге.

- Почему ты не используешь помпу?5 - Лайла взяла ланцет и проткнула палец Уеса. Он даже не вздрогнул.

- Пробовал несколько раз. Не работает. Я езжу верхом, бегаю, плаваю. Не могу, когда в меня что-то воткнуто постоянно.

- Ты ездишь верхом?

- Постоянно.

- Я люблю лошадей. Мы иногда выезжаем на вызов, лечим их на дому. Но в Копенгагене не много лошадей.

- Приезжай в гости в Кентукки. Я покажу тебе столько лошадей, что тебе и не снилось.

Лайла вставила полоску в глюкометр и подождала сигнала.

- Все хорошо, - ответила она. - Сто пять.

- Хорошо. Спасибо.

Она взяла чехол и аккуратно сложила в него инструменты.

- Значит, нет парня? - спросил Уес, и она заметила, что он смотрит на ее руки. - Серьезно?

- Неа. Это его вина.

- Твоего дяди?

- Он продолжает говорить, что я отправлюсь в монастырь. И уже подобрал мне один.

- Как мило с его стороны. Ты хочешь стать монахиней?

- Нет. - Она усмехнулась. - Думаю, что и он не хочет, чтобы я становилась монахиней. Просто не хочет, чтобы я ходила на свидания. Он очень серьезно относится к сексу. Он считает его священным.

- А ты?

Лайла отползла назад, испытывая потребность в личном пространстве. Она была в постели с самым красивым парнем, которого когда-либо видела, и они говорила о сексе. Кто-то должен проверить уровень сахара в ее крови. И ее жизненные показатели. Кажется, ей угрожает сердечный приступ.

- Да, но не так как он. Мы с тетей Элли говорили об этом. Она тоже верит в сакральность секса, но иначе. Он говорит, что людей, с которыми он был, он любил. Тетя Элли считает секс... - она расстегнула медицинский чехол Уеса и проверила инструменты, затем протянула ему ампулу инсулина.

- Инсулином? - спросил Уес.

- Медициной. Она думает, что он помогает людям.

- Но и может сделать больно.

Лайла кивнула и застегнула сумку Уеса, затем положила ее на тумбочку.

- Она знает. Она сказала, что надеется, что мой первый раз будет таким же особенным, как и ее. И что я займусь сексом, когда захочу и по правильным причинам.

- И что это за причины?

- Когда я захочу.

Уес рассмеялся и перекатился на спину.

- Конечно. В этом вся Нора.

Лайла вытянула ноги и оперлась на локоть.

- Тебе не нравятся ее причины?

- Думаю, «хочу» не самая лучшая причина делать что-то. Похоже на рецепт к созданию хаоса.

- Иногда слово «хаос» лучше всего описывает ее жизнь.

- Не буду с этим спорить, - ответил Уес, и она заметила нотки горечи в его взгляде. Горечи и страха. Он мог улыбаться и разговаривать с ней, но она видела, что под всем этим прячется страх. Что еще он скрывал? Она бы все отдала, чтобы узнать. Даже свое тело. Особенно свое тело.

- Не уверена, согласна ли я со своим дядей, что должна ждать настоящей любви, чтобы заняться сексом. Даже не уверена, существует ли настоящая любовь, хотя он в нее верит. Но и не думаю, что стоит заниматься сексом лишь потому, что тебе хочется. Думаю, он, по крайней мере, должен что-то значить.

- Что ты подразумеваешь под «что-то значить»? - Уес перекатился на бок и посмотрел на ее.

- Это сложно объяснить. Когда умерла бабушка, дядя и тетя приехали на похороны, и я слышала их в гостевой спальне.

- Что ты слышала?

- Разговоры. Только разговоры, - солгала она.

- Конечно. Ага. Я безоговорочно верю тебе. Продолжай.

- Сначала, я должна спросить, куда ты обычно вводишь инсулин?

- В живот. А что?

- Теперь знаю, куда тебя лучше бить, когда ты меня дразнишь.

- Живот. Определенно лучшее место для причинения боли мне.

- Спасибо. - Она выбросила руку, притворяясь, что бьет его. Он дернулся и скрутился в позу эмбриона.

- Притворщик, - сказала она.

- Ты сильнее, чем кажешься.

- Ты, должно быть, дерешься с шотландским дирхаундом.

- Эти собаки как лошади.

- Но их не так просто оседлать.

Уес начал что-то говорить, но закрыл рот, когда услышал голос Сорена в коридоре.

- Nesichah?

Лайла подскочила и подбежала к двери.

- Я здесь, - сказал она, выходя в коридор. - Уес проверял рану на моем лице.

Дядя обхватил ее подбородок и повернул его к свету от лампы в коридоре.

- Она хорошо заживает. Тебе стоит поспать. Как и Уесли.

- Посплю. Обещаю.

Он поцеловал ее в лоб и пошел дальше по коридору.

Лайла вернулась в комнату Уеса.

- Как он тебя назвал? - спросил Уес. - Nesichah?

- Это иврит. Значит «принцесса». Он всегда так меня называет.

- Принцесса? Мило. - Он усмехнулся над шуткой, которую, как показалось, понял только он.

- Когда Гитта хорошо себя ведет, он называет ее Malcah. Значит «королева». А когда ведет себя как дикарка - Behemah.

- Behemah?

- На иврите «зверь».

Уес рассмеялся, и Лайла легла на постель. Казалось, он не торопился избавляться от нее, и со своей стороны она вроде как хотела провести вечность с ним в кровати. Плохая идея. Через несколько недель у нее начнут атрофироваться мышцы. Вероятно, им придется тренироваться в постели, если они решат остаться здесь. У нее было несколько мыслей насчет упражнений, которые им могли подойти.

- Гитта немного гиперактивна. Мы надеемся, она это перерастет.

- Я бы хотел, чтобы у меня были близкие родственники. Братья и сестры.

- Ты единственный ребенок в семье?

- Ага. Много двоюродных. Куча двоюродных и ни одного родного. Мама была на шестом месяце, когда случился выкидыш, а мне было четыре. Она долго восстанавливалась. И думаю, что так не восстановилась. Больше она не хотела пытаться.

- Я люблю Гитту, когда не хочу убить ее. Ты можешь жениться и завести детей.

- Так и планирую. Заполнить ими дом. А ты хочешь детей?

- Детей, животных, всех. В Дании больше никто не заводит большие семьи. Маленькая страна, маленькие дома, маленькие семьи. Поэтому я всегда хотела переехать в Америку. Большая страна, большие дома. У меня большие мечты.

- У тебя хорошие мечты. Мне бы тоже не помешала парочка.

- Это намек на то, что я должна уйти и дать тебе поспать?

Уес покачал головой.

- Можешь остаться. Мне надо поспать, но я не хочу. Мне лучше, когда я говорю с тобой.

- Мне тоже нравится с тобой разговаривать. Хотя мы продолжаем уклоняться от темы.

- Я даже и не помню тему.

- Секс, - напомнила ему Лайла. Уес снова рассмеялся.

- И как я мог забыть? Мне двадцать, и я парень. Обычно проще угадать, что у меня на уме.

- Мне восемнадцать, и я девушка.

- Я не куплюсь на это. Что творится в твоей голове, не может идти ни в какое сравнение с моими мыслями.

- Так не честно. Мы не можем соревноваться, не обменявшись мозгами.

- Этого не произойдет. Никому нельзя проникать в мой мозг. Там не красиво. Постоянно один секс. Во всяком случае, по большей части.

- Должно быть, это утомляет.

- Ты себе даже не представляешь насколько.

- По крайней мере, у тебя он был. А для меня все в теории.

- Был. Но ты его слышала, - поддразнил он. Лайла подняла кулак, и Уес прикрыл свой живот.

- Я не хотела подслушивать.

- Ты закрыла уши? Ушла из спальни? Начала слушать музыку? Постучала по стене и попросила говорить потише?

- Нет.

- Тогда ты подслушивала.

- Я не хотела слушать, как они занимаются сексом, честно. Я хотела знать, что происходит. Тетя Элли странно себя вела, когда приехала на похороны. Я слышала, как они говорили о ее уходе.

- Она сказала почему?

- Я знаю почему. Я не знаю, как ей удается оставаться с ним. Я люблю его больше чем кого-либо другого на этой планете, и буду любить, даже если мне с ним будет тяжело.

- Она заслуживает большего, чем быть секретом.

- Он тоже так думает. В ту ночь он сказал то же самое.

- Что он сказал?

Лайла вздохнула и притянула колени к груди. В комнате становилось прохладно, но казалось неправильным забираться под одеяло. Они только разговаривали, а не спали вместе.

- Он сказал, что ему жаль, что единственное место где они открыто могут быть вместе, это в Дании. И что он хотел, чтобы повод приезда сюда был приятнее, чем похороны.

Уес встал с постели и открыл шкаф. Он вытащил одеяло и вернулся в постель.

- А что Нора ответила?

- Она ответила... - Лайла замолчала, и Уес накрыл ее одеялом и снова растянулся на кровати. Должно быть, он заметил, как она дрожит. - Она сказала, что ее чувства - это последнее, о чем ему стоит волноваться. Умерла его мать. Он приехал на похороны, и она была там ради него.

- Спасибо, - услышала Лайла через стену. - Спасибо за то, что приехала. Я знаю, как ты занята. Я знаю, у тебя есть другие...

- Ничего. У меня нет ничего важнее вас, - сказала тетя Элли, и Лайла представила, как она накрывает ладонью губы дяди, чтобы игриво заткнуть его. Она так же часто делала это с ним, как он с ней.

- Элеонор, пожалуйста, позволь мне поблагодарить тебя за то, что ты делаешь для меня. И мне станет легче.

- Не за что благодарить. Отказ от поездки даже не рассматривался. Вы уже должны были понять это.

Последовала долгая пауза, долгая мучительная тишина. Лайле пришлось прикрыть рот, чтобы заглушить рыдания.

- Она любила тебя, Малышка. Ты знаешь это, верно?

- Да. Я тоже ее любила. Думаю, я ей даже нравилась. Больше, чем своей собственной матери, хотя, в любом случае это не много.

- И я ей нравился больше, чем твоей матери.

- Опять же, это не много.

Тетя Элли рассмеялась, и это воодушевило Лайлу. Такой смех... он пробуждает ангелов.

- У моей мамы ужасный вкус на мужчин. Она любила моего отца. А тебя ненавидит.

- Ты ушла от меня. Что это говорит о твоем вкусе?

- Над ним еще нужно поработать.

- Вернись ко мне, - сказал он, и Лайла услышала агонию в его голосе. - Тебе больше не нужно быть вдали от меня. Ты никогда не была одна.

- Это рискованно, Сорен. Теперь нас могут застукать в любую секунду. В газетах каждый день новые истории, очередной священник сбился с пути истинного.

- Ты стоишь этого риска, и ты мой путь.

- Я не могу брать на себя ответственность за разрушение твоей жизни. И не стану.

- Даже если они узнают о нас и отлучат от церкви, моя жизнь не будет испорчена, если в ней будешь ты.

- Я не могу вернуться... просто не могу. Я усердно работала над тем, что у меня есть сейчас.

- Тебе и не придется ничего бросать.

- Ты говоришь, и мне хочется тебе верить. Но я помню, каково это. Я не могла даже подстричься без твоего разрешения. Не знаю смогу ли вернуться к этому.

- Ты скучаешь по этому.

- Я скучаю по тебе.

- Ты обещала мне вечность.

- Мне было пятнадцать, когда я обещала тебе вечность. А ты пообещал мне всё в тот день. Я не могу сдержать свое обещание, пока ты не сдержишь свое.

- Ты не позволяешь мне его сдержать.

- Потому что я слишком люблю тебя. Ты глупый, приводящий меня в ярость мужчина. Почему я так сильно тебя люблю?

И снова наступила тишина. Что они могли там делать? Лайла надеялась, что они целовались или обнимались, или что-то еще. Что угодно. Их боль была намного сильнее, чем ее собственная. Годами она стремилась в Заколдованное Королевство Взрослых, в мир, где люди как ее дядя и тетя живут и любят друг друга, и никто не говорит, что делать. Но вот они, два человека, безумно любящие и они не могут быть вместе. Несправедливость ощущалась как синяк на сердце. Он больше не мог оставить церковь, а тетя не могла бросить писать или дышать. Для человека нашедшего свое призвание — это подобно суициду. Она не могла просить его оставить церковь. Но если он не оставит ее, она не могла вернуться. Почему... почему кто-то считает, что во взаимной любви есть грех? Как мог любой, кто видел их вместе, подумать, что они делают что-то плохое? Как Бог мог создать двух людей, настолько идеально подходящих друг к другу, и затем силой разлучить их? Бог был садистом. Она в этом не сомневалась.

Неудивительно, почему дядя так любил Его.

- Мы запутались, - наконец сказала тетя Элли, прерывая тишину. - Посмотри на нас. Твою мать завтра похоронят, и все, что мы делаем, это продолжаем старую войну.

- Я лучше буду сражаться с тобой, чем хоронить ее.

- Я тоже. Но я уверена, мы сможем найти что-то лучше, чем война.

- Малышка, сейчас сложно оставаться спокойным. Помоги мне.

- Поэтому я здесь. Я приехала ради тебя. Пойдем в постель. Сделай мне больно. Я хочу тебя.

- Не думаю, что сегодня могу себя контролировать.

Лайла вспомнила, как затаила дыхание, пока стояла тишина, которая наступила перед тем, как ее тетя продолжила.

- Тогда не контролируй. Я знаю, будет больно. И ты не бойся причинить мне боль. Я знаю, ты хочешь отпустить. Отпусти со мной. Ты нуждаешься в комфорте. Позволь мне утешить тебя своим телом. Раствори себя во мне. Забудь о том, что ты потерял, забудь, что ты не можешь иметь. Нет ничего постыдного в попытке забыть хотя бы на одну ночь, даже если утром все будешь помнить.

* * *

Лайла моргнула, и на простыни упали слезы. Уесли потянулся и стер их с ее щек большим пальцем.

- Думаю, в ту ночь я поняла, что такое секс, - сказала Лайла. - То есть, поняла, каким он должен быть.

- И каким? - спросил Уес, его пальцы замерли на ее лице.

- Подарком. Подарок, который ты даришь тому, о ком заботишься. Утешение, комфорт, даже отвлечение, но всегда подарок. После этого я не слушала. И убедилась, что больше не буду слушать. Я читала ее книги. Я знаю, что происходит с людьми как они, когда они наедине. Мне не нужно было слышать. Но я рада, что услышала столько и знаю... знаю, что любовь — это отдавать себя другому. Отдавать себя другому, не теряя себя.

Лайла знала, что будет помнить эти слова всю жизнь. «Отпусти со мной. Позволь мне тебя утешить своим телом... Нет ничего постыдного в попытке забыть хотя бы на одну ночь, даже если утром все будешь помнить».

Они были для нее стихами, клятвой.

- Никто не любит так, как Нора, - сказал Уес. - Хотел бы я знать каково это, как она может любить так сильно и оставаться в здравом рассудке.

- А ты уверен, что это так?

Уес улыбнулся.

- Не совсем.

- Ты знаешь, что у тебя широкая улыбка. - Она широко развела свои руки.

- Правда?

- Думаю, ее видно с космической станции.

- И почему эти астронавты так одержимы нами? Это пугает.

- Может, им там скучно, - предположила Лайла.

- Тогда они должны смотреть порно.

- Космическое порно?

- А какое там еще есть?

Они рассмеялись, и Лайла впервые с приезда в дом дяди, два дня назад, ощутила себя человеком. Неужели прошло два дня? Словно два года. Даже Уес, этот незнакомец... она чувствовала, будто знает его всю жизнь.

Закончив смеяться, Уес зевнул.

- Прости, - сказал он. - Не стоило демонстрировать мои коренные зубы.

- Все хорошо. Вот мои. - Она широко открыла рот, и Уес посмотрел на ее зубы.

- Хорошие коренные.

- Они работают - Она улыбнулась ему и села.

- Ты куда? - в голосе Уеса слышалось огорчение.

- Ты зеваешь. Я дам тебе поспать.

- Тебе не обязательно уходить, - сказал Уес, пока Лайла сползала с кровати и начала складывать одеяло. - Это был лишь зевок. Ты можешь остаться, если хочешь.

- Не самая лучшая идея. - Она положила одеяло на комод.

- Дай угадаю, ты пристаешь во сне. Так и знал.

- Не в курсе. - Хотя если она будет спать с Уесом, она, скорее всего, облапает его во сне. И будет лапать, как только проснется. Она бы щупала при каждой возможности. - Нет, просто если мы будем ночевать в одной комнате...

- Что?

Лайла открыла дверь и в последний раз долго посмотрела на Уеса. Она хотела вернуться к кровати, поцеловать его, растянуться на нем и всю ночь спать на его груди. Хорошая мечта. Всего лишь мечта.

- Мой дядя тебя убьет.

Глава 28

Королева

Распахнув глаза, Нора начала судорожно проверять свое тело в попытке предотвратить панику, которая, она была уверена, обрушилась бы на нее словно хищный стервятник. Как только она пришла в себя, поняла, что ее ударили электрошокером. Но не только электрошокером, еще и накачали наркотиком. Электрошокер и наркотики, она была почти польщена. Сильно же она заставила их понервничать. Казалось, все было на своих местах - по крайней мере, все части тела. Хотя на данный момент они ощущались не так чудесно. Все болело от макушки до пяток.

- Как ты себя чувствуешь?

- Все болит, - просто ответила она, открыв глаза и посмотрев на Мари-Лауру. Должно быть, она сильно ударилась о пол, когда отключилась. Все ее тело ощущалось как один сплошной синяк. - Для меня типичное утро. Сейчас же утро?

- Рассвет.

- Мы с рассветом никогда не ладили. Стараемся избегать друг друга.

- Попробуй насладиться им. Он будет твоим последним, если кое-кто не появится.

- Может, поможешь им, скажешь, где я нахожусь.

- О, они знают, - ответила Мари-Лаура, опускаясь на колени рядом с Норой. Она поерзала в веревках, но это был какой-то жесткий бандаж. Наручники, веревка и изолента. Ни за что на свете ей не удастся разрезать или вывернуться из такой комбинации. - Они знают с самого начала. Я убедилась, что они знают.

- Тогда они идут.

- Пока никого не вижу...

- Не пытайся обмануть лжеца. Или они не знают где я, и ты врешь, или знают и уже идут. Дважды два - четыре. Я знаю Сорена.

- Ты так уверена в его любви?

- Дважды два - четыре.

- Вопрос посложнее, - сказала Мари-Лаура. Нора осмотрелась. Она все еще лежала на полу комнаты Мари-Лауры. Деймон наблюдал за ней с кровати, с пистолетом в руке, без эмоций в глазах. - Он уверен в твоей любви?

- Мне опять заниматься математикой? Да, я люблю его. Да, он знает об этом.

- Ты говоришь, что любишь его. Странный ответ для женщины, носящей обручальное кольцо от другого мужчины.

- Уесли я тоже люблю. Мы можем любить больше, чем одного человека.

- Но мы не должны. Так это работает.

- Может, твое сердце слишком мало, миссис Гринч. Некоторые из нас способны любить нескольких людей.

- Кого ты любишь больше?

- А это уже глупый вопрос.

- Это уклонение. Не хочешь отвечать? Я бы сказала, что ты любишь своего жениха больше. Ты отвергла моего мужа, как только он сделал предложение. Ты сказала «да», когда спросил Уесли.

- Я не хочу ни за кого выходить замуж. Я люблю Уеса, но я сказала «да», чтобы вытащить его из конюшни. Я увидела надпись на стене, кого-то в тени. Я не могла его заткнуть и вытащить любым другим путем.

- И, тем не менее... ты с кольцом.

- А что я должна была сделать? Проглотить его?

- Ты могла бы продать его. Я разбираюсь в алмазах. Этот с легкостью потянет на семизначную цифру.

- Оно не принадлежит мне, чтобы торговать им. Оно принадлежит семье Райли.

- Оно принадлежит тебе, если ты его невеста.

Нора поморщилась. Невеста Уесли? А потом ее кто-то назовет Королевой Великобритании.

- Оно принадлежит тому, на ком Уес однажды женится.

- Не тебе?

- Нет... Иисусе, ты можешь перевернуть меня на спину? Иначе я задохнусь от этого чертового ковра.

- Конечно. - Мари-Лаура встала, поставила ногу на бедро Норы и толкнула.

- Лучше. - Нора кое-как села. Ее запястья были связаны спереди, но веревки обвивали руки и лодыжки. Она ощущала себя почти мумией. Нора начала вытягивать ноги, но другая веревка затянулась на ее шее. - О, как мило. Удушающий ошейник. Я тоже хороша в этом.

В дополнение к веревкам, изоленте и наручникам, кто-то, возможно, Деймон, обвязал ее шею веревкой. Если она вытянет ноги, то задушит себя.

- Как и я, - ответил Деймон. - И у меня очень хороший прицел.

- Как и у Сорена. О, ты говоришь о пистолетах.

Мари-Лаура снова села рядом.

- Ты... я начинаю думать, что ты даже не человек. А какое-то животное с животными аппетитами.

- По крайней мере, я приучена к лотку. Почти.

- По очень крайней мере. Не верю, что такой человек как ты, который постоянно так отвратительно шутит, вообще способен на что-то такое сложное как любовь. Ты больше похожа на животное в период течки.

- Ты говоришь так, будто это плохо. - Нора понимала, что напрашивалась на неприятности. Но если она умрет сегодня, то умрет с нетронутым чувством юмора. Она попытается умереть с неповрежденным достоинством, правда Нора не была уверена, что оно вообще у нее было.

- Я хочу кое-что. Побалуй меня.

- Молочная ванна? Шоколадная? Массаж?

- Еще одна история. На этот раз короткая.

Нора тяжело выдохнула.

- Ладно. Пофиг. Что ты хочешь? Могу рассказать о времени, когда мы с Сореном провели две ночи в одном чудесном пансионе, которым владеет один из наших друзей-извращенцев. Сорен порол меня и трахал, мы долго гуляли по пляжу среди ночи. Конец.

- Не достаточно.

- Ага, нужно чуть больше секса, верно? Такова моя жизнь.

- Я хочу определенную историю... об этом.

Мари-Лаура запустила руку в карман ее черного халата и вытащила квадратик белого полотна. Нора сразу же узнала его.

- Нет... нет. Черт, ты была у меня дома, верно? - она уставилась на полотно, испытывая боль при одном его виде.

- Да. Провели немного времени в твоем шкафу. Мы устроили чудесный беспорядок. Немного глупо и мелодраматично для нас. Я не могла сдержаться. Мне было интересно лишь то, что ты прячешь, то чем ты дорожишь. Я нашла этот кусок тряпки в запертой металлической коробке. Когда я увидела коробку, подумала, «Вот где она хранит самое ценное - алмазы, жемчуг, тайные бумаги...» Но нет. Только это. Расскажи мне, что это. Расскажи историю.

Нора даже не могла смотреть на Мари-Лауру, только на кусок белой ткани в ее руке.

- Однажды..., - начала Нора, ее голос дрожал, - великая и прекрасная леди, чье сердце было создано из музыки, и которая дала жизнь великому и прекрасному сыну... умерла.

* * *

Поздно ночью раздался звонок на телефон ее прямой линии. Даже Кингсли не звонил так поздно, если только это не была чрезвычайная ситуация. Когда Нора ответила и услышала голос Сорена, произносящий ее имя, то сразу поняла, что произошло.

- Твоя мама?

- Час назад, - ответил он. - Фрейя звонила.

- Позвони сестре, - сказала Нора. - Я забронирую билеты. Я все устрою.

- Билеты? Ты полетишь?

- Притворюсь, что ты не спрашивал.

- Спасибо, Малышка.

Нора была не в состоянии говорить в этот момент. Она кивнула, хотя он не мог ее видеть, смахнула слезы с лица и чуть не подавилась словами, - Я сейчас буду.

Она быстро собралась, сосредотачиваясь на маленьких рутинных задачах, на которые всегда отвлекалась во время скорби. Ей нужна была одежда для похорон, для последующих поминок. Ей нужно позвонить Кингсли и сказать, чтобы отменил все встречи на этой неделе. Она позвонит своему редактору из аэропорта и сообщит, что книга будет готова на неделю позже по семейным обстоятельствам, из-за которых ей придется уехать из страны.

В чемодан она сложила обувь, одежду, косметику, зубную щетку, длинный, довольно консервативный серый шелковый халат, который она надевала только когда была с семьей Сорена в Дании. Наедине с Сореном она всегда спала обнаженной, так что ей нужно было что-то накинуть для ночных путешествий к ванной. Перед самым выходом из дома, чтобы отправиться к дому священника, она остановилась, вспоминая то, что не должна была забыть. Почти целую минуту она стояла перед дверью и решала брать с собой это или нет. Если бы она не ушла от Сорена три года назад, это бы даже не пришло ей в голову. Но она ушла от него, и с тех пор отрез ткани в шкафу дразнил ее, шептал ей, говорил, что он больше ей не принадлежит.

Она решила взять его с собой и позволить Сорену все решить.

Когда она приехала к его дому, нашла Сорена, сидящего в кресле у камина и смотрящего на огонь. Он был в рубашке и брюках. Он все еще не застегнул рубашку, и его обнаженную грудь освещало пламя, словно оно сжигало его изнутри. Она подошла к нему, опустилась на колени у его ног и положила голову на колено. Как только она ощутила его пальцы в своих волосах, по щекам покатились слезы.

- Ее сердце не выдержало, - сказал он, его голос был тихим и ровным. - Она всего лишь на восемнадцать лет старше меня, и она ушла.

- Она долго болела. И ее сердце никогда не было сильным. - На самом деле, чудо, что она дожила до такого возраста. Врожденные проблемы с сердцем всю жизнь мучили мать Сорена. Благословление в сокрытом, так говорила Гизела. Была бы она более здоровым ребенком, у нее не хватило бы терпения сидеть дома и заниматься на фортепиано.

- Знаю, Малышка. Просто... Я думал, у меня есть еще пару лет. Женщины, которыми я восхищаюсь, всегда уходят от меня, прежде чем я готов их отпустить.

Она усмехнулась и прижалась к его бедру.

- Ты несправедлив. - Она снова улыбнулась. - В конце концов, я здесь. Когда я тебе нужна, я всегда здесь.

Он обхватил ее лицо обеими руками и прижался губами к ее лбу.

- Ты всегда мне нужна.

Она подняла голову и поцеловала его. Даже в их общем горе они не могли отрицать страсть. Он поднял ее с пола в свои объятия.

- Когда наш вылет? - прошептал он в ее губы.

- У нас есть время. - Это было все, что ему требовалось знать, все, что имело значение.

Он уложил ее на ковер перед камином и раздел. У них не было времени на девайсы, на порезы или воск, плети и флоггеры. Они в них не нуждались. Сорен знал ее тело лучше, чем она, знал, как довести ее до вершины наслаждения и глубины боли... одними голыми руками.

Он осторожно провел пальцами по ее обнаженному телу, и желание вспыхнуло от его легчайших прикосновений. Он не смотрел ей в глаза, едва взглянул на ее тело, которое она отдала ему. Она была рада, что он не смотрел на ее лицо, потому что в таком случае свободно могла рассматривать его. Несомненно, он спал, когда позвонила его сестра в Дании. Только во сне его идеальные золотые волосы были растрепаны. Они ниспадали на его лоб, почти на глаза. Его глаза, как она любила смотреть в его глаза. Она не знала более умного мужчину, с такими проницательными глазами. И как странно, что кто-то с такими светлыми волосами имел такие длинные темные ресницы. Однажды ночью они с Кингсли накурились, и, сидя в ванне, сочиняли оды этим чертовым ресницам. Если она правильно помнит, они так и не набрали воды. И не разделись, если на то пошло.

- Ты готова? - спросил он, ведя пальцем по ее губам.

- Всегда, Сэр. - Она кивнула и попыталась выровнять дыхание.

Сорен провел ладонью по ее плечу вниз к запястью и вернулся вверх. Он резко надавил большим пальцем на мышцу, где предплечье переходит в локоть. Она ахнула от внезапной боли, которую ощутила даже в ступнях. Он снова нажал, и ее спина изогнулась над ковром. Если бы она стояла на ногах, они бы сами подогнулись.

Он перевел внимание с руки на ногу. Сорен поднял ее лодыжку на свои ноги и поцеловал мягкое местечко снаружи над пяткой. Она подготовила себя к тому, что должно было произойти дальше. Когда Сорен накрыл ее рот другой рукой, она не сопротивлялась.

Двумя пальцами и только двумя пальцами он впился глубоко в полость под ее надпяточной костью. Боль возникла так остро и внезапно, что Нора закричала в его ладонь.

Почти час по ощущениям он ласкал ее тело, находил все болевые точки, которые при правильном нажатии доводили ее тело до чистой агонии, вспыхивающей как молнии. К тому времени, как он остановился, она вспотела и тяжело дышала. На ее теле не было ни одной отметины, ни одного синяка. Флоггер оказался бы менее болезненным.

Сорен облизал пальцы и прижал их к ее клитору и коленями широко развел ее ноги.

Удовольствие слилось между ее ног и распространилось по всему телу. Он целовал ее губы, шею, соски, и она приподняла бедра навстречу его руке.

- Пожалуйста..., - прошептала она, отчаянно желая ощутить его внутри себя. Заставить ее ждать - всегда было его самой жесткой пыткой.

Сегодня он не заставил ее ждать. Он перевернул ее на живот и подогнул колени к животу, чтобы она еще больше открылась для него. Сорен толкнулся в нее с тихим стоном, а она приподняла бедра, чтобы принять его глубже. Он проникал в нее, целуя шею, плечи. Он прижал ее запястья к полу, обездвиживая руки.

- Jeg elsker deg, min lille en, - шептал он в ее кожу. - Du tilhører mig.

Я люблю тебя, Малышка. Ты принадлежишь мне.

- Сегодня, да, - прошептала она в ответ на английском.

Он задержался внутри нее, не торопился, не спешил закончить. Она расслабилась под ним и лелеяла каждый момент единения их тел. Она ощущала удовольствие с другими мужчинами, иногда даже экстаз... но только когда Сорен был внутри нее, она чувствовала себя целой.

Сорен кончил, впиваясь пальцами в ее шею, а зубами в плечо. Она повернула голову и поцеловала его предплечье, прежде чем он отпустил ее.

Они редко путешествовали вместе - слишком рискованно. Сегодня она отбросила тревоги и забронировала билеты на один и тот же рейс, но места в разных концах самолета. Она уступит своему скорбящему священнику место в первом классе. Она затеряется в автобусе. Им даже не придется говорить друг с другом до конца поездки, но даже в течение восьмичасового перелета порознь, она будет хранить кое-что от него в себе.

Как только они окажутся в Дании, смогут расслабиться. Как чудесно приехать в такую мирскую страну, где никто не знает ни его, ни ее. Когда Сорен несколько лет назад сказал ей, что меньше одного процента населения в Дании католики, она спросила, могут ли они переехать сюда. Он рассмеялся, но она не шутила. Как только они оказались в доме сестры, умиротворение от пребывания в такой безопасной и мирской стране растворилось. В дверях она ощутила страх, будто больше не принадлежала этому месту. Казалось, Сорен ощутил ее страх и взял ее за руку, поцеловал и прошептал, - Это и твой дом тоже.

Девочки разбили ее сердце - Лайла и Гитта. Они поклонялись своей бабушке так же, как и ее сыну. Нора провела весь вечер, держа Гитту на коленях и Лайлу под боком. С наступлением темноты Сорену пришлось отлеплять от нее двух девочек. Они заснули истощенные от слез. Гитту она отнесла в постель. Лайла так выросла, что только дядя мог ее поднять. Девочка проснулась, когда он начал ее поднимать.

- Знаете, я могу ходить, - сказала она ему в плечо.

- И собираешься? - спросил он, когда она сонно прижалась к его груди.

- Нет.

Он усмехнулся и поднял на руки высокую девушку с софы.

- Хочешь поменяться? - спросила Нора Сорена. - Эта чуть манёвреннее. - Гитта тоже росла, но весила не много.

- Да. Я переброшу тебе Лайлу. А ты бросай мне Гитту.

- Ужасная идея, - пробормотала полусонная Лайла, когда они добрались до ее спальни. - Сначала бросайте Гитту.

Сорен уложил Лайлу на постель и велел ей спать. Она закрыла глаза и начала симулировать храп.

- Хорошая девочка, - сказал он, щелкнув ее по носу, прежде чем выключить свет и закрыть за собой дверь. Нора наблюдала, стоя в дверном проеме, и улыбнулась сквозь слезы. В комнате Гитты Сорен стянул одеяла и оставил Нору наедине с маленькой девочкой, чтобы та помогла ей с пижамой.

- Бабуля не вернется, да? - спросила Гитта наполовину на английском, наполовину на датском языке.

- Нет, малышка, не вернется. Она в раю со своими mor и far. Однажды ты снова увидишь ее.

Гитта кивнула, успокаиваясь в обещаниях взрослых, даже если и не понимала их.

- Ты вернешься?

Нора проглотила ком в горле.

- Я никогда и не уходила, - ответила она, поцеловала девочку на ночь и убежала прежде, чем слезы полились снова.

Наконец, оказавшись наедине с Сореном в маленькой, но элегантно обставленной комнате, Нора рухнула в его объятия и позволила себе разрыдаться. Отпускать кого-то настолько хорошего должно быть легко. Она верила в Бога, доверяла Ему... почему же так трудно отпускать мать Сорена к Нему? Она хотела, чтобы Гизела вернулась ради нее, ради Сорена. Ее собственная мать не понимала ее, не доверяла ее мнению. Она не поверила своей дочери, когда та сказала, что, несмотря на внешность, Сорен был самым лучшим мужчиной на свете, и он не сделает ей больно, не в том смысле, который имел значение. Но мама Сорена любила их вместе. С первого же дня как Элеанор Шрайбер впервые переступила порог этого дома, Гизела обняла ее, назвала дочкой, сказала, что счастлива, что сын, наконец, нашел того, кто так сильно его любит.

Каждый год, иногда дважды в год, они с Сореном на неделю тайком уезжали в Данию. Церковь знала, что у него семья в Европе, и один из священников из церкви Святого Петра любил заменять Сорена на мессах в «Пресвятом сердце». Ни один другой приход в епархии не был так предан, так набожен, так почтителен к священству Сорена. На ее двадцать третий день рождения Сорен снова отвез ее домой. Больше нигде она не ощущала столько любви, такой открытости. Семья любила не только ее и не только его, они любили их, любили ее и Сорена вместе. Она катала Лайлу на спине, и когда родилась Гитта, Нора убаюкивала ее на руках. Она учила девочек песням, которые помнила из своего детства, когда училась в воскресной школе. Она осыпала их книгами.

Нора вспомнила, как стояла на пороге детской и с благоговением наблюдала, как Сорен укачивал на своем плече шестимесячную Гитту, страдающую от коликов, позволив ей почти час проплакать, пока, наконец, она не заснула. Даже тогда он баюкал ее, боясь, что снова разбудит, положив в кроватку. Наблюдать за этим было больно, больнее чем она хотела признавать самой себе. Большую часть времени рождение детей даже не мелькало на ее радаре. Ее сердце жаждало другого творчества, нежели материнство. Хотя Сорен был бы самым лучшим родителем. Терпеливым, бесстрашным, добрым и ужасающе заботливым. Тогда она боялась спросить его, хочет ли он от нее детей. В конце концов, он был бы не первым священником с тайной семьей. Но она не спрашивала, потому что боялась ответа. «Да» сломало бы ее дух независимости. «Нет» разбило бы ее сердце.

Это была ее семья, семья Сорена. Они знали, что ей и Сорену не разрешено быть вместе. Их волновало мнение Папы об их отношениях так же сильно, как и прогноз метеоролога о ливне в Китае. И вот, на ее двадцать третий день рождения, после того как Фрей уложила Гитту, и Сорен остался почитать Лайле сказку на ночь, Гизела отдала ей кусок белой ткани.

Без объяснений Нора поняла, что означал этот кусок, и откуда он у Гизелы.

- Я не могу это принять, - ответила она. - Это принадлежит вам.

- И я отдаю это тебе, - ответила Гизела, ласково прикасаясь к щеке Норы. - Я знаю тебя, и он не может жениться. Я бы с радостью поприсутствовала на этой свадьбе, наблюдала, как церковь благословляет вас обоих... но это всего лишь мечты. Пожалуйста, окажи мне честь, позволив отдать это женщине, которая должна быть моей невесткой. Даже если церковь не может благословить тебя, это могу сделать я. Это мое благословение.

Нора взяла ткань и прижала ее к сердцу. Она ничего не ответила, не могла. Не было слов.

* * *

- Но что это? - вмешалась Мари-Лаура. Она держала отрез ткани. - Почему это так важно? Это ткань. Пустышка.

- Это не пустышка, - ответила Нора, ее голос сочился злостью. - Это манитургиум.

- Говори на английском. А не на католическом.

- Когда священник рукоположен, его руки благословлены святым елеем. Манитургиум - это полотенце, которым вытираются руки от этого елея. По традиции священники... - Нора замолчала и сглотнула, - священники отдают манитургиум своей матери. И она должна быть похоронена с ним, держа его в руках, и когда она отправится на небеса, ангелы поймут, что она родила священника. И они сразу же откроют врата и впустят ее в обитель Бога.

Нора крепко закрыла глаза. Слезы покатились по щекам.

- И мать Сорена отдала его мне. Она хотела, чтобы оно было у меня, потому что с благословением церкви или без него, или понимания, или признания, я была женой священника. Я взяла его на ее похороны. Я ушла от Сорена и не думала, что поступаю правильно, сохраняя его. Я хотела, чтобы его мать была похоронена с ним, если он этого хотел. Но нет. Он хотел, чтобы я его сохранила. Он хотел, чтобы однажды меня похоронили с ним. И я хотела оставить его. Навсегда.

Мари-Лаура смотрела на Нору, которая сидела на полу связанная и в слезах. Она никогда не чувствовала себя такой беспомощной, отчаявшейся, такой сломленной.

- Если ты убьешь меня, - сказала Нора между всхлипами, - пожалуйста, позволь умереть с ним в руках. Пожалуйста.

Мари-Лаура посмотрела на Деймона, который просто сидел и ждал.

- Развяжи ее, - приказала она. Деймон изогнул бровь. – Сделай, как я сказала.

Подойдя к Норе, он достал нож и разрезал веревки и изоленту, оставляя ее сидеть в одних наручниках.

- Отдай мне кольцо, - сказала Мари-Лаура, - и я отдам тебе ткань.

Нора покачала головой.

- Не могу. Я не могу его отдать.

Мари-Лаура полезла в карман и вытащила длинную спичку. Она подожгла ее и поднесла к ткани.

Последовавший звук был звуком падающего к ногам Мари-Лауры десятикаратового бриллиантового кольца. Мари-Лаура задула спичку и протянула Норе ткань, которую та прижала к груди.

- Знаешь, ты должна поблагодарить меня, - сказала Мари-Лаура, поднимая кольцо и надевая его на палец. - Ты одна из тех людей, которые не знают, чего хотят, пока не приставишь им дуло пистолета к виску, и одна лишь спичка готова сжечь весь твой мир. В тот день, когда я поняла, что мой муж любит моего брата, был лучшим днем в моей жизни. Тогда я поняла, что важно. Я. И только я.

- Спасибо, - ответила Нора, благодаря за то, что снова держит ткань в руке. Она ее успокаивала, давала надежду, хотя Нора и не знала почему.

- Он любит тебя... Боже, он, правда, любит тебя, верно?

- Да, любит.

- И ты ушла от него. Почему?

Нора повернула голову и улыбнулась последнему утру, который она может быть видит.

- Я была так молода... - Нора едва могла говорить сквозь слезы. - Я влюбилась в него, когда мне было пятнадцать. И он тоже полюбил меня. Даже дворец начинает ощущаться тюрьмой, если ты там находишься с пятнадцати лет.

- Но это и был дворец.

- Это был рай... - она улыбнулась сквозь слезы. - И рай был обнесен стенами.

- А ты не любишь стены, да?

- Это была большая стена. Когда я была подростком, Сорен заставил меня поливать палку, воткнутую в землю каждый день на протяжении шести месяцев. Чертову мертвую палку. Тест на послушание. Иезуиты любят послушание.

- Тебе это не понравилось?

Нора посмотрела на нее сквозь опущенные ресницы.

- Я похожа на послушного человека?

- Но ты подчинилась ему.

- И буду, пока могу. Столько, сколько могу. Это старые брачные клятвы, так? Любовь, честь, послушание? Я соблюдала все три.

- Брачные клятвы? Ты сравниваешь свой маленький больной мирок с узами брака? С таинством? Неважно, какое благословение тебе дала его мать, ты не его жена и никогда не была ей никоим образом. Он женился на мне, а не тебе. И он все еще женат на мне. Я жена. Ты любовница. Но не грусти. В двадцать пять я снова вышла замуж за властного человека. Я не любила его, но уважала. И я ненавижу то, что не была его настоящей женой, потому что мне уже приходилось вступать в брак. Твой священник - он сделал любовниц из нас обеих.

- Мне плевать, кто я. И так было всегда. Пусть остальные переживают. Но не я. Мне плевать, жена я или его любовница. Я хочу лишь Сорена. Люди говорят мне выйти замуж, остепениться, завести детей. К черту. Они не знают меня. Знаешь, кто никогда не говорил, как мне жить? Сорен. Он попросил подчиниться ему, а не измениться ради него. Поэтому я никогда не попрошу его оставить сан, никогда не позволю ему жениться на мне, потому что он никогда не просил меня быть кем-то еще, значит, и я не буду просить его стать кем-то другим. И я ушла от Сорена в тот день, когда он попросил меня выйти за него, потому что в тот день он попросил изменить себя, в тот единственный день он пытался измениться ради меня. Больше никогда он не совершит эту ошибку. Послушай, мне плевать, кем быть, любовницей или женой. Я это я. Мне не нужна бумажка, доказывающая любовь Сорена ко мне. Мне не нужна бумажка, доказывающая что-либо.

- Бумажка... хорошее слово. Единственная разница между тобой и мной. Жена - ничто иное, как любовница с бумажкой. По крайней мере, он любит тебя. А на меня ему всегда было плевать.

- Да. Так и есть. Он был влюблен в Кингсли, но никогда не хотел, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Никогда не желал тебе вреда.

- Но я знаю, кто он сейчас. Он не хочет навредить мне? Это последнее доказательство, что ему наплевать на меня.

Нора не могла поспорить с этим. Двух людей, которых он больше всего любил, ее и Кингсли, были теми двумя, которым он больше всего вредил.

- Из-за него я потеряла лицо. - Мари-Лаура опустилась на колени перед Норой. - Такая забавная фраза: «потерять лицо». Значит утратить честь, быть униженным. Всех мальчиков в школе, которые боготворили меня, и одного, который должен был, моего собственного мужа, не волновало ничего.

- Он пытался.

- Только ради Кинсли. И сейчас, тридцать лет спустя, я снова утратила лицо. Посмотри на меня. Смотри. - Мари-Лаура схватила Нору за подбородок и до синяков удерживала ее. - Сейчас я старая. Я больше не красавица. Мое лицо... я потеряла его. И он, он все еще... так чертовски... красив. - С этими словами лицо Мари-Лауры исказилось в истинном уродстве.

- Ты умрешь, - сказала Нора, и была серьезна. - Если ты убьешь меня или убьешь его, ты умрешь. И ты знаешь это. Кингсли будет тебя выслеживать по всему миру, если ты посягнешь на то, что принадлежит ему.

- Может, именно этого я и хочу. Может, я больше не хочу жить.

- Потому что ты не красавица, какой была в двадцать один? И это все, что у тебя есть? Больше ничего, кроме твоей красоты? Ты утратила красоту, и что осталось?

Мари-Лаура отпустила Нору и встала.

- Только ненависть.

Глава 29

Ладья

Грейс проснулась на рассвете и почувствовала, что что-то не так. Лайла спала рядом с ней в постели. Обычно Грейс просыпалась постепенно, выпивая чашку кофе или черного чая, прежде чем полностью ощутить наступившее утро. Но сейчас она вибрировала как оголенный провод, встревоженная и напуганная, хотя и не знала почему.

Она оставила Лайлу спящей. Шаги... она слышала шаги в коридоре, доносящиеся сквозь полуоткрытую дверь. Вот что ее разбудило. Она вышла в коридор и последовала на звук шагов, ее сердце сжалось от паники, которую она не могла объяснить даже самой себе.

На верху лестницы она остановилась. Сорен стоял у парадной двери в своей черной сутане и белом воротничке. Увидев его в белом воротничке... Она знала... она точно знала, почему проснулась и точно знала, что происходит.

- Нет. - Грейс опустилась по ступенькам, ее сердце едва ли не выскакивало из груди. - Нет... нет, не уходите. Нет.

Он развернулся и подошел к ней, стоящей на последней ступеньке.

- Все хорошо. Все в порядке, Грейс.

Она покачала головой. - Нет, не в порядке. Вы не можете идти. Не... - Она обняла его и крепко прижала к себе, так крепко, что ей было больно.

- Я тронут. - Он усмехнулся.

- Нет. – Это все, что она смогла произнести. Пусть он смеется над ней. Она будет обнимать его и держать здесь, даже если это ее убьет.

- Я должен идти, - прошептал он, намного нежнее обнимая в ответ, прежде чем отстраниться и посмотреть ей в глаза. - Это единственное, что я могу сделать.

- Но Кингсли... он был...

- Кингсли отправился в дом Элизабет и не нашел способа освободить Нору, не убив его сестру. Я не могу просить его сделать это, даже ради себя или Элеонор. Я люблю его так же сильно, как и ее. Сейчас я должен помочь им обоим.

- Должен быть другой способ. Я не могу... - она обхватила руками его лицо. Никогда в своей жизни она не испытывала столько страха, столько горя. Иррационального, беспричинного... она едва знала этого мужчину и, тем не менее, ощущала, что потеряв его, потеряет что-то бесценное. Она бы не стала просить так истово за свою собственную жизнь. - Пожалуйста...

- Я должен идти. Я должен вернуть свою Малышку. Не важно какой ценой.

- Цена слишком высока. Она убила ту несчастную девушку, ту беглянку. Она... вы знаете, что она сделает.

- Это не имеет значения. Если она хочет меня, тогда она получит меня. Она получит свое возмездие. Если есть хоть какой-либо шанс, что Элеанор может выбраться из этого живой, я воспользуюсь им.

- Должен быть способ, план. Что-нибудь.

- Грейс... - Сорен смахнул слезу с ее щеки. - Таков и был план. Я обещал Кингсли день на попытку. Я знал, что он не сможет пройти через это. Он всю свою жизнь страдал из-за вымышленного убийства его сестры. Я не могу позволить ему снова пройти через это. Последний раз все, что он сделал - это поцеловал меня, и тридцать лет винил себя за ее смерть. Как сильно он будет страдать, если в этот раз на самом деле нажмет на курок?

- Вы не можете спасти всех. Вы можете спасти себя.

- Так я и спасаю себя.

Грейс покачала головой, отчаянно подбирая аргументы, ответы, все, что можно сказать или сделать, чтобы убедить его не уходить на эту самоубийственную миссию.

- Но Нора... она не захочет жить без вас.

- Она уже живет. Она ушла от меня три года назад и жила ради себя. И сделает это снова. Я никогда не встречал кого-то сильнее, чем она.

- И она вернулась. Она любит вас. Она рассказывала мне, как сильно вас любит.

- Она и Уесли любит. Они могут быть вместе. Он может дать ей все. Она не будет ни в чем нуждаться.

- Она будет нуждаться в вас.

Грейс не выдержала на последнем слове, и слезы хлынули по щекам, словно вино из пробитой бочки. Сорен снова обнял ее, прижимая ближе.

- Послушай, - сказал он ей на ухо. - Мне нужно, чтобы ты была сильной ради нее. Я не знаю, что они могли сделать с ней, пока она была там. Заставь ее рассказать тебе, заставь ее позаботиться о себе. Она ненавидит врачей. Отведи даже против ее воли. Пообещай, что сделаешь это ради нее, ради меня.

- Обещаю, - заверила она. Как она могла отказать ему?

- Лайла здесь неспроста. Ради Лайлы Нора будет сильной. Она позаботится о Лайле, как ты позаботишься об Элеонор ради меня.

Грейс кивнула, уткнувшись лицом в его плечо. Теперь она знала, почему Сорен настоял, чтобы Уесли, Лайла и даже она поехали вместе с ним и Кингсли. Сорен знал, что сделает это, знал все. Он хотел, чтобы Нора была окружена любовью после того, как Сорен умрет ради нее. Таков и был план Б.

- Когда придет время, скажи ей, что она и Уесли... у них есть мое благословение. Он хороший мужчина, хороший человек, и она полюбит его. И все, что важно... он любит ее.

Грейс вцепилась в плечи Сорена, ощущая гладкость черной ткани под своим пальцами, мышцы его рук под тканью. Она хотела ему что-то сказать, хотела сказать, что тоже любит его, хотя это и было бессмысленно, абсолютно бессмысленно. Эта любовь была глубже, чем привлекательность и привязанность к семье или к любовнику. Что-то странное, что-то сильнее, что-то необузданнее... Это было похоже на веру.

- Я должен идти.

- Я пойду с вами. Позвольте пойти с вами, пожалуйста. Хоть некоторую часть пути.

Сначала Сорен ничего не ответил. Он закрыл глаза, и Грейс ничего не оставалось, кроме как обхватить его руку.

- Правда? С удовольствием?

Они покинули дом и вышли в зарождающееся утро. Вдоль дороги им не встретилось ни одного автомобиля. Сначала Грейс пыталась не плакать, стараясь оставаться сильной для него, как он и просил. Но она не могла остановить слезы.

- Мне всегда было интересно, как это случится, - сказал Сорен после двадцати или тридцати минут ходьбы. - Когда я был в семинарии в Риме, у меня был друг. Она научила меня всему, что я знаю.

- Всему? - Грейс попыталась улыбнуться, попыталась и не смогла.

- Она могла убить муху кончиком кнута. После нескольких месяцев под ее опекой, то же мог и я.

- Кем она была?

- Она управляла женщинами.

- В монастыре?

Он улыбнулся.

- В борделе.

Грейс рассмеялась. Смех причинял боль.

- Ее звали Магдалена. Так она мне представилась. Я не поверил ей. Никогда не спрашивал ее настоящего имени, никогда не говорил ей своего. По крайней мере, раз в неделю я сбегал в ее дом с дурной репутацией. Можешь себе представить? Молодой семинарист, иезуит на обучении, проводит свои вечера в окружении самых известных проституток Рима. Ее девушки обслуживали очень специфичных клиентов. Я получил довольно приличное обучение в том доме.

- Не сомневаюсь.

- Когда пришло время покидать Рим и возвращаться в Америку, Магдалена отвела меня в сторонку. Она всегда говорила, что была наполовину цыганкой. Может, это и была правда, не то, чтобы это имело значение. Ей платили, чтобы она говорила ложь. Она сказала, что будет скучать по мне, хотя и радовалась моему отъезду. Очевидно, некоторые клиенты не были рады присутствию иезуита.

- Даже не могу представить почему.

- Но Магдалена, она хотела рассказать мне будущее перед моим отъездом.

- Что она рассказала вам? - Грейс крепче вцепилась в его руку, зная, что в тот момент, как отпустит его, она отпустит его навсегда.

- Сказала, что я отправлюсь в Америку, и меня отправят туда, куда я не хочу ехать. Но там я встречу замаскированную королеву. И маскировка будет очень хороша, настолько хороша, что лишь я ее распознаю. Сказала, что эта королева станет двумя вещами для меня. Она будет моим сердцем. И она будет моей расплатой.

Он остановился, и Грейс поняла, что именно здесь он оставит ее. Она хотела выговориться ему, рассказать все, что было в ее сердце. Но слов не было, ни одного. Она предпочла бы увидеть, как разбивается на осколки каждое витражное окно, как каждая церковь, каждый собор превращаются в руины, как каждая священная книга превращается в пыль, чем видеть, как этому мужчине что-либо угрожает. Пока он живет, в этом мире будет Бог, даже если все часовни будут сожжены.

- В библиотеке я оставил записку для Кингсли, - небрежно сказал Сорен, словно нужно было забрать вещи из химчистки. - Пожалуйста, убедись, что он ее получит. Не говори им, куда я ушел. Не хочу, чтобы Лайла... - затем он замолчал, словно не мог заставить себя произнести следующие слова.

- Я позабочусь о вашей девочке... об обоих.

Сорен кивнул и прошептал: - Спасибо.

Сорен начал отходить от Грейс, но она не могла его отпустить. Она снова схватила его за руку и прижала ее к груди.

- Я должна вам кое-что сказать, - сказала она, и посмотрела в его глаза.

- Последняя исповедь.

- Я люблю своего мужа больше жизни. И нет никого в мире, кроме Закари, с кем я хочу состариться. Я хочу от него детей, быть его женой и быть с ним до конца своих дней. Но правда в том... - она замолчала, чтобы набраться храбрости и найти ее в нем, - я бы продала душу за одну ночь с вами.

Она произнесла слова и улыбнулась ему, преподнося это как подарок. Сегодня он умрет. По крайней мере, она могла дать ему этот жест доброты, позволить ему смотреть как женщина, которая любит его, улыбается ему в последнее утро его жизни.

- Прекрасная Грейс, - ответил он, взяв ее за руку и целуя в центр ладони. - Я бы не стал обвинять вас в этом.

Она усмехнулась, и смех превратился в слезы, когда он отпустил ее и направился к лесу. Когда он достиг деревьев, Грейс окликнула его.

- Она сказала, что вы самый лучший мужчина на земле.

Сорен развернулся.

- Она постоянно это говорит. Но никто никогда ей не верит.

Он снова развернулся и ушел.

Грейс произнесла два слова, только она и Бог услышали их.

- Я верю.

Стоя посреди дороги, она прижала руку к животу. Боль... она никогда не испытывала такую боль. Она могла кричать так, что даже дьявол услышит ее крик, и это бы не облегчило ее боль, предательство, которое она ощущала. Она не станет жить в мире, где кто-то считает, что имеет право причинять боль ему, причинять боль женщине, которую он любит, женщине, ради которой он умрет. Она не сможет. Она не вынесет.

Поэтому она побежала.

Глава 30

Королева

Нора лежала на боку на полу. Ее оставили одну в комнате Мари-Лауры. Казалось, они утратили к ней интерес. Они ждали чего-то, чего-то, что не происходило. Это пугало ее, это внезапное отсутствие ненависти, отсутствие восхищения ею. Одержимость Мари-Лауры рассказами Норы пару дней поддерживали в ней жизнь. Теперь она больше не хотела никаких историй.

Нет историй, нет Норы.

Лежа на полу, в одиночестве, она читала свои последние молитвы. Если ей было суждено умереть сегодня, она молилась, чтобы это произошло быстро и чисто. Ей была ненавистна мысль о смерти с криком, и как она гадит под себя. По крайней мере, если она наскучила им, они просто всадят ей пулю в лоб. Одно мгновение, и ее нет.

Она молилась и за свою мать, молилась, чтобы с ней все было хорошо, чтобы она не сломалась, потеряв своего единственного ребенка. Молилась за Уесли, чтобы он нашел кого-то для любви, кого-то, кто давал бы ему все, что он пожелает и заслуживает - брак, детей, равное партнерство и целое сердце. За Кингсли она тоже молилась. Молилась, чтобы он понял, что она никогда не желала украсть Сорена у него, что она никогда не завидовала любви Сорена к нему, их дружбе. Молилась, чтобы он простил за решение не рожать от него, не спросив, чего хотел он. Она так боялась ответа, что не посмела спросить. Молилась, чтобы он нашел умиротворение с Джульеттой и все остальное, что ему нужно.

Для Сорена она просила, чтобы он пережил ее потерю, чтобы он помнил свою веру и понимал, что потерял ее ненадолго, и однажды она снова будет с ним.

Свою последнюю молитву она посвятила Грейс и Заку, которые так отчаянно хотели завести ребенка. Может, заключительная молитва приговоренной женщины привлечет внимание Бога.

Наконец, над горизонтом показалось солнце, Нора закончила свои молитвы и закрыла глаза.

Даже когда минуту спустя она услышала приближающиеся шаги, Нора держала глаза закрытыми. У нее не было желания смотреть смерти в лицо. Она в безопасности с закрытыми глазами, пряча свое сердце, где держала самые прекрасные воспоминания о Сорене.

- Просыпайся, - раздался над нею голос Деймона.

- Мам, еще пять минуточек, - ответила Нора.

Нора закричала, когда ее бок взорвался от боли. Она скрутилась в позу эмбриона, захлебываясь собственными слезами.

- Я сказал, просыпайся. Я еще раз тебя пну, если ты так хочешь.

Она открыла глаза и с мучением села. Каждый вдох причинял боль. Он сломал ей ребро таким сильным ударом.

- Я проснулась. - Она подняла взгляд и посмотрела в глаза Деймону. Она заметила в них огонь ликования.

- Хорошо. Он здесь.

Глава 31

Конь

Уесли проснулся рано. Слишком рано. Солнце еще даже не поднялось. Но сейчас, когда он проснулся, знал, что больше не сможет заснуть, пока его не свалит полное истощение. Он выполз из кровати и натянул футболку и джинсы. Он заставил себя сфокусироваться на основах. Ему нужно что-то поесть, проверить уровень сахара в крови, принять душ. Он не мог позволить себе усложнить и без того патовую ситуацию и впасть в диабетическую кому. Единственное, о чем надо волноваться это о Норе. Спасение Норы... ее возвращении, ее безопасности.

В комнате он самостоятельно проверил уровень сахара и принял инсулин. Он отложил свои вещи и впервые заметил, что было под его ногами. Пол покрывал восточный ковер. Уесли заметил темное дерево, выглядывающее из-под ковра. Он подошел к краю ковра и отодвинул его, обнажая пол.

Он мог сделать это. Конечно же, мог. Если Нора смогла, то и он сможет. Шишки и синяки... ничего серьезного. В худшем случае он мог заработать фингал и головную боль. Глубоко вдохнув, Уесли позволил себя упасть вперед, падая лицом на пол.

В одно мгновение, в дюйме от пола, руки Уесли вылетели вперед и остановили его. Он выпрямил руки. Может, отсюда, в двух футах от пола, он сможет упасть и позволить себе удариться о пол. Целых пять минут он стоял в этой позе, решаясь упасть.

Он не мог. Не мог позволить себе упасть.

- Черт возьми, Нора, - сказал он себе и встал. Уесли вышел из комнаты и оставил там свой неудачный эксперимент. Напротив была комната Грейс и Лайлы. Грейс уже встала, но Лайла еще лежала в постели, ее тело скрутилось в позе эмбриона. Она всегда так спала? Свернувшись в клубок? Или ей холодно и поэтому она притянула ноги к груди? Пытаясь не разбудить ее, Уесли взял запасное одеяло из шкафа и накрыл им Лайлу. Во сне она была такой красивой, такой спокойной и умиротворенной, ее темные длинные ресницы покоились на щеках. Странно, что у девушки с такими светлыми волосами, такие темные ресницы. С трудом верится, что такая великолепная девушка сохранила девственность до восемнадцатилетия. С другой стороны, он не был уродом, как говорила Нора, и он дотянул до восемнадцати, девятнадцати и даже двадцати. Должно быть, трудно иметь такого устрашающего священника в качестве дяди. Даже если она нравилась парням, ни один не сможет соответствовать высоким требованиям ее дяди. И Лайла казалась такой умной, такой милой, и она не боялась иголок и уколов. Нет, такая девушка как Лайла определенно заслуживала самого лучшего. Кое-чего, о чем он и Сорен договорились.

Боже, он скучал по ненависти к этому мужчине.

Уесли оставил Лайлу в ее постели. Он не хотел быть придурком, которого застали за тем, как он смотрит на спящую девушку. Особенно Сореном, который, скорее всего, убил бы его, как и предупреждала накануне ночью Лайла.

После низкоуглеводного и безвкусного завтрака Уесли отправился на поиски Сорена. Ему нужны новости, информация, любые известия о Норе. Он не нашел Сорена внизу. Но в библиотеке он нашел Кингсли, с закрытыми глазами сидящего за большим столом, на его животе лежала книга.

- Есть новости? - спросил Уесли без вступлений.

Кингсли медленно открыл глаза.

- Мне принести тебе «Сандэй Таймс»?

- О Норе.

- Non. - Кингсли сел в кресле и через стол посмотрел на Уесли. - Новостей нет.

- Ты ходил туда прошлой ночью. Что произошло?

Он покачал головой.

- Rien.

- На английском. Пожалуйста.

- Ничего. Ничего не произошло.

- Ты пошел туда и что? Устроил пикник?

- Oui, устроил пикник. Затем проник в дом, спрятался в коридоре для слуг и слушал, как говорит твоя невеста...

- Ты слышал ее? - сердце Уесли сжалось в надежде.

- И видел ее.

- Она жива. Ох... слаба Богу. - Он упал в кресло перед столом и обхватил голову руками. - С ней все было в порядке?

- «В порядке» понятие относительное. Она была жива, выглядела неповрежденной. Она была в одежде, хоть и грязной, но не разорванной.

Уесли дышал сквозь руки.

- Тогда что? Ты видел ее. Ты не смог ее вытащить.

- Не пристрелив свою сестру в затылок.

Кингсли смотрел прямо на него. Жесткий, холодный взгляд, который Кингсли использовал в качестве оружия. Уесли посмотрел на него и не отвел взгляда. Казалось, Кингсли испытывает его, заставляя задуматься над своими решениями.

- Я бы тоже не смог, - наконец ответил Уесли. - Убить кого-то. По крайней мере, не в спину. Самооборона - возможно, но не так, не хладнокровно.

Кингсли прищурился, словно не доверял словам Уесли.

- Я оставил ее там, в доме. Я не смог ее спасти.

- Тогда что дальше? Каков план? Ты сказал, что с твоей сестрой есть люди. Людей можно подкупить.

- Ты бы хотел сейчас отправиться в дом и выписать им чек?

- Если бы я знал, что это сработает, я бы так и сделал. Иисусе, мы не можем просто сидеть и ждать. Надо что-то делать.

- Я делаю что-то. Я сделал пару звонков. Вызвал кое-какую помощь. Когда они будут здесь, мы попробуем снова. Не волнуйся. Мы вернем твою невесту, и вы двое поженитесь. Пожалуйста, не забудь пригласить меня на развод.

- Ты когда-нибудь объяснишь мне, почему так меня ненавидишь?

- Ты недостаточно интересен для ненависти.

Уесли с отвращением покачал головой.

- Боже, и я еще считал Сорена плохим. У Норы может быть еще хуже вкус в мужчинах?

- Думаю, ты и есть ответ на свой вопрос.

Уесли наклонился вперед в кресле.

- Ответь. Почему ты меня ненавидишь? Я хочу знать.

Кингсли бросил книгу перед собой на стол, закрыл ее и встал. Он обошел стол и сел на край.

- Хочешь знать почему? Я отвечу почему, mon petit prince. Ты никогда не страдал. И не убеждай в обратном. У меня есть ботинки, которые пережили худшие пытки, чем ты.

- Ты прав, - с готовностью согласился Уесли. - Я не страдал. И первым признаю, что выиграл космическую лотерею со своей семьей.

- Именно. И все же ты считаешь, что заслуживаешь кого-то, как она. И более того, ты думаешь, что она становится лучше с кем-то, как ты. Ты ребенок. Ты ребенок, который проснулся от ночного кошмара и ворвался в спальню родителей и увидел Папочку на Мамочке и думает «Почему он делает ей больно?» Вот кто ты. Невоспитанный ребенок, который не жил, не страдал, не боролся, не испытывал боли, и позволяет себе говорить своим родителям, что то, что они делают неправильно.

- И поэтому ты так ненавидишь меня? Потому что я не извращенец?

- Мне начхать, извращенец ты или нет. С таким же успехом ты мог спросить заботит ли меня то, какую машину ты водишь, Жеребенок.

Уесли уставился на Кингсли. Он начал было возражать, но Кингсли щёлкнул перед его носом пальцами, прерывая его.

- Ты мне не нравишься, потому что ты сидишь тут и осуждаешь нас. Я видел настоящее зло. Я видел ужасы этого мира и некоторые из них совершил сам. Ты смотришь на le prêtre и видишь какого-то монстра. Если и есть на земле кто-то, кто имеет право ненавидеть его или осуждать, так это я. И знаешь, кого я вижу? Я вижу Бога.

- Сорен не Бог.

- Он ближе всех к Богу. Он позволил своей возлюбленной уйти от него и вернул ее. Она уходит снова, и он сможет вернуть ее снова. Он прощает и прощает, и прощает. Mon Dieu, прощение - это его работа. Это то, что он делает всю жизнь. Он простил ее за то, что она отвергла его любовь, и встретил ее с распростертыми объятиями. Не задавая вопросов, не наказывая. Когда он несет свои наказания, они заслуженные и справедливые. Акты его милосердия легендарны. Его способность любить бесконечна. И тут приходишь ты, видишь, как он вонзает нож в чью-то грудь, и кричишь «Убийца!» пока остальные видят лишь операцию на сердце.

- Красивые слова, но именно ты однажды душил Нору так сильно, что она отключилась и упала на пол, так что ей пришлось отправиться в больницу.

- Ох, да, правильно. Ты говоришь о той ночи, когда она пришла ко мне и попросила научить игре с дыханием? В ту ночь, когда мы менялись местами? Я демонстрировал на ней. Она практиковалась на мне. Ты говоришь о ночи между равными?

- Прости. Я никогда не смогу принять причинение боли другому как норму.

Кингсли опустил голову, пока их глаза не оказались на одном уровне.

- Ты извиняешься за нежелание причинять другому боль? Маленький принц, думаю, ты задержался в своем мире слишком долго. В том, что мы делаем нет чести. Но и нет зла. Думаю, ты лучше знаешь, что хочет твоя невеста, чем она сама. Ты оскорбляешь ее интеллект и зрелость, способность принимать собственные решения. Ты оскорбляешь ее, ты оскорбляешь нас всех.

- Я хочу, чтобы она была в безопасности.

- Ты не хочешь ее безопасности. Она в безопасности с нами. Ты хочешь ее спасти. Но нельзя спасти кого-то...

- Я знаю. Знаю... Нельзя спасти того, кто не хочет быть спасенным.

- Нет. Нельзя спасти того, кто не нуждается в спасении.

Они встретились взглядами, и Уесли понял, что Кингсли хотел заставить его опустить глаза, заставить его моргнуть. Ладно. Он встал и позволил Кингсли выиграть. Он проведет время с Лайлой или Грейс, с кем угодно, кто не ненавидит его. Даже Сорен был компанией поприятнее.

У двери Уесли развернулся.

- Я хочу помочь Норе вернуться. И я помогу, если ты мне позволишь.

- У тебя чистые руки, - ответил Кингсли, снова присаживаясь за стол. - Сохрани их чистыми.

- Я знаю, ты считаешь, что я не заслуживаю ее. Ладно, пусть. Ни один не будет достаточно хорош для Норы. Но, по крайней мере... дай мне шанс попытаться заслужить ее.

Кингсли вздохнул и опустился в кресло за столом.

- Сядь, Уесли.

Уесли замялся в дверях и с подозрением посмотрел на Кингсли. Кинг указал на кресло, Уесли вернулся и сел.

- Что?

- Я хочу рассказать тебе историю. Короткую.

- Хорошо. Ладно. Расскажи.

- В своей жизни я любил двух женщин. Только двух. - Он показал два пальца. - Тысячи любовниц, но любил только двух. Первой была женщина по имени Шарлотта. Я называл ее Чарли.

- Почему?

- Я предпочитаю женщин с мужскими именами. Удовлетворяют мою девиантную сторону.

- Ну да. Конечно.

- Чарли, прекрасная Чарли. Одна из самых сексуально раскрепощенных женщин, которых я когда-либо встречал. Что бы я ни предлагал, она была более чем готова испробовать. Она была доброй, заботливой, хорошо обходилась с моими слугами, обожала меня. Но спустя несколько месяцев я мог назвать ее неугомонной. Она хотела больше, чем я мог дать. Она хотела путешествовать по миру, грандиозных приключений, пока я оставался в городе и управлял Империей. До меня она была привязана к своей работе, своему брату. Живя в моем мире, она обрела крылья. И улетела.

- Мне жаль, - искренне посочувствовал Уесли. Потеряв впервые Нору, он чуть не умер и умирал еще несколько месяцев.

- Мне нет. Я хотел чего-то другого, чем Чарли. Несмотря на то, как сильно мы обожали друг друга, мы не подходили друг другу. Пока я скорбел по своей утраченной любви, я отправился на Гавайи. Я встретил свою Джульетту и в ней нашел половину себя, половину, которую, как я думал, давно ушла, и мне пришлось научиться жить без нее. Если бы я никогда не встретил, не полюбил и не потерял Чарли, я бы никогда не встретил, не полюбил и не удержал Джульетту. Моя потеря была ключом к моей величайшей находке.

- Ага, когда Бог закрывает дверь, он открывает окно. Слышал.

- Бог или нет, но это правда. Добро пожаловать в реальный мир. Дерьмо случается. Ты переживаешь. Я даже не скучаю по Чарли и, откровенно говоря, уверен, что и она не скучает. Повзрослей. Двигайся дальше. Ты найдешь кого-то еще. И ради всего святого, не проси первую женщину, которая дала себя трахнуть, выйти за тебя замуж.

- Дерьмо случается? Двигайся дальше? И это твой главный жизненный совет?

- Совет-то хороший. Я сам ему следую. Я много лет страдал, прежде чем нашел настоящую любовь с Джулс.

- Настоящую любовь? Если это настоящая любовь, тогда где она сейчас? Я нигде ее не вижу.

- Она будет со мной, если я позволю. Я отправил ее подальше.

- Романтично.

- Я отослал ее ради ее же блага. Тебе должно быть это знакомо.

- Знакомо и глупо, - ответил Уес, его ярость возрастала. Сорен отправил Нору к Дэниелу на неделю. Он делил ее с Кингсли. Кингсли отослал Джульетту по Бог его знает какой причине.

- Отсылать Джульетту не было глупо.

- Почему? Почему для тебя отсылать того, кого ты любишь, правильно? Поверь, меня отослали. Я знаю, что это за чушь. Сорен сказал, что я Норе как отец, из-за моего желания защитить ее. Ты ведешь себя так, будто я совершил какое-то преступление, желая уберечь ее. Почему ты можешь решать, что хорошо для Джультетты, а я не могу решать, что хорошо для Норы?

- Ситуация совершенно другая. Кардинально.

- И в чем же разница? Почему ты можешь вести себя по-отцовски, а я нет?

- «По-отцовски» - правильное определение. Джульетта беременна. И да, на случай если тебе интересно, ребенок мой.

Уесли не мог говорить. Он просто сидел и смотрел на Кингсли. Кингсли тоже молчал. Он потер подбородок двумя длинными элегантными пальцами, между бровями проступили морщины.

- Она сказала мне это сразу после того, как ты и твоя невеста сбежали. Я получил письмо с угрозами. Я не мог рисковать Джульеттой. Я отослал ее, чтобы обезопасить. И это единственное, о чем я не сожалею в этой ситуации.

Уесли пытался подобрать слова, любые, правильные или нет. Он произнес лишь одно.

- Поздравляю.

Кингсли посмотрел на него взглядом, полным потрясения.

- Поздравляю? Вот что ты можешь мне сказать?

- Ну... да... дети - это здорово. Что ты хочешь, чтобы я сказал? Ты станешь отцом. Поздравляю.

- Ты не шокирован перспективой, что такой человек, как я будет отцом?

- У меня небольшие трудности с тем, чтобы представить, как ты меняешь подгузники. Но у тебя есть деньги. Думаю, ты можешь нанять кого-то для этого. Но нет, я не шокирован. А почему должен?

- Из-за того, кто я... что я делаю...

- Ты нравишься Норе, - ответил Уесли, не желая признавать это, но понимая, что притвориться, что она была другой, а не собой, будет ложью. - Не думаю, что ее пристрастия делают из нее плохую маму. Она отлично ладит с детьми. Однажды она станет чудесной матерью.

- Она не хочет детей.

- Она может передумать. Как только все успокоится, как только мы поженимся и...

- Поверь мне... она не хочет детей. У нее уже был шанс. Она не воспользовалась им.

Глаза Уесли впились в Кингсли.

- О чем ты говоришь?

- Говорю... - Кингсли наклонился вперед и медленно заговорил. - У нее был шанс. Я знал, что был, потому что тот ребенок тоже был моим. Твоя невеста забеременела, она поняла, что беременна и в течение двух дней больше беременной она не была. И прежде чем ты начнешь фантазировать о детских садах, нянях и сияющей Норе, вынашивающей твоего ребенка, ты должен знать - она не хочет детей. А если ты хочешь, то должен серьезно обдумать выбор хозяйки дома.

Уесли ощутил, как что-то лопнуло - что-то легкое и небольшое, не больше чем мыльный пузырь. Он взорвался в воздухе прямо перед ним и воспарил в небеса. Он не знал, что это было - надежда или мечта, или, возможно, простое желание - но оно ушло, ушло навсегда.

- Она сказала мне... - начал Уесли и замолчал, выжидая пока выровняется голос. - Она однажды сказала, что доверяет тебе. Я не доверяю. Ты отправлял ее на все эти задания. Отправлял эту женщину, ростом всего в пять футов и три дюйма, в странные дома и отели, ни с чем, кроме стека для самозащиты. Ты отправлял её в спальни богатых и опасных мужчин. Я сказал, что она не должна это делать, это опасно, ее могли убить. Вы двое постоянно ругались по телефону. Ругались и флиртовали, составляли планы и интриги. Я спросил ее, почему она тебе доверяет. И знаешь, что она ответила?

- Просвети меня.

- Она сказала, что ты ей как брат, которого у него никогда не было. Да, она так сказала, вы двое постоянно ругались, но только как родственники. Она сказала, что по большому счету она знает, что ты никогда не поставишь ее под реальную угрозу. Ты можешь ущипнуть ее за руку и потянуть за волосы, потому что ты старший брат, но если это попытается сделать кто-то еще...

- Я уничтожу их.

- Да. И потом сказала, что знала, что ты - семья, потому что только семья прощает друг другу, как ты должен был простить ее. Я спросил ее, что же она сделала такого ужасного. Она ответила, что забрала кое-что у тебя, кое-что, что ты хотел, и в конечном итоге простил ее. Сейчас я не доверяю тебе и не доверяю Сорену, но доверяю Норе. Значит, буду думать, что она была права на твой счет, когда говорила, что даже когда вы двое ненавидите друг друга, тем не менее, вы друг друга любите. Иногда мы с отцом тоже устраиваем мерзкие ссоры. Обычно с понедельника по воскресенье. Но в конце дня он все еще мой отец, и он все еще готов сжечь весь мир дотла ради спасения моей жизни, если понадобится. Нора сказала, что с тобой все так же.

Кингсли молчал, и за это Уесли был готов расцеловать мужчину. У него был довольно учтивый французский акцент и этот покровительственный тон.

- Мне жаль о том, что произошло между тобой и Норой. Я хотел, чтобы она рассказала мне всю правду. Затем я бы сказал, что не ненавижу ее за это и не осуждаю ее, - продолжил Уес, желая оказаться рядом с ней тогда. Может он смог бы ее отговорить.

- Она никогда не будет женой, которую ты видишь в ней, - ответил Кингсли.

- Знаешь что, мне наплевать на это сейчас. Я лишь хочу, чтобы она была в безопасности. Понимаешь?

- Больше, чем ты можешь представить.

- Ты собираешься ее вернуть? Или сделаешь из Норы лгунью, которая сказала, что доверяет тебе как семье?

- Я верну ее, даже ценой собственной жизни.

Уесли начал что-то отвечать, но услышал, как хлопнула входная дверь и быстрые шаги.

На пороге появилась задыхающаяся и дрожащая Грейс.

- Он ушел, - тяжело дышала она. - Он оставил для тебя записку в столе, но ушел.

Кингсли едва не вырвал ящик стола, открывая его. Он достал белый лист бумаги, едва посмотрел на него и бросил на стол.

Он выбежал из комнаты. Уес посмотрел на Грейс, с ужасом и растерянностью. В отдалении он услышал, как заводится автомобиль.

- Сорен... он ушел вручить ей себя, - сказала Грейс, все еще тяжело дыша. - Он собирается позволить себя убить.

Глава 32

Королева

- Он? Кто он? - спросила Нора.

Деймон схватил Нору за локоть и дернул так сильно, что едва не вывихнул ей плечо.

- У тебя одна попытка на догадку.

Нора знала, но не хотела знать, не хотела угадывать, не хотела превращать это в реальность.

- Дам тебе подсказку. Она уже планирует медовый месяц.

- О, Боже, - прошептала Нора, закрывая лицо руками, скованными в наручники. - Что она собирается сделать с ним?

- Думаю, она оставит выбор за тобой. - Он вывел ее в коридор и потянул в неизвестном ей направлении.

- За мной? О чем ты говоришь?

Деймон не ответил, только усмехнулся, и смех был таким холодным и злым, что Нора выцарапала бы ему глаза, если бы могла.

Мужчина открыл дверь в библиотеку, и Нора ахнула от представшей перед ней картины.

На полу, в центре библиотеки, на коленях стоял Сорен. Позади него возвышался Андрей. Но по спокойному виду Сорена можно было подумать, что он, как набожный человек, опустился на колени для утренней молитвы, а не из-за того, что кто-то приставил дуло пистолета к его затылку.

- Сорен! - Нора хотела прокричать его имя, но получилось хрипло и с надрывом.

Он открыл глаза, посмотрел на нее, и в этом взгляде она не увидела ничего, кроме любви.

Она побежала к нему, но Деймон удержал ее. Извиваясь и корчась, она отчаянно пыталась вырваться из его стальной хватки.

- Элеонор, успокойся, - приказал Сорен. - Не давай им повода причинять тебе боль.

Внутри нее все взбунтовалось, но она сделала так, как сказал Сорен, и заставила себя прекратить борьбу.

- Деймон, можешь отпустить ее, - позади них раздался голос Мари-Лауры. - Теперь не она важна.

Нора ощутила сомнение Деймона, но он отпустил ее. Как только его руки разжались, Нора бросилась вперед и упала, почти скользя на коленях, чтобы добраться до Сорена как можно быстрее. Подняв руки к его лицу, Нора начала целовать его. Прижавшись к нему, она вдохнула его аромат - зимы среди лета.

- Ты сумасшедший, - прошептала она, лаская его лицо, его губы своими все еще связанными руками, - почему ты улыбаешься?

Он смотрел на нее совсем иначе, почти по-детски восторженным взглядом.

- Я рад снова видеть тебя, Малышка. Я скучал по тебе.

- Я тоже скучала. Боже, я так сильно скучала. Тебе не стоило приходить.

- Я должен был.

- Он не должен был, - сказала Мари-Лаура, подходя к ним и кружа вокруг как акула. - Я бы убила тебя, а потом снова исчезла. Он почему-то любит тебя, а значит, у меня были все возможности для полноценной мести. Но это... убить его? Намного лучше.

- Ты конченая с...

- Элеонор, посмотри на меня, - сказала Сорен, его голос был спокойным, но настойчивым. Она подчинилась ему. В этом мире ей в любом случае хотелось смотреть только на него.

Нора кивнула и прижалась головой к его груди.

- Ты не должен был приходить. - Нора так хотела обнять его, но наручники крепко держали ее запястья. - Ты должен позволить им убить меня.

- Ты знаешь, что я не могу, - упрекнул он. - Я уже говорил, что нет ничего, чего бы я ни сделал ради твоей защиты.

- Черт возьми, - ответила она, упираясь лбом в его солнечное сплетение, а потом вновь посмотрела на священника. - Почему ты так сильно любишь меня, глупый ты человек?

Он улыбнулся ей.

- Потому что я встретил тебя.

- Это все очень мило, - сказала Мари-Лаура, продолжая кружить над ними. - Но нам нужно покончить со всем этим. Меня тошнит от этого дома, я устала от этой игры. И мальчикам тоже скучно. Они становятся беспокойными, когда им скучно.

- Чего ты хочешь? - спросила Нора. - Мы дадим тебе это. Деньги, извинения, первенца... все что угодно.

Мари-Лаура остановилась и посмотрела на Нору.

- Я хочу, чтобы ты сделала выбор. Кажется, у тебя патологический страх перед принятием окончательных решений в своей жизни. Ты бросаешься от мужчины к мужчине и никогда не задерживаешься на одном. Как только принимаешь решение, ты не следуешь ему. Ты обещала ему себя, - сказала она, указывая на Сорена, - и затем ушла от него. В твоей жизни есть еще один мужчина, и ты прогнала его. Затем, ты вернулась к моему мужу, но и с ним не осталась. Туда-сюда, туда-сюда. У меня даже закружилась голова.

- Представь, каково мне, - ответила Нора.

- Не могу. Я не могу представить, что у тебя есть чувства. Если это так, ты бы не провела всю свою жизнь, трахаясь с разными мужиками.

- Мари-Лаура, достаточно, - сказал Сорен, едва взглянув на бывшую супругу, и снова посмотрел на Нору. - Твой разговор касается меня и Кингсли. Элеонор была ребенком, когда мы с тобой поженились.

- О, да, защищай ее. Женщину, которая раздвигала ноги перед половиной страны, пока ты оставался запертым в церкви, молясь за ее душу.

- Я никогда не молился за ее душу, - ответил Сорен. - Только за ее счастье.

- Разве она не счастлива сейчас? - Мари-Лаура схватила Нору за подбородок и резко сжала его, прежде чем отпустить.

- Я счастлива, - ответила Нора, отказываясь проявлять страх. – Конечно, я счастлива.

- Почему? - спросила Мари-Лаура

Нора посмотрела на Сорена.

- Потому что он здесь.

- Mon Dieu, если это и есть любовь, я рада, что не познала ее. Меня выворачивает от вашего маленького шоу.

- Нам пора, - сказал Деймон, подходя к ним с пистолетом в руке. - Если он здесь, значит и...

- Они боятся Кингсли, - объяснила Мари-Лаура. - А я нет. Если бы он пытался что-то сделать, то уже бы сделал. Он позволит вам двоим страдать и умереть, пока сам находится в другом месте и не обращает на вас внимания. Я несколько месяцев страдала прямо под его носом, и ему было все равно, и было бы все равно еще долго.

- Он тоже страдал, - вмешался Сорен. - Я говорил тебе до нашей свадьбы, что брак будет лишь на словах. Ты согласилась. Ты знала, что я тебя не любил.

- Ты должен был полюбить меня. - Мари-Лаура посмотрела на него испепеляющим взглядом. - Все любили меня.

- А ты никого не любила, - сказал Сорен без малейшего намека на злобу в голосе. - Даже меня ты не любила. Ты просто оскорбилась, когда кто-то, кого ты желала, не возжелал тебя в ответ. Кингсли знал, что такое любовь. Ты принимала желание и ревность за любовь. Ты не хотела мужа. Ты хотела завоевания. Я очаровал тебя, потому что не поддавался.

Мгновение Мари-Лаура молчала. Нора вздрогнула, когда на губах француженки появилась улыбка.

- Ты прав, мой муж. Я пыталась соблазнить тебя и облажалась. Я пыталась добиться тебя и облажалась. Я пыталась завоевать тебя и облажалась. Но больше я не облажаюсь.

- Тут уже ничего не поделаешь, - сказал Сорен. - Если убьешь меня, то чего добьешься? Я все равно умру в любви к ней и никогда не полюблю тебя.

- Верно, - кивнула она, соглашаясь. - Слишком верно. Но, возможно, сейчас тебя будет немного проще соблазнить, чем тогда. Деймон?

Деймон вышел вперед и приставил пистолет к затылку Норы. Ее сердце остановилось в ту же секунду, когда тяжелый холодный металл коснулся волос.

- А сейчас... - Мари-Лаура опустилась на колени рядом с ними. Похоже, Сорен перестал дышать в тот момент, как Деймон навел пистолет на Нору. - Поцелуй меня.

- Сорен, нет, - умоляла Нора. - Даже ради спасения моей жизни. Нет.

Но Сорен проигнорировал ее. Он повернул голову, и Мари-Лаура прижала ладони к его щекам. Желудок Норы сжался от отвращения, когда Мари-Лаура прижалась губами к Сорену с ужасающим обожанием. Нора видела Сорена с Кингсли, видела его с самбиссивами в клубе и никогда не испытывала отвращения или даже малейшего намека на ревность. На самом деле, ей нравилось наблюдать, как он играет с другими, наслаждалась тем, как они обожают его. От вида, как его принуждают целовать Мари-Лауру, от вида напряжения на его лице, сигнализирующего о его собственном отвращении, его омерзении к тому, что его заставили сделать столь интимное с кем-то таким отвратительным, к ее горлу подступила желчь. Это было похоже, будто кто-то мочился на Мону Лизу. Словно наблюдать за изнасилованием.

Мари-Лаура целовала Сорена с бесконечной страстью и все, что Норе оставалось, это смотреть.

- Merde... – Мари Лаура оторвалась от поцелуя и уставилась на Сорена. Из ее губы текла кровь.

Сорен посмотрел на Нору и подмигнул.

- О, нет, - подразнила Нора. - Он укусил тебя. Теперь ты тоже превратишься в извращенку.

Мари-Лаура быстро и жестко ударила Нору по лицу так сильно, что та ощутила, как из носа потекла кровь.

Когда ее зрение прояснилось, Нора улыбнулась Мари-Лауре.

- Видишь? Я же говорила. Ты одна из нас, - ответила Нора.

Мари-Лаура встала и потянулась к карману пиджака Деймона. Оттуда она достала кинжал с черной рукояткой, гладкий и смертоносный. Она положила его на пол между Норой и Сореном.

- Тогда, давайте покончим с этим, - сказала Мари-Лаура Норе. - Время решить, и на этот раз, какое бы решение ты не приняла, оно будет окончательным. У тебя есть выбор... ты можешь выйти из этой комнаты сейчас и оставить его со мной. Он станет моим мужем, моим настоящим мужем, на этот раз без отговорок, и мы улетим вместе в мой прекрасный дом далеко отсюда. А Деймон и Андрей, и пара моих мальчиков будут наблюдать, чтобы он оставался внутри и выполнял любые мелочи, которые я пожелаю, как очень внимательный и хороший муж.

- Или? - спросила Нора. Какой бы ни был второй вариант, она уже решила, что выберет его. Сорен принужденный к рабству, принужденный сексуально прислуживать этой сумасшедшей, принужденный играть для нее? Никогда. - Я уже могу сказать, что выберу второй вариант.

- Неужели? Что ж, позволь тогда рассказать о втором варианте. Он очень прост. Ты можешь взять нож и можешь воткнуть его прямо ему в сердце, дать ему истечь кровью до смерти на этом полу на твоих и моих глазах. И пока он умирает, ты уйдешь. К тому времени, как ты достигнешь конца подъездной дорожки, я уже буду улетать из этой ужасной страны.

Нора позволила словам проникнуть в нее. Она могла позволить Сорену жить до конца своих дней в рабстве у этой женщины...

Или она могла убить его собственными руками.

- Элеонор, - прошептал Сорен, смотря на нее самым отчаянным и умоляющим взглядом, который она когда-либо видела на его лице. Нет... единственным отчаянным и умоляющим взглядом, который она когда-либо видела на его лице.

- Без подсказок. - Мари-Лаура щелкнула пальцами перед его лицом. - Она решает, а не ты.

Но Нора уже решила. Выбор состоял в отсутствии выбора.

Нора взяла кинжал. Сорен вздохнул с облегчением.

- Сначала я хочу попрощаться. - Нора крепко прижала нож к груди. - Не хочу ничего делать, не попрощавшись.

- Ты можешь попрощаться. Я бы послушала. Продолжай.

Мари-Лаура скрестила руки на груди и улыбнулась. Нора проигнорировала ее, проигнорировала кинжал в руке, игнорировала весь мир вокруг нее. Никого не существовало, кроме Сорена, и как только он уйдет, в мире не останется ничего.

Она посмотрела на священника.

- Сорен... мне очень жаль...

- Не смей. У нас осталось только пару минут на этой земле и не трать этот момент на извинения передо мной за твои воображаемые грехи.

- Ты знаешь, что я не придумала их.

- Тебе не за что извиняться. Ты прожила свою жизнь без страха и без сожалений, не обращая никакого внимания на то, что о тебе думают окружающие. Не начинай заниматься этой чепухой сейчас.

- Я ушла от тебя.

- У тебя было право уходить от меня. Боже, Элеонор, испытания, которым я подвергал тебя, проверки...

- Не забудь палку, которую ты заставил меня поливать целых полгода.

- Я помню. Я не был удивлен твоему уходу. Я был удивлен, что ты не ушла от меня раньше.

- Ты был очень строгим, - ответила она, улыбаясь воспоминаниям, которые кружили в ее голове со скоростью и силой уходящего поезда. Поливать эту чертову палку, воткнутую в землю, словно она живое растение... переодеваться семь раз подряд, потому что у Сорена был определенный образ того, как Нора должна выглядеть, и они не покинут дом Кингсли, пока она не угадает, какой именно... лежать на полу «Восьмого круга», с его обутыми ногами на ее спине, потому что он использовал Нору как подставку для ног и ничего больше - он даже не выпорол ее и не трахнул, и не поцеловал. Она была ничем, лишь мебелью.

- Ты слишком добра.

- Ладно, ты был невообразимым козлом.

- Так-то лучше.

- Хотя я любила это. Я любила быть твоей. Даже когда носила тот тупой кувшин с водой, чтобы полить ту тупую палку, я любила это. Я знаю, что ты пытал меня таким способом, потому что любил меня, потому что хотел, чтобы я была сильной.

- Ты всегда была сильной, Малышка. Я только хотел, чтобы ты была моей.

Нора снова прильнула к его груди, он наклонился и поцеловал ее в лоб.

- Я всегда твоя, - прошептала она. - Всегда была. И даже когда была с кем-то другим... я всегда была твоей.

- Знаю, - ответил он со всем присущим ему высокомерием.

Она зарычала от отчаяния и ярости. Незаслуженно, так незаслуженно, что эта несправедливость, пародия на честность случилась именно с Сореном... она могла бы кричать, могла бы плакать всю дорогу к небесам.

- Нет, ты этого не заслужил. Все не так должно было произойти. Не так должно было закончиться. - Нора ощутила кинжал в руке и хотела вонзить его в собственное сердце, чтобы дать ему отдохнуть от все этой боли. Может, именно так она и сделает.

- Нет? - спросил Сорен, в его голосе послышались нотки удивления. - Ты уже решила, как мы должны умереть?

- Да. Я много об этом думала.

- Это очень... по-католически, - ответил он.

- Я даже видела это. - Она закрыла глаза на мгновение. - Ты будешь одним из тех мужчин, которые с возрастом становятся красивее. Ты будешь как Кристофер Пламмер – привлекательный, даже когда тебе будет восемьдесят.

- Я как раз хотел поговорить с тобой о твоем нездоровом к нему интересе.

- Однажды, он ответит на мои письма, знаю, он ответит.

- Или вышлет судебный запрет.

Нора усмехнулась, когда в ее голове вспыхнула эта картинка.

- Все будет умиротворяюще, тихо... - продолжила она, - ты на четырнадцать лет старше меня. Мне пришлось столкнуться с этим фактом в день нашей встречи. Даже если меня собьет автобус в центре Манхеттена, ты умрешь первым.

- За что я глубоко тебе благодарен.

- Ты будешь дома читать Библию в своем любимом кресле у камина, и ты... ты заснешь. - Она видела все это в своей голове. Руку, держащую Библию... Библию, выскальзывающую из его пальцев и падающую на пол. - Там я и найду тебя, когда прокрадусь в дом ночью. Заснувшим в том кресле. И я пойму... пойму, что ты ушел. И поцелую твою прекрасную руку, поставлю Библию на книжную полку. Сниму твой воротничок и уйду. Я исчезну.

- В воздухе?

- Почти. Я поеду на север в монастырь мамы. Я подкуплю их, если потребуется, и они примут меня. Там я и останусь до конца своих дней.

- Сдаешься? Не похоже на тебя, Малышка.

- Совсем не сдаюсь. Я буду так занята, что мне потребуется тишина монастыря и никаких отвлечений. Я буду писать книги о нас, о тебе и мне. И Кинсгли и Джульетте, Гриффине и Микаэле, Заке и Грейс. Так я проведу свои последние годы.

- Я же говорил, что тебе запрещено писать обо мне.

- Ты будешь мертв. Какая тебе разница?

- Мой призрак затрахает тебя своим преследованием.

- А он будет трахать жестко? - подразнила она.

- Если будешь хорошо себя вести.

- Я не буду хорошей. - Она открыла глаза и улыбнулась ему. - Я буду грешницей до самого последнего дня. Я буду писать одну дикую, развратную книгу за другой. Я изменю наши имена, изменю места, изменю даты, детали. Но это будем мы, наша история. Я буду писать книги от третьего лица, чтобы Заку не захотелось меня убить. Он ненавидит романы от первого лица. Плюс, от третьего лица я могу описать насколько я красивая и сексуальная, и это не будет звучать высокомерно.

- Хороший план. Эти книги будут трагедиями или комедиями?

- И тем, и тем. Как и жизнь.

- Я буду героем в твоих историях? Или злодеем?

- Еще не решила, - призналась Нора. - Но обещаю одно... последним смеяться будешь ты.

- Тогда, это все, о чем я могу просить.

- И после того как ты засмеешься последним, я отложу ручку и засну. А когда проснусь, мы с тобой снова будем вместе. Мне будет пятнадцать, а тебе двадцать девять, и все начнется снова - ты и я. Так я пойму, что попала в рай.

- Моя Малышка...

- Я люблю тебя, - сказала она, не в состоянии продолжать дальше, пока он не услышит эти слова, пока не скажет их. - Я всегда любила тебя. И никогда не прекращала любить тебя. И все те разы, когда говорила, что ненавидела тебя, я так не думала, ни разу. Я любила каждую частичку тебя, каждый секрет, каждый грех. Я люблю то, что ты, и то, что ты делаешь, как заставляешь меня одновременно бояться и ощущать безопасность. Боже, хотела бы я быть в своем ошейнике.

- Он не нужен тебе. Я знаю, кто ты и кому принадлежишь.

- Я обещала тебе вечность. - Нора вспомнила тот день в полицейском участке, когда казалось, что ее жизнь закончилась в пятнадцать лет, и этого мужчину, этого священника, который сказал, что спасет ее, если она пообещает делать все, что он скажет, и делать это вечно. «Вечно», - повторила она. - Вечность недостаточно долго.

- И я пообещал тебе всё взамен, - ответил Сорен. Нора посмотрела на кинжал в руке, на пистолет у головы Сорена. - И я не шутил.

- Достаточно, - вмешалась Мари-Лаура. - У меня устали ноги, и вы оба мне наскучили. Деймон, если она через минуту не убьет его, убей ее.

Нора поцеловала Сорена, и он горячо, страстно и глубоко ответил на поцелуй, с такой любовью, словно целовал ее сердце.

- Не бойся, - прошептал он ей в губы. - Эта жизнь ничто иное как миг перед глазами Бога. Он снова моргнет, и мы будем вместе.

- Ты уверен, что я попаду в рай?

- Конечно. Без тебя не будет рая.

Мари-Лаура протянула руку и вытащила белую колоратку^6 Сорена. Неожиданно, она расстегнула его рубашку и распахнула ее. Увидев, как она прикасается к нему, обнажает его грудь перед всей комнатой, Нора ощутила правильность своих действий. Позволить любым другим рукам, кроме рук обожания, преданности и любви прикасаться к телу Сорена, казалось величайшей мерзостью, глубочайшим богохульством, непростительным грехом. Лучше видеть, как он умирает, чем страдает от этого унижения. Лучше пусть они оба умрут.

- Сейчас. - Мари-Лаура все еще так близко стояла, что будет ощущать последнее дыхание Сорена на своих ногах, когда тот упадет.

Нора услышала, как Деймон проверяет предохранитель.

- Сейчас, - сказал Сорен. - Не сомневайся, Элеонор. Сделай это, потому что любишь меня, покажи, как любишь меня.

- Я люблю тебя, - ответила она и поняла, что это могут быть ее последние слова, которые он услышит от нее. – И буду любить вечно.

Нора обхватила рукоятку кинжала и занесла его.

Она произнесла последнюю молитву.

«Боже... дай мне хорошенько прицелиться и не промахнуться».

Быстрее, чем Бог успел моргнуть, все было кончено.

Глава 33

Король

Слова в записке, которую оставил для него Сорен, сказали Кингсли все, что ему нужно было знать.

Я бы сделал то же самое ради тебя.

Кингсли увидел слова и поверил в них, и поэтому, даже с женщиной, которую он любил, которая находилась в тысячах миль от него и носила его ребенка, он знал, что рискнул бы жизнью, рискнул бы чем угодно, чтобы спасти этого мужчину, который рискнул бы всем ради его спасения.

Он ехал к дому Элизабет с головокружительной скоростью, проклиная всю дорогу благородное, глупое сердце Сорена. Он не мог упускать момент, придумывая план или стратегию. Он или спасет Сорена и Нору, или умрет вместе с ними.

Как только он добрался до дома, заставил себя сохранять спокойствие, оставаться тихим. Он снова проник через окно, но вместо того, чтобы прятаться в кладовке, обежал весь дом, пока не нашел их. У двери библиотеки он остановился и сделал глубокий вдох. У него было два полностью заряженных и взведенных пистолета. Он молился, чтобы этого оказалось достаточно.

Заглянув в комнату, он понял, что не опоздал. Нора и Сорен были все еще живы, все еще дышали, но на их головы были наведены пистолеты. И Мари-Лаура стояла близко, смотрела на них и улыбалась, улыбалась и ждала.

Ждала чего?

Кингсли увидел его, нож в руке Норы. Мари-Лаура заставляла Нору убить Сорена. Но Нора не станет этого делать... даже под прицелом пистолета. Она сама умрет, прежде чем причинит вред ему. И все же нож поднимался все выше и выше.

Ее рука дрогнула лишь на мгновение, затем Нора успокоилась и сделала вдох.

Кингсли поднял пистолет. Первый выстрел начнет войну. Если он выстрелит в мужчину позади Норы, мужчина позади Сорена застрелит его. Выстрел в охранника Сорена, и умрет Нора. Выстрел в Мари-Лауру, и они все умрут.

Он принял решение мгновенно. У него не было выбора.

Он направил пистолет на Нору.

Часть пятая

Шах

Глава 34

Королева

Нора опустила кинжал и в последний момент повернулась и вонзила его глубоко в бедро Мари-Лауры. Та закричала от шока и боли, и на мгновение Деймон и Андрей замешкались в бездействии. Вокруг нее засвистели пули, прочерчивая в воздух. Откуда они? Что происходило? Она ничего не видела. Кто-то напал на нее и прижал к полу. Она едва могла дышать.

Затем пистолеты замолчали, и она ощутила запах смерти в комнате. Меди и дыма.

Но чьей смерти? Она боялась открыть глаза. Если она будет держать их закрытыми, тогда никогда не узнает ответа на свой вопрос. Если она откроет глаза, то увидит, кто умер и не сможет справиться с этим, не сейчас. Кто-то держал ее в руках, держал крепко. Она решила держать глаза закрытыми и остаться здесь.

Навсегда.

Глава 35

Король

Потерявшиеся в пространстве мужчины стреляли куда попало, и Кингсли убил охранников прежде, чем они даже увидели, кто принес смерть к их порогу. Кингсли поспешил к Сорену и Норе, но вскоре пожалел об этом решении.

Мари-Лаура вытащили кинжал из ноги и направилась к Кингсли. Она вонзила оружие ему в бок. Он схватил ее, пытаясь удержать. На таком близком расстоянии он не мог отстреливаться, не поранив себя. Пистолет упал на пол. Она царапала его лицо, дралась с ним, как дикое животное. Ей удалось вырваться из его рук. Упав на пол, француженка схватила пистолет и направила его в угол комнаты - прямо в спину Сорена.

Кингсли вытащил из кармана лезвие. Когда она попыталась оттолкнуть Кингсли, он перерезал ей подколенное сухожилие. Она завыла в агонии, и пистолет выпал из ее рук.

Задыхаясь и истекаю кровью, Мари-Лаура откашливалась, лежа на полу.

Кингсли прижал руку к боку.

Кровь... столько крови. Его ранили. Pas de problème. Еще одна рана. Он добавит ее в свою коллекцию.

Осмотрев комнату, он увидел кровавую бойню. Одного мертвого мужчину на полу.

Еще одного на полу.

Одна женщина на полу... все еще дышит.

Кингсли опустился на колени рядом с Мари-Лаурой

- Ты всегда была более вспыльчивой, - прошептал он на французском, пока его сестра лежала на полу, вздрагивая, из раны на бедре текла кровь. - Одной вспышки гнева слишком много.

Он положил ей руку на лоб, и стер каплю крови с лица. Спустя все эти годы она все еще была красивой, его сестра.

- Мы должны были умереть, - прошептала Мари-Лаура, - ты и я. Мы должны были умереть в том поезде, когда мама и папа умерли. Мы должны были умереть вместе...

- Мы умерли. В тот день вся семья Буассоннё умерла. Я лишь призрак Кингсли Буассоннё. Ты лишь призрак Мари-Лауры.

- Я больше не хочу быть призраком.

Ее спина изогнулась, лицо исказилось в агонии. Кинг нежно успокоил ее и прижал ближе к себе. Она жестко вцепилась в его руку и вонзила ногти в кожу.

- Он не любил меня... - прошептала она. - Мой собственный муж.

- Но я любил тебя.

Она кивнула и глубоко вдохнула. Это был ее последний вдох.

- Merci. - прошептала она последнее слово и в следующую секунду оставила Кинсгли.

Глава 36

Конь

В момент, когда Уесли понял, куда ушел Сорен и куда направлялся Кингсли, он понял, что не может оставаться в доме и ждать конца света. Он побежал за Кингсли, зная, что подвергнет себя серьезной опасности. Но это уже не имело значения. Больше ничего не имело значения. Только спасение Норы было важно.

Он припарковал машину почти у парадной двери и вбежал внутрь. Не зная план дома, он мог лишь бегать повсюду, обыскивая каждую комнату. Наконец, он нашел комнату, библиотеку, кровавую баню, в которую та превратилась.

Кинсгли стоял на коленях рядом с женщиной. Кровь сочилась сквозь его рубашку. Но он стоял, дышал, жил.

Одно чудо.

- Нора! - выкрикнул Уесли. Он снова позвал ее по имени. И в третий раз. С каждым разом все громче.

На полу с пистолетом лежал огромный мужчина, очевидно, мертвый. В нескольких футах от него лежал другой, поменьше - тоже мертвый.

Два чуда.

Последним он заметил что-то, кого-то, скрывающегося в углу комнаты. Мужчину, полностью одетого во все черное.

Сорен. Живой. Невредимый мог бы сказать Уесли, судя по всему.

Сорен стоял на коленях лицом к стене, спиной к комнате. Когда пистолеты выстрелили, когда пули вылетели, Сорен спрятался, укрылся от греха подальше. Но он не был в опасности. Он бы сам убил себя за трусость, за то, что позволил Норе...

- Я здесь, Уес, - раздался голос Норы, тихий и тонкий, казалось исходящий из ниоткуда и одновременно отовсюду.

- Где ты? - позвал он, бегая вокруг, ища ее. Ее подстрелили? Она где-то пряталась?

Медленно Сорен начал разворачиваться, и Уесли поспешил к нему.

- Сорен, где, черт возьми, Нора? - потребовал Уесли, разъяренный больше, чем когда-либо в своей жизни. Если тот прятался, пока Нора страдала, он убьет священника голыми руками.

- Я же сказала, я здесь, Уес. - Теперь он видел ее.

Она лежала в углу комнаты, свернувшись в позу эмбриона, совершенно не обращая внимания на окружающее поле битвы. Сорен укрыл ее от пуль собственным телом. Прижимаясь головой к его груди, с закрытыми глазами, Нора никогда не выглядела такой живой, такой красивой.

Такой невредимой.

Глава 37

Ладья

Грейс стояла у окна дома и молилась. Она годами не делала этого, не обращала мысли к вере. Два дня в присутствии Сорена превратили ее в преданную монахиню. У нее больше не было мыслей, не было страха. Ее разум обратился к одной молитве, которую она повторяла снова и снова, пока та не превратилась в песню средневековых монахов.

Избавь нас от зла... Избавь нас от зла... Избавь нас от зла...

Она услышала звук подъезжающей машины. Та повернула на подъездную дорожку и поползла к дому, позади нее еще одна машина. Грейс не могла говорить, не могла дышать, не могла сделать ничего, кроме как прижать руки к сердцу и смотреть.

Остановилась первая машина, и из нее вышел Кингсли. Кингсли... в крови, но живой. Он положил руку на капот и тяжело дышал, явно от боли.

Открылась другая дверца машины, из нее появился Сорен с чем-то на руках. Не с чем-то... с кем-то. Он нес Нору в дом. Но была ли она жива? Грейс не могла понять.

Из второй машины появился Уесли. Он выглядел потрясенным, бледным как призрак, но живым. Живой, это все, о чем она переживала. Живой - это все, что было важно.

Уесли подошел к Кингсли, взял его руку и закинул ее себе на плечи. Кингсли позволил себе опереться всем весом на Уесли, и тот, наполовину идя и наполовину таща на себе Кинсли, направился к дому. Полотенца, бинты... она найдет их и осмотрит раны Кинга.

Грейс побежала к двери и открыла ее. Сорен вошел первым.

Голова Норы лежала на плече Сорена. Грейс ахнула, когда ярко-зеленые глаза встретились с ее взглядом.

- Грейс? Какого черта ты тут делаешь? - спросила Нора так, словно они встретились на вечеринке на Манхэттене, а не в доме в черти какой глуши.

- Долгая история. Ты как?

- Ох... я в порядке, - ответила она, пока Сорен нес ее вверх по ступеням, а Грейс осталась ждать внизу. - Зак здесь?

- Он в Австралии. - Грейс рассмеялась ответив. Как абсурдно для нее находиться здесь – самое желаемое место на всей планете.

- Ты можешь ему кое-что передать от меня?

- Все, что угодно, - пообещала Грейс.

- Скажи, что мои правки будут немного позже. У меня уважительная причина, честно.

Глава 38

Пешка

Лайла проснулась в тишине. Тишине, да, но не в покое. Воздух вокруг нее гудел, словно что-то великое и страшное произошло, и весь мир все еще содрогается от шока.

Она скинула одеяла и побежала в коридор. Она увидела, как ее дядя и тетя исчезли в спальне в конце коридора. Внизу у лестницы стояла Грейс с Кингсли, та помогала ему избавиться от окровавленной рубашки. И Уес, он стоял в центре фойе, прислонившись к стене, делая короткие, неглубокие вздохи, словно пытался подавить рвотные позывы.

- Она жива... - Лайла посмотрела на Уесли и направилась к комнате дяди. Он схватил ее за руку и притянул к себе.

- Мы должны дать им немного времени.

Лайла кивнула и попыталась успокоить себя, хотя все внутри нее хотело побежать к тете, обнять ее, прижаться, плакать в ее объятиях от неимоверной радости. Но что-то говорило ей, что Уес был прав, она должна остаться здесь. Она должна остаться с ним. Он взял ее за руку и не отпускал.

Она посмотрела вниз на их руки и затем на Уеса. Он смотрел в коридор, смотрел на запертую дверь, за которой воссоединялись ее тетя и дядя. На лице Уеса она увидела, как боролись друг с другом печаль и облегчение. Облегчение она понимала. А печаль...

Затем она осознала. Уес не был просто близким другом ее тети. Его чувства были сильнее, чем влюбленность. Он любил ее. Он был влюблен в нее. И в самый критический момент, ее тетя прижалась к дяде, а не к нему.

Это казалось такой пародией... таким ненужным. Здесь стоял этот прекрасный молодой человек, который мог дать все, но не было никого, кто мог принять это.

- Я не должна говорить этого, - начала Лайла, собирая все свое мужество. Когда всей ее храбрости не хватило, она взяла немного у тети и немного у дяди. Наконец, ее хватило. - Но скажу.

- Говори все, что хочешь, Лайла. - Уес все еще держал ее за руку. Она приняла это как знак произнести то, что требовало ее сердце.

- Если бы я была на ее месте... - начала она, затем наклонилась вперед и быстро поцеловала его в щеку, - я бы выбрала тебя.

Глава 39

Королева

Нора прижалась к Сорену, пока он поднимался по ступенькам. Они не говорили. Что тут скажешь? Все, что им нужно было сказать, они сказали в той комнате, где стояли на коленях друг перед другом со смертью за спиной. Им не нужны были слова, не нужно было ничего кроме друг друга, и они ничего не хотели.

Сорен осторожно опустил ее на край кровати, отправился в ванную и включил кран. Нора была покрыта кровью, грязью, двухдневным потом и страхом. Она не могла дождаться, когда снова станет чистой, сможет выбраться из этой одежды, которую, казалось, носила целый год. Долгая горячая ванна была подобна раю, и она знала, что это и будет рай, потому что Сорен был здесь.

Когда вода наполнила ванную, Сорен вернулся к ней и помог раздеться. Он не поморщил нос от того, как плохо она пахла. Он не комментировал ее раны, даже огромный чернеющий синяк на боку, после того как ее сильно пнули. Разговор об этом сделает все это важным, а сейчас ничего не было важно, кроме прекрасной правды, что она была жива и в безопасности, он был жив и в безопасности, и они были вместе.

Он отвел ее в ванную, и Нора медленно и осторожно опустилась в воду, вздрагивая от того, как тепло просачивалось в израненную кожу.

Сорен опустился на колени рядом с ванной и, собрав волосы Норы, помог откинуться ей на спину. Когда она снова встала, то заметила воду на его лице.

- Простите, сэр, - сказала она, беря полотенце. - Я не хотела вас обрызгать.

Он прижался лбом к ее лбу.

- Конечно, не хотела.

Часть шестая

Превращение пешки в ферзя

Глава 40

Королева

День, когда Сорен и Кингсли спасли ее, был самым лучшим днем в ее жизни. И как все свои лучшие дни, Нора провела его в постели. На следующий день она проснулась в пустой постели, на подушке лежала записка от Сорена, в которой было написано: «Бегаю».

Она улыбнулась. Бегаю. Конечно, он бегает. Грейс принесла ей завтрак, и они провели целый час за разговорами. Она полюбила Грейс с того момента, как встретила ее несколько месяцев назад в своем доме - полюбила так сильно, что Нора практически не могла поругаться с Заком. Конечно, он принадлежал Грейс. Она поняла это, как только увидела эту напуганную, прекрасную, смелую рыжеволосую валлийку, стоящую на ее пороге. Нора предложила помочь Грейс с посудой после завтрака, но та сказала ей оставаться в постели - приказ Сорена.

Несколько часов спустя Сорен вернулся со своей долгой пробежки и принес ей ланч. После обеда он провел целый час, массируя неповрежденные части ее тела. Два дня в наручниках и связанной в странной позе причинили ей больше боли, чем она когда-либо испытывала в своей жизни. И для такой женщины, как она, которая вела такой образ жизни, это кое о чем говорило.

В обед Грейс принесла еще еды.

- Мне нравится это обслуживание номеров, - сказала Нора, когда Грейс протянула ей чашку чая. - Но у меня ощущение, будто я на карантине. Не думаю, что «жертва похищения» заразная.

- Твой священник приказал нам всем оставить тебя одну. - Грейс покраснела, и Нора прищурилась. - Не думаю, что кто-то из нас настолько храбр, чтобы нарушать его приказы.

- Нарушайте скорее. Он ушел на еще одну пробежку.

Грейс села на кровать рядом с бедром Норы.

- Еще одну? Разве он не бегал утром?

Нора кивнула. - Ага. Он чувствует себя немного подавленным.

- Подавленным?

Отпив чая, Нора попыталась найти способ как можно деликатнее объяснить Грейс. Затем она вспомнила, что она была Норой Сатерлин, и никогда не страдала деликатностью.

- То есть, возбужденным.

Грейс едва не подавилась чаем. Она откашлялась, чтобы прочистить горло.

- Что? Священники тоже возбуждаются, - напомнила ей Нора. - Он садист, а это еще больше усложняет секс. Я разбита. И он еще несколько недель будет деликатно заботиться обо мне. Кингсли разбит. Ему нужно наложить швы, но Сорен говорит, что долго тот не протянет, позволяя кому-либо заботиться о нем. Когда Сорен становится таким и не может наказать кого-то, он наказывает себя. Отсюда и бег. Нам нужно достать ему сабу.

- Сабу? Ты говоришь о...

- Сабмиссива. Извращения для Сорена как литиум. Для большинства людей это стабилизатор настроения. Половина моих клиентов приходят ко мне по медицинским показаниям, а не сексуальным. Без извращений Сорен становится... сложным.

- Сложным?

- Капризным. Угрюмым. Сердитым. Подбери синоним к слову «стервозный».

- Занятно. Значит, ему нужен сабмиссив для игры?

- Если под «игрой» ты подразумеваешь «выпороть до одури», то да. Хотела бы я заказать саба и чтобы его доставили с курьером. Человека, а не сэндвич.

- Даже представить не могу, как кто-то может заплатить ему за привилегию провести с ним ночь.

- Не для него, нет. Сорен в буквальном смысле необходимо выпороть саба тростью. И он иногда это делает.

- И понимаю почему.

Нора прищурилась на Грейс. Грейс, казалось, заметила, как на ее бледных веснушчатых щеках вспыхнул румянец, покрывая еще и уши.

- Ты влюбилась в моего священника, - сказала Нора.

- Что? Нет. Конечно, нет.

- Еще как да.

- Нора, я замужем.

- Ты человек. Не отрицай. Я не из ревнивых. На самом деле, наоборот. Скорее из «или дайте посмотреть, или расскажите все детали после».

Нора замолчала, а Грейс отвела взгляд и смотрела на дорогу, виднеющуюся в окне. Она ждала возвращения Сорена? Возможно.

- Он добрался до тебя, не так ли?

Грейс покачала головой.

- Я говорила тебе - я счастлива замужем, и это конец разговора.

- Грейс, меня похитили и держали на мушке. Я могла умереть. По крайней мере, ты можешь ответить на мой вопрос.

- Ты разыгрываешь козырь «меня похитили»?

- Да, и буду так делать пока это возможно.

- Это не честно.

- Ты хочешь увидеть синяк размером с футбольный мяч на моем боку, там, где меня пнули?

Нора изогнула бровь и ждала.

- Выкладывай, Рыжая.

- Твой священник за гранью слова «превосходен», а я поэтесса. У меня должны быть слова. Я... торжествую - единственное слово, которое приходит на ум, от понимания, что он реальный, и он ходит по этой планете. В нем есть святость, и я ее чувствую в своем духе, в своей душе. Он отправился умереть ради тебя, и это великий и могущественный поступок. Рядом с ним я чувствую себя рассеянной и в то же время благословлённой. Если бы он сидел на троне, я бы сидела у его ног. Это ощущение даже не романтическое или сексуальное. Это просто... - Она замолчала и взмахнула руками. У нее закончились слова. Нора знала это ощущение. - И, Нора... мне даже не нравятся блондины.

- Правда? А я люблю блондинов.

- Должно быть, ты считаешь меня безумной.

- Веришь ты мне или нет, я полностью тебя понимаю.

- Я никогда не услышу этого от Закари. Меня до конца жизни будет дразнить эта влюбленность.

- Ты собираешься сказать Заку?

- Мы пытаемся рассказывать друг другу все. На самом деле... он сказал мне, раз я в штатах, то могу побыть развязной, но только если буду осторожной и на следующий день не расскажу ему всех деталей. Я сказала ему, как ревновала ко всему веселью, которым он насладился в твоем мире. Он ответил, что теперь моя очередь.

- О, теперь ход за тобой, пока Зак не обрюхатил тебя, и ты снова не стала скучной.

- Я не думаю...

Нора начала перебивать возражения Грейс, но тихий стук в дверь прервал ее цепочку мыслей.

- Этот разговор еще не закончен, - Нора указала на Грейс. - Подожди. Я только начала тебя допрашивать о том, какие грязные вещи ты и Блонди уже сделали, пока я томилась в неволе. И если нет фотографий, я буду негодовать.

Нора открыла дверь и увидела Уесли у порога. Ее сердце ухнуло вниз, когда она увидела его таким застенчивым и взволнованным.

- Привет, незнакомец, - сказала она, закрывая дверь за собой и выходя в коридор. Она не могла не обнять его. Он притянул ее ближе, сжимая так крепко, что она вздрогнула от боли и прошептала, - Не отпускай.

- Я буду обнимать тебя столько, сколько ты пожелаешь.

Всегда. Она только подумала об этом слове, но не произнесла его. Она скучала по этим рукам, комфорту, который они дарили.

- Я сходил с ума, ожидая возможности поговорить с тобой. Сорен...

- Знаю. - Нора вздохнула и посмотрела на него. - Он держит всех на расстоянии, чтобы я могла отдохнуть. Но ты - это ты, тебе можно нарушить правило.

- Приятно слышать. Я чувствую себя немного запертым здесь, и затем я вспоминаю через что прошла ты...

- Уес, тебе разрешено испытывать эмоции, связанные с этой ситуацией. Как и мне разрешено использовать их ради сочувствия, печенек и прочего.

- Ты хочешь печенье?

- Думаю, они помогут процессу исцеления.

- Я испеку тебе печенье.

- Пожалуйста, не надо. Я и так дерьмово чувствую себя из-за тебя.

- Почему?

- Кольцо? - Нора скрестила руки на груди. – Кольцо для помолвки... я его потеряла.

- Не думаю, что ты его потеряла. – Он знал, что она обменяла его бесценную фамильную реликвию на лоскут белой ткани? – Я думал, она забрала его. Разве нет?

Нора громко сглотнула. Она не могла сказать ему правды. Ложь была гораздо более милосердной.

- Вроде того.

- Все хорошо. - Уесли залез в карман джинсов и вытащил кольцо. - Мы вернули его.

- Твою мать. - Нора уставилась на бриллиант, сверкающий на его ладони.

Она была в таком шоке после того, как Сорен и Кингсли пришли за ней, что даже не подумала поискать кольцо Уесли. В ее рубашке был спрятан манитургиум. Кольцо она отдала мертвой и похороненной Мари-Лауре.

Уесли поднял руку и печально потер лоб.

- Мне принес его Кингсли. Мне не нравится иметь причину симпатизировать этому человеку. Теперь их у меня тысячи.

- Тысячи?

- Ага. Тысячи. Кольцо, ты, живая и невредимая, - большего мне и не нужно. Кольцо сделало нас троих равными. Но твоя безопасность свела на нет все наши разногласия.

- Не могу поверить... - ее голос стих. Да, она могла поверить. Из такого ада возникло столько рая. Сейчас она могла поверить во что угодно. - Я так рада, что Кинг вернул его тебе.

- Он интересный парень, этот Кингсли. И станет интересным отцом.

- Подожди... ты знаешь?

- Ага. Он сказал, что его девушка беременна.

- Что? - Нора чуть не упала в обморок. - Джульетта беременна?

- Да, а ты не об этом говорила?

Нора покачала головой, совершенно онемев. Мари-Лаура сказал ей о ребенке Кингсли, которому было около двадцати, и он жил где-то во Франции. И теперь Джульетта беременна? В Норе что-то заклокотало, пугающая разновидность радости. Она разрасталась так быстро, что начала бурлить в ее смехе.

- Нора?

- Прости, - ответила она, держась за ушибленный и избитый бок. Смех был мучительным, но она не могла остановить его. Не смеяться будет еще больнее. - Кингсли... все... жизнь прекрасна. Жизнь странная и удивительная, ужасающая, и прекрасная.

- Ты жива. Лучше этого уже ничего нет.

Ее смех наконец утих, и она подошла ближе к нему, чтобы положить руку на центр груди Уесли. Она подняла голову и встала на носочки, намереваясь его поцеловать. Но он отвернулся, и ее губы встретились с его щекой.

- Уес?

- Нора... нам нужно поговорить. Я думал кое о чем, о кольце, о нас - понимаешь, с тех пор, как тебя похитили. Кингсли вернул мне его, и я признаюсь, испытал облегчение. Не знал, как объяснить маме и папе, что мы потеряли самую ценную семейную реликвию. Затем я подумал, почему я был так счастлив, когда он мне его вернул? Почему я не взбешен из-за того, что он его отдал, а не ты?

- Хороший вопрос.

- Я довольно долго ненавидел Сорена, ненавидел мир, в котором ты жила. И теперь, когда я узнал его и знаю, что ты с ним в безопасности, я больше не ненавижу его...

- О чем ты говоришь?

- Думаю, часть меня была влюблена в тебя, потому что хотела спасти тебя от него. Дело в... я думаю С\м - это странно. Я не понимаю этого и никогда не пойму. И не знаю, почему, черт возьми, мне может захотеться связать женщину в постели. Как она будет прикасаться ко мне, если ее руки связаны?

- Справедливое замечание.

- И я не хочу делить женщину своей жизни с другим парнем. Нет. Я хочу любить ее полностью и хочу, чтобы она любила меня полностью.

- Я не осуждаю тебя. Многие люди думают так же.

- И я хочу детей.

- В этом нет ничего плохого.

- И я бы хотел спать с женщиной, которая не будет сравнивать меня со всеми ее предыдущими и более опытными парнями, с которыми она была, чтобы я не думал, что не дотягиваю до их уровня. Думаю, я заслуживаю этого.

- Все это и многое другое.

- Я вот к чему... Я не понимаю твой мир и никогда не пойму. Но ты счастлива в нем. Ты в безопасности. И чем больше я думаю об этом, тем больше понимаю, что ты и я слишком разные, чтобы провести вместе вечность. Я люблю тебя, и ты мой лучший друг, но...

- Уес... - Нора сделала шаг назад. Затем еще шаг. Она смотрела на Уесли широко распахнутыми глазами. - Ты бросаешь меня, да?

- Это не так. - Уес прижал руку к груди.

Казалось, на мгновение он потерял способность говорить. Нора ощутила что-то в горле, что-то похожее на камень, но она не могла проглотить его.

- Я люблю тебя, - прошептал он. - Ты даже не представляешь, как сильно. И я достаточно люблю тебя, чтобы понимать, что ты будешь счастливее с ним. Как бы больно ни было это признавать, будет еще больнее удерживать тебя и все время знать, что ты принадлежишь другому месту. Я... - он замолчал, поднял руку и закрыл глаза. - Я был готов заплатить последний цент, чтобы вернуть тебя. Каждый цент, который был у моих родителей. Каждый цент, который я мог выпросить, одолжить или украсть. А он... он отправился платить собственной жизнью.

Нора не могла говорить. Все, что она могла сделать, это обнять Уесли и крепко прижать его к себе, обнять его в последний раз.

- Я знаю, ты любишь его, - прошептал он ей в волосы. - И всегда будешь любить.

- Я знаю, что люблю тебя... и всегда буду любить.

- Я тоже тебя люблю. Ты сумасшедшая, странная и дикая женщина, я люблю тебя. Но...

- Знаю. Правда, знаю. Это правильно. Ты абсолютно прав.

- С ним тебе будет лучше.

- Так всегда и было.

- И ты в безопасности с ним.

- И всегда была.

- Теперь я это понимаю.

Нора прижалась к Уесли еще ближе. Ей было больно так тесно прижиматься израненным телом к нему, но одна должна была. У нее не было выбора, и к этому времени она привыкла к такой боли.

- Ты найдешь самую потрясающую девушку, - сказала Нора и прижала голову к его сердцу. - Девушку, которая будет обожать тебя и любить, и видеть в тебе все хорошее. И она будет такой же неимоверно ванильной.

- Боже, я так надеюсь на это.

- И она станет твоим лучшим другом и твоим партнером, и она будет помогать тебе управлять этой твоей чертовой фермой.

- Мне уже нравится эта девушка.

- И она будет умной и сильной, но очень милой. У нее не будет моих острых углов. И она не будет хранить стеки в своем шкафу.

- Только в стойлах.

- И она будет такой красивой...

- С безумно длинными ногами?

- Если захочешь.

- Захочу.

- Тогда с длинными ногами. Ты и ноги будете такими чертовски счастливыми, что на вас даже больно будет смотреть.

- Я не хочу, чтобы тебе было больно, - сказал Уесли, его голос немного дрогнул, и он уткнулся ей в плечо. - Никогда больше.

- Немного боли еще никого не убивало, - ответила она. - И ты знаешь меня, мне нравится, когда немного больно.

- Точно. Это же ты, в конце концов.

- И что теперь? - Она посмотрела на него, в эти большие карие глаза, с крапинками золотого вокруг радужки и во всю невинность, которая не исчезла даже после недели с ней в постели.

- Мы отпустим прошлое, - ответил он. - И будем жить своими жизнями.

Она кивнула и тяжело выдохнула.

- Ты первый. - Она глубоко вдохнула, желая вдохнуть как можно больше его аромата. Лета. Теплоты. Чистого белья, вывешенного сушиться. Уесли.

- Я не могу.

- Я тоже.

- Тогда одновременно?

- Хорошо. На счет три. Готов? - спросила Нора, пытаясь собрать волю в кулак.

- Нет, но нам лучше сделать это.

- Хорошо. Один... - сказала она.

- Два, - прошептал Уесли.

Они посмотрели друг другу в глаза и вместе произнесли последнюю цифру.

- Три.

Они отпустили друг друга.

Нора заставила себя стоять на месте, в коридоре, и не двигаться. После того, что из-за нее пережил Уесли, он заслужил это. Он заслужил быть именно тем, кто уйдет первым.

Он сделал шаг назад и развернулся. Когда Уес дошел до конца коридора, Нора позвала его.

- Мы ведь все еще можем быть друзьями, верно?

Уесли не обернулся, чтобы ответить, но одного слова ей было достаточно.

- Всегда.

Нора прижала руку к стене, чтобы успокоиться. Уесли... ее Уесли... В этот раз она знала, что он ушел навсегда. Это было хорошо. Это было нормально. Насколько сильно она любила его, она понимала, что никогда не вышла бы за него замуж. Она понимала, что он хотел того, чего она никогда не смогла бы ему дать - детей, моногамность, неразделенное сердце. Он заслуживал все это, и она молилась, чтобы однажды он это получил. Рано или поздно, она надеялась. Молилась за них всех.

Спустя минуту Нора ощутила себя достаточно сильной и открыла дверь в спальню. Грейс была там. Она бы поговорила об этом с Грейс. Это было бы мило, правда? Поговорить о проблемах с мужчинами с женщиной? Какая новая концепция... женщина друг, которая не из Преисподней. Возможно, она привыкнет к этому. Больше женщин в ее жизни, меньше мужчин. Больше стабильности, меньше приключений. Может, она привыкнет к более тихой жизни, менее извращенной, менее сумасшедшей...

Об этом стоит подумать. Осесть где-нибудь с Сореном. Может быть не плохо. Люди так делают. Они стареют, успокаиваются, перестают спать со всеми подряд и начинают... что? Одомашниваться? Типа того.

Нора направилась комнату, но, дотронувшись до дверной ручки, замерла, когда заметила, как кто-то проскользнул в темный коридор.

Лайла... она где угодно узнает эти длинные ноги. Вместо обычных джинсов и футболки Лайла надела белую маленькую сорочку, девчачью и невинную. Должно быть, она вытащила ее из шкафа Ани. Идеально сидит. И Лайла даже не посмотрела в ее сторону. Она была похожа на девушку-солдата на задании, и это задание включало в себя выход из комнаты и поход в другую.

В комнату Уесли.

Нора не могла сдержать улыбку, гордясь за племянницу Сорена, за то, как она безрассудно пытается соблазнить почти не соблазняемого Уеса Райли. Должно быть, она научилась этому у тети Элли.

- Хорошая девочка, - в пустоту произнесла она. Нора пошла в конец коридора и несколько мгновений слушала у двери. Она не слышала ничего, никаких голосов. Надеялась, что Уес быстро охладеет к ней и не заденет ее чувств. Надеялась, что Лайла примет отказ хорошо и вернется в комнату до того, как ее сверх заботливый дядя поймет, что она делает... или пытается сделать. Единственным мужчиной, который переспит с восемнадцатилетней девственницей, племянницей Сорена, мог быть мужчина с навязчивым желанием умереть. Сумасшедшие детки.

Нора услышала, как открылась и закрылась парадная дверь, она выглянула из-за угла лестницы. Сорен вернулся с пробежки.

- Привет, - сказала она с верхушки лестницы. - Я выбралась из комнаты.

- Я вижу. - Он стоял внизу лестницы, весь потный, сексуальный и переполненный радостью, видя, как она стоит и улыбается ему. - Кажется, я приказал тебе отдыхать, разве нет?

- Приказал.

- И ты думаешь, я не накажу тебя потому, что ты уже вся в синяках?

- Я готова рискнуть. И говоря о рисках...

- Элеонор...

- Лови меня.

Она уселась на перила и без всякого предупреждения скользнула вниз к Сорену. Он поймал ее с гораздо большей грацией, чем выглядел ее неуклюжий спуск, и она обернула вокруг него руки и ноги.

- Элеонор, сколько тебе лет? - он спросил с откровенным отвращением к ее ребяческому поведению.

- Пятнадцать.

Сорен покачал головой.

- Ты слишком юна для меня, - и он пошевелился так, словно готов уронить ее.

- Мне тридцать четыре, мне тридцать четыре, честно. - Она впилась в него, и Сорен притянул ее ближе к себе.

- И ты будешь вести себя как подобает?

- А я должна?

- Нет.

- Тогда нет.

- Ты можешь хотя бы попытаться недели две вести себя спокойно? Моему сердцу тоже нужен отдых.

- Буду. Отныне я буду святой. Больше никаких диких игрищ, никаких попоек, никаких побегов с молодыми парнями, никакого сумасшествия.

- Сегодня произошло чудо. И я поверю в него, как только увижу воочию.

- Конечно, если я перестану спать с другими парнями... и девушками, это значит, что и ты не сможешь играть с другими сабмиссивами.

- Ну...- сказал он, и начал подниматься по лестнице с нею на руках, - давай не будем с этим торопиться.

Глава 41

Пешка

Лайла знала, что ничего не получится еще до того, как прошмыгнула в комнату Уеса. Так же она знала, что никогда не простит себя, если не попытается. Мама по телефону словно обезумела, хотела, чтобы она немедленно возвращалась домой, и Лайле пришлось ей напомнить, что они с дядей обсуждали короткое путешествие в штаты в начале этого лета. Но ее мать была непреклонна. Она должна вернуться домой как можно быстрее. Поэтому завтра она летит в Данию. Все, что произошло, было замято, скрыто и уничтожено. Нет причин привлекать полицию или пугать ее мать еще больше. Люди, которые похитили ее тетю и дядю, были мертвы и похоронены. Люди Кингсли убрали беспорядок. По крайней мере, так они говорили, и она, определенно, не хотела знать больше подробностей.

Сегодня она ничего не хотела знать, не хотела ни о чем думать. Она лишь хотела быть с Уесли всеми возможными способами, которые он позволит, прежде чем она вернется домой и, вероятно, больше никогда его не увидит.

Когда она зашла в спальню, услышала, как в ванной комнате бежит вода. Он был в душе. Хорошо. Это даст ей пару минут, чтобы собраться. Она села на край кровати лицом к окну. Солнце опустилось, и ночь наступала и окутывала небо. Над верхушками деревьев проглядывало несколько звезд. Мир, казалось, ждал чего-то чудесного. Она не ощущала этого с тех пор, как была ребенком, когда прижимала голову к стене и в темноте слушала, как ее тетя и дядя рассказывают друг другу секреты, и чувствовала, что она умрет, окончательно умрет, если не сможет быть частью этого зачарованного мира, в котором, как казалось, они обитали.

Сейчас она ощущала, как волшебство крадется к ней на цыпочках сквозь окно и распространяет свои лучи по комнате. Они танцевали по персидскому ковру, который лежал на блестящем полу. Они перешептывались среди белых простыней. Они поднимались и опускались по черным столбикам старой крепкой кровати в стиле Новой Англии.

Летний ветерок щекотал ее лодыжки.

Лайла никогда в своей жизни не ощущала себя такой спокойной.

В ванной перестала литься вода, и она закрыла глаза. Она услышала движение, и как открылась дверь. Шаги... и затем шаги замерли.

- Лайла?

Она не ответила, ни слова. Она лишь ждала.

Уес обошел кровать и встал перед ней. На нем были только джинсы и вода, которая капала с его волос на сильные и крепкие плечи. У него было такое прекрасное тело - плоский живот, мускулистые руки, она так отчаянно хотела исцеловать его грудь, что ощущала вкус его кожи на своем языке...

Девушка посмотрела ему в глаза и увидела то, что он смотрел на нее не просто смущенно. Там было и смущение, вопрос, но и желание. Она увидела и поняла это. Она всю свою жизнь ждала этого взгляда.

- Это не самая хорошая идея, - сказал он.

- Я знаю.

- Ты никогда этого не делала.

- Мне все равно.

- Это очень важно. Мы должны обсудить контрацепцию...

- Я пью таблетки.

- И что это значит для нас.

- Мы можем позже ответить на этот вопрос.

- Лайла... я не хочу делать тебе больно.

- Тебе больно, - ответила она.

- Поэтому это и плохая идея. Я недостаточно силен, чтобы отказать тебе сегодня.

- Сказать «да» - не слабость.

Уесли тяжело задышал. Лайла собрала свои слова и выстроила в предложение. Она хотела, чтобы все было правильно.

- Уес, я знаю тебе больно, - повторила она дрожащим и низким голосом. - Но не бойся сделать мне больно. Я знаю, ты хочешь отпустить все. Отпусти себя со мной. Тебе нужно утешение. Позволь утешить тебя своим телом. Отпусти себя во мне. Забудь о том, что ты потерял, забудь о том, что ты не можешь иметь. Нет ничего постыдного в том, чтобы на ночь забыться, даже если утром все вспомнишь.

Слова повисли в воздухе и вибрировали, как финальные аккорды симфонии.

Уес поднял руку и нежно прижал ладонь к ее щеке. Он наклонил голову и поцеловал ее.

Сначала Лайла даже не могла поверить, что только что произошло. То, что она хотела и во что верила, на самом деле произошло, были полными противоположностями. Но нет, его губы были на ее губах, и она открылась ему и отдалась поцелую.

Девушка встала с кровати, желая прижаться к его телу, еще не готовая затащить его на себя. Когда она обвила руками его плечи, он резко притянул ее ближе. Теплый... такой теплый. Она почти застонала от того, как жар его тела проникал в ее кожу. Его губы двигались мягкими умоляющими волнами. Она думала, что испугается этого момента, в эту ночь, но каждый поцелуй, каждое прикосновение, ощущался таким настоящим, таким правильным.

Ее губы опустились на его шею, и она целовала капельки воды на его плечах.

- Лайла...

- Что? - Она сразу же отпрянула от него. - Я сделала что-то неправильное?

- Нет. - Он рвано вдохнул. - Ничего неправильного.

- Что-то правильное?

Он кивнул. Она снова подошла к нему и оставила поцелуй на его правом плече, второй медленный поцелуй на левом. Еще более мягкими поцелуями она усыпала его шею и грудь, каждую из его ключиц и повторила все.

- Мне нравится, что ты высокая, - сказал он, наклонив голову и поцеловав ее за ухом. Он смахнул волосы с ее плеча, и она вздрогнула от того, как легко кончики его пальцев прикасались к ее нежной коже. - Не привык к такому.

- Мне нравится смотреть тебе в глаза. - Их взгляды встретились, и она увидела желание и обеспокоенность. Она хотела его за желание. Она обожала его за обеспокоенность. - Мне никогда не нравилось быть такой высокой. Теперь нравится.

Лайла провела вверх и вниз по рукам Уеса, затем по его груди и животу. Когда рука достигла пояса джинсов, она замешкалась.

- Все хорошо, - прошептал он, снова целуя ее. - Ты можешь меня трогать.

Дрожащими руками она расстегнула пуговицу и молнию на джинсах. Прямо из душа на нем были только джинсы. Она пыталась не пялиться и не разевать рот, но она никогда не видела обнаженного мужчину так близко, так близко, что могла прикоснуться к нему. Она обхватила его плоть рукой и провела вверх.

- Ты большой, - сказала она, и, не желая того, покраснела.

- А ты девственница.

Она покачала головой и продолжила ласкать его длину кончиками пальцев.

- Нет. Не думай об этом. Сегодня я хочу позаботиться о тебе. Поэтому я здесь.

- Но я не собираюсь забывать, что ты девственница, и тебе лучше поверить, что я тоже позабочусь о тебе.

- Мы позаботимся друг о друге.

- Это мне нравится.

Уес потянулся и сдернул покрывала с кровати. Она села на край и откинулась на спину к изголовью, а он накрыл ее своим телом.

Они снова целовались, долго, достаточно долго, чтобы Лайла по-настоящему начала расслабляться под ним. Все, что он делал, находило отклик в ее теле. Поцелуй, который он оставил в центре ее груди, она ощущала между ног. Его руки скользили от коленей к бедрам, отчего внизу живота появилось напряжение.

- В любой момент, если нужно будет, чтобы я остановился или замедлился, скажи, - прошептал Уес, опираясь на колени и смотря на нее.

- Хорошо. Но я не хочу, чтобы ты останавливался. Ни сейчас, ни вообще.

- Хорошо. - Он широко улыбнулся, поднял руку и поманил ее пальцем. Она села в ожидании. Он взял край ее сорочки и начал поднимать вверх. На долю секунды Лайла замерла внезапно, осознав происходящее. Но она заставила себя поднять руки и позволила Уесу себя раздеть.

Теперь, в одних лишь трусиках, она легла на спину и смотрела только и только на Уеса.

- У тебя потрясающая грудь, - сказал он. Усмехнувшись, она скрестила руки на груди. - Не смей.

Он взял ее за запястья и расположил их по бокам от головы.

- Уес...

- Я позволил тебе смотреть и прикасаться ко мне. Моя очередь.

Он отпустил ее запястья, но она оставила их на месте, и он прижался губами к ее груди. Он поцеловал кожу над ее колотящимся сердцем.

- Ты так красива, Лайла.

Она покачала головой.

- Это ты тут красивый.

- Урок английского, маленькая датчанка. Я парень. - Он посмотрел на нее. - Парни не бывают красивыми. Я не красивый.

- Значит, мой английский не идеален. Тогда какой ты?

- Я великолепен. - Он подмигнул ей, и она взорвалась от смеха, смеха, который превратился в тяжелое дыхание, когда он опустил голову и втянул её сосок в рот. Жар от его рта на ее груди заставил все ее тело напрячься. Она ощутила, как узел внутри нее затягивался с каждым поцелуем, с каждым прикосновением, с каждой новой близостью. Как люди могут расходиться, когда они могут заниматься этим? Она хотела заниматься этим до конца жизни, лежать в постели с Уесом и трогать его, чувствовать его прикосновения, целовать его и чувствовать его поцелуи, отдавать себя ему и брать все, что он давал.

Лайла закрыла глаза и позволила себе парить в удовольствии его рук и рта. Казалось, почти час он уделял внимание ее груди - целовал, посасывал, дразнил ее соски так, что ее бедра приподнимались от того, что мышцы глубоко внутри сжимались в потребности.

Когда Уес наконец оторвался от ее налившейся груди, ее соски ныли, а на теле блестели капельки пота.

- Пожалуйста... - прошептала она, даже не зная, о чем просила, но знала что, чем бы это ни было, это мог дать ей только Уес.

Какая-то часть ее испытывала женскую гордость, когда она почувствовала, как Уес дрожит, задыхаясь от собственной потребности в ней.

- Ты уверена? - Он притянул ее ближе, и она растаяла под его телом. Она не могла насытиться его кожей, его теплом, его прикосновениями, не могла насытиться им.

- Да.

Делая рваные вдохи, Уес снова встал на колени и медленно стянул по ее бедрам трусики. Лайла смотрела в потолок и пыталась оставаться спокойной, даже когда Уес встал и снял с себя джинсы. С каждым мгновением становилось все четче и четче, все реальнее и безвозвратнее... они зашли слишком далеко. Они не могли, они не смогли бы вернуться назад.

Уес снова лег, на этот раз рядом с ней. Он проскользнул рукой между ее ног и развел ее бедра.

- Все хорошо, - прошептал он. - Сначала я попробую пальцами.

Лайла кивнула и шире развела бедра для него.

- Я так сильно этого хочу, - сказала она, пока он ласкал рукой изгибы ее бедра. - Я нервничаю. Вот и все. Пожалуйста, не думай, что я хочу, чтобы ты останавливался.

- Я понимаю твою нервозность. И я не остановлюсь, пока ты не скажешь мне.

Он обхватил её лобок, и она прижалась к его ладони.

- Может тебе нравится какое-то особенное прикосновение? - спросил Уес и медленно кружил по ней ладонью.

- Я не знаю... Я никогда раньше этого не делала.

- А сама?

Лайла усмехнулась и уставилась на него.

- Не смейся. Я жил с Норой полтора года. Поверь. Я знаю, что вы, женщины, делаете наедине в своих спальнях.

- Ладно... делаем. Иногда. Я не говорю, что я делаю, но...

- Ты делаешь. Я тоже делаю.

- Хорошо. Делаю.

- Отлично. Тогда покажи мне.

- Показать тебе?

- Покажи... - Уес быстро поцеловал ее. - Мне.

Лайла вздохнула.

- Пожалуйста, - сказал он. - Используй мою руку. Научи меня, как тебе нравится.

Робко она накрыла его руку своей. Его ладонь стала тенью ее ладони, когда она направила его два пальца к клитору.

- Тебе хорошо? - Уес целовал ее шею, прикусывал плечо.

- Да... очень.

- Хорошо, - ответил он и проник одним пальцем в нее.

Лайла изогнула спину, и его прикосновение послало волну удовольствия сквозь ее тело. Она раскрыла ноги немного шире, приглашая его. Он ответил, добавив второй палец.

- Слишком много?

- Нет, я хочу больше.

- Ненасытная, - подразнил он, снова поцеловав ее губы. Он медленно двигал пальцами внутри и наружу. Она стала такой влажной, что могла слышать собственную влагу на его ладони. Но, казалось, Уес был не против, казалось, он не испытывал ни отвращения, ни удивления. Она фантазировала об этой ночи столько, сколько помнила себя, и не чувствовала ничего кроме благодарности за то, что решила это сделать с тем, кто знал, что делал.

Он нажал пальцами на точку внутри нее, и ее влагалище сжалось вокруг его пальцев.

Боже, он знал, что делает.

Он потер ее клитор большим пальцем. Поднявшись на локтях, она посмотрела вниз и принялась наблюдать, как его рука двигается внутри нее. Лайла никогда не видела чего-то столь эротичного, столь прекрасного, как пальцы Уеса, исчезающие внутри нее и появляющиеся снова, блестящие от ее влаги.

Он обхватил губами ее сосок снова и глубоко втянул его, в то время как добавил третий палец. В этот раз она ощутила, как ее тело сопротивляется. Тем не менее, она дышала сквозь легкую боль и через несколько минут удовольствие в полной мере вернулось.

Его рука стала двигаться быстрее, и ее бедра двигались в такт с ним. Она бы кончила, если бы он и дальше продолжал. Закрыв глаза, она расслабилась на подушке и позволила ощущениям накрыть ее. Внутри что-то нарастало. Словно река наталкивалась на дамбу и в любую минуту могла ее прорвать. Она хотела этого прорыва, нуждалась в нем.

Девушка тяжело дышала и вонзила пальцы в спину Уеса и простыни. Так близко... почти...

Внезапно Уес вытащил пальцы и накрыл ее своим телом.

- Лайла?

Она открыла глаза и уставилась на него.

- Готова, - прошептала она.

Он опустил руку между ее ног, пальцами раздвинул складочки и поцеловал ее. Ее последний девственный поцелуй... она почти не хотела, чтобы он прекращался.

- Хочешь, чтобы я остановился? - спросил он, и она покачала головой.

- Никогда.

С мучительной медлительностью Уес начал проникать внутрь. Она так сильно этого хотела, хотела ощутить, как он наполняет ее, но она не могла не поморщиться, когда ее тело запротестовало.

Уес снова поцеловал ее, целовал щеку, целовал лоб, едва двигаясь в ней. Она дышала, потому что заставляла себя дышать. Внутри все горело, и часть нее хотела оттолкнуть его, сделать все, чтобы избавиться от боли. С ее губ сорвался вскрик.

- Прости, - сказал он. - Нужно чтобы я остановился?

- Нет... не останавливайся. - Она обернула ноги вокруг его талии, отчаянно желая близости с ним, желая ощущать его внутри. Как бы ни было больно, так же сильно она не хотела его отпускать.

Он толкнулся вперед, и она резко втянула воздух, словно ощутив как что-то рвется.

- Дыши, - приказал он и вышел из нее.

- Уес? - Она почувствовала пустоту, как только он покинул ее.

- Мы не закончили, клянусь. - Он улыбнулся ей и смахнул волосы с ее лба. Когда она заходила в комнату, ей почти было холодно. Теперь пот покрывал ее тело, и она горела изнутри. - Но тебе больно. Мне не нравится агония. Может это поможет.

- Что поможет? Что угодно. Я не хочу останавливаться.

Уес поцеловал ее грудь и живот. Она опустила руки в его волосы, а его губы порхали по ее бедрам. Когда он развел ее ноги, она почти застыла, но его губы молча подавили любой протест. Он осторожно раскрыл ее шире и лизнул клитор. Он дразнил его языком, пока она не начала задыхаться от удовольствия. Он опустился ниже и лизнул ее ноющие складочки, даже проник в нее. Стоны, низкие и гортанные, вырывались из ее горла. Она чувствовала себя развратной, красивой, эротичной и даже женственной, когда он накрыл ее своим ртом. Его язык и губы боготворили ее. Ее стоны превратились в мольбу, прося снова войти в нее.

Он снова накрыл ее своим телом. Подсунув руки под колени, он расположился между ее бедер, заставляя ее ноги раскрыться еще шире. Короткими толчками он проникал в нее, на этот раз с гораздо меньшей болью и почти без сопротивления. Лайла протянула руки, и Уес упал в ее объятия, полностью погружаясь в нее. Ей нужно было обнимать его, нужно было прикасаться, нужно было его как можно больше внутри нее, рядом и сверху. Она не могла поверить в это... Уес внутри нее. Они были соединены, их тела двигались как одно. Может, она любит его... она действительно любит его. Даже если это не навсегда, сегодня она любила его. Это была любовь. Двое людей спасали друг друга от ночи, проведенной в одиночестве. Они принесли друг другу свою боль, и каждый принял подарок. Это была любовь, охраняющая их до рассвета. Не позволять людям, которые причинили им боль, побеждать - это была любовь. Это была любовь - рисковать ради кого-то другого.

Что бы кто ни говорил и не думал, Лайле было плевать.

Уес был внутри нее, потому что она хотела этого, нуждалась в этом. Это был не грех.

Это была любовь.

Глава 42

Ладья

Грейс смотрела на свое обручальное кольцо и улыбалась. Сколько они с Закари прошли с того дня, когда он надел на ее дрожащую руку это кольцо. Онипоженились в страхе и отчаянии, не зная, что еще делать. Тогда ей едва исполнилось девятнадцать, и она была беременна от профессора, который преподавал в университете, где она училась. Грейс боялась, что из этого не выйдет ничего хорошего. Ничего, кроме разбитого сердца и разочарования в Закари.

В ночь, когда она проснулась истекающая кровью в собственной постели, Грейс на мгновение задалась вопросом, наказывал ли Бог ее за соблазнение своего учителя или Он наказывал Закари за то, что тот поддался чарам студентки. И только сейчас она поняла, как глупо было думать о Боге как о каком-то вселенском декане, который хлопал линейкой по руке в ожидании нарушений правил кодекса чести. Ужасные и прекрасные вещи случаются со всеми. Такова жизнь. Просто жизнь. И теперь она понимала... теперь увидела причину всего безумия, которое привело ее сюда. Она не доконца понимала цель, не видела плана, но чувствовала его, ощущала его, доверяла словно слепой странник в лабиринте, прижимающий ладонь к стене, понимающий, что в центре он найдет ответ, и, тем не менее, не спешил. Ответ подождет. Путешествие было намного важнее.

И сегодня путешествие привело ее сюда.

Она поднесла руку к губам и поцеловала обручальное кольцо. Находясь сейчас на расстоянии тысяч миль, она никогда не чувствовала себя настолько близко к Закари. Он пообещал ей, дал ночь свободы, дал свое доверие, благодаря которому она может немного поблуждать по лабиринту и все равно найдет его в центре.

Когда Сорен вошел в комнату, Грейс улыбнулась.

Он запер за собой дверь. В руке он нес длинную черную сумку. Когда он опустил ее, она услышала отчетливый и пугающий звук ударяющегося металла об металл.

Она хотела спросить о сумке, что было внутри, но решила насладиться загадкой.

Сорен подошел туда, где она стояла, к изножью кровати. На ней была лишь белая рубашка, одна из тех, что носил Закари, которую она упаковала. Она спросила у Норы, что бы она выбрала для такой ночи. Нора ответила четко и пугающе.

«Не важно. В любом случае, через пять минут после того, как он появится, ты будешь обнаженной».

- Нора сказала, что я не должна с вами говорить, пока вы со мной не заговорите.

Он скрестил руки на груди, оперся на столбик кровати и улыбнулся.

- Ты прекрасно справляешься.

Грейс нервно усмехнулась.

- Я понятия не имею что делаю, - призналась она.

- Это очевидно.

- Настолько очевидно?

- Ну... ты стоишь.

- Я... конечно, простите. - Она опустилась на колени, и Сорен подошел так близко, что она могла прикоснуться щекой к его бедру. Ей понравился этот образ.

Сорен щелкнул пальцами у ее лица, и она подняла на него глаза.

Он поманил ее пальцем, и девушка снова встала, ощущая себя и неловко и глупо.

- Грейс... - Сорен обхватил ее шею обеими руками, большими пальцами скользя по линии подбородка. Расслабившись под его прикосновениями, она закрыла глаза. - Ты не должна этого делать.

- Знаю. Но я хочу. - Она открылаглаза и посмотрела на него. - Пожалуйста.

- Хорошее начало с «пожалуйста». - Он улыбнулся и немного усмехнулся. - Ты уверена?

- Абсолютно. А вы?

- Ни на йоту.

- Слава Богу. - Она рухнула на его грудь, как в ту ночь на крыше. Только две ночи назад, напомнила она себе. Будто вся жизнь между тогда и сейчас прошла. - Я не могу вспомнить, чтобы когда-либо так сильно нервничала или ждала чего-то.

- Даже не стану осуждать твою душу за это.

- Хорошо. Я поэтесса. Мне еще нужна моя душа.

Сорен прижал ее к себе и начал массировать спину, пока она не привыкла к такой близости и интимности с ним.

- Очень любезно с твоей стороны предложить себя, - сказал он, целуя ее в макушку. Она не была низкой, вовсе нет, но с ним она ощущала себя крошечной. Нора, должно быть, чувствовала себя маленькой девочкой рядом с ним. Неудивительно, что она обожала его, как отца, когда бунтовала как ребенок.

- Это не любезность, клянусь. Я чувствую... я даже не могу подобрать слово. Это не желание, не совсем. Влечение? Определенно. Мне нужно сделать это с вами. - Она посмотрела на него. - Если это вам поможет, чудесно. Я буду польщена. Но, пожалуйста, не думайте, что я делаю это ради вас. Я уверена, что, если не сделаю этого сегодня, то буду сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

- А Закари?

- Как-то я сказала ему, что завидовала его приключению с Норой. На что он ответил, что у меня будет свое. Я могу делать все, что пожелаю, хотя он предпочел бы не знать всех деталей.

- Мудрый мужчина во многих отношениях.

- Я знаю своего мужа. Я знаю свой брак. Это не причинит нам вреда. Если одна ночь с вашей Норой смогла все для него изменить, тогда, может, ночь с вами...

- Она может изменить все, да. - Он скользнул рукой под ее рубашку и потер ее поясницу. Сегодня она приготовила себя к боли. Она не ожидала такого простого, нежного удовольствия как это. - Я знаю, за последние несколько дней мы с тобой сблизились. Трагедия и несчастье могут сделать близкими друзьями даже незнакомцев. Но ты видела лишь одну сторону меня... и, похоже, она тебе нравится. Эта... эта сторона будет совсем другой.

- Вы боитесь, что утром я перестану вас уважать? - Она улыбнулась ему.

- Утром? - Он рассмеялся, словно Грейс рассказала ему самую веселую шутку. - Тебе повезет, если ты продержишься хотя бы час.

- Это вызов?

- Ты принимаешь его?

- Я здесь. Я уже его приняла.

Он поднял руку к ее волосам и стянул резинку, удерживающую французскую косу. Медленно он распустил пальцами ее волосы, освобождая их из пут. Она почти всегда носила волосы убранными, зачесанными назад, заплетенными в косу или хвост. Только в душе, только в постели она распускала их. Грейс знала, что Закари был настроен на секс, когда распускал ее волосы и запускал в них пальцы.

- Что ты хочешь сделать? - спросил Сорен почти шепотом.

- Не знаю. Как я и сказала,я никогда прежде не делала этого. Не знаю, каков протокол.

- Мы должны обсудить твои пределы.

Она пожала плечами и улыбнулась.

- Пределы?

- Пределы. Что ты хочешь, чтобы я не делал. Границы, которые ты не желаешь, чтобы я пересекал, какие они?

Она уставилась на него, будто он начал говорить на другом языке или запел. Ее границы, которые она не даст ему пересечь?

- Я шла с вами навстречу смерти. Вы знали, что вам придется умереть ради Норы, и вы все равно пошли. Я видела это. Нет ничего, что бы я вам не доверила сделать со мной. Мне плевать, если этот ответ неправильный. Это правда. И это единственный ответ, который у меня есть.

Сорен вздохнул и взял ее за плечи.

- Если ты не хочешь говорить, что мне не делать, возможно, ты можешь сказать, что ты хочешь, чтобы я сделал.

Его руки переместились с плеч к полам рубашки. Он расстегнул верхнюю пуговицу. Грейс замерла, но не возразила. В конце концов, Нора предупреждала ее.

- Что я хочу... возможно, в вопросе уже есть ответ.

- Я не говорю, что дам тебе все, что ты захочешь. Но я могу позволить тебе заслужить это.

Он улыбнулся, так высокомерно и доминирующе, что она ощутила слабость в коленях.

Расстегнулась еще одна пуговица, затем еще одна.

Она спросила Нору о том, что будет дальше, как только все начнется.

- Возможно, он выпорет тебя различными игрушками, - сказала Нора, словно быть избитой было какой-то игрой. – Порка может длиться от нескольких минут до нескольких часов, в зависимости от того, сколько ты сможешь принять.

Нервничая, Грейс задала последний вопрос.

- И как мы... то есть, как он... заканчивает?

- Грейс, дорогая моя, Бог создал женскую спину и сделал ее такой легкой мишенью по одной очень веской причине.

- Скажи мне, чего ты хочешь, Грейс, - ответил он и добрался до последней пуговицы, - или ночь закончится прямо сейчас.

- Я хочу, чтобы вы поцеловали меня, - ответила она, удивившись своей храбрости.

- Правда? - Он расстегнул последнюю пуговицу и распахнул ее рубашку. С мучительной медлительностью Сорен стянул ее с плеч и рук.

- Да.

- Хочешь угадать, скольких людей я целовал в губы за всю свою жизнь? - Он провел руками по ее бокам, едва коснувшись большим пальцем ее груди.

- Наверняка, не многих, как и я.

Он прижал ладонь к центру ее груди. Она не могла поверить, что стояла обнаженной перед этим мужчиной, этим священником. Даже в черных джинсах и черной футболке он все еще был для нее священником. В нем была святость, божественность. Независимо от того, что произойдет между ними сегодня, она знала, что ничего не сможет поменять ее отношение к нему. Его святость была неизменной, как истина или красота.

- Скажите, как заслужить, и я сделаю это.

- Десять минут.

- Десять минут? - повторила она. - Чего?

Сорен отошел от нее, наклонился к черной сумке и расстегнул ее.

- Вы носите... ваше оборудование с собой? - спросила она.

- Я мужчина. Мое оборудование всегда со мной.

Она покраснела.

- Вы знаете, что я имела в виду.

- Прежде чем приехать сюда, я не упаковал свое «оборудование», как ты его назвала. Это кое-что из снаряжения Кингсли, которое он держит в машине. К счастью, у Кингсли безупречный вкус.

- В чем?

- Во флоггерах. Тростях. Плетях. Впечатляющая коллекция игрушек.

Сорен встал, и она увидела флоггеры в его руках, несколько штук.

- Флоггеры? Это больно?

- Очень даже, - ответил он, раскладывая их на кровати. - В доме находится моя племянница, поэтому, пожалуйста, постарайся не кричать.

- Я попытаюсь. Но... - Она посмотрела на него и заметила намек на улыбку на его губах. - Вы снова это делаете. Вы играете с моим разумом.

- Прелюдия, Грейс. - Он подошел к ней и легонько укусил за плечо. - Сначала игра с разумом. Затем с телом.

Он собрал ее волосы и перекинул на плечо. Когда он прижал ладонь к ее спине, у основания шеи, Грейс вдохнула и закрыла глаза. Так странно ощущать руки другого мужчины на своем теле. Иен едва прикасался к ней за те три ужасные ночи, которые они провели вместе. Это было просто перемещение из пункта А в пункт Б. То был настоящий секс, и он ощущался менее интимным, чем рука Сорена на такой уязвимой части ее тела.

- Я не буду тебя связывать, пока нет. Скрести руки перед лицом и обопрись о столбик кровати. Упрись лбом в руки. И не забывай дышать.

Она сделала, как он велел, успокаиваясь тихой властью его голоса.

- Флаггеляция не оставит следов на тебе. - Он ласково погладил ее спину от шеи до бедра. - В худшем случае останутся небольшие ссадины. Боль острая и тупая, полная противоположность боли от однохвостки, острой и точечной. Все, что я сделаю с тобой сегодня, не оставит меток или шрамов на тебе. Но будет больно и будет очень больно. Ты понимаешь это, Грейс?

- Да.

- Я начну, когда ты скажешь, что готова.

- Я готова, - выдохнула она дрожащим голосом.

- Хорошо. Мы не будем заморачиваться со стоп-словами. У нас с Элеонор они есть, потому что ей нравится быть побежденной во время секса, а мы часто играем жестко. Она любит говорить «нет» и «стоп» ради наслаждения тем, как я игнорирую ее протесты. Лишь когда она говорит стоп-слово, я действительно останавливаюсь. Для тебя, если ты скажешь «стоп» или «нет», я учту твои пожелания.

- Благодарю.

- И если ты продержишься десять минут, - сказал он, Грейс повернула голову и заметила, как он смотрит на часы на каминной полке, - я дам тебе то, что ты хочешь.

Десять минут боли? За поцелуй с ним? Она бы обменяла целый час боли ради поцелуя. Кого она обманывала? Она бы продала всю ночь.

- Готова, - ответила она, и, прежде чем успела приготовиться, первый удар приземлился на центр ее спины. Она ахнула от внезапной боли.

Она услышала, как Сорен за ее спиной рассмеялся.

- Я говорил, - подразнил он.

- Я не сказала «стоп». - Пусть он дразнит и насмехается. Она выдержит.

- Нет. Не сказала.

Грейс взяла себя в руки, но второй удар был еще сильнее первого. Вскоре пошел и третий. Она вздрагивала при каждом ударе, но ей удавалось лишь морщиться и ахать. Ни разу она не вскрикнула. Ни разу не закричала. После нескольких ударов она поняла, что абстрагировалась от окружающей обстановки. Но боль не ушла. Напротив, она нарастала по мере того, как флоггер снова и снова резко приземлялся на ее спину. Но она перестала волноваться о боли, перестала считать минуты. Самый загадочный мужчина, которого она когда-либо желала, дарил ей эту боль, нуждался в том, чтобы причинить ей эту боль, и поэтому она принимала боль как подарок и отдавала ему свое тело в его пользование в качестве ответного подарка.

Когда порка, наконец, прекратилась, Грейс обмякла у столбика кровати, глотая ртомвоздух.

Сорен подошел к ней и положил флоггер на постель. Он протянул руку и взял ее за запястья, разворачивая лицом к себе.

Он обхватил ее подбородок, заставляя посмотреть на него.

- Хорошая девочка, - прошептал он. - Я горжусь тобой.

- Правда?

Он кивнул. - Для того, кто никогда не пробовал это, ты прекрасно приняла боль.

Она засияла от гордости. Его похвала стоила всей боли.

- Спасибо. Я хочу угодить вам.

- У тебя получается. -Он поднес ее руку к своим губам и поцеловал в центр ладони. Все еще держа ее руку, он прижался губами к ее губам. Сначала поцелуй был настолько нежным, что она едва ощутила его. Затем она поняла, что он ждал, ждал, когда она ответит ему, возьмет то, что хотела, о чем просила, чего заслужила. И раз она заслужила, она прижалась губами к его рту, открылась и позволила ему владеть ею. Она пробовала его язык, нотка вина, вкус его голода, или, возможно, это был ее собственный голод. Она обернула руки вокруг его шеи и прижалась обнаженным телом к нему. Боль, отличающаяся от любой другой, которую она испытывала, слилась с нею, как формирующиеся грозовые облака. С каждым мгновением гроза усиливалась, как и ее желание, грохочущее внутри.

Наконец, он отстранился и посмотрел на нее с чем-то похожим на удивление. Неужели дикость поцелуя поразила его так сильно, как и ее?

- Скажи мне, чего ты хочешь, Грейс, - снова спросил он, в этот раз слегка задыхаясь. - И я скажу, как тебе заслужить это.

- Я хочу, чтобы вы прикасались ко мне... везде.

- Это будет дорого стоить.

- Я заплачу любую цену.

- Займи свое место.

Она повернулась к нему спиной, скрестила руки и оперлась лбом о запястья. Он не взял флоггер на этот раз. Он полез в сумку за чем-то еще. Она не видела, что именно это было, но услышала. Когда он замахнулся, это издало свистящий звук.

- Помнишь, насколько больно было от флоггера?

- Да. Очень больно.

- Хорошо, - ответил он. - Это трость. Будет еще больнее.

- Еще десять минут?

- О, я не буду пороть тебя тростью десять минут. Иначе ты окажешься в госпитале. Я буду пороть одну минуту.

- Слава Богу...

- И девять минут флоггером.

Трость приземлилась посередине ее бедер. Удар ощущался как линия огня, вспыхнувшая на ее коже. Следующий удар поднялся выше. Третий еще выше. Но четвертый опустился ниже, поэтому она перестала угадывать, куда опуститься следующий. Ее задница, верхняя часть бедер, нижняя часть бедер... они горели от боли, которую она никогда раньше не испытывала. Как быстро все началось, так быстро и закончилось. Но только с тростью. По спине ударило что-то тонкое, вырывающее зубы. Она услышала щелчок, что-то вспороло воздух, что-то пронзило ее кожу. Как и раньше, она потеряла себя через несколько мгновений. Боль стала частью реальности, такой же частью, как и ее дыхание. Она даже не стремилась остановить ее. Она даже не терпела. Она получала ее, принимала ее и даже наслаждалась тем, что мужчина, который дарил ей ее, нуждался в том, чтобы дать ей ее. Древние Боги требовали кровавые жертвы от своих людей - голубь, убитый на алтаре, или ягненок. Для некоторый Богов - даже человек. Кровь искупала грехи людей, склоняла уши Богов к молящему. Но Грейс не чувствовала себя голубем на алтаре, отдавая себя на ночь Сорену? Это не жертва.

Когда боль прекратилась, Грейс просто стояла и ждала. Когда боль остановилась, Сорен оказался у ее спины, развернул ее к себе. Его рот нашел ее, и она ответила на поцелуй так же страстно, как он дарил ей его. Целуясь, он толкнул ее на постель и навис над нею. Она лежала под ним, его руки скользили по всему ее телу, по ее груди и вниз к животу, по ногам и по бедрам. У него были такие изящные руки, такие умелые пальцы, и когда она раскрыла бедра, и он скользнул в нее двумя пальцами, она приняла их как подарок. Она восхищалась каждым прикосновением, каждым ощущением, даже дискомфортом от того, как ее избитая спина терлась о простыни.

- Скажи, чего ты хочешь, - приказал он, и она знала ответ еще до того, как он спросил.

- Вас, - ответила она. - Вас целиком. Любой ценой.

Сорен снова прижал ладонь к ее груди.

- Грейс...

Она посмотрела в его глаза, серые и пылающие. Никогда прежде она не видела серого огня. Она запомнила цвет, потому что знала, что больше никогда его не увидит. Но сегодня она видела его, и этого уже достаточно.

- Пожалуйста.

Он прижал ладонь к ее горлу. Мир стал белым как утреннее небо.

- Скажи мне, чего ты хочешь, - еще раз прошептал он ей на ухо.

Она ответила.

И заслужила это.

43 глава

Конь

Уесли осторожно двигался внутри Лайлы. Не важно, как сильно он хотел расслабиться, он вспомнил ее приглушенные всхлипы от боли, вспомнил, что она никогда не делала этого, вспомнил, что на этот раз он был опытным, тем, кто должен был взять инициативу в свои руки.

- Ты в порядке? - Он поцеловал ее шею и плечо.

- Более чем. - Он закинул ее ногу выше себе на спину. - А ты?

Он усмехнулся и потерся носом о ее шею. Она так хорошо пахла, как уютная кухня, ванилью и клубникой.

- Сверх хорошо. - Он снова толкнулся, в этот раз чуть сильнее, чуть глубже. Лайла вознаградила его стоном удовольствия, низким и жаждущим. - Так хорошо?

Крепко зажмурившись, Уесли сосредоточился на своем дыхании и пытался игнорировать этот влажный жар, который крепко его сжимал. Смотреть на Лайлу тоже было слишком соблазнительно. Ее губы были красными от поцелуев, соски розовыми, ее гладкую кожу он котел облизывать и кусать... и Боже, эти длинные ноги. Он мог умереть с ними, сжимающими его талию.

Уесли начал медленно дышать. Он знал, куда хотел попасть, но отказывался отправляться туда без нее. Протянув руку, он ухватился за нижнюю рейку изголовья и подтянулся, располагаясь повыше, между ней и Лайлой. Теперь соприкасались только их бедра.

- Уес? - растерянный голос Лайлы вернул его.

- Я здесь. Немного меняю позу. - Он немного опустил ее на кровать, а сам поднялся повыше. Скользнув рукой между их телами, он нашел ее клитор и помассировал его. Лайла ахнула и отчаянно вцепилась пальцами в простыни.

Он замедлил свои толчки и сосредоточился на удовольствии Лайлы. Он мог кончить в любую секунду, но отказывался это делать, пока не кончит она. После этой ночи он мог больше никогда ее не увидеть, хотя его нутро подсказывало, что это только начало чего-то, а не конец. Но что бы ни случилось, ничто не могло изменить тот факт, что это был ее первый раз, и он сделает всё правильно, даже если это прикончит его.

И учитывая, что она была племянницей Сорена, это действительно могло его убить.

- Так хорошо? - Он прикоснулся к ней так, как она ему показала. И судя по тому, насколько припухшим был ее клитор, ей определенно нравилось то, что он с ней делал.

- Более чем хорошо, - ответила она, улыбаясь и хватая ртом воздух.

Ее дыхание ускорилось еще больше, и ее бедра напряженными толчками терлись о его руку. Он взял ее за запястье и обернулвокруг своего плеча.

- Держись за мою шею, - сказал он, желая ощущать ее руки на своем теле, когда она кончит, нуждаясь в ее прикосновениях так же сильно, как и она.

Она обвила его шею, запуская пальцы в волосы и крепко держась за него. Ее хватка была почти болезненной. Но он не возражал.

Его пальцы начали двигаться быстрее, и дыхание застыло в ее горле. Он ощутил, как она напряглась вокруг него, так крепко, что он поморщился. С последним едва слышным всхлипом Лайла кончила, ее внутренние мышцы сжались вокруг него. Не важно, как сильно он хотел насладиться победой, доведя ее до оргазма, его тело требовало собственного освобождения. Он толкнул ее на спину, растянулся на ней и задвигался медленными толчками, которые заставляли Лайлу извиваться под ним.

Спустя несколько коротких, резких финальных ударов он кончил в нее, опустошая себя с такой силой, которую ни разу в жизни не ощущал. Оргазм ударил по глазам и внутренностям. Даже когда он кончал, он понял, что никогда не кончал так интенсивно за всю свою жизнь.

Уес рухнул на Лайлу, и она еще раз обняла его, в этот раз и руками и ногами.

Они вместе дышали и молчали. Он не испытывал чувства вины или стыда, или неловкости. Осторожно он вышел из нее и заметил, как Лайла чуть поморщилась.

Перекатившись на бок, он притянул ее к себе, спиной к своей груди, и обнял.

- Спасибо, - прошептала она, опустив голову и поцеловав руку, которой он обнимал ее.

- Мне это доставило удовольствие. В буквальном смысле этого слова.

- И мне.

- Я ошибался, - признался Уес. - Это была отличная идея.

Лайла рассмеялась, и воздух словно наполнился музыкой.

- Идея станет ужасной, если дяде удастся застукать тебя, - ответила она, устраиваясь у него под боком. Он поцеловал ее плечо, шею, целовал каждый участок ее тела, до которого мог дотянуться. –Я не планировала настолько далеко вперед.

- Все хорошо. Он всего лишьубьетменя. Тебя он оставит живой.

- И это хорошо?

- О, да. Ради секса с тобой? - Уес перекатил ее на спину и снова накрыл своим телом. –Я готов умереть.

44 глава

Король

Кингсли стоял без рубашки перед зеркалом в комнате Дэниела и изучал свои раны. После того как Нора проткнула бедро Мари-Лауры, его сестра вытащила кинжал и использовала его на нем, когда он пытался прижать ее к полу. Он солгал и сказал, что застрелил Мари-Лауру, когда она вспорола его бок. Ему не нужно было стрелять. Госпожа Нора была внимательной во время всех уроков самообороны, которые он давал ей несколько лет назад. Она целилась прямо в бедренную артерию и проткнула ее. Мари-Лаура истекла кровью. Он никогда не скажет этого Норе. Она заслужила, чтобы ее руки оставались чистыми. Пусть его руки будут в крови.

К счастью для него, у Мари-Лауры был не такой хороший прицел, как у Норы. Нож оставил свежую рану на боку, глубокую, но не смертельную. Только болезненную и сейчас...

- Черт... - выдохнул он и отодвинул бинт. Рана снова открылась. Нет смысла отрицать очевидное. Ему нужна настоящая медицинская помощь, а не его слабые полевые навыки.

- О, хорошо, - раздался голос в дверях. - Кто-то в этом доме в худшей форме, чем я.

- Не понимаю, о чем ты, Maîtresse, - ответил он, Нора подошла к нему и изучила рану на боку. - Ты выглядишь как обычно.

- Я знаю, ты сказал, что я выгляжу как кусок дерьма, но это все равно сексуально. Почему на французском все звучит лучше? - Она осторожно провела пальцами вдоль раны. - Нужна помощь?

- S’ilvousplaît.

- На кровать, шлюшка, - сказала она. - Если я причиню достаточно боли, буду ждать оплаты.

- Запишем это на мой счет.

Кингсли лег на кровать,на неповрежденную сторону, Нора вернулась через несколько минут со спиртом, полотенцем, иголкой и нитью.

- Хорошо, что Аня - швейный задрот. В доме можно найти какую угодно нить.

- Ты собираешься меня шить?

- Да. Или ты позволишь мне это сделать, или я отвезу тебя в больницу.

- Никаких больниц, - ответил он, вспоминая свой последний визит туда, который мог стать его последним визитом куда-либо, если бы не появился священник и до чертиков не напугал врачей.

- Так и думала. А теперь замри и не шевелись.

Кингсли поморщился, когда Нора начала прочищать рану. Спирт в составе прожигал глубоко, и он дышал сквозь боль.

- Хочешь настоящего спирта? Который пьют? - Нора продела черную нитку через иголку и смочила нить в растворе. - Будет адски больно.

- Ты помнишь, с кем разговариваешь?

Нора усмехнулась и склонилась над его раной.

- Верно подмечено. Говоря о замечаниях... - Она воткнула иглу в его кожу, и Кингсли закрыл глаза, сопротивляясь желанию вздрогнуть или поморщиться. - Иисусе, Кинг, да тебя избили. Некоторые из этих синяков выглядят старыми.

Он изогнул бровь. Нора закатила глаза.

- Ох уж этот похотливый священник. Я уезжаю на неделю, чтобы потрахаться с кем-то другим, а он запрыгивает на тебя, как только я отворачиваюсь.

- Неправда. Я соблазнил его, и он заставил меня ждать несколько дней.

- Он такой садист.

- Если тебе станет легче, он едва меня не убил.

- Верно. - Она протянула нитку сквозь его кожу и снова сделала прокол. - Но мы оба знаем, что именно это ты и любишь.

- Я не жаловался, клянусь.

Несколько минут она работала, молча сосредоточившись, а Кигсли вцепился в перекладину изголовья, чтобы не дергаться.

- Где ты научилась накладывать швы?

- У Госпожи Ирины.

- Ах... да, моя русская. Она тоже довольно неплохая садистка.

- У одного моего клиента был медицинский фетиш... как же его звали? Рифмуется с Факер.

- Такер.

- Он. Ему нравилось, когда ему сшивали губы. Платил пять сотен за шов.

- Не припоминаю, чтобы заставлял тебя делать с ним такое.

- Это не вошло в протокол. - Она подмигнула ему.

Он начал смеяться, но осекся. Никакого смеха во время накладывания швов. Однажды он усвоил это.

- Я знал, что ты брала сверх цены.

- Ты тоже.

- Нет, - возразил он. - Это была творческая арифметика.

- В такие времена, - сказала она, завязывая конец нити, - Я скучаю по работе с тобой.

- Мы были хорошей командой, ты и я, Госпожа.

- Да. Особенно когда объединились для Блонди.

- Он сам себе армия. Нам нужна была единая сила, чтобы его победить.

- И, тем не менее, он всегда побеждал.

- Лишь потому, что мы позволяли, - ответил Кингсли, и Нора широко улыбнулась. На ней были только черные трусики и черный топ, и все ее синяки были выставлены на обозрение. Но даже с синяками, с разбитой и заживающей губой, она все еще была красавицей, ради которой любой мужчина пожертвовал бы своей жизнью. Даже священник. Даже король. - По крайней мене, так мы себя успокаиваем.

- Думаешь, сможем повторить? - спросила Нора, замолчав, чтобы прижать смоченный в спирте ватный шарик к кровоточащим швам.

- Повторить что? Объединиться для него?

- Быть командой. - Она посмотрела на него без улыбки. – Может, друзьями? Или, может быть, по крайней мере, ты мог бы перестать меня ненавидеть?

- Я никогда не ненавидел тебя.

Нора щелкнула пальцем по его открытой ране. Кингсли задохнулся от боли.

- Лжец.

- Ладно. Я ненавидел тебя. Немного.

- Почему? Когда-то у нас все было хорошо, Кинг. У нас с тобой. Когда я работала на тебя, мы были даже почти друзьями.

Он тяжело выдохнул.

- Когда ты ушла от него в первый раз, я знал почему. Понимал, и неважно как мне больно было видеть его таким разбитым, я не осуждал тебя. Честно говоря, я был шокирован тем, как долго ты продержалась в его ошейнике.

- Я с превеликим удовольствием представляла способы его убийства.

- И это меня не удивляет. Любой истинный сабмиссив или раб не возражал бы против его пыток. Но я знал, кем ты была, и знал, как для тебя было тяжело отрицать ту половину себя, которая хотела стать Доминантом.

- Госпожой, - поправила она его.

- Oui, laMaîtresse.

Она молча работала над сложным участком особенно разорванной кожи. Без слов Нора протянула ему подушку, и Кингсли закусил ее.

- Ты должен начать лучше заботиться о себе, - сказала она, изучая его избитое тело после того, как наложила еще несколько швов.

- Я в порядке.

- В порядке? Я не буду говорить о шестидюймовой дырке, которую сейчас зашиваю. Ты весь в рубцах и синяках, похоже, будто этот блондинистый зверь исполосовал тебя.

- Так и было, - ответил Кингсли с толикой гордости.

- А ты когда-нибудь думал об использовании, ну не знаю, стоп-слова или типа того?

- Не оскорбляй меня.

- Или, может, системы зеленый, желтый, красный? - Нора вонзила иглу в него, и Кингсли впился зубами в подушку.

- С таким же успехом можешь назвать меня ванильным.

- Кингсли, упрямый ты осел, у тебя ребенок на подходе.

Он перестал кусать подушку, на мгновение зарылся в нее лицом и что-то пробормотал.

Нора оттащила подушку.

- И что это было?

- Я сказал:«Не напоминай».

Она понимающе кивнула головой.

- Боишься до чертиков, верно?

- Ты себе даже не представляешь.

Нора посмотрела на него.

- Прости, - прошептал он. - Ты представляешь.

- Ага, представляю. Я так рада за тебя, что могла бы расплакаться. И, возможно, заплачу, когда вспомню как это делается.

- Я пытаюсь не думать об этом.

Нора тяжело вздохнула и продолжила зашивать его.

- Не вздыхай, - приказал Кингсли. - Лучше бы ты ударила меня, чем вздыхала.

- Я вздыхаю, потому что Джульетта беременна, а ты снова одержим Сореном. Есть какая-нибудь вероятность, что эти две вещи связаны?

- Не анализируй меня. Я до сих пор ощущаю боль после последнего раза, когда меня анализировали.

- КингслиТеофильБуасонье, поговори со мной или я зашью тебе веки.

- Ладно. Это пугает. Я чувствую, как все начинает меняться. Я не хочу потерять его. Я не хочу любить кого-то больше, чем я люблю его, больше чем люблю Джульетту. Мое сердце и так достаточно разбито. Не уверен, что переживу еще одну рану.

- Я знаю, это пугает. Но ты не потеряешь Сорена, потому что у тебя будет Джульетта и Малыш. То,что есть между вами двумя, даже я не могу к этому прикоснуться.

- Забавно... я всегда думал то же самое о вас двоих. Я завидовал этому.

- Завидовал? Я должна была подчиняться ему. Так это работает. Сколько приказов на этой неделе он отдал тебе?

- Дюжины.

- И сколько ты нарушил?

- Все, кроме одного.

- Хочешь занять мое место? Хочешь сидеть у его ног и поливать палочку, и делать все, что он тебе говорит?

- Он был бы мертв через неделю.

- Так и думала.

- Он спас меня. - Кингсли закрыл глаза, вспоминая, как проснулся в больнице и понял, что его начальники позволили бы ему умереть и утащить их маленькие грязные секреты с собой в могилу. Сорен пришел и убедился, что Кинг выйдет из госпиталя на своих ногах, а не в мешке. Это был первый раз, когда Сорен спас его жизнь. Одному Богу известно, кто или что могло убить его, если бы Сорен не вернулся в его жизнь в правильное время. - Я не могу его отпустить.

- Ты не обязан его отпускать. Его сердце достаточно сильное, чтобы вытерпеть и тебя, и меня. А это кое о чем говорит.

- C’estvrai, - согласился Кингси, и она продолжила зашивать. - Но я завидовал тебе. Я завидовал тому, как сильно он любил тебя и как свободно. Поэтому я был так зол на тебя, за то, что ты выбросила все это ради своего питомца. Это единственная причина, почему я был так зол.

- Спасибо, конечно, но его зовут Уесли. И он никогда не был моим питомцем.

- Продолжай повторять. Может, однажды ты поверишь в это. - Она снова щелкнула по ране, затем взяла пластырь и закончила обрабатывать ее. - Твой Уесли... он не один из нас. Я знал, что он никогда им не станет. Когда ты влюбилась в него, ты будто нас всех бросила, выбросила все, что leprêtre дал тебе, и все над чем я так упорно трудился. Отрицая себя, кем ты была, ты, словно, и нас отрицала.

- Я никогда никого не выбрасывала. Никогда не отрицала тебя или его. Я всегда лелеяла это, даже когда мы с Сореном были порознь, когда мы с тобой были порознь. Особенно тогда. Я любила Сорена, когда была с Уесом, так же сильно, как и Сорен любил тебя, когда мы с ним были вместе.

- Но ты выбрала leprêtre, верно? В конечном итоге оказалось, что ты любила его больше. Так же, как и он любит тебя больше, чем меня.

Нора снова вздохнула, на этот раз тяжелее. Кингсли почти рассмеялся от ее гримасы отвращения. Он любил еепытать.

- Любовь в сравнении с любовью. Кинг, ты сравниваешь бесконечности. Нет «больше». Любовь не так работает. Если это любовь, то она бесконечна. Нельзя ее сосчитать. Нельзя ставить друг с другом мою любовь к Сорену и любовь к Уесли и сравнивать, какая больше. Я никогда не достигну края ни одной из них. Сорен никогда не достигнет края любви к тебе, как и не доберется до края любви ко мне. Он отпускает тебя потому, что любит тебя, потому что знает, что тебе нужна свобода. Он держит меня при себе, по той же причине. Потому что любит меня, и я нуждаюсь в этом. В нем.

Нора завязала нитку и наложила марлю поверх швов.

- Видишь? Все не так плохо, правда?

- Думаю, мне почти понравилось, - признался он, перекатываясь на спину.

Нора положила руку на внутреннюю сторону его бедра и подняла ее к его паху.

- Не думаю, что «почти» правильное слово. Чертов мазохист.

- Если бы я не знал, что ты порвешь мои швы, я бы настоял на этом.

Она изогнула бровь и начала расстегивать его штаны.

- Я ничего не порву, - пообещала она и стянула свои трусики и топ. Он никогда не видел более уродливого черного синяка, чем на ее боку. И все же она казалась непреклонной, не сломленной. - Веришь или нет, я могу быть нежной.

- Где ты научилась быть нежной?

- Где же еще? - спросила она, тень печали мельком показалась на ее лице. – С Уесли.

Печаль исчезла, когда Нора, которую он знал и любил, и ненавидел, и снова любил, появилась в ее диких зеленых глазах.

- А теперь не двигайся, пока я тебе отсасываю. Предписание врача.

- MonDieu...- Он ухватился за балку изголовья, пока она шептала заклинание сирены своими губами и языком, и рукой, которая знала его голод так же, как и он. Отстранившись, Нора оседлала его, опускаясь на него дюйм за дюймом.

Он начал поднимать руки, чтобы прикоснуться к ней, но она схватила его за запястья и прижала их по бокам его головы.

- Веди себя хорошо, - сказала он, прищурившись. Медленно она начала двигаться. – Нас обоих помяли. Если мы хотим пережить этот трах, нам стоит быть осторожными.

- Если ты настаиваешь...

Он расслабился под ней, подчинился ее воле, ее телу.

- Ты бы умерла, - сказал Кингсли, и она наклонилась, чтобы поцеловать его в губы, его шею и грудь. - Знаешь, что? Воткни ты нож в нее вместо него, и они бы вас обоих убили. Вчера ты совершила самоубийство.

Нора посмотрела на него и улыбнулась.

- Скорее мученическую смерть. Я работаю над своим предложением о канонизации.

Он посмотрел на их соединенные тела, отмечая их эротичную позу.

- Жестче.

Она быстрее задвигала бедрами, и, когда они оба кончили, было столько же боли, сколько и удовольствия. Но все это не имело значения. Для таких как они, это было единым, одним и тем же.

После одного раунда секса они оба рухнули на кровать, слишком уставшие и измученные для чего-то другого кроме сна. Длинный день. Кинг позвонил Гриффину сообщить хорошие новости о Норе. Затем позвонил Джульетте и сказал, чтобы она возвращалась к нему. Затем он повесил трубку и похоронил сестру, похоронил ее во второй раз. Он привлек проверенную команду, чтобы та разобралась с уборкой, но настоял, чтобы самому позаботиться о Мари-Лауре. Он стольким ей обязан. Накрыв могилу последним слоем грязи, он почти ничего не чувствовал, даже грусти. Он похоронил не свою сестру, а незнакомку. Его настоящая сестра спасла их всех, желая умереть вместе со своим священником. Ранение Мари-Лауры вместо Сорена вызвало столько хаоса и замешательства, что у него появилось две секунды, в которых он нуждался. Если он когда-либо и сомневался в любви Норы к Сорену, он бы никогда не сделал этого снова.

С этой мыслью в голове Кинг заснул. Когда проснулся, ночь все еще окружала их, но он ощутил, что они с Норой были в комнатен е одни.

Кингсли протянул руку и понял, что кровать пуста. Он что-то услышал и повернулся. В нескольких футах от кровати, в большом кресле-качалке Ани, сидел Сорен. В своих руках он держал Нору, укутанную в одеяло. Она делала это почти не слышно, но по дрожи ее тела он мог сказать, что она плакала на его груди. Конечно, она плакала после всего того, через что ей пришлось пройти. Срыв был неизбежным.

Он наблюдал за ними, наблюдал, как Сорен склонился, чтобы поцеловать ее в лоб, что-то прошептать на ухо, наблюдал, как она освобождается через слезы, пока наконец не заснула.

Сползая с кровати, Кингсли натянул штаны и подошел к ним. Сорен открыл глаза. Кингсли ласково погладил Нору по голове.

- На долю секунды я был почти готов ее убить, - признался Кингсли на французском. - Когда я думал, что она может убить тебя, чтобы спасти себя.

- Но затем?

- Затем я вспомнил, кем она была. И вспомнил, кем был я.

- Я никогда не забывал, кем ты был, - ответил Сорен, начиная медленно раскачиваться в кресле. Нора спала на его плече, ее лицо было в слезах, но спокойным.

- Я рад, что хоть один из нас помнит. - Он погладил Нору по волосам, прежде чем сделать шаг назад. - Я оставлю вас наедине.

Сорен покачал головой.

- Останься. Пожалуйста.

Кингсли улыбнулся ему сквозь темноту.

- «И Якова я возлюбил, - снова сказал на английском Кингсли, - а Исава возненавидел». Римлянам 9:13. Иногда я все же учился в школе.

- Недостаточно внимательно.

- Я был поглощен другим.

- Очевидно. Ты учил только неправильные стихи. Первая книга Царств (Или от Самуила) 18:1 «Когда кончил Давид разговор с Саулом, душа Ионафана прилепилась к душе его, и полюбил его Ионафан, как свою душу». Первая книга Царств 20:16-17 «Так заключил Ионафан завет с домом Давида и сказал: да взыщет Господь с врагов Давида!», «И снова Ионафан клялся Давиду своею любовью к нему, ибо любил его, как свою душу». Вторая книга Царств 1:26

Сражен Ионафан на высотах твоих.

Скорблю о тебе, брат мой Ионафан;

ты был очень дорог для меня;

любовь твоя была для меня

превыше любви женской.

Кингсли уставился на Сорена и понял, что не может сказать ни слова.

Сорен улыбнулся его внезапной молчаливости.

- Кингсли, не вступай в словесную перепалку, основанную на священном писании с Иезуитским священником, - пожурил Сорен. - Ты потеряешь много времени.

- Я рад проиграть это состязание.

- Возвращайся в постель, - сказал Сорен. - Подчинись мне на еще одну ночь.

Кингсли опустился на колени у ног Сорена и положил руку на бедро Норы, прямо под тем местом, куда ее ударили. Они оба были ранены за свои грехи, и оба нашли свое исцеление у его ног и в его руках.

- Каждую ночь.

45 глава

Королева

Проснувшись следующим утром, Нора поняла: с ней все будет хорошо. Да, на это может потребоваться время, может быть, еще несколько полуночных приступов плача в объятиях Сорена, но она сделает это. Вернет свое мужество, свой дух. Сейчас она ощущала пустоту внутри, усталость и по-настоящему адский голод.

Нора приняла долгий душ и надела одежду, которую для нее постирала Грейс. Джинсы, белую футболку и сапоги. Наконец, она почти ощутила себя человеком.

Человечность на мгновение дрогнула, когда она прошла мимо комнаты Уесли. Она снова хотел поговорить с ним, убедиться, что с ним все хорошо. Когда она протянула руку к двери его комнаты, услышала похотливый смех, признак удовольствия, сопровождаемый безошибочным звуком кончающей девушки. Ей было больно это слышать, но она заставила себя дослушать. Она восприняла это как наказание. Уесли было... еще больнее из-за нее, она навредила ему. Сейчас он нашел исцеление с кем-то еще. Для него это хорошо. Он это заслужил.

Нора поцеловала кончики пальцев и прикоснулась к двери. Она ушла и позволила Уесу и Лайле насладиться комфортом друг друга.

Грейс взяла на себя обязанность приготовить большой завтрак на всех. Они собрались в столовой, она и Сорен, Кингсли и Грейс. Нора изучала Грейс на любые признаки неловкости или сожаления из-за подчинения Сорену прошлой ночью. Но вместо этого Грейс светилась. Она выглядела отдохнувшей и счастливой, и они с Сореном вели себя как старые друзья и ничего более. Нора до сих пор не могла поверить, что Грейс прошла через это, однако не многие женщины после знакомства с Сореном могли устоять перед соблазном остаться на несколько часов наедине с ним, даже если это и подразумевало подчинение боли. И хотя Грейс оказывала одолжение ей и Сорену, отдавая себя в жертву для выхода его садизма, Нора убедилась, что сама извлечет кое-какую выгоду из этой сделки.

- Ты получаешь моего священника на ночь, я получаю еще одну ночь с Заком, - прошлой ночью сказала Нора.

И Грейс, которая никогда не переставала удивлять ее, лишь усмехнулась и ответила:

- Ночь? За одну ночь с твоим священником, ты можешь взять Зака на всю неделю.

- Договорились, - ответила Нора, и они закрепили сделку, ударившись кулаками.

Они все собрались вокруг стола, который обещал наполнить их желудки английским завтраком. Но идиллия момента пошатнулась, когда Сорен задал вопрос, из-за которого все затихли.

- Где Лайла? - спросил он. Никто не ответил.

Нора потянулась за тостом, и Сорен перехватил ее руку. Он взял ее, поцеловал и молча посмотрел на Сатерлин.

- Элеонор, где моя племянница?

- Все еще с постели.

- Ее самолет вылетает через несколько часов. Пойду и разбужу ее.

- Нет, я сама это сделаю, - ответила Нора, вставая.

- И где Уесли?

- Вероятно, тоже спит.

- Элеонор, отвечай.

- Я не на все сто процентов уверена, что знаю, где Лайла и Уесли.

И это была правда. В конце концов, существовала одна десятая процента от возможности, что за последние пять минут их похитили пришельцы.

Сорен поднялся со своего места и направился в коридор. Норе пришлось бежать за ним.

- Нет. - Она встала в дверях, загораживая ему дорогу.

- Элеонор, отойди.

- Сейчас они вместе - Лайла и Уес. Они вместе провели ночь. Они все еще вместе. И если ты не хочешь травмировать свою племянницу до конца жизни, то оставишь их наедине.

- Я травмирую ее? Она провела ночь с человеком, которого едва знает, и который влюблен в другую.

- И она отлично провела время, судя по услышанному мною.

- Элеонор... - Сорен сказал это таким резким тоном, что она могла бы порезаться. - Если ты сейчас же не уйдешь с моего пути...

- Ты что? Выпорешь меня? Или, как мы называем это, устроим прелюдию?

- Я не шучу. Уйди с дороги сейчас же. - Он смотрел на нее с едва сдерживаемой яростью.

- Нет. Мы с тобой достаточно причинили Уесуболи, ему хватит до конца жизни. Если он проведет немного времени наедине с Лайлой и ему станет немного лучше, тогда пусть. Лайлу похитили и держали на мушке. Если она хочет несколько часов отвлечения с потрясающим, милым парнем как Уес, мы не станем им мешать.

- Ты не станешь. Но не я. Господь Всемогущий, Элеонор, ей всего восемнадцать.

- И что, блин? Мне было семнадцать, когда мы с тобой впервые попробовали петтинг. Помнишь ту ночь? Казалось, ты не был против того, что я была семнадцатилетней девственницей. И ты также не был против того, что ты был тридцати однолетним католическим священником. Моим священником. Помнишь это?

- Это совершенно другая ситуация. - Сорен угрожающе шагнул вперед, но Нора не пошевелилась.

- Почему? Потому что она твоя племянница? Выкуси, я чья-то дочь. Уверена, мама с удовольствием пришла бы сделать то, что ты хочешь сейчас сделать с Уесли.

- Я не собираюсь обсуждать это с тобой.

Сорен начал проталкиваться мимо нее, и Нора выставила руку, хватаясь за дверную раму.

- Сделаешь еще один шаг и больше никогда меня не увидишь, - сказала она, ее голос был низким и твердым. - Если ты посмеешь помешать Уесу найти свое счастье, пусть и минутное, я убегу так быстро и так далеко от тебя, что даже Бог и все его ангелы не смогут меня найти. Мы с тобой играли в эту игру по нашим правилам двадцать чертовых лет и сейчас слишком поздно вытягивать это ванильное дерьмо из нас. Мы знаем, кто ты. Мы знаем, что ты. Все до единого в этой комнате носят синяки в доказательство этого. Поэтому, если ты не хочешь потерять меня, и в этот раз потерять навсегда, ты усадишь свой зад, съешь проклятый завтрак и оставишь Уеса и Лайлу в покое. В противном случае, я исчезну из этой жизни и из следующей. Я все устрою так, чтобы умереть первой, и попаду ли я в рай или в ад, я закрою за собой врата, чтобы ты даже в загробной жизни не смог прикоснуться ко мне. Скажи «да, Госпожа», если понял.

- Элеонор...

- Отвечай. Отвечай, если хочешь снова меня видеть. - Нора почувствовала себя трупом, пораженным молнией и вернувшимся к жизни. - Я уже бросала тебя. Клянусь Богом, и сделаю это снова. И на этот раз не вернусь.

Это была единственная карта, которую она разыгрывала, и она не блефовала. Она смотрела на него. Он смотрел на нее. Войны начинались с меньшей яростью, чем она испытывала к нему сейчас. Ни за что в жизни она не позволит ему унизить Лайлу и Уесли за то, что они не сделали ничего неправильного. Лайле было восемнадцать, даже не пятнадцать, как было Микаэлю. Уесу было двадцать, и он был студентом колледжа, а не тридцатитрехлетним католическим священником, как Сорен, в их первый раз. Им не за что было извиняться, нечего было стыдиться. Они не согрешили, и она не собиралась позволить Сорену наказать их за одну ночь удовольствия.

- Я серьезно, - продолжила Нора, когда заметила бурю в глазах Сорена. - Ты знаешь, что я серьезно.

Еще несколько ужасных секунд Сорен молчал. Она понимала, что все ее будущее висит на еще более тонком волоске, чем два дня назад, когда в ее руках были ее с Сореном жизни. Она могла простить Сорену любую боль, которую он когда-либо ей причинял. Но она не смогла бы, не сможет простить его, если он причинит боль Уесли. Этого она не в состоянии допустить.

- Да, Госпожа, - наконец ответил он, и Нора едва не упала от облегчения. Но она не расслабилась, пока нет.

- Хороший мальчик. Ох, еще кое-что.

- Что?

Нора залепила пощечину Сорену так сильно, что он ахнул от боли. Сорен посмотрел на нее с неподдельным шоком.

- Я хотела сделать это все эти девятнадцать лет, что знаю тебя, претенциозный, властный, самоуверенный лицемер. Ты заставил меня поливать чертову палку шесть гребаных месяцев.

Последние слова она практически прокричала, и годы сдерживаемой ярости восстали в ней, как армия со знаменами, готовая умирать и убивать.

- Кингсли, - сказала она, смотря мимо Сорена, - я ухожу. Если он попытается сделать что-нибудь до того, как Уес и Лайла спустятся, пристрели его.

Она не могла вспомнить, чтобы видела Кингсли таким радостным.

- С удовольствием, Maîtresse.

Нора развернулась на каблуках, оставляя всех - Сорена, Кингсли, Грейс, Уеса, Лайлу и все плохие воспоминания за последние несколько дней - позади.

- Нора, все хорошо? Куда ты собралась? - позвала ее Грейс.

- Мой лимит безделья - тридцать шесть часов. Мне есть куда идти и кого бить.

Нора хлопнула парадной дверью за собой, и этот звук вернул ее к реальности. У нее не было машины, не было ключей, не было денег. Ничего. Все хорошо. Это никогда ее не останавливало.

«Мустанг» Уесли был припаркован снаружи, как и «Ягуар» Кингсли. Сегодня она боготворила Уеса и Кинга. Остался один вариант.

Нора нашла ключи в замке зажигания мотоцикла Сорена.

- Высокомерный мудак. Может ты, наконец, послушаешь меня. Говорила же поставить чертову блокировку на свой байк. - Она завела бесценный винтажный «Дукати» и позволила выбирать дорогу интуиции. Вместо того чтобы направиться сразу домой, ее чутье направило прямо на Манхеттен. Ладно. Так и быть. Значит Нью-Йорк. Кингсли сказал,Гриффин присматривал за Империей, пока никого не было. Немного поразвлечься сегодня с Гриффином и Микаэлем было бы неплохо. А если нет, можно было убедить Шеридан приехать и немного поиграть. Еще до обеда она будет по локоть в этой маленькой девочке. И сегодня она напьется в стельку. То, что доктор прописал.

Мили пролетали мимо нее, и понимание того, что она на самом деле ударила Сорена по лицу начало проникать в ее сознание. Не только то, что она ударила его, она ударила сильнее, чем он когда-либо ее бил. Эта пощечина могла с легкостью попасть в Книгу рекордов. Ему повезет, если у него не будет синяка после этой сучьей пощечины, которую она ему влепила. В довершение ко всему, она сделала это перед Кингсли и Грейс. Несомненно, Сорен выбьет всю дурь из нее за это. Различные наказания и пытки, которые он опробует, возникли в ее голове. Возможно, он изобретет новую форму садизма, чтобы наказать ее за последние преступления. Или он выберет самое худшее возможное наказание для нее - вынужденный и продолжительный целибат.

Что бы то ни было - будет больно. Будет грубо. Это будет пытка. Это будет чистый Сорен в своем чистейшем садизме.

Она не могла дождаться.

Часть семь

Шах и мат

46 глава

Королева

21 декабря, восемнадцать месяцев спустя

Нора обвязала коробку красной лентой и с помощью ножниц и скотча прилепила элегантный бант. Селесте будет гораздо интереснее с коробками, чем с подарками, поэтому Нора убедилась, что дарит дочери Кингсли самые лучшие коробки в мире. В этом году Рождество стало намного веселее, раз появились дети, для которых она купила подарки. Крошка Кингсли и Джульетты, крича, появилась на свет на два месяца раньше, чем сын Зака и Грейс, Фионн. Мальчик и девочка. Идеально. Она уже спланировала их первое свидание.

- У меня на руках билеты в Париж. Я уезжаю сразу после Рождества. Ты не будешь сильно скучать по мне, правда?

Сорен развернулся к ней, сидяза роялем. Все утро он играл рождественскую музыку, пока она украшала ель и упаковывала подарки. Трудно поверить, что это будет последнее Рождество Сорена в «Пресвятом сердце».

- Я попытаюсь пережить твое отсутствие. Но не могу обещать.

- Будь сильным. Я уезжаю только на одну неделю.

- Ты мне не скажешь, зачем летишь во Францию?

Нора не ответила. Она никому не говорила о признании Мари-Лауры, что у Кингсли был незаконнорожденный сын, живущий где-то на юге Франции. Мари-Лаура могла солгать, играя с эмоциями Норы. Она не хотела расстраивать Кингсли. Вместо этого она тайком наняла детектива, чтобы найти Николя. Она видела несколько фотографий, и он определенно выглядел так, будто мог быть сыном Кингсли. Но она не узнает наверняка, пока не посмотрит ему в глаза. Кингсли справлялся с отцовством лучше, чем кто-либо мог себе представить. У Селесты был самый любящий во всем мире французский папа. Почему бы не подарить малышке брата? В любом случае, она должна попытаться. С того момента, как узнала о Николя, Нора считала его своей собственностью, словно он был ее сыном. На следующий день после Рождества она встретила Зака в Париже, и они вместе выследили парня. Зак несколько лет жил во Франции и знал страну намного лучше, чем она. К тому же, Грейс пообещала ей неделю с ним. Она планировала обналичить эту фишку и найти еще одного потомка Кингсли.

- Я ищу кое-что, - ответила она Сорену и с этим ушла.

- Кое-что?

- Я скажу, когда найду. Если найду.

- Ты загадочная.

- Исключительно, чтобы тебя позлить.

- И это работает.

- Ты же знаешь, я писательница. Я не могу рассказать тебе всё в самом начале. Тогда история потеряет смысл.

- Но ты расскажешь мне?

- Рано или поздно, обещаю. Как только вернусь.

- Я буду настаивать. - Сорен подошел к ели и осмотрел ее работу. - Хорошо потрудилась. Вижу, тебе удалось избежать непристойных украшений в этом году.

- Я все же повешу рождественскую акулу, когда найду ее. Какое Рождество без рождественской акулы?

- Я даже не могу начать отвечать на этот вопрос такой теологической важности без, по крайней мере, недели молитв и поста. - Он поднял руку к маленькому пластиковому сердцу, висящему на серебряной нити на одной из верхних ветвей. Она подарила ему сердечко несколько лет назад в качестве Рождественского подарка. И каждый год оно висело на его рождественской ели.

- Можешь мне подать вон ту коробку? Мне нужно завернуть последний подарок Фионну.

Сорен протянул ей маленькую коробочку, и Нора замотала головой.

- Другую, пожалуйста.

- Нет... думаю, нужна эта коробка.

Нора с подозрением посмотрела на него. Она положила ножницы и изучила маленькую коробку, завернутую в красную бумагу.

- Это твой День рождения, а не мой.

- Открой коробку, Элеонор.

- Это я должна дарить тебе подарки.

- Ты уже вручила мне свой подарок. Теперь твоя очередь.

- Что это?

- Без понятия, - ответил Сорен. - Думаю, ты должна открыть его и узнать.

Нора сорвала красную бумагу и к своей радости и ужасу обнаружила внутри маленькую черную коробку.

- О, Боже мой.

- Открой, Малышка. Не бойся.

Она открыла коробку и обнаружила серебряную цепочку на бархатной подушке. На цепочке висели два серебряных кольца.

- Сорен, только не это... - предупредила она.

- Это обручальные кольца.

- Я знаю. Мы не можем пожениться. Мы поженимся, и тебя отлучат от церкви. Так это работает. Меня уже отлучали. И это не весело.

- Ты стоишь риска.

Нора взяла кольца и заметила на них гравировку. Одно слово на каждом кольце. На ее было «Навсегда». Это было обещание, которое она дала ему в ту ночь, много лет назад, когда он спас ее из нешуточной переделки. Ей даже не нужно было смотреть, чтобы узнать, что на другом кольце было его обещание. «Всё». Пламя ее подросткового увлечения Сореном догорело само. В этом пламени выковывалась любовь из железа. Она могла пережить любой удар, любое испытание. Особенно это испытание.

- Давным-давно я заключила сделку с Богом, - ответила она, смотря в глаза Сорену. - Если не заберу тебя из церкви, он не заберет тебя у меня. Это единственное обещание, которое я когда-либо давала, и я умру, если нарушу его.

- Я не прошу выйти за меня. Не сейчас. Никогда. Я не стану просить тебя нарушать свое обещание перед Богом и не нарушу свое. Я только прошу, чтобы ты носила их. Смотри на них, как... на очень маленькие ошейники. - Он улыбнулся, и она не смогла ему отказать.

- Я буду носить их, но ты должен знать, для меня не важно, что мы не можем пожениться. Я принадлежу тебе. И всегда буду принадлежать.

Сорен застегнул цепочку на ее шее, и холодный металл колец защекотал кожу на ее груди.

- Да, принадлежишь. - Он наклонился и поцеловал ее. – Навсегда.

- Навсегда.

Он отстранился, и она тяжело выдохнула. Обручальные кольца. Нелепо. Ей пришлось признать, они были очень красивые. Она предполагала, кольца обозначали, что они помолвлены. Ладно, пусть Сорен так думает, если ему так будет лучше. По крайней мере, он пытался сделать из нее честную женщину. Нет, они никогда не поженятся. Не сейчас, никогда, и они оба это понимали. Но у будущего были планы, и они проведут еще время вместе. Шесть месяцев назад Кингсли объявил, что уходит из Империи, передает ключи от королевства Гриффину и переезжает в Новый Орлеан, чтобы начать новую кампанию - поменьше, более интимную. Меньше Империи, более уединенное королевство. В Нью-Йорке было слишком много врагов, слишком много людей, которых он раздражал. Он планировал начать все сначала в Новом Орлеане, идеальный город для мужчины с любовницей-гаитянкой и дочерью на четверть француженкой и наполовину гаитянкой. Кингсли сделал объявление, и на следующий же день Нора начала подыскивать дом. Когда Сорен, еще один месяц спустя, сказал ей, что его приняли профессором в Университет Лойолы на факультет богословия, она даже не могла изобразить удивление. И на его День рождения, который был сегодня, она подарила ему коробочку с ключом внутри - ключом от дома в Гарден Дистрикт в Новом Орлеане, дома, спрятанном от любопытных глаз, дома, где он и она могли быть вместе, где он и Кингсли могли быть вместе.

Он посмотрел на ключ и посмотрел на нее. Нора сказала:

- Ты бы сделал то же самое для меня. - Больше об этом они не говорили. Они и не должны были. Отношения между ним и Кингсли изменились после ее недели в Кентукки с Уесли. Через одну ночь и две недели после ее спасения, она пришла в его дом и обнаружила тот пустым. Когда Сорен несколько часов спустя приехал домой и проскользнул к ней в постель, она почувствовала вкус Кингсли на его губах. Она только рассмеялась, назвала его «большой блондинистой шлюшкой» и заснула на его груди. Они все посмотрели смерти в лицо благодаря Мари-Лауре. Когда они отвели взгляд, увидели друг друга и поняли, как все трое принадлежат друг другу, решили, что больше никогда не позволят чему или кому-либо разделить их снова. Если Кингсли переезжает в Новый Орлеан, сомнений не будет. Сорен тоже поедет. Как и Нора.

Она и Сорен никогда больше не обсуждали его ночи с Кингсли, как и она никогда не говорила о своих телефонных звонках Уесли. Спустя несколько месяцев она даже спрашивала Уеса о его отношениях с Лайлой, не желая сделать себе харакири. В прошлом году она плакала в одиночестве за кухонным столом после того, как Уесли сказал ей, что Лайла переедет в Кентукки учиться. Видимо, колледж был не далеко от дома Уеса. Как удобно. Тогда был последний раз, когда она плакала из-за него. Сейчас она могла думать о нем без боли, вспоминать без боли.

И жизнь начала казаться по-настоящему интересной.

Двадцать лет назад Сорена отправили в «Пресвятое сердце» в Уэйкфилде, Коннектикут, в качестве временного заместителя болеющего отца Грега. Его «временная работа», в чем она сомневалась, превратилась в призвание, которое увело его от братьев-иезуитов. Теперь, два десятка лет спустя, он мог воссоединиться с ними. Трудный переход, но все же, это была жизнь вне маленького приходского аквариума, жизнь вне поля зрения.

- Элеонор?

Нора поняла, что последние пять минут просто стояла и смотрела на кольца на серебряной цепочке.

- Я в порядке. Я могу их носить. Но никому не говори, что мы помолвлены. Во-первых, мы не помолвлены. И во-вторых, обрученная Доминатрикс убивает весь стояк, я должна быть жесткой для публики Нового Орлеана. Я буду новенькой в школе.

- Я никогда бы и не осмелился сказать кому-то нечто столь ужасающее и оскорбительное. И под твоим каблуком город окажется через месяц.

- Хорошо. Мне нравится, как это звучит. Ладно. - Она неглубоко вдохнула, чтобы успокоиться. - Теперь можете передать мне ту коробку, о которой я просила, сэр?

- Я дам ее тебе сейчас. А заслужишь ты ее позже.

Нора завернула последний подарок Фионну, католическая Библия с выгравированным на ней его именем - Фионн Аарон Истон. Она уже нарекла себя его крестной и не принимала никаких возражений Зака.

- Нора, мы с тобой переспали. Не знаю, будет ли уместно, если ты станешь его крестной.

- Когда уместность чего-то была решающим фактором моих поступков?

- Ну, думаю с этим, я не могу поспорить. Особенно, учитывая...

- Учитывая, что? - Спросила Нора Зака, но он не ответил ей.

Сорен смотрел поверх плеча Норы, пока она писала имя на карточке.

- Фионн, - сказал Сорен, прищурившись.

- Что?

- Я хотел спросить тебя кое о чем. Ты знала, что Фионн это семейное имя?

- И не догадывалась. Мама Грейс ирландка. Она сказала, что это старое ирландское имя.

- Верно. Фионн или Финн связан с великим ирландским воином, Фион мак Камхэйл, или Финн МакКул. Это очень любопытно.

- И почему это любопытно?

- Потому что Грейс рыжая, а Закари брюнет.

- И?

- Фионн означает... - Сорен замялся и снова посмотрел на карточку. Его глаза, казалось, на мгновение потеряли фокус, будто он что-то вспоминал.

- Что? - ждала она.

Сорен посмотрел в глаза Норе.

- Имя Фионн означает «блондин».

Нора прищурилась на Сорена.

- Сорен... в ту ночь, когда ты играл с Грейс, вы случайно...

Прежде чем Нора успела закончить свой вопрос, ее телефон начал издавать знакомые аккорды «EnglishmaninNewYork».

- Придержи эту мысль. Это Зак. Секс-звонок.

Нора поднесла телефон к уху.

- Зак, надеюсь, ты, наконец, узнал мой синоним слову «толчок», в форме существительного. Иначе я повешу трубку.

- Не бросай. Я не поговорить с тобой.

- Звонишь, чтобы спеть?

- Мне нужно поговорить с Сореном, а у меня нет его номера.

- Зачем тебе нужен Сорен? Духовный кризис?

- Вроде того.

Зак говорил серьезно, несвойственно для него серьезно. Обычно их телефонные звонки были полны флирта или еще раз флирта.

- Что происходит? - спросила Нора. - Ты можешь мне рассказать.

- Расскажу. Но сначала мне нужно поговорить с Сореном

- Все хорошо? Ты вроде как меня пугаешь.

Зак рассмеялся на другом конце линии, теплым, слегка застенчивым смехом.

- Все хорошо, клянусь. Просто слишком долго откладывал эту беседу. Я могу узнать номер Сорена?

- Нет. Но ты можешь поговорить с Сореном. Он здесь.

Нора протянула Сорену телефон. Он посмотрел на нее, и она только пожала плечами.

- Закари? - Сорен замолчал и внимательно слушал. Спустя несколько секунд его глаза широко распахнулись.

Сердце Норы заколотилось. Что-то произошло. Что-то серьезное. Она молилась, чтобы это было что-то хорошее. Он протянул руку и прижался к ее щеке слегка подрагивающей ладонью.

Что бы это ни было, она знала, это изменит все навсегда, хотя и не могла сказать почему.

- Что там? - прошептала она, нуждаясь в ответе, не в состоянии ждать еще хоть одну секунду.

Сорен рассмеялся.

Notes

[

←1

]

«Секре́тный аге́нт Макга́йвер» — американский телесериал. Очень умный, оптимистичный герой действия, из тех кто предпочитает мирное разрешение конфликтов там, где это возможно

[

←2

]

Стихотворение «Бармаглот» Льюиса Кэррола

[

←3

]

Новенна - молитва о чем-то особенном или о событие, молящийся читает ее девять дней подряд.

[

←4

]

Энофил - ценитель вина

[

←5

]

имеется в виду инсулиновая помпа

[

←6

]

Воротник священника

Примечания

1

Пятая поправка в Конституции США является частью Билля о правах. Как и другие поправки, составляющие Билль о правах, она была внесена в конгресс 5 сентября 1789 года и ратифицирована необходимым количеством штатов 15 декабря 1791 года. Она гласит, что лицо, обвиняемое в совершении преступления, имеет право на надлежащее судебное разбирательство, не должно привлекаться к ответственности дважды за одно и то же нарушение и не должно принуждаться свидетельствовать против себя, а также, что государство «не имеет права изымать частную собственность без справедливого вознаграждения»

2

геральдическая лилия

3

мой король

4

творцы конституции США

5

бабушки (дат.)

6

американский художественный фильм Ролана Жоффэ об истории создания первой атомной бомбы

7

прим.: с англ. «hart» (пер. олень) и «heart» (пер. сердце) созвучны

8

Известная Доминатрикс, состояла в отношениях с Ларри Вачовски, режиссером «Матрицы»

9

«бранч» - в США и Европе приём пищи, объединяющий завтрак и ланч. Он подаётся между 11 часами утра и 16 часами дня.

Content

Райз Тиффани Госпожа (ЛП)

Тиффани Райз Госпожа Серия: Грешники - 4

Часть первая Взятие

Глава 1 Королева

Глава 2  Король

Глава 3  Конь

Глава 4 Ладья

Глава 5  Пешка

Глава 6  Королева

Глава 7 Король

Глава 8  Конь

Глава 9  Ладья

Глава 10 Пешка

Часть вторая Взятие пешки на проходе

Глава 11 Королева

Глава 12 Пешка

Глава 13  Королева

Глава 14  Ладья

Глава 15  Королева

Глава 16  Конь

Глава 17  Королева

Глава 18 Король

Глава 19  Королева

Часть третья Королевский гамбит

Глава 20  Пешка

Глава 21  Королева

Глава 22  Ладья

Глава 23 Королева

Глава 24  Конь

Глава 25  Королева

Глава 26  Король

Часть четвертая Рокировка

27 глава Пешка

Глава 28 Королева

Глава 29  Ладья

Глава 30  Королева

Глава 31  Конь

Глава 32 Королева

Глава 33  Король

Часть пятая Шах

Глава 34 Королева

Глава 35 Король

Глава 36 Конь

Глава 37 Ладья

Глава 38 Пешка

Глава 39 Королева

Часть шестая Превращение пешки в ферзя

Глава 40  Королева

Глава 41  Пешка

Глава 42  Ладья

43 глава  Конь

44 глава  Король

45 глава  Королева

Часть семь Шах и мат

46 глава Королева

Примечания