Валерий Большаков

Супердиверсант Сталина. И один в поле воин

Пролог

…Вызванивая, пули сбривали хвою над самой головой Судоплатова, и он вжимался в траву за крохотным бугорком, мечтая, чтобы тот вырос в здоровенный вал, в крепкую стену, желательно бетонную…

Множественный треск винтовок покрывался гоготаньем пулеметов. Изредка прорывался сухой кашель «шмайссеров», доносились одиночные выстрелы из табельных «ТТ» и трофейных «Вальтеров».

Засада удалась, вот только немцы не сдавались, сопротивлялись отчаянно – черное воинство СС было осведомлено, что партизаны не жалуют карателей.

Высунувшись на мгновенье, Павел выстрелил и мигом откатился в сторону. Бугорок тут же зафонтанировал пылью, угодив под короткую очередь.

– Товарищ комиссар! – послышался крик.

Судоплатов обернулся. К нему подползал Кочетков, прозванный «начальником аэродрома». За ним, шевеля коробчатым «горбом» рации на спине, полз радист.

– Ну, что?

– Летят, товарищ комиссар!

– Ат-тлично! Будь на связи. И не высовывайся!

– Есть!

Воспользовавшись не шибко длинной промоиной, Павел добрался до крепкой, кряжистой сосны, вцепившейся корнями в каменистый пригорок. Отсюда открывался неплохой вид на поле боя.

Немцы подъехали на четырех грузовиках и одном штабном автобусе, пустив впереди целую свору мотоциклов. Надо полагать, чувствовали они себя в безопасности, находясь под солидной охраной, – колонну сопровождали три танка и столько же полугусеничных «Ганомагов».

Тяжелый «Т-IV» подорвался на мине, среднему «Т-III» влепила пару бронебойных партизанская артиллерия, а еще одна «тройка» продолжала буянить. Танк ворочал башней, рассылая снаряды по лесу – гулкие взрывы ломали деревья и шугали птиц.

Видимо, экипаж машины боевой здорово перетрусил, отчего малость ошалел. Вот и слал боеприпас куда попало.

Или озлобились танкисты. И решили «подбить» хоть одного партизана.

Грохнула пушка – это сработал расчет сержанта Шорина, молодого, но глазастого артиллериста. «Ганомаг», завывая мотором и лязгая гусеницами, как раз объезжал подбитую «четверку» – закопченная башня перекошена, орудие уткнулось в кусты, из люка свисает немецкий танкист, – и снаряд влепился прямо в кабину броневика. Обычный осколочно-фугасный, но хлипкая «ганомаговская» броня была ему нипочем – взрывом разворотило кабину, просадило кузов.

Пулемет, паливший оттуда почти без остановки, тут же смолк – некому стало палить.

Танковое орудие выдуло блеск огня и клубы подсвеченного дыма. Снаряд прошелестел мимо, разорвав комель сосны. Бедное дерево покосилось, застревая между стволов, а Шорин ударил бронебойным.

Калибр был так себе, но гусеницу снаряд порвал и ведущее колесо покурочил. Танк дернулся, распуская «гусянку», зарываясь катками в мягкую землю – и подворачиваясь бортом.

Туда-то и отправили партизаны-пушкари следующий подарок.

Болванка вошла в корпус «тройки», как гвоздь в трухлявое дерево. Танк замер, застыл, а в следующую секунду его угловатая башня вздыбилась на порыве бешеного пламени – рванул боекомплект.

Воздушная волна пронеслась, клоня траву, и все стихло, как будто гибель последнего танка была сигналом прекратить огонь. Затихли пулеметы. Хлопнули пару раз немецкие карабины и смолкли. Сухо, немощно, несерьезно даже, прозвучал выстрел из пистолета – то ли контрольный, то ли себе в голову.

– Зачищаем! – донесся крик Творогова.

Снова поднялась стрельба, но палили разрозненно, без горячки, деловито даже. Добивали.

– Товарищ комиссар!

– Уделали? – откликнулся Судоплатов.

– Так точно!

– Молодцы. Живо укрывайте танки! И погасите огонь – люфтваффе не должно видеть следов боя.

– Есть!

Павел выбрался к дороге и зашагал к обширному полю, чья зеленая плоскость проглядывала между молодых елочек.

Товарищ комиссар… Судоплатов усмехнулся.

«В той жизни» он получил звание комиссара госбезопасности 3-го ранга лишь в 43-м. Растешь, Павел Анатольевич!

Бойцы из 2-й Украинской партизанской дивизии белозубо щерились, попадаясь навстречу, и неумело козыряли, кидая руку то к фуражкам, то к обычным кепкам. Судоплатов улыбался и кивал в ответ.

Сколотить партизан в бригады и дивизии, усилить их разведчиками-диверсантами из 1-й и 2-й ОМСБОН[1] – это было трудное, но живое, интересное дело. А уже набирают первые отряды 4-й Отдельной мотострелковой…

Значит, уже этим летом он развяжет настоящую войну в тылу врага! Все идет по плану.

– Товарищ комиссар!

Это радист догонял его неуклюжей пробежкой.

– Ась? – ворчливо, по-стариковски, отозвался Павел.

– Они уже близко!

– Понял. Переоденься!

– Есть!

Судоплатов прибавил ходу. Ворота стояли распахнутыми, бойцы споро выносили убитых немцев из дощатых сарайчиков и брезентовых палаток – это был передовой аэродром люфтваффе, и постоянных сооружений, вроде ремонтных ангаров, здесь не строили.

Зато взлетно-посадочная полоса была хороша – она тянулась вдоль просеки длиной в две тысячи метров и вся была выложена шестиугольными плитами, сколоченными из дерева.

Павел оглянулся.

– Клаус! Готовьтесь.

– Готовы, товарищ комиссар! – осклабился Рихард Клаус, «белокурая бестия» из Марксштадта, что в Саратовской области.

Клаус был упакован в немецкую форму, со всеми онерами и причиндалами гауптмана. Следом за ним перетаптывался целый взвод рядовых люфтваффе и унтер-офицеров.

Великан Приходько выдал «товарищу комиссару» серо-синий мундир оберста – был тут такой, начальствовал давеча. Медведев ликвидировал его аккуратно, одиночным в переносицу, чтобы форму не запачкать.

– Вы побачьте – усэ чистэнько та гладенько, – прогудел Приходько.

– Верю, Микола, – улыбнулся Павел.

Быстро переодевшись, он вышел на поле.

Сюда, под Ровно, командование 4-го воздушного флота люфтваффе перегоняло смешанную группу самолетов[2] – эскадрилью бомбардировщиков «Юнкерс-88» и две эскадрильи «Мессершмиттов».

И бомбы завезли, и прочий боеприпас. Топливозаправщики прибыли, а когда грузовики отбуксировали к аэродрому зенитки «ахт-ахт», Судоплатов решил на штабе: «Будем брать!»

– Клаус, по местам. Начинаем!

– Летят! – донеслись крики. – Летят!

– Все по местам!

Множественный гул накатывал из-за леса на западе, и вот над пильчатой стеной ельника показались «мессеры».

Взвились зеленые ракеты: милости просим!

Немецкие истребители сделали круг над аэродромом и пошли на посадку. Вот по ВПП прокатилось первое звено.

Гудя и блистая пропеллерами, самолеты вырулили к капонирам. На снижение пошли двухмоторные бомбовозы.

«Юнкерсы» садились налегке – касались колесами дощатых панелей, пускали дымок, сворачивали, грузно покачивая крыльями – как ни ровняли поле, а мелкие впадинки да колдобинки все равно оставались.

– Все сели? – процедил Судоплатов.

– Все вроде! – бодро ответил Кочетков.

– Вроде или точно?

– Вроде точно…

Немецкие летчики спокойно брели по стриженой траве, помахивая шлемами да похохатывая. В обратном направлении, к самолетам, тронулись заправщики и грузовики с бережно уложенными бомбами. Техники из группы Клауса весело переговаривались на «хох-дойч», хотя это и был перебор – пилоты люфтваффе их просто не замечали, в упор не видели.

Группенкоммандер вытянулся перед Судоплатовым, представился майором Зеппом Шнауфером и сипло пролаял что-то о завершении перелета и службе во славу Рейха. Павел понимал его с пятого на десятое, досадуя на нехватку времени, – надо бы серьезно подтянуть языковые навыки.

– Зиг хайль!

– Зиг хайль. Битте…

Группенкоммандер отвесил короткий поклон и направился, куда ему было указано – в штаб. Приходько уже поджидал Шнауфера. Задавить майора для него не составило бы труда, но Зепп нужен был живым.

Проводив глазами группенкоммандера, Павел кивнул Лукину, потешно выглядевшему в форме немецкого унтера:

– Разоружить, раздеть, разуть…

– …И расстрелять! – понятливо заключил «унтер».

Судоплатов кивнул и коротко выдохнул. Вроде все шло штатно.

Раздалось несколько скупых очередей, донесся одинокий крик…

Несколько минут, и кадровый состав люфтваффе сократился человек на шестьдесят.

– «Маляры» где?

– Здесь, товарищ комиссар третьего ранга!

– Кресты и номера закрасить!

– Звезды малевать будем?

– Потом.

Из казармы потянулись советские летчики. Чуть ли не половина из них прибилась к партизанам, когда выходили из окружения. Не все их товарищи успели выпрыгнуть с парашютом, да и среди успевших не всем повезло – кто ногу сломал, кто бок ободрал, а кто и вовсе к немцам угодил.

Прибежал Клаус и доложил:

– Шнауфер и еще один… Йорген… э-э… Простите, товарищ комиссар, запамятовал! В общем, оба прониклись. Разговорились – еле поспеваем записывать!

– Сознательные товарищи, – усмехнулся Павел. – Рядовой состав?

– Пустили в расход.

Судоплатов кивнул и повернулся к Четверкину, буквально вчера назначенному командиром авиаполка.

Четверкин-в-небе был скор и резок, а вот Четверкин-на-земле отличался медлительностью, основательностью, спокойной плавностью движений.

Вот он поднес ладонь к фуражке и проговорил, еле удерживая на лице серьезное выражение:

– Пилоты 1-го партизанского смешанного авиаполка готовы выполнить любой приказ командования.

– Доволен? – улыбнулся Судоплатов.

Ухмылка Четверкина вышла еще шире.

– А то, товарищ комиссар! Еще утром – толпа «безлошадных», а сейчас – во!

Широким жестом он обвел аэродром. Павел кивнул.

– Заправляйтесь, вешайте бомбы, и вперед. Ваша цель – железнодорожный узел Здолбунов. Разведка донесла, что там скопилось много эшелонов, вот и «облегчитесь»! Только учтите: много времени на освоение новой техники я дать не могу.

– Не волнуйтесь, товарищ комиссар! Мы быстро!

«Мессеры» один за другим поднимались в небо, описывали круг над аэродромом и садились обратно. Одни пилоты вылезали, другие занимали их места. Круговорот летунов в природе.

Прошел какой-то час, и Ермаков зычно скомандовал:

– По самолетам!

Новенькие «Юнкерсы» без опознавательных знаков с ревом отрывались от земли. Следом взлетали юркие «Мессершмитты».

Построившись девяткой, бомбовозы потянули на юг. Истребители сопровождали их, страхуя сверху и снизу.

Проводив глазами партизанскую авиацию, Судоплатов дал отмашку:

– По машинам!

Длинной колонной уходили трофейные бензовозы и тягачи – в кузовах они везли бомбы, снаряды и прочий огневой припас, а на буксире волокли зенитки «ахт-ахт».

Следом двинулись партизанские грузовики – сплошь «Опели» да «Бюссинги». И это тоже лежало в основе судоплатовского плана – следовало обеспечить партизанским бригадам и дивизиям максимальную автономность, наибольшую независимость от Большой земли, что пролегала за линией фронта.

Безусловно, и Ставка, и родимый НКВД будут подбрасывать спецов, лекарства, оружие, но много ли «гостинцев» перетащишь по воздуху? А ведь железнодорожный состав в глубокий тыл противника не отправишь, вся надежда на самолеты.

Но Павел правильно сказал на штабе: надеяться надо только на себя! У них под боком масса немецких складов, станций, аэродромов. Там их ждут авто и танки, пушки и снаряды, продукты и много чего еще, награбленного или с клеймом «Сделано в Германии». Остается только взять…

…Длинная колонна углублялась в Сарненские леса, пересекая незримую границу Захидного партизанского края[3].

Туда немцы соваться не рисковали. Попытки, конечно, были, но после того, как несколько крупных соединений карателей потерпели полный разгром, гитлеровцы избегали лесов. Конечно, регулярные налеты продолжались – люфтваффе бомбили дебри, плюхая фугаски в болота, но большой беды не приносили.

Ныне ситуация сложилась такая, что в Берлине заходились от злобы – в немецком тылу росла и крепла «теневая» Красная Армия, разрозненные партизанские отряды сливались в бригады, бригады – в дивизии.

К весне 42-го можно было пройти от Ровно до Ленинграда, путешествуя от одного сельсовета к другому. Только пересечение дорог и железнодорожных путей представляло собой опасность.

Временно.

Судоплатов, покачиваясь в кабине «Ганомага», довольно улыбнулся. «В прошлой жизни» он не смел и надеяться на подобный размах. Все шло к тому, что немцы скоро будут писаться со страху при слове «партизан». Будут задирать руки повыше и кричать «Гитлер капут!», чуть услышат треск веточки в подлеске.

А дальше будет еще интересней. Пора налаживать связи между отдельными партизанскими краями, сплачивать их воедино, образуя уже целые партизанские республики. То же и с вооруженными силами. Уже сформированы две партизанские армии. Мало, надо еще! А для этого требуется что? Правильно – авиация, артиллерия, танки. Этого добра у немцев достаточно, пора им поделиться с лесными жителями…

Все шло по плану.

Глядя на проплывавшие мимо сосенки, Павел вернулся памятью в прошедшее.

Глава 1

План

Москва, 6 марта 1942 года

Вечером Судоплатов покинул «страшный дом» на площади Дзержинского и отправился пешком. Уходить с работы раньше самого наркома не приветствовалось, но Павел чуток схитрил, сообщив Мамулову, что вознамерился нагрянуть на стадион «Динамо», где заканчивался набор бойцов в 3-ю ОМСБОН, с проверкой.

Нет, он не обманывал, конечно. Уж чем-чем, а манкировать службой Судоплатов не собирался. Это была служба Родине, это была его жизнь.

Просто если идти пешком, то можно успеть многое обдумать по дороге. А при ходьбе Павлу всегда лучше думалось. Дома или на работе много отвлекающих моментов, а по пути ничто не мешает «размышлизмам».

Неторопливо шагая, Судоплатов направился к Кузнецкому мосту. Мучил его единственный, он же вечный, вопрос: что делать?

Как быть? Как поступить ему, прожившему долгую жизнь, дотянувшему до 1996 года, насмотревшемуся на предательство Хрущева и Горбачева, знающему, что будет «за горизонтом событий»?

Да, он уже немало поработал на благо, по-своему исправляя ошибки, которые могли обернуться губительными последствиями в будущем.

Убил Хрущева. Ликвидировал Маленкова и Булганина, Геринга и Гиммлера. Сохранил жизнь и свободу Якову Джугашвили.

Но лично ему казалось, что Павел Анатольевич Судоплатов способен на большее, чем акции возмездия. Или спасения.

Однако не зря же он заработал полушутливое прозвище «главного диверсанта Сталина»!

Павел усмехнулся. Каждому свое.

И вернулся к вопросу номер один. К основной теме.

Убить Гитлера!

Сколько раз он пытался «раскрыть тему»! Как долго мусолил идею добраться до фюрера!

Вариантов хватало. «В той жизни» Судоплатов пробовал подослать своего агента через внучку Чехова, но не получилось.

Рассматривалась и возможность бомбардировки бункера «Вервольф», что под Винницей.

Но до разработки конкретного плана покушения дело не доходило – Павел, как, впрочем, и сам Сталин, опасался последствий.

В другой реальности, не имея теперешнего опыта, он мечтал кокнуть Адольфа Алоизыча во что бы то ни стало, но в этой…

Судоплатов слишком много знал, чтобы решиться на такой необратимый поступок.

Ни Гиммлер, ни Геринг ничего, в принципе, не решали. Они просто были наказаны за свои преступления. И все.

Гитлер же – фигура знаковая. Убить его означает изменить историю, привести в движение спящие пока силы.

Допустим, фюрер убит. Что дальше? Кто заменит убиенного? Если такой же русофоб и изувер, то это мало что изменит на «Великой шахматной доске» – война будет продолжаться, пока Красная Армия не войдет в Берлин.

А если верх возьмут типы вроде Канариса и прочих, готовых пойти на сепаратный мир с Америкой и Англией? Ведь фон Папен («в той жизни»!), будучи послом Германии в Анкаре, в этом самом 42-м уже зондировал возможность замирения между рейхом и Соединенным Королевством. Нынче ситуация иная – Наум шлепнул-таки неугомонного Папена, но что это меняет?

Судоплатов, как разведчик, был в курсе нечестивых телодвижений американцев. В 43-м Даллес встречался с фельдмаршалом Браухичем, в 44-м к нему на поклон прибыли соратники фон Трескова, безуспешно пытавшегося кончить Гитлера, а зимой 45-го пожаловали эмиссары Шелленберга и Кальтенбруннера. И все они толковали об одном и том же: давайте жить дружно! Давайте вместе, рука об руку, бороться с большевизмом, со Сталиным, с СССР!

Банкиры, промышленники, военачальники с обеих сторон были согласны с таким подходом и даже возмущались: отчего-де Германия, хоть и Великая, должна в одиночку противостоять штурму и натиску с Востока? Коль уж русские варвары являются общим врагом для всего Запада, то надо объединить усилия!

Очнувшись от дум, Павел обнаружил, что дошагал до Столешникова. Выйдя на Горького, он глянул в сторону Кремля.

Убить Гитлера – это самая малость. Фюрер – обычный смертный, и ликвидировать его можно. И нужно. Просто чтобы показать – и доказать – уйти от возмездия не удастся никому. Однако не в Гитлере дело. Это лишь посыл, отправная – и конечная! – точка.

Как бы странно это ни звучало, но живой Адольф выгоден Советскому Союзу, ибо через труп фюрера тут же перешагнут «западники», либералы и прочая шваль. Они с радостью спишут все преступления на убитого Гитлера, заявят о приверженности ценностям «свободного мира», и им будут рукоплескать стоя в Белом доме, на Уолл-стрит и в прочих прибежищах демократии.

И тогда Москва будет иметь дело с осью Берлин – Рим – Лондон – Вашингтон. Осилим ли?

Судоплатов нахмурился. Что-то он уже по второму кругу пошел… Выход ищи, выход!

А выход прост, как столовая ложка. Надо сделать так, чтобы к лету… ладно, пускай к осени 1943 года РККА разбила бы группы армий «Центр», «Юг» и «Север». Только и всего.

Когда развалится фронт и немцы начнут драпать, встанут иные вопросы – о доминировании в Европе, к примеру, – зато Германии, Англии и США уже не удастся запрячь «тройку удалую», помешает разброд в парламентах и элементарная нехватка времени.

Англичане с американцами не станут сами нападать на СССР, духу не хватит, а немцы… Так ведь не факт, что гордые тевтоны заключат мир с Вашингтоном и Лондоном. Могут и Москве поклониться… Возможны варианты.

Павел довольно улыбнулся и зашагал бодрее. Сумеем ли мы расколошматить вермахт и люфтваффе менее чем за два года? А почему бы и нет? Задача эта решаемая, надо только расставить нужных людей да затеять важные мероприятия.

Наладить выпуск новых самолетов, вроде «Ла-5», «И-185», «Пе-8», «Ту-2» и прочих. Новых танков – модернизированных «Т-34», вылеченных от «детских болячек», «КВ» и «ИС». Самоходных артиллерийских и зенитных установок, пистолетов-пулеметов Судаева, мощных грузовиков и бронетранспортеров, радиолокаторов, раций, гранатометов и прочего, и прочего, и прочего.

Ни в коем случае не допустить провала РККА под Харьковом весной этого года, который приведет к Сталинградской битве. Если Харьковское контрнаступление Красной Армии удастся, то это реально создаст возможность окончить войну осенью 1943-го, максимум – весной 1944-го.

Следовательно, необходимо сделать все, чтобы обеспечить полное взаимодействие Брянского, Южного и Юго-Западного фронтов. Как? Мысли были…

Были и дела – он уже немало поработал на благо Родины. Судоплатов скромно держался в сторонке, в тени, но именно благодаря ему Красная Армия встретила врага во всеоружии, а не спросонья, бегая в подштанниках. РККА вовремя оставила Киев, избежала Вяземского котла.

Сейчас на Украине собран мощный кулак, в том числе и бронированный, чтобы как следует ударить по гитлеровцам. Положение сложилось куда лучше того, которое сидело у Павла в памяти. Надо только использовать его «по уму».

А если получится отсечь группу армий «Юг», как и планировалось, прижать ее к Азовскому морю и уничтожить, это потянет за собой череду новых побед. Ведь немцы будут просто вынуждены перебросить на юг части, снятые с других участков фронта. Ослабнет блокада Ленинграда, и можно – нужно! – будет освободить город на Неве. А там и подготовка к наступлению в Прибалтике…

А его роль, Павла Анатольевича Судоплатова, будет заключаться в предоставлении Ставке разведданных, которых добыть нельзя, если только ты не Ева Браун. Он положит на стол сфабрикованные документы, в которых будет правда, только правда и ничего, кроме правды. Об операциях «Фредерикус» и «Блау», о плане «Ост» и прочих мерзопакостных задумках фюрера.

Что и говорить, игра выйдет опасная. А что делать?

К тому же его деятельность не должна ограничиваться кабинетом и коридорами наркомата. Нужно, необходимо просто поработать «в поле».

Идет набор в 4-ю ОМСБОН? Отлично, но этого мало. Необходимо стихию партизанского движения выстроить и организовать. Расширять партизанские зоны, сливая их в партизанские края, а те, в свою очередь, объединяя в республики. Сбивать отряды партизан в бригады, в дивизии, создавать в тылу врага лесную Красную Армию, способную в дальнейшем координировать свои действия с РККА, окружать и громить регулярные части вермахта. Тогда партизанам и танки понадобятся, и самолеты… Ничего, у немцев этого добра много.

Судоплатов вздохнул с радостным облегчением. Цель была поставлена, задачи ясны. За работу, товарищи!

Вспомнив сценку из «Бриллиантовой руки», Павел улыбнулся и пробормотал:

– Действуем без шума и пыли, по вновь утвержденному плану!

* * *

На стадионе все шло штатно. Опытные бойцы тренировали новобранцев, учили всему, что знали сами, – ставить мины, стрелять на огонек сигареты, убивать ножом, топором, лопаткой, всем, что под руку попадется. Бегать, прыгать с парашютом, обращаться с рацией, ставить растяжки и «монки»… У разведчика-диверсанта много умений.

Март был сырым и холодным, но от рядовых 3-й ОМСБОН пар валил – муштровали тут бешено. А иначе нельзя – подготовить опытного разведчика-диверсанта за несколько месяцев просто невозможно. Дай бог хоть что-то заложить, а навыки придут сами – в боях, в рейдах по тылам, в секретных операциях.

Запахнув полушубок, Судоплатов уселся на скамейку посреди трибуны, где стаял снег, и нахохлился. Возбуждение, что накатило на него, уже схлынуло, сменившись унылостью.

Павел сам себе показался юношей-прожектером, склонным к маниловщине. Нужно исправить череду губительных ошибок, допущенных советским командованием «в прошлой жизни», чтобы одержать победу над Германией к концу 1943 года. Всего-то!

Вот только в одиночку эту «работу над ошибками» не проделать.

Никак. Можно, конечно, привлечь молодых и горячих, верящих ему и в него, использовать их «втемную». Да не только можно, но и нужно. И все же одному не вытянуть, нужны соратники.

Сообщники.

Хорошо. Но ведь сразу возникнут вопросы: а откуда ему известно, что немцы поступят именно так, а не иначе? Тот же Наум, которому можно доверять полностью, первым и спросит, ласково так, с прищуром: «Павлуша, а с чего ты взял, что немцы дойдут до Волги?» И что ему ответить?

– Здорово, товарищ старший майор! – послышался веселый голос.

«На ловца и зверь…»

На трибуну поднимался Наум Эйтингон.

– Фу-у! – выдохнул он, плюхаясь рядом с Судоплатовым. – Орлы! А?!

– Орлы, – согласился Павел.

Наум внимательно поглядел на него.

– Случилось чего?

– Да так… – промямлил Судоплатов и тут же рассердился на себя. Хватит мямлить и рефлексировать! Пора действовать!

– Слушай, Наум, дело есть. Очень и очень важное. Важнейшее.

– Выкладывай.

Павел покачал головой:

– Не могу. Пока. Ты просто не поверишь, и это в лучшем случае. А в худшем – поможешь санитарам связать меня и отправить в дурдом.

– Загадками говорить изволите, гражданин начальник? – прищурился Эйтингон. – Ну, хоть на чуточек-то откройся! Приподними завесу тайны, товарищ старший майор!

Судоплатов усмехнулся:

– Мне известно… кое-что, и это кое-что случится в ближайшем будущем. В марте, в мае… Давай сделаем так: я тебе откроюсь «на чуточек», расскажу, что произойдет через неделю, а после того, как ты убедишься, что я пророк еще тот, мы поговорим серьезно.

– Пугаешь ты меня… – проворчал Наум. – И что же такого случится через неделю?

– Помнишь Демьянова?

– Сашку-то? «Гейне»? А как же! Его сейчас гоняют в школе абвера.

– Уже не гоняют, – сухо сказал Судоплатов. – Пятнадцатого марта немцы забросят Демьянова к нам в тыл.

Взгляд Эйтингона сразу стал острым.

– Откуда знаешь? – спросил он.

– Оттуда, – усмехнулся Павел. – Ни во что не вмешивайся, никому об этом не рассказывай. Демьянов высадится с парашютом, колхозники его задержат и доставят в Ярославль, в тамошнее управление НКВД. Будем ждать звонка.

* * *

Неделя прошла незаметно. Судоплатов боялся, что часы и дни будут тянуться, вытягиваясь вязкой бесконечностью, но дела закрутили его, завертели… Смотреть на часы и даже на календарь было просто некогда.

Лишь пятнадцатого числа время угомонилось. Вечером Павел задержался, хотя Мамулов и звякнул насчет наркома – Берия уехал на дачу, так что и старшему майору позволено было топать домой.

Но не сегодня.

Судоплатов прихватил с собой кучу бутербродов, чтобы не скучать по «вкусной и здоровой пище», а здоровенный медный чайник уже медленно закипал на электроплитке.

Наум Эйтингон тихонько сидел в уголку, изредка посматривая на товарища. Судоплатов старался не замечать пытливых взглядов – слишком много сомнения в них читалось, а это раздражало.

Нет, Павел прекрасно понимал состояние Наума – тот не мог не доверять ему, но и поверить… Вот и маялся «Леонид Наумов»[4].

– Чай будешь? – проворчал Судоплатов.

– Ну, давай…

И тут грянул звонок. Он разорвал тишину в клочья, заставляя участиться пульс. Павел неожиданно ужаснулся – а вдруг ничего не выйдет? Вдруг реальность поменялась настолько, что многое из «прошлой жизни» уже не произойдет в этой?

Подняв трубку, он сказал:

– Алло? Старший майор Судоплатов слушает.

– Товарищ старший майор, – сквозь помехи донесся окавший голос, – тут к нам доставили немецкого парашютиста…

От волнения Павел начал вставать с места.

– Что он сказал? – резко спросил он.

– Да все твердит чегой-то… Начитанный. Гёте… Чего? Как-как? Тут меня товарищи поправляют – не Гёте, а Гейне.

– Немедленно в машину! – выдохнул Судоплатов. – В Москву!

Из записок П. А. Судоплатова:

«В 1939 году, после того как П. Фитина, молодого журналиста, пришедшего сразу на руководящую работу в органы НКВД, недавно окончившего ускоренные курсы разведывательной Школы особого назначения (ШОН), и меня назначили руководителями Иностранного отдела (внешней разведки), Берия, тогдашний нарком НКВД, счел нужным разъяснить нам основные направления наших государственных интересов в тайных взаимоотношениях со странами Запада. Его высказывания со ссылками на «указания тов. Сталина» резко контрастировали с официально провозглашенными на XVIII съезде ВКП (б) целями «советской внешней политики». Считаю нужным воспроизвести их по памяти.

«Не думайте, что ликвидация Троцкого может подменить трудную и важнейшую вашу задачу обеспечения по линии разведки важнейших акций советской внешней политики, – говорил Берия. – Надо научиться защищать методами агентурной работы наши позиции в местах, где у нас переплетены интересы с противником и где без тайного сотрудничества в силу ряда соображений ни англичанам, ни французам, ни американцам, ни японцам, ни немцам без нас не обойтись. И наша разведка должна сопровождать акции действия советской дипломатии, во главе которой поставлен В. Молотов».

Глава 2

Гость из будущего

Москва, 16 марта 1942 года

Эйтингон решительно подсел к столу и велел:

– Рассказывай!

Судоплатов откинулся на спинку скрипучего стула, закрыл глаза, отер ладонями лицо, как правоверный мусульманин, и медленно заговорил:

– Уже год я держу все в себе и, знаешь, очень рад, что могу, наконец, исповедоваться.

– Я не поп, – криво усмехнулся Наум, – и даже не раввин.

– Так и я не верующий!

– А почему мне?

Павел глубоко вздохнул.

– После смерти Сталина в партии начнется грызня, и верх возьмет Хрущев, – медленно проговорил он. – Берию арестуют и сразу же расстреляют, а нас с тобой, как пособников наркома, посадят. Тебя на двенадцать, меня на пятнадцать лет. Допрашивать будут жестко. Мне пункцию возьмут из спинного мозга, да так неаккуратно, что потом всю жизнь сидеть будет больно. И без глаза останусь, и три инфаркта заработаю. Тебе тоже достанется, но меня ты не сдашь. Да я и так был в тебе уверен…

Эйтингон выглядел растерянно и жалко.

– Вопросы – потом, – вздохнул Судоплатов, – хотя я и сам ни черта не понимаю. В общем, прожил я долгую жизнь, а осенью 1996-го… Да-да, одна тысяча девятьсот девяносто шестого года! Не знаю, что тогда случилось. Вроде как гроза собиралась, а я, дряхлый старикан, еле плелся, добираясь до дачи. Сверкнула молния и…

– И? – напряженно спросил Наум.

– И я очнулся здесь, в этом здании. Был май 41-го, как раз перед твоим приездом. И вот я, старый дед, вдруг ощущаю себя в этом вот теле, вполне еще молодом и отменно здоровом! Знать бы, как и что произошло… Да хоть назвать это как? Переселение души? Перемещение сознания? Как хочешь, так и называй, а только вот он я! И мне в этом году стукнет девяносто.

Эйтингон выглядел подавленным, но вот лоб его нахмурился.

– Постой… – проговорил он. – Ты же сказал, что власть захватит Хрущев. Это как? Он же помер! Стоп-стоп-стоп… Так это ты его?!

– Я, – кивнул Павел. – Знаешь, что эта лысая сволочь понаделала со страной? Первым делом Никита всех партийцев, всех номенклатурщиков вывел из-под пригляда НКВД. Они стали новым правящим классом! Номенклатура лечилась в спецклиниках, отоваривалась в спецмагазинах, отдыхала в спецсанаториях, а народ в это время голодал – Хрущев запретил держать подсобные хозяйства. И с полок магазинов – обычных торговых точек! – исчезла колбаса. Позакрывал кооперативы, запретил кустарей-одиночек. Начались восстания, рабочие и крестьяне спрашивали, чем им кормить детей, а на них посылали танки…

– Значит, теперь не пошлет…

– Ты мне веришь? – прямо спросил Павел.

Эйтингон вздохнул.

– То, что ты рассказал, слишком невероятно, чтобы оказаться враньем. Да и когда ты мне врал? Вот что. Рассказывай все, как было.

Судоплатов подумал и начал:

– Ближе к лету Красная Армия начнет контрнаступление в районе Харькова. Не знаю, как в этой, а в прошлой реальности взаимодействие фронтов, армий и дивизий было из рук вон, в итоге немцы прорвали нашу хилую линию обороны и дошли до самого Сталинграда. Там случилось грандиознейшее сражение, мы победили, но скольких потеряли – кошмар… Да и время упустили. Летом 43-го началась Курская битва. Потери были громадные, но все же РККА перешла в наступление и наступала до самого Берлина. 9 мая 1945 года война закончилась…

Судоплатов говорил и говорил – о войне с Японией, о войне корейской и вьетнамской, о спутнике и Гагарине, о Карибском кризисе и «эпохе застоя», о предательстве в КПСС, о приходе к власти либералов, разваливших СССР, разрушивших экономику сверхдержавы, разграбивших «закрома Родины» и загребших наворованное под седалища…

Наум долго молчал, а потом сказал негромко:

– Я видел молоденьких солдат, которые гибли ротами. Может быть, они думали, что защищают свою страну, когда поднимались в атаку? Или вспоминали о матерях, о знакомых девчонках? А теперь получается, что их смерть была зря? Ведь они умирали за Советский Союз, за советский народ, за советскую власть! За все то, что в будущем обосрут мещане, продавшие Родину за тридцать долларов?

– Да, – тяжело ответил Павел, – выходит, что так. А чего ты нюни распустил? Я для чего тут перед тобой выступаю? Чтобы до тебя дошло, когда и по чьей вине мы свернули со светлого пути в тупик, завязли в мещанском болоте! А коли допер, кто виноват, думай, что делать.

И Судоплатов посвятил друга в свой план.

– Это все так, – повертел он пальцами, – набросок, черновик. Надо все продумать, просчитать. Вот только времени у нас практически не осталось – два месяца всего! А потом будет поздно. Хотя, если честно, я уже не уверен в собственных пророчествах – изменилась реальность, и весьма. И тот ход событий, который мне памятен, нынче лишь один из допустимых вариантов, да и то с поправками.

– Мысли есть?

Павел кивнул.

– Помнишь, ты рассказывал об одном уголовнике-патриоте, что делал вам немецкие паспорта, да такие, что получше настоящих?

– Постой, постой… А-а… Гоша Хмырь?

– Он самый. Я что хочу? Пускай Хмырь изготовит фальшивые… нет, не документы, а бумаги из штаба 6-й армии вермахта, 1-й танковой армии, из немецкого Генштаба. Пропишем в них действия группы армий «Юг» и упомянем, как своей глупостью и бездействием «помогает» немцам адмирал Октябрьский, своей неподготовленностью – маршал Тимошенко, и так далее. Пусть немцы сами выдадут характеристики нашим полководцам и флотоводцам! Да впрямую скажем, что опасно для гитлеровцев – сплоченность, взаимодействие, связь, глубокая оборона, мощные танковые клинья и поддержка авиации. Именно на отсутствие всего этого и надеется враг!

Судоплатов заметил, что Эйтингона «зацепило», он загорелся опасной игрою.

– Согласен, – кивнул Наум. – В конце концов, мы будем всего лишь говорить правду!

– Именно.

– Только надо же как-то назвать твой план. Кстати, план чего? А давай по-военному! План операции… Операции «Перевал»! Звучит?

– Ну-у… Более-менее.

– «Более-менее!» – передразнил друга Эйтингон. – Звучит очень даже солидно. Хотя, если честно, мне куда интересней твоя «лесная» РККА! Партизанские армии, вооруженные немецкими танками и самолетами… Лихо! – Эйтингон задумчиво посмотрел на бутерброды и сказал: – А не пора ли подкрепиться?

– Угощайся.

– Ну, если ты так настаиваешь…

Бутерброды и пирожки с чаем вдохновили друзей, и план операции «Перевал» стал обрастать деталями.

* * *

Ночевали в кабинете. Судоплатов занял диван, а Наум сдвинул два кресла, поворчав для приличия, хотя оба были людьми неприхотливыми, могли и на травке заснуть, и на голых досках, и даже в снегу.

Утром «воронок» доставил Демьянова.

Александр Петрович был сухощав, с породистым лицом и холеными руками. Аккуратные усы придавали ему еще больше сходства с киношным белогвардейцем, лощеным даже без аксельбантов и золотых погон. И эта похожесть вовсе не случайна – Демьянов был из дворян, а его дядя, к примеру, служил начальником контрразведки в штабе Врангеля.

Натерпеться, как «социально чуждому элементу», Александру пришлось немало, но, когда его завербовало ГПУ, жизнь устроилась.

Александр женился на Татьяне Березанцевой, дочери известного психоневролога, профессора. И жена, и тесть тоже являлись негласными агентами НКВД.

Еще лет за десять до войны Демьянова перевели в Москву и устроили инженером в «Главкинопрокат», что послужило своеобразным пропуском в богемные круги. К тому же и Татьяна работала на «Мосфильме» помрежем.

Сводя знакомство с артистами и режиссерами, Александр частенько пересекался с дипломатами, с иностранными журналистами. Прошло время, и в НКВД Демьянова просветили – им заинтересовалась немецкая разведка. Конкретно – Отто Боровски, атташе германской торговой миссии в Москве (прекрасная «крыша» для разведчика!).

Это было более чем кстати.

Александр вошел в контакт с немецким резидентом, его взяли в вербовочную разработку, а в картотеке абвера он значился под кличкой «Макс».

Судоплатов стал разрабатывать операцию «Монастырь», которая «в прошлой жизни» помогла выиграть Сталинградскую битву.

Это была радиоигра с абвером – немцам подкидывали тщательно выверенную дезинформацию, и вермахт перебрасывал войска туда, куда нужно было Красной Армии.

Павел готовил «вкусную» приманку – дескать, в Москве создана и действует антисоветская организация «Престол». Разумеется, он залегендировал, что подполье являлось прогерманским, а возглавлял его князь Глебов, бывший предводитель Нижегородского дворянства. «Подпольщиком» был и придворный поэт Борис Садовский по прозвищу «Рифмоплет», наваявший оду в честь немецкого оружия, искусствовед Алексей Сидоров, учившийся в Германии, и прочая интеллигенция, жаждавшая пособить рейху. Профессор Березанцев тоже примыкал к «Престолу».

Разумеется, «Престол» был выдуман Судоплатовым, но нашлись отщепенцы, реально готовые влиться в «пятую колонну».

Собирались «подпольщики» в кельях Новодевичьего монастыря, отчего тайная операция и получила свое название.

В декабре 41-го Демьянов явился к Глебову в военной форме, объявив, что его призвали на фронт, но биться за большевиков он не станет – уйдет к немцам, как эмиссар московского подполья. Само собой, князь и его ближний круг горячо одобрили и поддержали такое рвение…

…Конвойные ввели Демьянова в кабинет и вышли за дверь.

– Ну, здравствуйте, товарищ двойной агент!

Павел протянул руку, и Александр крепко пожал ее. Присев, «двойной агент» покачал головой

– Даже не верится… Я – дома! Бож-же мой…

– Рассказывайте. Как вас встретили?

– Да как… Без цветов и музыки, – усмехнулся Демьянов. – Когда наши разведчики ушли, я постарался подальше отойти от места, где с ними расстался, – опасался, что немцы смогут обнаружить следы многих лыж. По словам разведчиков, до немецкой огневой точки от места расставания было не больше ста – ста пятидесяти метров… Когда окончательно рассвело, я привязал на палку полотенце, встал и пошел в сторону немцев. Только я вышел из кустарника, как по мне начали стрелять, причем огонь вели не только с той огневой точки у левого конца проволочного заграждения, но и с двух высот, вопреки данным нашей разведки. А что уже поделаешь? Приседая, когда огонь усиливался, и размахивая палкой с полотенцем, я ковылял вперед. Огонь не причинил мне никакого вреда и прекратился, когда я подошел ближе к немцам. Они стояли с краю проволочного заграждения, что-то кричали и махали руками. Потом до меня дошло – они хотят дать мне понять, чтобы я забирал левее. Немецкие солдаты окружили меня и повели по ходам сообщения, вырытым в снегу. Обошлись без обыска, только один из них на ломаном русском языке спросил, есть ли у меня оружие, на что я ответил отрицательно. Привели меня в блиндаж, куда сейчас же явился переводчик… Офицер через переводчика задавал мне вопросы: кто я такой? Откуда и почему перешел линию фронта? На это я ответил, что инженер из Москвы, прибыл сюда с важным сообщением для германского командования. Все это офицер немедленно стал сообщать по телефону, который был в блиндаже, при этом я обратил внимание, что он несколько раз подчеркнул, что я штатский, инженер, интеллигент и что я шел по минному полю, которое было перед проволочными заграждениями. Оказывается, когда я к ним приближался, немцы кричали о том, что там прохода нет.

Я все рассказал – о подполье, о «Престоле», дал адреса, пароли и явки. Само собой, никто и не думал мне верить. Офицеры абвера замучили меня перекрестными вопросами: «Кто послал? Кто члены организации? Их адреса?» И я им в десятый, в сотый раз повторял, повторял, повторял! А потом, на каком-то из допросов, немцы заявили: «Говори правду или расстрел!» И я им в сто первый раз изложил нашу версию. Меня тогда поставили к стенке сарая, инсценируя казнь. Но это я потом понял, а когда жался к доскам, а в меня целились из винтовок… М-да. Паршиво было. Пули оказались настоящие, они выбивали щепки, те сыпались мне на голову… И меня опять на допрос. Отбарабанил им легенду, и… тут вы все правильно рассчитали, Павел Анатольевич, – немцы затребовали поручителя. Я назвал генерала Улагая, тот был другом нашей семьи в Ленинграде… э-э… в Петербурге. Он потом эмигрировал, а когда началась война, стал служить немцам. Улагай подтвердил, кто я такой, – и дело пошло. На время меня оставили в покое, но машина уже завертелась. Из Берлина поступил ответ на запрос фронтового подразделения абвера, и немецким «особистам» было разъяснено, что перебежчик – это агент «Макс». Ну, не скажу, что мне сразу стали доверять, нет. Переправили в Смоленск, поместили в концлагерь с предателями и изменниками Родины – та еще компашка… И опять допросы, уже офицерами из штаба «Валли». Но постепенно степень доверия росла – меня перевели в городскую квартиру, два инструктора абвера готовили из меня агента «Фламинго». Учили радиоделу, тайнописи, как шифровать донесения… Это было самое трудное – скрывать, что я бегло работаю на телеграфном ключе.

Потом меня посетил какой-то высокий чин, стал договариваться насчет «Престола». Я ему рассказал, как учили, что у нашего подполья свои люди и в Челябинске, и в Новосибирске, и в Горьком. И поручили мне сбор сведений, агитацию и прочую подрывную деятельность.

После этой беседы немцы отправили меня в Минск, откуда я и должен был вылететь в советский тыл. Надо сказать, немчура не бросила своих проверок даже в эти, последние дни. Поселили меня на частной квартире, где проживало несколько соседей, наверняка подставных, и три дня не беспокоили. И это тоже была своего рода проверка. Под окнами постоянно прогоняли толпу людей, жестоко избивая их, а соседушки поясняли шепотком – это, мол, очередных партизан поймали, на казнь ведут. А сами так и смотрят – как я себя поведу?

– Противно было? – улыбнулся Судоплатов.

– Не то слово, – вздохнул Демьянов. – И вот вчера, вернее, уже позавчера меня сбросили с парашютом. Меня и агента 58/6. Где он, не знаю, ветром отнесло.

– Мы его взяли, – сказал Эйтингон.

Александр Петрович кивнул и продолжил:

– Приземлился я в лесу, в районе Арефино, а снег уже подтаял, корочкой покрылся. Все руки ободрал. Вышел к какой-то околице, спрашиваю, что за деревня, а колхозницы меня окружили – могучие такие бабы, злые, и повели к председателю. Чуть не побили по дороге… Председателя я попросил о доставке в Ярославль, в управление НКВД, и он отвез меня на своей подводе. Там я назвал номер вашего телефона, Павел Анатольевич. Вот и все.

– Еще не все, Александр Петрович, – улыбнулся Судоплатов.

Из записок П. А. Судоплатова:

«После августа 1991 года и развала Советского государства как-то по-особому ярко и четко вспоминается то великое и историческое время, когда ценой огромных усилий, человеческих жизней, колоссальным напряжением сил отстаивалась от нашествия фашистско-немецких полчищ шестая часть земли с названием Союз Советских Социалистических Республик.

Из головы все время не выходит катастрофа страшного обвала, потрясающей грызни, предательства военных, предательства чекистов, когда никто не вспомнил ни о присяге, ни о долге, чтобы защитить страну, защитить государство, интересами которого жили все советские люди. Если говорить по большому счету, то никто не стал на пути страшной кровавой драмы, которая развязалась на глазах всего мира.

Сейчас огненные языки войны, локальные и этнические конфликты подступают к самому сердцу России со всех сторон. Война протекает то в явной, то в скрытой форме. На душе тревога, что будет впереди? Мы явно вступаем в новый мир…»

Глава 3

Операция «Монастырь»

Москва, 16 марта 1942 года

Информация к размышлению:

Из характеристики агента НКВД «Гейне»: «…Глубокое проникновение в суть дела, трезвая расчетливость, дальновидность, основательность. Ответственность за свои обещания: обязательства выполняет аккуратно и в срок. Имеет высокий уровень навыков и умений в изучении людей, установлении и закреплении контактов для добывания информации. Обладает развитой наблюдательностью, быстро ориентируется в незнакомой среде и трудной ситуации. Постоянно нацелен на успех. Вполне надежен. Беззаветно любит Родину. Делу Ленина – Сталина и органов госбезопасности предан…»

– Немцам вы сообщили о своей квартире? – спросил Судоплатов. – Я имею в виду как о явочной?

– Да, встречать агентов буду на Садовой-Самотечной, это удобнее всего.

– Отлично… Профессор Березанцев также готов предоставить свою квартиру, и это важно – агенты или курьеры абвера будут являться именно к профессору, под видом пациентов, а он уже станет звонить вам. Вас мы устроим, для начала, в Наркомат путей сообщения – немцев это очень обрадует. Будете сообщать «хозяевам», куда движутся эшелоны с пополнением и техникой. Текст радиограмм мы вам подготовим…

– Я готов, – поднялся Демьянов.

– Не сегодня, Александр Петрович, – улыбнулся Павел. – Мы вас сейчас отвезем и незаметно высадим. Сами доберетесь до дому и как следует выспитесь. А пока сделаем паузу.

Распрощавшись с Судоплатовым и Эйтингоном, Демьянов вышел. Его «конвоиры» молча пошагали следом.

Операция «Монастырь» входила в активную фазу…

* * *

– Я так понимаю, – осторожно начал Наум, – ты помнишь, как прошла операция?

– Помню. Замечательно прошла. В мае 45‑го Демьянов получил последнюю радиограмму: «Враг одолел Германию. Связь прекращаем. Благодарим за службу».

Эйтингон покачал головой:

– Прямо мурашки по телу… Стало быть, ныне все пойдет иначе?

– Уже! Уже идет, Наум. «В прошлой жизни»… Это я так для себя говорю весь год, чтобы не спутаться. Так вот, в тот раз все складывалось хуже, чем сейчас. Я же все помню, да и как тут забудешь? Нашу ОМСБОН, причем единственную, мы собрали только осенью 41-го, а нынче – вон, четвертая на подходе! Ты просто не можешь сравнивать то, что есть сейчас, с тем, что было, а я могу. Помнишь Павлова, который рулил… то бишь командовал Западным округом? Этот дурак таких дров наломал, такую кашу заварил… Представляешь, за несколько дней до войны он приказал поснимать вооружение с самолетов, а зенитчиков отправил на учения!

– Постой… – нахмурился Наум. – Нет, ну были такие случаи, но Еременко…

– «В прошлой жизни», Наум, не было никакого Еременко, – усмехнулся Судоплатов. – Люфтваффе попросту опустошила наши аэродромы, а Павлова расстреляли через месяц после начала войны.

– Так вот ты куда отлучался… – затянул Эйтингон. – Ты и Павлова… того?

Павел кивнул.

– Надо было что-то срочно предпринимать, и что я мог, кроме как пристрелить командующего округом, надеясь, что его преемник окажется хоть чуточку умней, хоть на вот столечко будет чтить долг перед страной?

– Да нет, Павлуша, я не спорю. Тогда, в Минске, успел насмотреться. Главное, из Москвы приказ отдан – бдеть, а они офицеров по домам отпускают. За день до войны! Хорошо, Еременко всем фитиля понавставлял – забегали, как наскипидаренные! Слушай, Павлуша… Когда война закончится, надо будет тебе памятник поставить.

Судоплатов притворно вздохнул.

– И как я тебя терплю только, не понимаю…

– Да сам такой, вот и терпишь! А что, большие различия? Ну, перед тем 41-м и этим?

– Знаешь, поначалу и незаметно было, а потом я стал даты сличать. Минск немцы взяли 28 июня…

– В прошлой жизни?

– Ну да. А в этой лишь 2 июля. Чуешь разницу?

– Не слабо…

– Пять дней, Наум! Представляешь, сколько мы «лишних», так сказать, немцев положили? А сколько своих успели вывести из окружения? Техники сколько спасли? Орудий? Но настоящий праздник случился, когда наши оставили Киев. Полмиллиона красноармейцев тогда уцелело или не угодило в плен, как тогда, в иной реальности, которая для меня самого как сон уже, как память о прочитанной книге. И Вяземского котла не случилось, а Балтфлот, который всю ту войну простоял в Кронштадте, в эту воевал. Еще 18 июня Кузнецов послал все подводные лодки дежурить у Мемеля, Данцига, Киля. 22-го наш подплав немало немецких лоханок на дно пустил!

Судоплатов не рассказал другу о том, к примеру, как «подсказал» геологам искать алмазы в Якутии и нефть на озере Самотлор. Да и чем тут хвалиться? Сам он, что ли, открыл сии богатства недр?

Но будет славно, если сибирская нефть пойдет по трубам на двадцать лет раньше, чем тогда…

Павел усмехнулся. В одной из повестей братьев Стругацких он вычитал рассказ о гигантской флюктуации – человеке, вокруг которого случались невероятные явления.

Вот и он превратился в такую гигантскую флюктуацию. Разве что события, кругами расходившиеся от него, вполне себе возможны.

– Спасибо, Павлуша, – серьезно сказал Наум. – Полегчало мне. Когда смотришь вокруг и кажется тебе, что хуже быть не может, а потом узнаешь, как оно могло быть… И было бы, не воскресни ты! Или как это назвать… Да неважно! Эмме ты ничего не рассказывал?

– Нет, – покачал головой Павел. – Думаю, и не стоит. Зачем зря травмировать женщину?

– Мужчину, значит, травмировать можно! – ухмыльнулся Наум.

– Переживешь, – буркнул Судоплатов.

* * *

Две недели спустя Демьянов вышел в эфир и передал немцам первое сообщение:

«Rzd. Сбросили вместо Пушкино в районе Рыбинск, оттуда с трудом добрался 30. Ваши указания о работе переданы руководству. Никого сейчас не присылайте, ибо контроль всюду усилен. Слушайте меня между 15 и 20 этого месяца. And»[5]

Из воспоминаний П. А. Судоплатова:

«Следует отметить, что операция «Монастырь» с участием «Гейне» – «Макса» была задумана как чисто контрразведывательная. Действительно, когда он вернулся в Москву в 1942 году в качестве резидента немецкой разведки, мы при его помощи захватили более 50 агентов противника. Однако позднее операция приняла характер стратегической дезинформационной радиоигры.

Помимо операции «Монастырь», наша служба во время войны вела примерно восемьдесят радиоигр дезинформационного характера с абвером и гестапо.

В 1942–1943 годах нам окончательно удалось захватить инициативу в радиоиграх с немецкой разведкой. Обусловлено это было тем, что мы внедрили надежных агентов в абверовские школы диверсантов-разведчиков, которые находились под Смоленском, на Украине и в Белоруссии. Наша удачная операция по перехвату диверсантов зафиксирована в литерном деле «Школа». Перевербовав начальника паспортного бюро учебного центра в Катыни, мы получили установки более чем на 200 немецких агентов, заброшенных в наши тылы. Все они были либо обезврежены, либо их принудили к сотрудничеству. По этим материалам был поставлен большой многосерийный фильм «Сатурн» почти не виден».

Глава 4

Операция «Перевал»

Москва, Кремль. 13 апреля 1942 года

Веяло теплом, хотя по ночам бывало, что подмораживало. Мокро, зябко, уныло.

Когда времена года сравнивают с человеческой жизнью, то весну почему-то причисляют к юности. Нет, весна – это детство, сопливое, зареванное и обкаканное. Весна грязна, она только обещает урожай, готовится к цветению и росту, а порой любви становится по нужде, чтобы те же птахи успели поставить птенцов на крыло до осени.

Надо быть молодым и незатейливым, чтобы у тебя кружилась голова от терпкого запаха набухающих почек, первых клейких листочков, от испарений подтаявшей земли. А тем, которым девяносто лет, видится лишь то, что есть на самом деле – сырость да слякоть.

Весенняя палитра безрадостна и скучна – голая черная земля, нагие деревья, переплетающиеся влажные ветви, бурая полеглая трава, запакощенные сугробы в тени. Долбит капель, плещут лужи, рассекаемые колесами авто, плюхают и чавкают сапоги да боты, выдираясь из липкой грязи.

Судоплатов усмехнулся своим мыслям – точно, как дед. Хотя почему – как? Дед и есть. Это организму его еще и сорока нет, а душа скоро век разменяет. Ну, не скоро еще…

Павел незаметно вздохнул, глядя в окно на здание кремлевского Арсенала. Поскребышев за его спиной еле слышно переговаривался с полковником Логвиновым, всегда ходившим в штатском. В простенке между окнами стоял стол генерала Власика, ныне пустовавший, – начальник охраны отбыл по делам.

Оперевшись о подоконник, Судоплатов едва сдержался, чтобы не подышать на стекло. Так сколько ему?..

– Проходите, товарищ Судоплатов.

По-прежнему улыбаясь, Павел кивнул и вошел в комнату офицера охраны. Полковники Пономарев, Горбачев и Харитонов находились тут, напоминая добродушного с виду трехглавого Змея Горыныча. Именно что с виду – любому супостату дадут укорот.

– Здравствуйте, товарищи, – сказал Судоплатов и сдал трофейный «Вальтер».

Три головы разом кивнули: проходите.

Толкнув створку, Павел переступил порог сталинского кабинета.

Стены, обшитые высокими дубовыми панелями, длинный стол для заседаний, на стенах – портреты Ленина и Маркса, Суворова и Кутузова. В кабинете стояла тишина, перебиваемая отчетливым стуком маятника, отсчитывавшего секунды бытия.

Сталин сидел за столом, погруженный в чтение. Павел лишь мельком заметил листы серой бумаги, клейменные орлом, закогтившим свастику. Бросалась в глаза готическая вязь заголовков. Судоплатов ощутил легкий холодок, опознав творения Хмыря.

Он не испытывал страха, поскольку вранья в документах не имелось, да и Хмырь был настоящим мастером. Морозило чувство ответственности, но ему ли привыкать?

Приход визитера не остался незамеченным – закрыв папку, Иосиф Виссарионович поднялся из-за стола и вышел навстречу.

– Здравствуйте, товарищ Судоплатов.

– Здравия желаю, товарищ Верховный главнокомандующий.

– Эк вы, по-военному! – усмехнулся вождь.

– Вживаюсь в роль, товарищ Сталин, – наметил улыбку Павел.

Сталин кивнул и, усадив за стол Судоплатова, стал прохаживаться по кабинету – засиделся.

– Мы ознакомились с предоставленными вами документами, – неторопливо проговорил вождь, – и уже сделали выводы. Тут до вас было людно, целый взвод генералов и маршалов пожаловал. Мы постарались донести до них мнение противника, и многих проняло. Товарищи Тимошенко и Малиновский, на бездействие которых рассчитывали господа фон Бок, Паулюс и Клейст, поклялись, что не позволят врагу вести перегруппировку войск, готовясь к контрудару, а Юго-Западный фронт не будет наступать изолированно от Южного. Там много что говорилось, но это, полагаю, самое важное.

Судоплатов кивнул.

– Да, товарищ Сталин. Я не стратег, мне просто за державу обидно. Я не хочу, чтобы те ошибки, которые допускались нашими полководцами в прошлом году, повторились и в этом. Ныне ставки очень высоки, а хорошее взаимодействие отдельных подразделений и армий – это, по сути, единственное преимущество вермахта перед Красной Армией. Так не пора ли его лишить этого преимущества?

– Мы согласны с вами, товарищ Судоплатов, – кивнул Сталин. – Пора. Давно пора. Правда, товарищ Тимошенко поспорил с немцами, так сказать. Он утверждал, что действия противника будут исключительно оборонительными. Следовательно, боевые порядки дивизий эшелонировать не нужно, ни вторые эшелоны, ни резервы не потребуются.

– А что товарищ Тимошенко станет делать, когда немцы прорвут фронт и повалят к Волге? – немного резче, чем следовало, сказал Павел. – Глубина тактической обороны не превышает трех-четырех километров, на фронт протяженностью почти в двести верст построено всего одиннадцать километров проволочных заграждений! А немецкая операция «Фредерикус» как раз и предполагает нанесение контрудара! И что будет делать товарищ Тимошенко, когда танки Клейста ударят нам в тыл, отрежут пути отступления, окружат наши части? Застрелится? Так нам от того легче не станет!

Вождь весело хмыкнул.

– А вы не такой уж холодный, каким хотите казаться, товарищ Судоплатов, – сказал он. – Не волнуйтесь, мы внушили товарищу Тимошенко необходимость создания глубоко эшелонированной обороны. Оборонительные сооружения и инженерные заграждения создаются ударными темпами. Спасибо еще раз, товарищ Судоплатов, за хорошую работу, но я хотел бы поговорить с вами не о тех ценных документах, с которыми уже ознакомился, а о вашей записке, где вы обращаете внимание на «преступную пассивность» адмирала Октябрьского…

Судоплатов пренебрежительно пожал плечами.

– Какой из него комфлота, товарищ Сталин, если корабли отстаиваются в гаванях? Почему их главный калибр не обстреливал захваченные немцами Николаев и Одессу? Приморская армия специально оставила Одессу, чтобы преградить немцам путь в Крым, и красноармейцы до сих пор держатся[6], но чем занимался флот? Ставил мины! От кого, спрашивается? Во всем Черном море нет ни единого немецкого корабля, разве что румынская канонерка болтается в устье Дуная, опасаясь удаляться от берега. Пока что на минах подорвалась пара наших собственных судов! Не знаю, о чем думает нарком Кузнецов, я его уважаю, но остаюсь при своем мнении – дальнобойная корабельная артиллерия, в отсутствие судов неприятеля, должна поддерживать с моря сухопутные силы, а не болтаться в портах приписки!

Сталин кивнул.

– Нарком Кузнецов прибудет к вечеру, и мы с ним все обговорим, – сказал вождь. Подумав, он добавил: – Мне по душе ваша позиция, товарищ Судоплатов, и… хочу поблагодарить вас за Василия. Нашлись доброхоты, сообщили, как вы что-то жестко выговаривали Васе…

Судоплатов усмехнулся:

– Вряд ли это можно было назвать выговором, товарищ Сталин. Просто мужской разговор. Я сказал Василию, что он должен гордиться своей фамилией, а не позорить ее. Что не ему надо искать опору в отце, а отцу чувствовать, что на крепкое и надежное плечо сына можно опереться. Простите, товарищ Сталин, я, наверное, вторгся в область, куда посторонним ходу нет…

– Нет, товарищ Судоплатов, государственный деятель принадлежит государству, то есть народу. И я не зря затеял этот разговор – Василий бросил пить! Он помирился с женой и, кажется, взялся за ум. Сказал как-то, что постарается заслужить свое неоправданно высокое звание к концу войны… Да, чуть не забыл. Вы встречались с Катуковым?

– Так точно, товарищ Сталин. Обсуждали тему создания танковых армий. Чтобы танки показали всю свою мощь, в бой, в прорыв надо бросать сотни бронемашин! Лишь тогда выйдет толк. А это уровень даже не танковых корпусов, а именно армий. Что до Катукова, то он не просто хороший танкист, у него к этому талант.

Вождь кивнул.

– Я вызывал его к себе на дачу. Генерал-майор Катуков назначен командиром 1-го танкового корпуса и тоже уверен, что корпус тесен для «тридцатьчетверок» и «КВ». Я обнадежил этого «талантливого танкиста» – сказал, что 1-й танковой армией командовать будет тоже он. Просто надо иметь терпение… И вам тоже, товарищ Судоплатов.

– Так точно, товарищ Сталин.

– До свидания… товарищ комиссар госбезопасности 3-го ранга.

* * *

Как и «в прошлой жизни», Красная Армия начала наступление в Донбассе 12 мая. Судоплатов не искал в этом скрытый смысл, поскольку все объяснялось простейшими причинами – кончилась весенняя распутица, подсохла степь, стали проходимыми дороги, вот и пришла в движение РККА.

Но были и различия, заметные одному Павлу.

К северу от Харькова, с рубежа Белгород – Волчанск, наступала не одна лишь 28-я армия, но еще и 5-я, и 26-я, уцелевшие при осаде столицы УССР и вовремя выведенные из Киевского укрепрайона.

Южнее Харькова прорвали немецкую оборону 6-я, 57-я и 9-я армии. Общей задачей наступавших советских войск было окружение 6-й армии вермахта в районе Харькова.

В этом «отцам-командирам» помогали 3-я, 4-я и 5-я танковые армии, несколько танковых корпусов, 2-я и 8-я воздушные армии.

Войскам Южного фронта удалось рассечь 17‑ю армию вермахта и связать боями 1-ю танковую армию Клейста.

Подвижные войска РККА глубоко вклинились в линию обороны противника, с севера и юга охватывая харьковскую группировку немцев.

«Доблестный вермахт», обороняясь ограниченными силами на ростовском и ворошиловградском направлениях, развивал контрнаступление на Изюм. Задумка была простой – продолжая наступать в направлении на Балаклею, рассечь оборону советской 9-й армии и соединиться с частями 6-й армии генерал-лейтенанта Паулюса.

Вплоть до 17 мая части 1-й танковой армии Клейста пробивались к Харькову, 4-я танковая (Гот) наступала на Воронеж. Невероятными усилиями немецкие танки были остановлены, чему помог знаменитый приказ «Ни шагу назад!».

Тяжелые бои на Брянском, Юго-Западном и Южном фронтах продолжались до самого лета. 30 мая харьковская группировка противника была окружена. В помощь Паулюсу были переброшены части 11-й армии фон Манштейна и 4-го воздушного флота люфтваффе, а также союзники Рейха из Италии, Венгрии и Румынии. Однако это не помогло – 3-я румынская армия генерала Думитреску была рассеяна в течение двух дней. Итальянская 8-я армия генерала Гарибальди продержалась четыре дня, после чего «макаронники» сдавались целыми дивизиями.

РККА несла огромные потери, но и немцам доставалось по полной. 51-я Отдельная и Приморская армии, воспользовавшись ослаблением немецкой группировки войск в Крыму, перешли в наступление, отбив Симферополь и выйдя к Армянску.

Громадную поддержку советским войскам на Донбассе оказали партизаны, объявившие тотальную войну немцам на Украине. Воинские эшелоны, шедшие из рейха, пускались под откос, расстреливались из пушек, подвергались бомбежкам. Дошло до того, что бомбовозы «Юнкерс-88» из 1-го партизанского смешанного авиаполка совершили налет на нефтепромыслы Плоешти.

17-я армия вермахта в первых числах июня начала отступление к югу в направлении Сталино, но попала в окружение 9-й и 18-й армий Южного фронта.

14-й армейский корпус, подчиненный Клейсту, был остановлен в районе Чугуева, где полный разгром потерпели две элитные моторизованные дивизии СС – «Викинг» и «Лейбштандарт Адольф Гитлер». После этого 1-я танковая армия оставила свои позиции, смещаясь к Азовскому морю, ближе к линиям снабжения.

Судоплатова все эти события, героические и трагические, не приводили в изумление, а просто радовали. Да и чему удивляться? Ведь даже «в прошлой жизни» Харьков окружало вдвое больше войск, чем в Сталинградской битве! Тогда Красная Армия лишилась победы благодаря глупости и нерешительности Тимошенко, Баграмяна, Хрущева. Даже Малиновский, способный полководец, проявил себя в те дни с худшей стороны.

Правда, весь месяц май Павел Анатольевич следил за успехами РККА по сводкам Совинформбюро, да и то время от времени – ту самую партизанскую войну на Украине вел именно он, комиссар госбезопасности 3-го ранга, начальник IV управления НКВД[7], командующий 1-й партизанской армией.

Из записок П. А. Судоплатова:

«В годы войны мне приходилось принимать участие в разработке решений по военным вопросам. Особенно важными в этом плане были мои контакты с начальником штаба ВМС адмиралом Исаковым и офицерами Оперативного управления Генштаба.

В августе 1942 года Берия и Меркулов поручили мне экипировать всего за двадцать четыре часа 150 альпинистов для ведения боевых действий на Кавказе. Как только альпинисты были готовы к выполнению боевого задания, Берия приказал мне вместе с ним и Меркуловым несколькими транспортными самолетами вылететь из Москвы на Кавказ. Перелет был очень долгий. В Тбилиси мы летели через Среднюю Азию на «С-47», самолетах, полученных из Америки по ленд-лизу. Наши операции должны были остановить продвижение немецких войск на Кавказ накануне решающего сражения под Сталинградом. Первую посадку мы сделали в Красноводске, затем в Баку, где полковник Штеменко, начальник кавказского направления Оперативного управления Генштаба, доложил об обстановке. Было решено, что наше специальное подразделение попытается блокировать горные дороги и остановить продвижение частей отборных альпийских стрелков противника.

Сразу после нас в Тбилиси прибыла группа опытных партизанских командиров и десантников, руководимая одним из моих заместителей, полковником Михаилом Орловым. Они не дали немцам вторгнуться в Кабардино-Балкарию и нанесли им тяжелые потери перед началом готовящегося наступления. В то же время альпинисты взорвали цистерны с нефтью и уничтожили находившиеся в горах моторизованные части немецкой пехоты…»

Глава 5

Западенцы

Украина, Цуманские леса, урочище Лопатень. 7 мая 1942 года

Первые отряды 3-й ОМСБОН переправлялись за линию фронта с начала апреля. Это были маленькие мангруппы – маневренные группы, они просачивались сквозь передовую, минуя немецкие части, и растворялись в лесах.

Не все мангруппы соглашались топать пешком, частенько гитлеровцы лишались грузовиков, пропадали даже навороченные «Хорьхи» для генералов. А отряд «Варяги» и вовсе отправился на поезде, угнав немецкий паровоз с парой вагонов и цистерной, полной синтетического бензина.

Ничего, как выяснилось, тягачи и танки жрали синтин с удовольствием.

Забрасывали мангруппы и по воздуху, и все они сбредались на Западной Украине, в глуши, среди просторов Захидного партизанского края, где шумели Мазурские, Сарненские, Цуманские леса.

По пути туда разведывательно-диверсионные отряды избегали боестолкновений с немцами, дабы не усложнять продвижение своим соратникам.

Мангруппы с самого начала создавались как начальствующие ядра – они встраивались в партизанские отряды и бригады, организуя их в слаженные подразделения, искореняя атаманщину, внедряя дисциплину. Похоже было на толпу новобранцев, к которым являлись офицеры, строили тех, гоняли и обучали, а после вели в бой. При этом редко когда приходилось заменять прежних командиров – те, как батька Минай из Суражского партизанского края, часто являлись стратегами-самородками, обладавшими авторитетом среди местных.

Сместить такого означало бы нанести вред общему делу.

Судоплатов добирался до Цуманских лесов на «Юнкерсе», затаренном бензобаками. Немцы «свой» бомбер не трогали, хотя разок и поднимали в небо пару «мессеров», интересуясь, кого это там несет в сторону от фронта. На этот случай имелся «Дуб» – здоровенный австриец-шуцбундовец по фамилии Добрицгофер, из отряда «Победители». Он занимал место радиста, сидя рядом с Женей Трошкиным, только ниже, и обстоятельно, на берлинском диалекте, развенчивал подозрения пилотов люфтваффе, доверительно намекая на важного чина, восседавшего за штурмана-бомбардира.

Все четыре члена экипажа «Ю-88» размещались в кабине перед крылом и глядели на мир через решетчатую раму фонаря, не зря прозванную «жучиным глазом».

Пилот – капитан Четверкин – располагался слева, штурман-бомбардир – комиссар Судоплатов – сидел внизу. Бортинженер – майор Трошкин – пристроился за пилотом лицом назад, а радист, в случае чего, мог спуститься еще ниже, в подфюзеляжную гондолу с пулеметной спаркой.

Самым сложным оказался не перелет, а получение допуска от Берии. Нарком был категорически против личного участия Судоплатова в партизанской войне, и Павлу потребовалась масса изобретательности, чтобы добиться разрешения.

«Попробуйте только погибнуть, – мрачно пошутил Лаврентий Павлович напоследок. – Расстреляю!»

Судоплатов усмехнулся. Он прекрасно понимал наркома. Окажись в руках гитлеровцев такой носитель сверхсекретной информации, как начальник IV управления НКВД, многим пришлось бы очень плохо.

«Легкомысленный ты человек», – вздохнул Павел.

С другой стороны, сдаваться живым он не собирался, поскольку понимал долю своей ответственности, а пытки кому угодно развяжут язык.

Ко всему прочему, его личное участие было необходимо не только для «сверки стратегии», но и ради моральной поддержки бойцов «теневой» РККА. Партизаны и разведчики-диверсанты должны знать, что их командующий не отсиживается в далекой и безопасной Москве, а находится рядом с ними, пусть даже и не «впереди, на лихом коне».

Это здорово упрочивает связность.

Было у Судоплатова и еще одно оправдание – необъятность просторов Родины. Оккупанты просто не в состоянии расположить повсюду внушительные гарнизоны для борьбы с партизанами, им для этого не хватит никаких людских резервов. Немцы отхватили такой кусок чужих земель, что совладать с ним не способны, а земли эти отнюдь не распаханы да ухожены, как в Европе, где чувствуется нехватка «жизненного пространства». Тут куда больше лесов да болот, включая благодатную Украину. Короче говоря, есть где затеряться партизанской армии!

– Подлетаем! – сообщил невозмутимый Четверкин.

– А ты откуда знаешь? – улыбнулся Судоплатов. – Из меня штурман фиговый!

Пилот ухмыльнулся:

– Сориентировался! Сигнал пошел. А ночью я бы огни высматривал… Ага!

Тут Павел и сам рассмотрел узкую и плоскую луговину, скользнувшую под крыло. Луговина была изогнута этакой исполинской «галочкой», напоминая чертеж бумеранга. А вот и ракета взвилась, хлопнула, калясь изумрудно-зеленым светом.

– Приготовиться к посадке!

«Юнкерс» описал круг над секретным аэродромом и заскользил вниз, как на салазках с горы. Лес, немного кренясь, словно поднялся снизу, подхватывая самолет.

Толчок – и бомбовоз покатился с гулом и громыханием по стальным листам.

«Молодец Кочетков, все продумал!»

Самолет, ревя моторами, медленно развернулся, тулясь к лесу, и из зарослей выбежали партизаны, волоча на плечах свернутую масксеть.

В первых рядах встречающих Судоплатов узнал Дмитрия Медведева. За его спиной глыбился Николай Королев, чемпион по боксу в тяжелом весе, верный телохран «Мити».

Спрыгнув в траву, Павел тотчас же попал «в окружение». Первой полезла обниматься Марина Ких, и Судоплатов с удовольствием чмокнул радисточку в щечку. Промешкал – и дал себя облапить могутному Королеву.

– Прощайте, товарищи… – просипел Павел.

Тяжеловес хохотнул и выпустил командарма из медвежьих объятий. Судоплатов огляделся.

Сияющий Санька Творогов, основательный Федор Пашун, невозмутимый Дарбек Абдраимов, порывистый Серега Стехов, юркий Гриша Шмуйловский, неразлучный с представительным Альбертом Цессарским, смуглые Ривас и Хосе Гросс, киногеничный Коля Кузнецов, хитроватый Жорж Струтинский… Все свои!

– Пошли! – хлопнул Павел Медведева по плечу. – По дороге доложишь.

И они пошагали всей толпой, встречавшие и прибывшие.

– С самолетами пока худо, – вздохнул Дмитрий. – Четыре «мессера» позаимствовали, еще два в починке, на неделе, значится, будет шесть. Почти что эскадрилья, вот только толку от них… Разбомбить даже железнодорожный узел нечем. Наши «Юнкерсы», которые «лаптежники», их тоже шесть, в ремонте – попали под огонь зениток, еле возвернулись. Пробовали вешать бомбы «Мессершмиттам» под крылья, а как их бросать без прицелов и прочего? Да и неохота было самолеты курочить… Они у нас всегда в полной боевой. Если фрицы заявятся нас самих бомбить, поднимем в воздух нашу авиацию, пообщипаем люфтваффе!

– Правильно, – кивнул Судоплатов. – Хоть самолеты и трофейные, а ломать их не стоит. Пригодятся в хозяйстве. Тут занятная инфа пришла, то бишь информация – немцы собрались перегонять под Ровно группу «Юнкерсов» и «Мессершмиттов». Аэродром там вроде как маленький, вот и надо будет хотя бы бомбардировщики… того… экспроприировать. Ты как?

– Я «за»! – встрепенулся Медведев и улыбнулся: – А чего вы спрашиваете, товарищ командующий? Приказывайте!

– Не привык, Митя! Чего смеетесь? Кстати, а летунов у вас хватит?

– Да их у нас даже больше, чем нужно! Мы аж на три лагеря для военнопленных напали – под Киевом, в Фастове, в Виннице. Сейчас у нас сотни три летчиков и танкистов! Им бы еще матчасть… Нет, вы не думайте чего, семь танков мы отбили, причем две «тридцатьчетверки» – немцы их оприходовали, кресты намалевали. Так что «броня» у нас есть. Артиллерия опять-таки имеется – более ста орудий! Зенитные, противотанковые, гаубицы. Правда, расчеты не полные, тут нехватка.

– Это ничего. Я там, «по знакомству», артиллеристов вытребовал на целую батарею.

– Вот это славно! – обрадовался Дмитрий.

– А со снарядами как?

– Вообще отлично! Склады забиты и патронами, и снарядами, и минами, и даже бомбами! Мы и горючего натаскали, изловчились – приперли железнодорожные цистерны в овраг, засыпали сверху… Тонн двести есть, и бензина авиационного, и синтетического, для танков. Провизией опять-таки, запаслись.

– Молодцы, – кивнул Павел. – Кстати, поздравляю, товарищ Медведев, вы назначены командующим 2-й Украинской партизанской дивизией.

Николай Королев довольно крякнул.

– Ух, ты! – пискнула Ася Краснобаева.

– Служу Советскому Союзу! – вытянулся Медведев.

– И правильно делаешь, Митя, – улыбнулся Судоплатов.

Все рассмеялись, и Дмитрий Николаевич расслабился.

– Неожиданно как-то, – смутился он.

– Ну, не все ж тебе опергруппой командовать. Пора на повышение. В принципе, для тебя мало что изменится, партизанская дивизия – она и есть партизанская, общего построения не будет. А действовать она станет малыми маневренными группами, разбитая на отряды и бригады. Поэтому нам потребуются опытные радисты, ну и радиостанции, конечно. Немцы на них богаты…

– А мы уже захватили несколько машин радиофицированных, – вставила свое слово Марина Ких. – Командирских, наверное. Бронированные они, и с пулеметами.

– Ну, если с пулеметами, тогда ладно! Так, еще что я хотел сказать… Из Спадщанского леса, это на Сумщине, к нам вышла 1-я Украинская партизанская дивизия[8] Сидора Ковпака. Сидор Артемьевич шороху навел на востоке, теперь двинулся в Карпатский рейд. Дивизия его продвигается отдельными отрядами и батальонами, а всего с ним тысяч двенадцать человек, да как бы не больше. По слухам, к партизанам Ковпака присоединились казахи из «туркестанского легиона», который сколотили немцы из военнопленных. Судя по времени, дивизия уже форсировала Припять.

– Примем, – широко улыбнулся Медведев, – леса у нас большие!

Из записок П. А. Судоплатова:

«После оккупации Польши немецкими войсками наша армия заняла Галицию и Восточную Польшу. Галиция всегда была оплотом украинского националистического движения, которому оказывали поддержку такие лидеры, как Гитлер и Канарис в Германии, Бенеш в Чехословакии и федеральный канцлер Австрии Энгельберт Дольфус.

Мою жену направили во Львов вместе с Павлом Журавлевым, начальником немецкого направления нашей разведки. Мне было тревожно: ее подразделение занималось немецкими агентами и подпольными организациями украинских националистов, а во Львове атмосфера была разительно не похожа на положение дел в советской части Украины.

Во Львове процветал западный капиталистический образ жизни: оптовая и розничная торговля находилась в руках частников, которых вскоре предстояло ликвидировать в ходе советизации. Огромным влиянием пользовалась украинская униатская церковь, местное население оказывало поддержку организации украинских националистов, возглавлявшейся людьми Бандеры. По нашим данным, ОУН действовала весьма активно и располагала значительными силами. Кроме того, она обладала богатым опытом подпольной деятельности, которого, увы, не было у «команды» Серова, хрущевского помощника. Служба контрразведки украинских националистов сумела довольно быстро выследить некоторые явочные квартиры НКВД во Львове. Метод их слежки был крайне прост; они начинали ее возле здания горотдела НКВД и сопровождали каждого, кто выходил оттуда в штатском и… в сапогах, что выдавало в нем военного: украинские чекисты, скрывая под пальто форму, забывали такой «пустяк», как обувь. Они, видимо, не учли, что на Западной Украине сапоги носили одни военные. Впрочем, откуда им было об этом знать, когда в советской части Украины сапоги носили все, поскольку другой обуви просто нельзя было достать…»

Глава 6

Налет

Украина, Ровенщина. 10 мая 1942 года

Урочище Лопатень было аккуратно застроено землянками и настоящими избами, приземистыми складами, гаражами, сараями – это был настоящий партизанский город, скрытый под плотной хвойной завесой.

Сотни людей наполняли лес смутным говором, и все были заняты – звенели ковали на кузнице, водители прогревали моторы, артиллеристы, недавно прибывшие с Большой земли, обучали рядовых партизан обращению с орудиями.

Едва поспевая здороваться, Судоплатов прошел в штаб – просторную землянку, где было накурено, а вокруг крепкого стола, выскобленного до желтизны, собрались командиры партизанских бригад и мангрупп 3-й ОМСБОН.

– Здравствуйте, товарищи! – сказал Павел, жестом усаживая подскочивший комсостав. Заняв свое место, он продолжил: – Собираться часто у нас не получится, поэтому давайте обсудим основные вопросы, а всю текучку будем решать с помощью наших радистов. А главный вопрос таков: необходимо развернуть тотальную войну в немецком тылу, чтобы поддержать нашу Красную Армию на Донбассе и под Харьковом. Хочу, чтобы вы поняли, насколько для нас всех важна победа. Если мы проиграем сражение на Харьковщине, немцы прорвут фронт, двинутся на Кавказ за нефтью, дойдут до Волги – и нам самим перекроют все пути доставки нефти из Баку. Что это будет значить? А это будет значить остановку всех самолетов и танков – их попросту нечем будет заправлять! Можете сами себе представить, что будет твориться на фронтах.

Собравшиеся сдержанно зашумели.

– Поэтому, – повысил голос Судоплатов, – нам обязательно нужно победить! Как обеспечить нашу общую победу здесь, в тылу противника? А громить этого противника! 1-я Украинская партизанская дивизия уже занялась этим, двигаясь к нам. Двадцать четыре бригады из 2-й партизанской армии – это в Белоруссии – готовятся к блокаде немецких коммуникаций. При этом 2-я Дриссенская бригада им. Калинина, Освейская им. Фрунзе и 2-я Полоцкая будут взаимодействовать с 1-й партизанской армией на ее северном фланге. Конкретные боевые операции прописаны в приказах за моей подписью, вы их получите и ознакомитесь. Скажу в общем: немцы на Донбассе не должны получить подкреплений! Необходимо полностью сорвать снабжение 1-й танковой армии Клейста и 6-й армии Паулюса. Будем пускать под откос железнодорожные составы, взрывать мосты, уничтожать немецкие гарнизоны! Только желательно делать это избирательно – так, чтобы немцы «снабжали» нас самих. Если есть возможность, не подрывайте танк, а уводите его. Или самолет. Или грузовик с орудием на прицепе. В хозяйстве пригодится!

По штабу прошли смешки.

– А здешним хозяевам, я имею в виду 2-ю дивизию, надо будет встретить авиационную группу из Германии. Нам самолеты нужны!

Отряды Струтинского и Прокопюка занимают аэродром, артиллеристы и отряд Творогова устроят засаду вот здесь, – Судоплатов ткнул пальцем в карту. – Немцы тоже проявляют бдительность, они выслали усиленную охрану. Вот мы их и встретим. Вопросы есть? Вопросов нет.

* * *

…Вызванивая, пули сбривали хвою над самой головой Судоплатова, и он вжимался в траву за крохотным бугорком, мечтая, чтобы тот вырос в здоровенный вал, в крепкую стену, желательно бетонную…

Множественный треск винтовок покрывался гоготаньем пулеметов. Изредка прорывался сухой кашель «шмайссеров», доносились одиночные выстрелы из табельных «ТТ» и трофейных «Вальтеров».

Засада удалась, вот только немцы не сдавались, сопротивлялись отчаянно – черное воинство СС было осведомлено, что партизаны не жалуют карателей.

Высунувшись на мгновенье, Павел выстрелил и мигом откатился в сторону. Бугорок тут же зафонтанировал пылью, угодив под короткую очередь.

– Товарищ комиссар! – послышался крик.

Судоплатов обернулся. К нему подползал Кочетков, прозванный «начальником аэродрома». За ним, шевеля коробчатым «горбом» рации на спине, полз радист.

– Ну, что?

– Летят, товарищ комиссар!

– Ат-тлично! Будь на связи. И не высовывайся!

– Есть!

Воспользовавшись не шибко длинной промоиной, Павел добрался до крепкой, кряжистой сосны, вцепившейся корнями в каменистый пригорок. Отсюда открывался неплохой вид на поле боя.

Немцы подъехали на четырех грузовиках и одном штабном автобусе, пустив впереди целую свору мотоциклов. Надо полагать, чувствовали они себя в безопасности, находясь под солидной охраной, – колонну сопровождали три танка и столько же полугусеничных «Ганомагов».

Тяжелый «Т-IV» подорвался на мине, среднему «Т-III» влепила пару бронебойных партизанская артиллерия, а еще одна «тройка» продолжала буянить. Танк ворочал башней, рассылая снаряды по лесу, – гулкие взрывы ломали деревья и шугали птиц.

Видимо, экипаж машины боевой здорово перетрусил, отчего малость ошалел. Вот и слал боеприпас куда попало.

Или озлобились танкисты. И решили «подбить» хоть одного партизана.

Грохнула пушка – это работал расчет сержанта Шорина, молодого, но глазастого артиллериста. «Ганомаг», завывая мотором и лязгая гусеницами, как раз объезжал подбитую «четверку» – закопченная башня перекошена, орудие уткнулось в кусты, из люка свисает немецкий танкист, – и снаряд влепился прямо в кабину броневика. Обычный осколочно-фугасный, но хлипкая «ганомаговская» броня была ему нипочем – взрывом разворотило кабину, просадило кузов.

Пулемет, паливший оттуда почти без остановки, тут же смолк – некому стало палить.

Танковое орудие выдуло блеск огня и клубы подсвеченного дыма. Снаряд прошелестел мимо, разорвав комель сосны. Бедное дерево покосилось, застревая между стволов, а Шорин ударил бронебойным.

Калибр был так себе, но гусеницу снаряд порвал и ведущее колесо покурочил. Танк дернулся, распуская «гусянку», зарываясь катками в мягкую землю – и подворачиваясь бортом.

Туда-то и отправили партизаны-пушкари следующий подарок.

Болванка вошла в корпус «тройки», как гвоздь в трухлявое дерево. Танк замер, застыл, а в следующую секунду его угловатая башня вздыбилась на порыве бешеного пламени – рванул боекомплект.

Воздушная волна пронеслась, клоня траву, и все стихло, как будто гибель последнего танка была сигналом прекратить огонь. Затихли пулеметы. Хлопнули пару раз немецкие карабины и смолкли. Сухо, немощно, несерьезно даже, прозвучал выстрел из пистолета – то ли контрольный, то ли себе в голову.

– Зачищаем! – донесся крик Творогова.

Снова поднялась стрельба, но палили разрозненно, без горячки, деловито даже. Добивали.

– Товарищ комиссар!

– Уделали? – откликнулся Судоплатов.

– Так точно!

– Молодцы. Живо укрывайте танки! И погасите огонь – люфтваффе не должно видеть следов боя.

– Есть!

Павел выбрался к дороге и зашагал к обширному полю, чья зеленая плоскость проглядывала между молодых елочек.

Товарищ комиссар… Судоплатов усмехнулся.

«В той жизни» он получил звание комиссара госбезопасности 3-го ранга лишь в 43-м. Растешь, Павел Анатольевич!

Бойцы из 2-й Украинской партизанской дивизии белозубо щерились, попадаясь навстречу, и неумело козыряли, кидая руку то к фуражкам, то к обычным кепкам. Судоплатов улыбался и кивал в ответ.

Сколотить партизан в бригады и дивизии, усилить их разведчиками-диверсантами из 1-й и 2-й ОМСБОН – это было трудное, но живое, интересное дело. А уже набирают первые отряды 4-й Отдельной мотострелковой…

Значит, уже этим летом он развяжет настоящую войну в тылу врага! Все идет по плану.

– Товарищ комиссар!

Это радист догонял его неуклюжей пробежкой.

– Ась? – ворчливо, по-стариковски, отозвался Павел.

– Они уже близко!

– Понял. Переоденься!

– Есть!

Судоплатов прибавил ходу. Ворота стояли распахнутыми, бойцы споро выносили убитых немцев из дощатых сарайчиков и брезентовых палаток – это был передовой аэродром люфтваффе, и постоянных сооружений, вроде ремонтных ангаров, здесь не строили.

Зато взлетно-посадочная полоса была хороша – она тянулась вдоль просеки длиной в две тысячи метров и вся была выложена шестиугольными плитами, сколоченными из дерева.

Павел оглянулся.

– Клаус! Готовьтесь.

– Готовы, товарищ комиссар! – осклабился Рихард Клаус, «белокурая бестия» из Марксштадта, что в Саратовской области.

Клаус был упакован в немецкую форму, со всеми онерами и причиндалами гауптмана. Следом за ним перетаптывался целый взвод рядовых люфтваффе и унтер-офицеров.

Великан Приходько выдал «товарищу комиссару» серо-синий мундир оберста – был тут такой, начальствовал давеча. Медведев ликвидировал его аккуратно, одиночным в переносицу, чтобы форму не запачкать.

– Вы побачьте – усэ чистэнько та гладенько, – прогудел Приходько.

– Верю, Микола, – улыбнулся Павел.

Быстро переодевшись, он вышел на поле.

Сюда, под Ровно, командование 4-го воздушного флота люфтваффе перегоняло смешанную группу самолетов – эскадрилью бомбардировщиков «Юнкерс-88» и две эскадрильи «Мессершмиттов».

– Клаус, по местам. Начинаем!

– Летят! – донеслись крики. – Летят!

– Все по местам!

Множественный гул накатывал из-за леса на западе, и вот над пильчатой стеной ельника показались «мессеры».

Взвились зеленые ракеты: милости просим!

Немецкие истребители сделали круг над аэродромом и пошли на посадку. Вот по ВПП прокатилось первое звено.

Гудя и блистая пропеллерами, самолеты вырулили к капонирам. На снижение пошли двухмоторные бомбовозы.

«Юнкерсы» садились налегке – касались колесами дощатых панелей, пускали дымок, сворачивали, грузно покачивая крыльями – как ни ровняли поле, а мелкие впадинки да колдобинки все равно оставались.

– Все сели? – процедил Судоплатов.

– Все вроде! – бодро ответил Кочетков.

– Вроде или точно?

– Вроде точно…

Немецкие летчики спокойно брели по стриженой траве, помахивая шлемами да похохатывая. В обратном направлении, к самолетам, тронулись заправщики и грузовики с бережно уложенными бомбами. Техники из группы Клауса весело переговаривались на «хох-дойч», хотя это и был перебор – пилоты люфтваффе их просто не замечали, в упор не видели.

Группенкоммандер вытянулся перед Судоплатовым, представился майором Зеппом Шнауфером и сипло пролаял что-то о завершении перелета и службе во славу Рейха. Павел понимал его с пятого на десятое, досадуя на нехватку времени, – надо бы серьезно подтянуть языковые навыки.

– Зиг хайль!

– Зиг хайль. Битте…

Группенкоммандер отвесил короткий поклон и направился, куда ему было указано – в штаб. Приходько уже поджидал Шнауфера. Задавить майора для него не составило бы труда, но Зепп нужен был живым.

Проводив глазами группенкоммандера, Павел кивнул Лукину, потешно выглядевшему в форме немецкого унтера:

– Разоружить, раздеть, разуть…

– …И расстрелять! – понятливо заключил «унтер».

Судоплатов кивнул и коротко выдохнул. Вроде все шло штатно.

Раздалось несколько скупых очередей, донесся одинокий крик…

Несколько минут, и кадровый состав люфтваффе сократился человек на шестьдесят.

– «Маляры» где?

– Здесь, товарищ комиссар третьего ранга!

– Кресты и номера закрасить!

– Звезды малевать будем?

– Потом.

Из казармы потянулись советские летчики. Чуть ли не половина из них прибились к партизанам, когда выходили из окружения. Не все их товарищи успели выпрыгнуть с парашютом, да и среди успевших не всем повезло – кто ногу сломал, кто бок ободрал, а кто и вовсе к немцам угодил.

Прибежал Клаус и доложил:

– Шнауфер и еще один… Йорген… э-э… Простите, товарищ комиссар, запамятовал! В общем, оба прониклись. Разговорились – еле поспеваем записывать!

– Сознательные товарищи, – усмехнулся Павел. – Рядовой состав?

– Пустили в расход.

Судоплатов кивнул и повернулся к Четверкину, буквально вчера назначенному командиром авиаполка.

Четверкин-в-небе был скор и резок, а вот Четверкин-на-земле отличался медлительностью, основательностью, спокойной плавностью движений.

Вот он поднес ладонь к фуражке и проговорил, еле удерживая на лице серьезное выражение:

– Пилоты 1-го партизанского смешанного авиаполка готовы выполнить любой приказ командования.

– Доволен? – улыбнулся Судоплатов.

Ухмылка Четверкина вышла еще шире.

– А то, товарищ комиссар! Еще утром – толпа «безлошадных», а сейчас – во!

Широким жестом он обвел аэродром. Павел кивнул.

– Заправляйтесь, вешайте бомбы, и вперед. Ваша цель – железнодорожный узел Здолбунов. Разведка донесла, что там скопилось много эшелонов, вот и «облегчитесь»! Только учтите: много времени на освоение новой техники я дать не могу.

– Не волнуйтесь, товарищ комиссар! Мы быстро!

«Мессеры» один за другим поднимались в небо, описывали круг над аэродромом и садились обратно. Одни пилоты вылезали, другие занимали их места. Круговорот летунов в природе.

Прошел какой-то час, и Ермаков зычно скомандовал:

– По самолетам!

Новенькие «Юнкерсы» без опознавательных знаков с ревом отрывались от земли. Следом взлетали юркие «Мессершмитты».

Построившись девяткой, бомбовозы потянули на юг. Истребители сопровождали их, страхуя сверху и снизу.

Проводив глазами партизанскую авиацию, Судоплатов дал отмашку:

– По машинам!

Длинной колонной уходили трофейные бензовозы и тягачи – в кузовах они везли бомбы, снаряды и прочий огневой припас, а на буксире волокли зенитки «ахт-ахт».

Следом двинулись партизанские грузовики – сплошь «Опели» да «Бюссинги». И это тоже лежало в основе судоплатовского плана – следовало обеспечить партизанским бригадам и дивизиям максимальную автономность, наибольшую независимость от Большой земли, что пролегала за линией фронта.

Безусловно, и Ставка, и родимый НКВД будут подбрасывать спецов, лекарства, оружие, но много ли «гостинцев» перетащишь по воздуху? А ведь железнодорожный состав в глубокий тыл противника не отправишь, вся надежда на самолеты.

Но Павел правильно сказал на штабе: надеяться надо только на себя! У них под боком масса немецких складов, станций, аэродромов. Там их ждут авто и танки, пушки и снаряды, продукты и много чего еще, награбленного или с клеймом «Сделано в Германии». Остается только взять…

…Длинная колонна углублялась в Сарненские леса, пересекая незримую границу Захидного партизанского края.

Туда немцы соваться не рисковали. Попытки, конечно, были, но после того, как несколько крупных соединений карателей потерпели полный разгром, гитлеровцы избегали лесов. Конечно, регулярные налеты продолжались – люфтваффе бомбили дебри, плюхая фугаски в болота, но большой беды не приносили.

Ныне ситуация сложилась такая, что в Берлине заходились от злобы – в немецком тылу росла и крепла «теневая» Красная Армия, разрозненные партизанские отряды сливались в бригады, бригады – в дивизии.

К весне 42-го можно было пройти от Ровно до Ленинграда, путешествуя от одного сельсовета к другому. Только пересечение дорог и железнодорожных путей представляло собой опасность.

Пока.

Судоплатов, покачиваясь в кабине «Ганомага», довольно улыбнулся. «В прошлой жизни» он не смел и надеяться на подобный размах. Все шло к тому, что немцы скоро будут писаться со страху при слове «партизан». Будут задирать руки повыше и кричать «Гитлер капут!», чуть услышат треск веточки в подлеске.

А дальше будет еще интересней. Пора налаживать связи между отдельными партизанскими краями, сплачивать их воедино, образуя уже целые партизанские республики. То же и с вооруженными силами. Уже сформированы две партизанские армии. Мало, надо еще! А для этого требуется что? Правильно – авиация, артиллерия, танки. Этого добра у немцев достаточно, пора им поделиться с лесными жителями…

Все шло по плану.

Из воспоминаний П. А. Судоплатова:

«Сталин так был заворожен мощным разрушительным потенциалом атомной бомбы, что в конце октября 1942 года предложил дать кодовое название плану нашего контрнаступления под Сталинградом – операция «Уран». Во всех идеях и предложениях у него всегда присутствовал этот внутренний мотив, непонятный собеседникам.

Получив от НКВД доклад о первой цепной ядерной реакции, осуществленной Ферми, Курчатов обратился к Первухину с просьбой поручить разведывательным органам выяснить ряд важных вопросов о состоянии атомных исследований в США.

В связи с этим под моим началом была создана группа «С» (группа Судоплатова), которая позднее, в 1945 году, стала самостоятельным отделом «С».

Курчатов и ученые его группы часто бывали у Берии, обсуждая вопросы организации работ в соответствии с получаемой от НКВД информацией. Фактически Курчатов и Иоффе поставили перед Сталиным вопрос о замене Молотова Берией в качестве руководителя всех работ по атомной проблеме.

Обычно после посещения кабинета Берии на Лубянке Курчатов, Кикоин, Алиханов и Иоффе поднимались ко мне, где мы обедали в комнате отдыха, после чего они углублялись в работу над документами, полученными из-за границы…»

Глава 7

Запах нефти

Румыния, Плоешти. 11 мая 1942 года

В тот же день началась подготовка к другому налету – на нефтяные промыслы Плоешти. Немцы очень сильно зависели от румынской нефти, почему и рвались на Кавказ, а Роммель торопился добраться до Ирака. Шли на запах нефти.

Синтетический бензин выпускался в рейхе миллионами тонн, но, низкооктановый, он не годился в качестве топлива для самолетов. Волей-неволей приходилось тягать цистерны из Румынии, от «кондукатора» Антонеску.

Конечно, бомбежка не перекроет поставки нефти вовсе, но создаст немцам большие проблемы. А в нынешней ситуации любой удар по врагу приносил дивиденды и бонусы, хотя бы в виде сохраненных жизней красноармейцев.

Кстати, в Кремле уже было решено ввести погоны со звездами, после чего в РККА появятся рядовые и офицеры. Так будет проще определять звание, а то, бывало, не знаешь, к кому обращаешься. Был и другой довод «за» – погоны восстанавливали преемственность Красной Армии, связь с былыми героями.

Но об этих делах Судоплатов вспоминал ненароком, отвлекаясь, чтобы успокоиться.

– Четверкин, – подозвал он негромко.

– Слушаю, товарищ командир!

– Не геройствуй там. Прилетели, отбомбились, развернулись и улетели.

– Так точно! – отчеканил комполка и добавил, уже не по уставу: – Да вы не волнуйтесь, товарищ командир, все будет как в аптеке.

– Надеюсь, – усмехнулся Павел. – Действуй.

– По самолетам!

Моторы «Юнкерсов» уже гудели, смыкая лопасти в сверкавшие круги. Один за другим бомбовозы выруливали на «взлетку», сверкая яркими звездами на крыльях, и брали разгон.

Гул двигателей переходил в рев, тяжелые машины поднимались в воздух и ложились на курс.

* * *

Анатолий Юрьевич Четверкин был счастлив. В июне 41-го он оказался одним из первых советских летчиков, сбивавших немецкие «мессеры» над Белоруссией. Четверкин помнил и оскорбительную наглость люфтваффе, когда такие вот «Юнкерсы» шли бомбить Минск без прикрытия – немцы надеялись, что Павлов и иже с ним сами загубят ПВО, лишь бы «не поддаваться на провокации».

Не вышло! Конечно, много самолетов погорело прямо на аэродромах, особенно было жалко новенькие «МиГи», практически не облетанные, выдвинутые поближе к границе. Мало было пилотов, способных по-настоящему использовать «мигари», но уж те, кто умел, валил «Мессершмитты» с небес на грешную землю.

«Юнкерсов», идущих на Минск, было много, не все из них посбивали летуны с зенитчиками, и Четверкину это долго не давало покоя. Он и сам горел, два раза его сбивали, но сразу из госпиталя Анатолий упорно возвращался в свой полк, занимая место в кабине нового истребителя.

Правда, целых полгода пришлось переучиваться, осваивать пикировщик «Пе-2» – командованию было виднее. «Пешка» была неплохим бомбером опять-таки в хороших руках. И вот, пригодился тот опыт – он сидит в кабине «Юнкерса». Краснозвездного «Юнкерса»!

У Судоплатова были сомнения насчет того, рисовать ли на крыльях звезды – дескать, немецкие самолеты с крестами были бы куда лучшей маскировкой. Да и при возможной встрече с противником можно было бы избежать боя.

Однако в Москве решили иначе – пускай-де население видит, что «сталинские соколы» летают даже в тылу. Что до пилотов люфтваффе, то они, мол, запутаются – звезды звездами, но самолет-то немецкий! Свой!

Так это будет или не так, покажет встреча, а пока Четверкин держал курс на Плоешти, как те гаденыши, что летели бомбить его Минск. И тоже без сопровождения!

У «Мессершмиттов» просто дальности не хватит…

– Клаус! Где летим хоть?

Клаус, занявший место штурмана-бомбардира, тут же отозвался:

– Подлетаем к Южным Карпатам. Вижу Брашов! Отсюда до Плоешти всего сотня кэмэ!

– Понял. Радист!

– А?

– Бдишь?

– Бдю!

– Ну, бди-бди… Слушать всем! Я – «Толян»! К бою! Цель – нефтяные заводы «Континенталь Ойл». Их девять штук, надо постараться разбомбить хотя бы парочку. На цель выходим с востока, со стороны солнца. Внимание! Не ошибитесь с целью! Немцы понастроили два макета Плоешти! Делай, как я! Атака целей – одиночно, цели выбирать самостоятельно. При атаке не растягиваться, прикрывать друг друга. Выход после удара курсом на северо-восток. Сбор групп на маршруте. Перестроиться для атаки! Произвести боевое развертывание! Звеньям перестроиться в колонну!

Четверкин поглядел за частый переплет кабины – «Юнкерсы», шедшие «девяткой», начали расходиться клиньями, вытягиваться чередой.

А вот и Плоешти – дороги, железнодорожные пути, круглые «бочки» нефтехранилищ, дымящие трубы заводов. И десяток аэростатов заграждения.

Немцы берегли промыслы, в районе Плоешти было натыкано тридцать зенитных батарей. Румыны тут держат шестьдесят стареньких, зачуханных самолетов, зато немцы перебросили сюда целую группу новейших «Мессершмиттов».

Четверкин вспомнил, как Судоплатов рассказывал о немецкой оккупации Греции. Эта страна была рейху ни к чему, и вся ее ценность сводилась к одному – не дать англичанам использовать остров Крит для налетов на Плоешти. А Югославию немцы удерживали, чтобы полностью обезопасить транспортировку нефти вверх по Дунаю.

В наушники задолбила немецкая речь, и Клаус тут же ответил – лениво, растягивая слова. Четверкин разобрал только что-то про «специальную акцию» и «маскировку».

– Разворот! Пошли! Пронин, твоя машина бомбит аэродром!

– Понял, командир!

Анатолий повел «Юнкерс» к корпусам завода «Астра Романья».

Самолет шел низко, и заводские корпуса, нефтебаки, склады, крекинговые установки, рельсовые пути, забитые цистернами, – все приблизилось, угрожающе и емко. Ну, хоть не макет…

– Потеряй еще сто метров! – крикнул Клаус. – Ага! Сброс!

Самолет вздрогнул, сразу облегчившись. Фугаски прошивали стены цехов и стенки баков, и вязкая нефть вспыхивала, жарко и чадно. К небу поплыл жирный черный дым.

– Цель накрыта!

– Выводи!

– Бомбы ведущего звена и нашего цель накрыли. Заднего… Есть! Загорелось! Там цистерны стояли…

– Внимание! Справа сверху вижу четыре «Морана-Солнье»! Выходят на нас.

Четверкин глянул. Приближалось звено стареньких «Моранов» с «Крестами Михая» на крыльях – по четыре голубых буквы «М» в желтой окантовке. Румыны!

Законцовки крыльев у румынских самолетов были выкрашены в желтый цвет, и поперек фюзеляжей, недалеко от хвостов, тоже желтели полосы – знаки принадлежности к союзникам Германии на Восточном фронте.

– Командир! Справа «мессеры»!

– По очереди! – процедил Четверкин.

«Юнкерсы» со звездами раскинули веера трассирующих пуль, жаля румынские «Мораны» и «Харрикейны», немецкие «Мессершмитты».

На мгновенье машина «Толяна» нырнула в чадный дым, клубившийся над развороченными корпусами нефтеочистного завода, стало темно, а когда вновь засиял свет, Четверкин увидел, как падавший «Моран» врезается в заводскую трубу.

Перед самой кабиной воздух прочертили малиновые трассеры, и тут же стрелявший «мессер» напоролся на трос аэростата, крутанулся, обламывая полкрыла, и закувыркался вниз. Тут же продолбила очередь снизу, отзываясь молоточками в бронеспинке.

– Радист! Живой?

– Да что мне сделается…

– Маневр влево!

– Ближе, ближе!

– Заходят сверху и снизу!

«Юнкерс», встряхивая экипаж, полез в «горку». Сбоку промелькнул распластанный силуэт немецкого истребителя. Штурман-бомбардир не оплошал, всадил короткую очередь «мессеру» в брюхо.

– Готов, кажется… Точно, готов!

– Маневр влево!

Неожиданно открылся Плоешти – дымы отошли, словно занавес раздвинулся. И поперек яркой картинки прочертился траурный след – падал «Юнкерс», сверкая красными звездами. За ним тянулся густой шлейф, такой же черный, как дым над горевшими нефтепромыслами.

– Командир! Зайцева сбили!

Четверкин сжал зубы.

– Слушать всем! Уходим!

Партизанские бомбардировщики уходили к горам, забираясь в высоту, и лишь теперь опомнились немецкие зенитчики. Слева и справа, ниже «Юнкерсов», повисли хлопья разрывов.

Поздно, голубчики…

– Задание выполнено, – разлепил губы Четверкин. – Курс домой!

* * *

…Судоплатов долго маялся, ожидая прилета эскадрильи. Первым ее услыхал Кочетков и тут же забегал, засуетился.

– Летят, летят!

Из-за леса вынырнули «Юнкерсы». Наши ли? Наши!

Павел нахмурился – улетало девять машин, вернулось семь.

Лишь только первый бомбовоз коснулся земли, загремел металлическими листами, как Судоплатов медленно зашагал по полю.

Командирская машина развернулась, занося хвост, устраиваясь на стоянку, и показались пилоты.

Четверкин спустился первым, подошел, прикладывая ладонь к шлемофону, и глухо проговорил:

– Задание выполнено, товарищ командир. Экипажи Зайцева и Крюкова погибли.

Судоплатов крепко пожал ему руку.

– Вы могли все не вернуться, товарищ комполка. Отдыхайте пока, готовьтесь. Надо будет наведаться в Сарны, там скопилось много эшелонов – люди Ковпака подорвали мост, вот составы и задержались. Надо бы их… того… вскрыть.

– Вскроем, товарищ командир! – заулыбался Четверкин. – Так вскроем, что немцам аж жарко станет!

Из записок П. А. Судоплатова:

«Принято считать, что «холодная война» началась с известной речи Уинстона Черчилля в Фултоне 6 марта 1946 года, когда он впервые упомянул о существовании «железного занавеса». Однако для нас конфронтация с западными союзниками началась сразу же, как только Красная Армия вступила на территорию стран Восточной Европы. Конфликт интересов был налицо.

Ялтинское соглашение, где официально был зафиксирован послевоенный раздел мира между США, Англией и СССР, было обусловлено, как ни парадоксально, Пактом Молотова – Риббентропа. В этом договоре 1939 года, как теперь говорят, не было высоконравственных принципов, но он впервые признавал СССР великой державой. После Ялты Россия стала одним из центров мировой политики, от которого зависели будущее всего человечества и судьбы мира.

В наши дни многие аналитики указывают на близость Сталина и Гитлера в их подходе к разделу мира, Сталина ожесточенно критикуют за то, что он предал принципы и нормы человеческой морали, подписав пакт с Гитлером. При этом, однако, упускают из вида, что Иосиф Виссарионович подписал тайные соглашения и протоколы о разделе Европы с Рузвельтом, Черчиллем и Трумэном…»

Глава 8

«Зеленый шум»

Украина, Ровенщина. 15 мая 1942 года

После налета на Плоешти Судоплатов ожидал резкой активизации оккупационных войск, но так и не дождался. Единственной видимой реакцией стало появление в небе над Цуманскими и Сарненскими лесами парочки «Фокке-Вульф-189», прозванных «рамами» за двухбалочные фюзеляжи.

Покрутившись, они улетели, и тут же явились «лапотники» – кривокрылые пикировщики «Юнкерс-87». Завывая противными ревунами, они ложились на крыло и неслись вниз, словно желая разбиться, но выкручивались, сбрасывая бомбы.

Чего уж там разглядели пилоты с «рам», а только от бомбежки сильно пострадали две белки, лишившись уютного дупла – сосну расщепило взрывом.

Павел тут же решил сыграть на немецких страхах – выслал в разные стороны три расчета зениток «ахт-ахт». Как только в небе замаячили «рамы», зенитчики тотчас открыли огонь, сбив один из «фоккеров». Другой, хоть и подбитый, дотянул до аэродрома.

Вскоре опять возникли «лаптежники». Отбомбившись по пустынной чаще, далеко в стороне от партизанского становища, «Юнкерсы» решили удалиться с чувством исполненного долга.

Как бы не так – из-за леса вынырнули «Мессершмитты» с красными звездами на крыльях и задали «лаптежникам» трепку. Немецкие пилоты орали в эфире, призывая «камарадов» опомниться, – «свои» же! А им в ответ звучал отборный русский мат…

Из шести «Юнкерсов» смог уйти лишь один, да и тот не долетел до аэродрома – рухнул в лес. Летчик успел выпрыгнуть с парашютом, всю ночь пробирался по дебрям, сумев доложить о «продажных оборотнях» из люфтваффе, вылетавших на охоту с наклеенными звездами.

И вот уже девятка «Юнкерсов-88», в сопровождении группы истребителей, отправилась бомбить ни в чем не повинный лес почти в сотне километров от урочища Лопатень. Тяжелые бомбы ухали, валя и ломая деревья, вырывая глубокие воронки, перепахивая буераки и разбрызгивая тину на болотах.

«Юнкерсы» тут ждали – раз уж немцы уверились, будто они бомбят партизанское «логово», то почему бы им не подыграть? И все те же зенитчики открыли огонь из 88-миллиметровых немецких орудий, замечательных пушек, которые так здорово дырявили фюзеляжи и отрывали крылья «Юнкерсам-88».

Нумерология отдыхает.

Потеряв четыре бомбардировщика и пару «мессеров», гитлеровцы улетели, оставив в покое «партизанскую базу» – изрытое поле, где вповалку лежали ломаные деревья, и лишь считаные елки цеплялись кое-где за землю, словно вспаханную безумными трактористами.

Удушливый дым стелился над изувеченным лесом, а из взбаламученного болота торчали хвосты двух «Юнкерсов».

Больше фрицы налетов не устраивали, не травмировали белок. И дело было не только в том, что местное командование бодро отрапортовало в Берлин о разгроме партизан. Все обстояло куда хуже – ситуация на Донбассе являлась уже не просто тревожной, а угрожающей.

В Лозовой, Балаклее, Славянске шли ожесточенные бои. Еще никогда за всю войну не случалось столь массовых танковых сражений, да и господство люфтваффе в воздухе частенько оставалось под вопросом.

Порой случались дичайшие для прусских умов случаи. Так, 14 мая танковая бригада РККА ворвалась на немецкий аэродром. Пушками и гусеницами танкистам удалось уничтожить более сотни «Мессершмиттов», «Хейнкелей» и прочих «Фокке-Вульфов».

В то же самое время на полях сражений бесчинствовали штурмовики «Ил-2», прозванные пилотами люфтваффе «бетонными самолетами», – ничего их не брало, ни пули, ни снаряды. Тяжелые, бронированные «Ильюшины» проносились, как ангелы смерти, подвергая живую силу и технику расстрелу и бомбежке. И «горбатым», как прозвали штурмовики в ВВС РККА, вернули, наконец, стрелка, чтобы тот держал под прицелом заднюю полусферу. Теперь немцам уже нельзя было зайти малость неуклюжему «илу» в хвост. Нет, зайти-то можно было, а вот выйти – увы.

Истребители «Ла-5» сводили на нет все былые преимущества «Ме-109», а бомбардировщики «Ту-2» налетали тенями валькирий, перелопачивая окопы и дзоты.

В полной красе показали себя и без того прославленные «тридцатьчетверки». Их новые 76-миллиметровые пушки гвоздили «Т-III» и «Т‑IV», а тяжелые «КВ» и вовсе казались непробиваемыми.

Рассылая убойные 107-миллиметровые снаряды[9], «КВ» буквально разрывали немецкие танки, сами при этом оставаясь неуязвимыми.

Русские упорно продвигались, охватывая группировку немцев под Харьковом, невзирая на потери. Так ведь и 6-я армия Паулюса таяла, как вонючий снег по весне, удобряя украинские черноземы арийской кровью.

44-я, 76-я, 113-я пехотные дивизии перестали существовать в первые дни Харьковской операции. 16-я танковая дивизия, входившая ранее в состав 1-й танковой армии Клейста, укрепила собой 6-ю армию.

В 16-й дивизии служило так много аристократов, что вместо обращений «герр гауптман» или «герр лейтенант», звучало «ваша светлость» или «ваше сиятельство».

И вот этот цвет нации был уничтожен огнем русской артиллерии, русских танков, русских штурмовиков.

Граф Фридрих-Август фон Брюль оказался единственным, кто выжил в 8-й роте 2-го танкового полка.

Немцы погибали, немцы сходили с ума, разбегались, как тараканы, когда «сталинские органы» лишь поднимали чудовищный, ревущий вой, предваряя падение реактивных снарядов, выжигавших все живое, рвущих металл, обращавших блиндажи в труху.

А кольцо окружения вокруг Харькова все сжималось, туже и туже, словно гаррота, перехватывая коммуникации, отрезая пути к отступлению…

В этих условиях было не до партизан. Все силы, все резервы направлялись на восток. Гитлеровское командование спешно снимало с других участков фронта батальоны и полки и кидало их в топку Донбасса.

Это было ошибкой немцев. Нельзя было разделять врага и вести борьбу по очереди – сперва разобьем русских под Харьковом, перейдем в контрнаступление, а уже потом займемся партизанами.

В задачу Судоплатова как раз и входила организация, так сказать, второго фронта. Следовало развить в тылу такую активность, чтобы тут стало жарко, как на передовой.

Утром 16 мая разведка донесла о продвижении немецкого эшелона с танками по магистрали Львов – Киев.

Двенадцать «четверок», плюс боеприпасы, горючее и несколько вагонов с запчастями.

«В хозяйстве пригодится!» – хищно улыбнулся Павел.

* * *

Вдоль трассы деревья были вырублены, так что близко подобраться к путям не получалось. Ну и не надо, решил Судоплатов.

Главное – задержать состав в удобном месте, удобном для выгрузки бронетехники. Такое нашлось – запасные пути, куда из здолбуновского депо отогнали немецкий паровоз BR-52, новенький, едва обкатанный. Никто не хватился локомотива, поскольку тот числился в ремонте. Бригада машинистов, по совместительству подпольщиков, закончила «ремонт» минут за десять, после чего покинула станцию, предъявив охране добротно выделанные документы.

Партизаны приблизились к путям с обеих сторон, распределившись так, чтобы на линии огня оказался весь состав. С невысокой насыпи было совершенно незаметно, что неподалеку, в лесу, оборудованы десятки пулеметных точек.

Защищенные мешками с песком и стволами поваленных деревьев, пулеметчики ждали команды.

В их распоряжении находились станковые пулеметы Горюнова[10] и Дегтярева-Шпагина. Впрочем, СГ и ДШК было немного, в основном сказывался упор на автономность. Поэтому девять из десяти пулеметов представляли семейства немецких MG-34 и MG-42.

Командирский «Ганомаг» вломился в ельничек, взревел мотором и замер.

– Дальше могут заметить, товарищ комиссар, – обратился водила.

Судоплатов кивнул.

– Дойду как-нибудь. Жди здесь.

– Есть!

Павел выбрался на самый край леса, где за мешками с песком устроилось двое пулеметчиков. Одного из них Судоплатов знал давно – это был Данила Муха, пройдошливый товарищ.

Муха деловито осматривал ДШК. Видимо, волновался. Иначе зачем то тут, то там протирать пулемет промасленной тряпочкой?

– Здорово, бойцы!

– Здравия желаем, товарищ командарм!

– Ишь, строевые какие…

Павел глянул в сторону путей. Позиция идеальная.

По линии из Минска на Ковель то и дело шли под откос немецкие эшелоны, поэтому фрицы озаботились усиленной охраной составов. Частенько и на платформах устраивали пулеметные гнезда.

Тому же Мухе их не достать, но прикрыть гранатометчиков он сможет. Конечно, настоящих гранатометов пока не видать, оружейники все еще мудрят над ними, но подобраться к путям и закидать врага гранатами партизаны смогут.

Лишь бы состав замер на рельсах. Замрет…

– Марина!

– Я здесь, товарищ командир!

– Как там разведка?

– Молчит, товарищ командир. А, нет! Ответили! Движется состав! Если не изменит скорость хода, через десять минут окажется здесь.

– Понял. Вызывай Лопатина!

Бригада машинистов отозвалась сразу. Лопатин уверил Судоплатова, что пары разведены, что все готово.

– Выдвигайтесь!

Потекли недолгие минуты ожидания. Вскоре шум приближавшегося поезда послышался с запада, будто пряча за лязгом и шипением паровозные гудки, доносившиеся с востока.

Пути лежали на прямой, и машинист, ведущий эшелон, первым заметил одинокий BR-52, поспешавший навстречу.

Серия отрывистых гудков огласила окрестности, но паровоз, пыхтевший навстречу составу, словно и не замечал их, лишь однажды радостно ответив собрату.

Слышу, слышу, мол, я уже близко!

Не переставая гудеть, паровоз, влекущий состав, начал стравливать пар. Это был советский ФД, приспособленный хозяйственной немчурой.

Завизжали, заскрежетали тормоза, из-под колес ударили метелочки искр, волна металлического грохота прокатилась по эшелону, словно встряхивая вагоны и платформы, на которых громоздились танки, укрытые брезентом.

Крики охранников расслышать было совершенно невозможно, но Судоплатов хорошо различал немцев, выглядывавших из тамбуров, поднимавших головы над мешками с песком, над шпалами, которыми на платформах ограждали пулеметные гнезда.

Состав дернулся в последний раз и замер. Спереди, то есть с востока, приблизился BR-52, и Судоплатов скомандовал:

– Митя, давай!

На путях за эшелоном грохнул взрыв, загибая стальные рельсы этакими бивнями мамонта, – все, назад ходу нет. Грохот, после чудовищного скрежета колесных пар, показался Павлу несерьезным.

– Огонь!

Команда разошлась по цепочке, и десятки стволов ударили почти одновременно. Длинные и короткие очереди вычищали тамбуры и тормозные площадки, обметали крупнокалиберными пулями мешки с песком и шпалы – песок струился, щепки во все стороны…

На секунду грохот стих, и Судоплатов узнал голос Медведева, крикнувшего: «Вперед!»

Из-за деревьев выскользнули партизаны. Пригнувшись, они бежали к путям, отягощенные гранатами. Пулеметчики надежно их прикрывали, ни один охранник и головы поднять не смел.

С насыпи штурмующие забросали платформы «лимонками», тут же падая, уберегаясь от осколков. Спецгруппа в это время пробралась в паровозную будку. Пара минут, и все было кончено.

Ребята Лопатина мигом освоились на ФД, и снова лязгнули сцепки. Железнодорожники занялись привычной работой – потянули состав на запасной путь, провернув ржавую стрелку.

Там, рядом с рельсами, тянулась погрузочная площадка, сколоченная из старых шпал, – хлипковато для танков, но один разок должна выдержать.

– Кричевцовы!

– Здеся мы!

Крепко сбитые братья Минай, Елисей и Константин встали во фрунт.

– Ваш черед!

– Есть!

Минай Кричевцов, командующий 1-й партизанской танковой ротой, погнал к платформам «безлошадные» экипажи. Работали бегом – время поджимало.

Вот зарычал первый мотор – султан белого дыма рассеялся в воздухе. «T-IV» вздрогнул, качнулся на гусеницах.

– Нежней! Не рви мотор! Давай!

Скрипя гусеницами, танк подвернул, осторожно тронулся вперед, съезжая с платформы, – погрузочная площадка осела, но выдержала.

Лязгая и рыча, бронемашина подалась вперед, продавливая кусты и деревца.

– Готово!

Впрочем, спуск на землю танков был самой простой операцией. Куда больше трудов потребовала перегрузка боеприпасов и запчастей. Надо было вытаскивать ящики, грузить их в подъезжавшие «Опели», и все это руками. Тут штангист Шатов и тяжеловес Королев показали себя знатными грузчиками.

– Взяли!

– Перехвачусь!

– Давай… О-па!

– Осторожно, это тебе не штанга!

– Бронебойные?

– Они.

– Кладем! Раз… Два… Оп!

Зачуфыкали два бензонасоса, перекачивая топливо из железнодорожных цистерн в «наливняки». Емкостей заправщиков не хватило, стали сливать бензин в бочки и кантовать в грузовики.

Судоплатов поучаствовал в авральных работах, таская тяжеленные ящики ЗИП, и порядком запыхался.

– Товарищ командир! – крикнула Марина на бегу. – Творогов сообщает – сюда идет бронедрезина!

– Откуда?

– Со Здолбунова!

– А, ч-черт… Минай! Давай на позицию. Во‑он там!

– Есть!

Четыре новеньких танка взревели моторами, покатили напрямик через кусты и подлесок. Бронедрезина появилась неожиданно.

Размером с вагон, обшитая стальными листами, она была приземиста, спереди и сзади у нее торчали стволы орудий, а по бокам высовывались стволы пулеметов.

Бронедрезина успела выстрелить всего раз, после чего свое веское слово сказали танковые пушки. Залп бронебойными снес левый борт, разворотил все внутри.

Бронедрезина очень удачно подскочила на путях, сходя с рельсов, и опрокинулась, переворачиваясь, сминая крышу, замирая колесами кверху.

Один из танков пальнул из пушки, словно делая контрольный выстрел, и пробил днище. Вышло удачно – рванула боеукладка.

Теперь уж точно никого внутри в живых не осталось.

Судоплатов поймал себя на том, что испытывает некое болезненное нетерпение, мучительное чувство потери времени. Казалось, что вот-вот покажутся над лесом силуэты «Юнкерсов», увы, не краснозвездных, и распахнут бомболюки над обнаглевшими партизанами.

Павел глубоко вдохнул, выдохнул и подозвал Федю Пашуна:

– Долго еще?

– Да нет, товарищ комиссар, чуть-чуть осталось!

– Ладно, – вздохнул Судоплатов, – доделываем в темпе.

Лопатин уже отправил свой BR-52 к Здолбунову – молодой помощник машиниста должен был сообщить коменданту о безобразии, творившемся у запасных путей.

Железнодорожники должны были сохранять хотя бы видимость лояльного отношения к оккупантам, пригодятся еще.

– Товарищ команди-ир! Все!

– Отлично! Грузовикам – на базу! Кричевцов, начинаем акцию.

– Есть!

– Мариночка, радируй Кочеткову: по авиаполку готовность раз!

Вернувшись к «Ганомагу», Павел заглянул в кузов, где сидели запаренные бойцы – натаскались!

– Силы еще есть? – ухмыльнулся он.

– А то!

– Тогда выдвигаемся. Пошумим!

Из воспоминаний П. А. Судоплатова:

«Дзержинский заметил молодого чекиста и послал Эйтингона руководить ЧК в Башкирии для подавления бандитизма. Там в бою с местными бандитами Наум был ранен в ногу и частенько жаловался мне впоследствии на боли в ноге.

По завершении учебы в военной академии Эйтингона направили на работу в Иностранный отдел ОГПУ – послали в Китай в качестве резидента: сначала в Шанхай (там он работал совместно с сетью Разведупра Красной Армии, включавшей также как одного из агентов Рихарда Зорге), а затем в Пекин и Харбин.

Эйтингону удалось добиться освобождения группы советских военных советников, захваченных китайскими националистами в Маньчжурии. Столь же успешно провел он и другую операцию, сорвав попытку агентов Чан Кайши захватить советское консульство в Шанхае. После этого Эйтингон ездил из Китая в США (Калифорнию) для глубокого внедрения агентуры на объекты военно-стратегического характера и подготовки диверсионных операций в случае войны.

Когда мы впервые встретились с ним в Москве в 1933 году, я был новым инспектором в отделе кадров. В ту пору мы не были особенно близки, поскольку он занимал более высокое положение, чем я.

Красивое лицо Эйтингона и его живые карие глаза так и светились умом. Взгляд пронзительный, волосы густые и черные как смоль, шрам на подбородке, оставшийся после автомобильной аварии (большинство людей принимало его за след боевого ранения), – все это придавало ему вид бывалого человека. Он буквально очаровывал людей, наизусть цитируя стихи Пушкина, но главным его оружием были ирония и юмор. Пил он мало – рюмки коньяка хватало ему на целый вечер. Я сразу же обратил внимание на то, что этот человек нисколько не похож на высокопоставленного спесивого бюрократа. Полное отсутствие интереса к деньгам и комфорту в быту у Эйтингона было просто поразительным. У него никогда не было никаких сбережений, и даже скромная обстановка в квартире была казенной…»

Глава 9

Голуби войны

Украина, Луцк. 15 мая 1942 года

Оставлять засаду у запасных путей Судоплатов не стал. Зачем зря боеприпасы тратить? Его влекли куда более «жирные» цели.

Возможно, что он был не прав, вот так вот, сразу уходя в бой на захваченных танках, но ведь никто еще не отменял эффекта внезапности. Немцы – не дураки, мигом догадаются, что уведенные «четверки» где-нибудь да объявятся. Зачем же давать врагу время на подготовку? Пускай лучше сюрприз будет!

До Здолбунова отсюда километров пятьдесят, от силы, до Ровно чуть больше, до Луцка – с сотню кэмэ.

Первый удар «орлы» Четверкина нанесут по железнодорожному узлу. Там поработают «88-е», а «лаптежников» Судоплатов послал к Ровно – пускай гауляйтер, гестапо и прочая шваль испытают, каково это – слышать вой сирен пикирующих бомбардировщиков, сквозь который пробивается свист падающих фугасок.

Удары будут точечными, для этого бомбочек должно хватить.

А танки двинутся на Луцк. Пока Кричевцов приведет свои «панцерваффе», «Юнкерсы» успеют пополнить боезапас и сбросят бомбы на луцкий гарнизон. Танки войдут следом.

Именно такую операцию Судоплатов задумал не зря. Это была акция устрашения, урок для немцев. Чего могли ждать фрицы от партизан? Диверсий да всяких мелких пакостей.

А тут – штурм города! Думающие люди в Берлине, да и в самом Ровно, столице рейхкомиссариата Украина, поймут, что это значит, и обязательно примут меры.

Тем самым Павел обрекал партизанский край на непростые испытания, так ведь «теневая» РККА создавалась не для мирной устроенной жизни!

Что гитлеровцы попытаются сделать с партизанской угрозой? Попробуют рассечь Захидный край, хотя бы по магистралям, привлекут сюда пару дивизий СС, танки и самолеты, что и требовалось доказать.

1-я партизанская армия как раз и должна была оттянуть на себя значительные силы вермахта, таким образом ослабляя напор на фронте.

Вот и спешил Судоплатов, подгонял и себя, и других.

* * *

Колонна танков двигалась внаглую, по шоссе, взводами. Между ними поспешали грузовики с партизанами в немецкой форме, за каждым «Опелем» или «Магирусом» катилась на прицепе зенитка «ахт-ахт» или противотанковая пушка 7,26 cm Pak (36r), переделанная фрицами из советских дивизионных орудий Ф-22.

Модернизировав посредственную пушку, ставшую таковой из-за глупости советских военачальников, немцы получили лучшее противотанковое орудие в мире.

В колонне шли также «Ганомаги» и пустые грузовики – Судоплатов не собирался ввязываться в кровопролитные уличные бои, отстаивая каждый дом. Его задача была куда проще – устроить немцам кровавую баню да нахватать побольше трофеев.

Когда на западе завиднелись башни и шпили Луцка, над колонной прошли «Юнкерсы». Зловещими тенями самолеты закружились над городом, выбирая цели.

«Ю-88» сразу же опорожнили бомболюки над казармами гарнизона да над аэродромом – гулкое эхо донесло громовые раскаты, затем в чистое, немного блеклое небо потянулись серые и черные столбы дыма.

«Лаптежники» действовали более тонко – описав круг над Луцком, они входили в пике, сбрасывая бомбы на гестапо, на штаб, ведомство местного бургомистра, – не убивая город, а парализуя его.

Луцк был местечком невеликим – до войны тут проживало тысяч сорок народу. Когда в 39-м сюда пришли советские войска, то срока в полтора года было явно недостаточно, чтобы изменить здешний образ жизни, уравняв его с тем, что главенствовал по всему СССР.

Всякого рода немецкие холуи, вроде Бандеры или Шухевича, не зря находили у местных поддержку – «клятых москалей» тут не любили, хотя и тех, кто стоял за советскую власть, хватало.

Когда показался «частный сектор» окраин, Судоплатов не заметил особого оживления. Никто особо не выглядывал, но и паники не наблюдалось – точечная бомбардировка напугала многих, однако больше всего было непонимания.

Отчего вдруг немецкие самолеты опять, как в 41-м, бомбят Луцк? И при чем тут красные звезды на крыльях «Юнкерсов»? Это было настолько дико и даже противоестественно, что порождало своего рода когнитивный диссонанс.

А тут еще и танки немецкие, но они-то хоть с крестами!

– Внимание! «Андрей»[11] на связи! Группа Кричевцова движется по улице 1 Мая. Группа Пагавы шурует по улице 17 Сентября. Далее действуем по плану!

Танки зарычали, подворачивая на перекрестке. «Ганомаг» свернул за танком Кричевцовых.

Откуда-то вынырнул мотоцикл фельджандармерии. Фриц, сидевший в коляске, надрывался, что-то крича танкистам, и «четверка» Миная вильнула в сторону, задевая «Цундап». Мгновение – и мотоцикл угодил под левую гусеницу. Танк вздрогнул, переезжая фельджандармов и корежа их средство передвижения.

– Туда их! – захохотал водитель «Ганомага», выруливая.

Судоплатов улыбнулся. Иногда он гордился, что Советский Союз заселяет здоровый, праведный народ, не испорченный евро-американской лживостью и лицемерием. «Водила» вовсе не кровожаден, он радуется смерти своих врагов не потому лишь, что немцы погублены, а еще и оттого, что эти вот, задавленные танком, не смогут причинить вреда его родным и близким, знакомым и незнакомым, ближним и дальним, своим.

Луцкий замок остался далеко в стороне, за щелью бронедверцы проплывали старинные дома в один-два этажа – обычный провинциальный городишко…

– Эй, там танк! – подскочил шофер.

Судоплатов глянул. Впереди, выбираясь из переулка, показался немецкий танк. Далеко не все машины в группе Кричевцова были отмечены красными звездами, их просто не успели намалевать, тем не менее различить «наших» и «ваших» можно было легко – новые танки все относились к типу «Т-IV», а на улицу 1 Мая выползала «троечка».

– Спокойствие, только спокойствие! – процедил Судоплатов.

Надо полагать, Минай и сам сделал правильные выводы – сразу две пушки грохнули, посылая бронебойные «подарки» прямо в борт «Т-III». «Тройка» резко остановилась, клюнув носом, и загорелась. Из люков живо полезли танкисты, и тут же над головой Павла задолбил пулемет. Немцы задергались, валясь с танка на булыжную мостовую.

На площади Ленина два партизанских танка остановились, разворачивая башни и всаживая снаряды во второй этаж здания гестапо, – с угла просела крыша.

Задержалась и пара грузовиков – партизаны в немецкой форме выпрыгивали и бежали к особняку. Нужно было проверить подвалы и выпустить заключенных.

– Товарищ команди-ир! – закричала Марина. – Минай спрашивает, куда теперь?

– К складам! Это в трех кварталах дальше!

– Ага!

Склады были основательные. Видимо, еще купеческие – приземистые, из хорошего, темно-красного кирпича, и даже с облезлыми пилястрами.

Высокий дощатый забор танки «не заметили», проехали насквозь, а «четверка» Копылова подбила наблюдательную вышку с будкой и прожектором. Часовой выпал оттуда и закувыркался черной раскорякой. Все, докувыркался.

– Тормози, – велел Судоплатов.

Выйдя во двор, он уже не опасался шальной пули – партизаны зачистили склады, а «Ганомаг» сдал назад и перегородил улицу. Пулеметчик водил дырчатым стволом, отслеживая противника.

Все под контролем.

Двери ближайшего склада открыли с помощью гранаты – отличный ключ, универсальный, все замки ему нипочем.

Внутри и свет горел. В перспективу уходили стеллажи, где с немецкой аккуратностью были разложены… Чего только там не было разложено!

– Консервы забирайте, патроны, снаряды… Или они в соседнем здании? Гранаты? Да ну их, «колотушки» эти… Только кузов загромоздят. Форма? Забирай!

– А это что, товарищ командир? Флаги ихние, что ли?

– Нет, Данила, это такие специальные фартуки – их на капоты машин надевают, на танки, чтобы летчики сверху могли разобрать, где свои. Берите, берите! И передавайте сразу водителям и мехводам, пусть сразу натягивают.

Партизаны, срываясь на бег, стали потрошить склады. Лекарства, продукты, одеяла, патроны грузили в первую очередь.

Покинув склад, Судоплатов прислушался. Где-то шла стрельба, пулеметные очереди мешались с одиночными. А вот и граната хлопнула… Следом донесся взрыв помощней – это уже танк поработал. Куда-нибудь зафигачили осколочно-фугасным…

– Товаришу командир! – грузно подбежал Приходько. – Вже четыре грузовика набили доверху!

– Ага… Вот что, Микола. Хватай «Ганомаг» и дуй к немецким казармам. Я передам Пагаве, чтобы поддержал тебя огнем.

– Поняв, товарищ командир! А задача какая у мене?

– Ищи целые грузовики – и сюда их!

– Понял! – расцвел великан.

Судоплатов быстро обошел колонну. Красных фартуков с белыми кругами, в которых корячилась черная свастика, хватило на всех. Капоты «Опелей-Блиц», «Мерседес-Бенцев», «Бюссингов» и «Магирусов» из партизанского автопарка покрыли нацистскими «попонами».

Пальба между тем приближалась – выстрелы доносились все явственней. Внезапно зазвенело стекло на втором этаже дома напротив. Рама повисла на одной петле, а в проем высунулась усатая морда с дробовиком.

Павел, не думая, выхватил «Вальтер», но пулеметчик на командирском «Ганомаге» был еще быстрей.

MG-42 злобно загоготал, пули выбили крошку с краю проема, а затем три из них порвали жирную морду, опрокидывая стрелка в комнату. Заряд дроби ушел в потолок.

– Товарищ командир! Прочесать, может?

– Не стоит, Саня, только время потеряем. Сволочей тут в достатке, и врагов советской власти хватает. Мы ими еще займемся… в свободное от войны время!

И вот уличный бой приблизился окончательно – сразу из двух переулков стали выбегать немцы. Они оборачивались, стреляя по невидимому врагу. Показался полугусеничный «Крупп», тянувший на прицепе пушчонку, стволик которой почти не выглядывал из-за ободьев колес.

Завидев танки, «оборонявшие» склады, фрицы радостно замахали руками и карабинами. Им пришлось вытерпеть жестокое разочарование – «четверки» Кричевцовых и Копылова выстрелили дуэтом.

От взрывов осколочно-фугасных снарядов немецких пехотинцев размело, как дохлых тараканов веником, а «Крупп» подпрыгнул и опрокинулся. Правда, среди немцев нашлись «герои» – они развернули пушку-«колотушку», успели зарядить ее и даже выстрелить. Дохленький снарядец угодил танку Кричевцовых в лоб, оставляя несерьезную вмятину, а вот артиллеристам не повезло – еще один фугас накрыл их и разметал по булыжнику вместе с пушечкой.

И тут немцы повалили толпами, то ли убегая от преследовавших их партизан, то ли наступая.

– Пулеметчики! Спите?

Те сразу проснулись, и очереди понеслись вдоль улицы. Фрицы падали под кинжальным огнем, но деваться им было некуда, потому и рвались вперед. Впрочем, выискались умники, решившие идти в обход, – эти ломились в двери и даже в окна домов.

А потом за спинами наступавших показался танк с красной звездой на башне. Он уже развернул орудие, и в этот момент его самого настиг снаряд, разворачивая ведущее колесо и сбивая гусеницу.

Судоплатов глянул в перспективу улицы – там завиднелись силуэты танков, наверняка без красных звезд.

– Мина-ай! – заорал Павел, как будто танкист мог его услышать.

Но танкист и сам разглядел новую напасть. Грохнул выстрел, и вдаль ушелестел снаряд. Обратно прилетело два, снося угол дома напротив складов и попадая в стену одного из пакгаузов.

– Володька! Уводи грузовики!

– Есть!

– Марина! Передай Минаю, пускай выдвигается навстречу танкам!

– Сейчас, товарищ командир!

Ких и впрямь быстро «дозвонилась» – пара танков тронулась, лопоча гусеницами. А пехоты уже и не видать! Рассосались.

Танковый бой «лоб в лоб» особых побед не сулил, хотя Минаю и удалось подбить один из вражеских танков. По-видимому, это была куда более слабая «двоечка». Остальные три танка дали задний ход, прижимаясь к стенам домов.

Еще один снаряд поднял тучу дыма, пыли и камней. Мимо. Еще один… Вражеский танк продолжал двигаться, пока не уперся в подъезд дома и не заглох. Полыхнуло пламя, потек черный дым.

Подбили!

– Товарищ командир! Привел!

Судоплатов обернулся. К нему подбегал Приходько, удерживая на голове немецкую пилотку.

Сначала Павел хотел скомандовать отбой, но партизанская жадность взяла верх.

– Грузите! Быстро! Как там Пагава?

– Один наш танк подбылы, но экипаж цел! Гусеницу расхерачили. Заключенных вывели, гестаповцев расстреляли.

– Ну и правильно. Грузимся, грузимся!

* * *

Шестнадцать грузовиков, набитых трофейным добром, гнали по улице в сопровождении танков и бронетранспортеров. Две подбитые «четверки» пришлось бросить, но танкисты не покинули Луцк «безлошадными» – пересели на захваченные «тройки». И даже произвели удачный размен, уводя не две, а четыре «Т-III». Пришлось, конечно, рассаживать экипажи по двое, что ослабляло боеготовность, но Судоплатов не зря родился на Украине – домовитость в нем чувствовалась.

Лишь бы допереть танки до базы, а там уже будем искать недостающих заряжающих и наводчиков…

Обе группы, Кричевцова и Пагавы, съехались вместе, оставляя за спиной пару разгромленных кварталов, разграбленные склады, расстрелянных нацистов. Местное население, как и сами немцы, терялись в догадках: что же это было?

Почему немецкие «Юнкерсы» бомбили Луцк? Почему немецкие танки устроили в городе форменный беспредел? Уцелевшие чины из окружения бургомистра Кульгофа держались того мнения, что в оккупационных войсках созрел заговор и мятежники устроили бунт, желая перейти на сторону русских унтерменшей. Не зря же эти звезды на крыльях и башнях!

Заодно подобная версия могла стоить кое-кому в Ровно если не головы, то погон, а этот кое-кто сильно мешал Кульгофу. Так почему бы и не воспользоваться удобным моментом?

Уже покинув Луцк, партизаны обнаружили погоню – два взвода танков, грузовики с орудиями и восьмиколесные бронеавтомобили «Шверер», вооруженные 20-миллиметровыми пушками. Они-то и стреляли, пытаясь на ходу попасть по «угонщикам и бунтовщикам». Получалось у них из рук вон.

– Ходу, ходу! – цедил Судоплатов.

– Товарищ командир! Вижу самолеты противника!

– Не одно, так другое, – в сердцах сказал Павел, – не другое, так третье!

С востока – надо полагать, с аэродрома в Ровно, – приближался строй «Юнкерсов», прикрытый «мессерами». Павел зажмурился.

Его танки ничего не смогут сделать с самолетами, а зенитки… где их взять? Вызвать Четверкина? А что это даст? Да и времени нет, все решится за минуты… Но что это?

Немецкие бомбардировщики не спешили раскрывать бомболюки – один за другим «Юнкерсы» миновали партизанскую колонну, а пара «Мессершмиттов» даже покачала крыльями, приветствуя «своих». Что, фартуки помогли?! Похоже, что так.

А вот догонявшим партизан здорово не повезло. Пилоты люфтваффе были не лишены логики и сочли колонну «троек» и «Швереров» теми самыми мятежниками. Не зря же они отринули стяги рейха, не прикрыв ими передки машин?

И бомбы полетели на немецкую колонну…

«Мессершмитты» тоже не остались в стороне – на бреющем полете они расстреливали машины, и только танки избегали попаданий. Порвав шины одного из «Швереров», пилот «мессера» добился того, что бронеавтомобиль перевернулся, отправляясь в кювет.

Досталось и танкам – по двум «тройкам» угодили бомбы, и верхняя броня не выдержала. Вслед за взрывом фугасок рванули боекомплекты, сворачивая башни.

– Молодцы, немцы! – осклабился водитель, поглядывая вверх.

– Следи за дорогой, – улыбнулся Судоплатов.

Разгром немцев под Луцком закончился. Даже уцелевшие танки и «Швереры» стояли на дороге, сбившись в кучу. Часть техники горела, немцы разбегались по сторонам, рвались снаряды, сложенные в кузовах, дымились воронки. В одну из них съехал офицерский «Опель», изрешеченный пулями.

Описав круг, немецкая авиация возвращалась на аэродром.

«Летите, голуби, летите…», – подумал Павел, глазами провожая нежданных спасителей. За сегодня – спасибо, а завтра…

Долетаетесь.

Из записок П. А. Судоплатова:

«В 1946 году я сохранил свое положение как начальник самостоятельного подразделения в системе Министерства госбезопасности. Возглавивший МГБ Абакумов, бывший начальник СМЕРШа, проявил достаточно такта, чтобы не лишать меня тех привилегий, которые я получал в годы войны: мне сохранили государственную дачу, меня продолжали включать в список лиц, получавших сверх служебного оклада ежемесячное денежное вознаграждение, а также имевших право на спецобслуживание и питание в кремлевской столовой.

Мое положение изменилось лишь в одном отношении: меня больше не приглашали на регулярные совещания начальников управлений под председательством министра, как это было в годы войны. Интересно, что коллегия в МГБ при Сталине так и не была создана. С Абакумовым мы практически не общались, пока в один прекрасный день я неожиданно не услышал по телефону требовательный и уверенный как обычно голос Абакумова:

– До меня дошли слухи, что ваши сыновья планируют покушение на товарища Сталина.

– Что вы имеете в виду?

– То, что сказал, – ответил Абакумов.

– А вы знаете, сколько им лет? – спросил я.

– Какая разница, – раздраженно сказал министр.

– Товарищ министр, я не знаю, кто вам об этом доложил, но подобные обвинения просто невероятны. Ведь моему младшему сыну – пять лет, а старшему – восемь.

Абакумов бросил трубку. И в течение года я не слышал от него ни одного слова на темы, не касавшиеся работы. Он ни разу не встретился со мной, хотя я и находился в его непосредственном подчинении. Все вопросы решались только по телефону…»

Глава 10

Каратели

Украина, Захидный партизанский край. 23 мая 1942 года

Каждый божий день, если позволяло время, Судоплатов заглядывал к Марине Ких, в уютную землянку радисток, и прослушивал сообщения Совинформбюро.

Сводки радовали. Красная Армия молотила вермахт без устали. Можно было только представить себе, насколько утомились бойцы, но их наверняка поддерживало ощущение близкой победы.

Они больше не отступали, не бросали технику, не прорывались из окружения, а сами окружали «доблестные войска» противника, уничтожая их вместе с сомнительной доблестью.

Уничтожая без жалости. Порой немцы сдавались целыми ротами, но их не брали в плен, памятуя о сожженных деревнях, зачастую вместе с жителями, о разрушенных городах, о мириадах убитых и замученных.

20-го числа 17-я армия вермахта совершила отчаянную попытку прорыва. К тому времени ее 52-й армейский и 49-й горный корпуса «усохли» до численности полков.

Наступая всеми силами на участке, занятом частями 9-й армии РККА, немцы сумели одолеть первую и вторую линию обороны, хоть и понесли огромные потери, но завязли на третьей линии. После суточных боев командующий армией генерал-полковник Руофф сдался в плен, приказав сложить оружие остаткам 17-й.

Это стало предвестием конца.

Группа армий «Юг» задыхалась без подкреплений, без поставок боеприпасов, ее силы таяли с каждым днем, а снабжение было ни к черту. Еще бы!

Бойцы 1-й и 2-й партизанских армий взрывали и бомбили мосты, отправляли эшелоны под откос или обчищали их в лучших традициях Дикого Запада.

«Экспроприация экспроприаторов» была отработана до мелочей: приближавшийся состав останавливался, как только машинист замечал на рельсах баррикаду из шпал или, скажем, пути впереди подрывались. Паровоз тормозил, а дальше все действие развивалось по нескольким вариантам.

Если состав вез солдат, то вагоны попросту расстреливались из танков и пушек. Если на платформах находилась бронетехника, то ее аккуратно снимали.

За неделю 1-й партизанский моторизованный полк пополнился пятьюдесятью восемью «четверками», двенадцатью «Шверерами» и двумя десятками «Ганомагов».

Грузовиков был переизбыток, и их потихоньку переправляли на север, партизанам Полесья.

Поэтому три последних состава с бронетехникой минировали и пускали малым ходом. Два раза танки подрывались в пустынной местности, а однажды все рассчитали точно, и взрывы произошли на станции Сарны. Немцы из тамошнего гарнизона надолго запомнили бесплатный фейерверк…

Очень удачным был налет на Ровно. 1-я партизанская армия сразу разбогатела на десяток «Мессершмиттов-110», попросту «церштереров», тяжелых двухмоторных истребителей.

Довольно неуклюжие, они мало были пригодны для маневренных воздушных боев, зато две пушки, пулеметы и запас бомб отлично подходили для налетов.

Плюс два «Юнкерса-88», три «лапотника» и две «рамы». Это было круто, но самое крутое заключалось в наводке Кузнецова, выяснившего, что через Ровно будут перегонять пленных командиров Красной Армии.

Хватило двух партизанских бригад и одной танковой группы, чтобы освободить всех будущих офицеров РККА – погоны должны были ввести уже этим летом.

Тяжело раненных, истощенных удалось переправить на Большую землю, а остальные, после тщательной проверки, фильтрации и сортировки, заняли командные должности во 2-й Украинской партизанской дивизии.

Были там и летчики – эти сели в кабины «Мессершмиттов» с тем упоением, понять которое можно, лишь освободившись из плена, сойдя с какого-то по счету круга ада.

Мало было 2-й, так еще и 1-я партизанская дивизия подошла – Ковпак прошелся по Ровенщине, как смерч, и удалился к Карпатам. Судоплатов поделился с ним грузовиками, добавив от щедрот парочку «Швереров».

Стоит ли говорить, что немцы были доведены до сущего неистовства? Эсэсовцы шныряли по всем дорогам, устраивали засады, проводили облавы.

Попытались было прогонять перед воинскими эшелонами бронепоезда – те стреляли по каждой подозрительной тени. Однако после того, как под бронепоездом № 26 подорвали рельсы, а № 27 раздолбали из танковых орудий, немцы изменили тактику.

Составы стали идти по ночам, по магистралям пропускали поезда с макетами танков или гнали реальную технику малыми порциями – по два-три вагона. Чтоб не так жалко было потерять.

И готовились затеять масштабную карательную акцию – об этом доносили наблюдатели из «маяков», разбросанных по местечкам, вроде Сарны, Костополья, Луцка, Дубны и прочих мест.

Несколько полков СС и айнзатцкоманды сосредотачивались в местах наибольшей активности партизан. Немцы готовились к тому, к чему 1-я партизанская армия и была предназначена, – герилье.

Эсэсовцы обошлись без танков, но вот полугусеничными бронеавтомобилями запаслись в достатке, хватало и минометов. Каждый взвод был снабжен проводником из местных националистов, готовых холуйствовать и просто так, лишь бы платили, а уж против «клятых москалей» можно было и бесплатно помочь «ясновельможному пану Гитлеру».

23 мая акция началась. Немцы рассекли Захидный партизанский край, отделив Цуманские леса от Сарненских, укрепив здесь свои позиции – срубая ели методом засек, разматывая между деревьев колючую проволоку и спираль Бруно, минируя обширные участки, роя блиндажи и окопы, строя дзоты. Десятки старых танков, вроде немецких «Т-II», французских «Сомюа», чехословацких Pz 38 (t), зарывались по борта.

Отсюда роты карателей ломились лесом, «проверяя» путь впереди с помощью минометов. Это была грандиозная облава, и уже за первые сутки немцы прошли чуть ли не десять километров, наступая вглубь Цуманских лесов.

Выжигая огнеметами каждую щель, обстреливая места, подходящие для засады, из пулеметов.

Эсэсовцы шагали, как на параде, в камуфляже, обвешанные оружием. Сдержанно рычали «Пумы», двигаясь следом за цепями. Лес густел, появился бурелом, и вскоре бронеавтомобилям ход был закрыт.

А тут как раз и вечереть начало. Обергруппенфюрер Уве Штосс скомандовал остановку. Ему очень не нравилась задуманная операция, не нравилось, что против партизан бросили технику и целую толпу народу.

Партизаны – лесные жители, и бороться с ними могли такие же, как они, привыкшие к природе, знающие ее. Ему бы собрать человек двести настоящих спецов, разведчиков, егерей, тогда бы они скрытно пробрались к партизанским базам – и направили бы удар точно в цель! А так…

Подменить качество количеством – не лучшая тактика. Уве поморщился, учуяв запах – это растапливались полевые кухни.

О, майн готт…

Обергруппенфюрер двинулся обходить посты и уже не смог увидеть, как зашевелилась трава под деревом, где он недавно стоял, и поднялись два леших – это были Саня Творогов и Серега Стехов, обряженные в маскхалаты «Кикимора». Лица их, разрисованные спецкрасками, не белели в сумерках.

Александр еще подумал, как здорово придумал комиссар! Это же с его подачи стали шить такие «костюмчики». Главное, сидишь в шаге от фашиста, а он в упор тебя не видит!

Глаз воспринимает нечто знакомое, ищет правильность очертаний, а тут развесистый халат, ленточки с веревочками висят бахромой… Ты просто сливаешься с травой, с деревьями, растворяешься в лесу, становишься как дух, как невидимка.

Творогов жестами велел Стехову двигаться влево. Тот кивнул, подхватывая свой рюкзак. Шагнул за дерево и как пропал.

Александр сторожко двинулся направо, где его должен был ждать Иван Ларин – настоящий сибиряк, забайкалец.

Иван был из гуранов, то есть являлся метисом, мешавшим в себе русскую и бурятскую кровь, а уж стрелял он так, как Творогову и не снилось. Однажды на стрельбищах попал в десятку, а парни посмеиваться стали: дескать, куда ж ты остальные четыре пульки послал?

А Ларин невозмутимо зашел за мишень, колупнул трухлявый пень, а там все пять пулек лежат, как бусинки, одна за другой. Пять выстрелов в одну дырочку!

Незаметное шевеление привлекло внимание Творогова, и Саня рассердился на себя – не отвлекайся, боец!

Ствол дуба опять шевельнулся, и лишь теперь Творогов различил человеческий силуэт. Подойдя ближе, он распознал Ивана.

– Готов? – шепнул он.

Ларин кивнул.

– Будешь меня страховать.

– Понял.

– Пошли.

Запахло соляркой – на «Шверерах» стояли дизели, – и вскоре впереди выросла угловатая глыба бронеавтомобиля.

«Шверер Панцерпэхваген» – так вроде выговаривается его название. Но «Шверер» – это куда короче.

В потемках шатались двое часовых, уныло ругаясь по-немецки. Тут к ним приблизился третий, тот самый офицер, что чуть было не наступил на Творогова.

Иван посмотрел на Саню, и тот кивнул. Скользящим движением Ларин вытянул пистолет с накрученным ПББС – «глушителем», как комиссар говорит.

Только офицер стал что-то сердито выговаривать дозорным, как – хлоп, хлоп, хлоп! Три пули, три трупа.

Сняв с офицера МП-40, Творогов приблизился к бронеавтомобилю и прикрепил взрывное устройство. Часовой механизм уже был взведен, оставалось только включить, и пускай тикает.

Заложив еще пару «подарков» и подложив заряд в грузовик, затаренный ящиками с минами, Саня глянул на часы – время еще было. Пришатнувшись к Ивану, он шепнул:

– Пошумим?

– Пошумим, однако! – ухмыльнулся гуран.

– Уходим точно по времени.

– Ага.

Партизаны разошлись, и Творогову показалось, что он расслышал хлопок. Может, и показалось – немцы здорово нарушали тишину.

Нет, доблестные эсэсовцы сдерживались, вели себя тихо, но когда двигаются сотни и сотни людей, шорохи и шепоты сливаются в шумы. Ну, оно и к лучшему – на таком фоне шаги совершенно не слышны.

Александр медленно приблизился к поляне, где немцев было особенно много. Нахохлившись, они хлебали варево из мисок.

Очередью бы вас… Нельзя.

Творогов посмотрел на часы – светящиеся стрелки подходили к нужной цифре. Уже можно.

Спокойно вскинув бесшумный пистолет, он сделал два выстрела. Сместившись, израсходовал еще три патрона. Немцы вздрагивали и оседали или валились кулем.

Их «камарады» все еще ничего не понимали, хотя голоса поднимались, делаясь все громче, и напряжение звучало в них весьма явственно.

Ага, вот один закричал, другой… Задергались, фашики!

Творогов начал осторожно отступать.

Целая опергруппа просочилась сквозь немецкие порядки. Пошумела и отошла. Скоро будет фейерверк, а потом можно будет и отдохнуть. Уже почти лето, тепло…

Говорят, руководство СС отбирало в отряд карателей самых стойких, самых бывалых. Возможно.

Вечерний сюрприз будет для них весьма неприятен, но назад они не побегут. Однако и ночь спокойно провести не получится – будут сидеть и вздрагивать. А утром – в бой.

Невыспавшиеся, усталые, злые. Ничего, с-суки, мы вас взбодрим… Время!

В ту же секунду темный лес озарился вспышками огня, и разнесся грохот. У «Шреверов» то передок подкидывало, то задок.

Лопались топливные баки, и лужи горючего растекались жидким пламенем. Самыми эффектными стали подрывы грузовиков с боеприпасами – множественные, дробные раскаты ощутимо давили на уши, «Опели» превращались в груды металлолома, а осколки так и свистели во все стороны, сбривая ветки и головы, вонзаясь в безвинные стволы, калеча вояк, возомнивших себя высшими существами.

«Они заказывали музыку? – вспомнил Саня выражение Судоплатова. – Так пусть теперь попляшут!» Вот именно…

Взрывы затихли, и стало как будто темнее, хотя огонь не гас во многих местах. Зато шум не унимался – немцы бегали и орали, спасая своих и лихорадочно отыскивая чужих. А никого!

Ничего умнее артобстрела эсэсовцы не придумали – обстреляли из минометов лес впереди. Мины свистели, ухали, успокаивая арийские душонки своим бабаханьем.

Лишь к полуночи умолкли голоса, но шаги были слышны всю ночь. Похоже было, что одна половина карателей дремала, а другая ходила вокруг да около, высматривая неприятеля.

Немцам даже в голову не приходило искать врага в тылу. Вояки…

Лишь только рассвело, каратели собрались в поход. Вялые и голодные, они шагали, оставляя за спиной машины, целые и подорванные, а также разведчиков-диверсантов.

А тем куда спешить? Свои дела они сделали еще вчера…

Творогов прислушался.

На подходе к немецким позициям они понаставили растяжек и «монок»…

Рвануло. По звуку – «лимонка». Еще одна…

А вот и «монка» рванула, швыряя убийственные гайки и шарики из старых подшипников. Гутен морген!

Саня поднялся, «убирая постель» – ворох лапника. Пора проводить дядей из СС. Вечерняя программа выполнена, а на утро у них другое задание – найти и уничтожить проводников из хохляцких «лизунов», языки стерших об арийские задницы.

В принципе, Творогов ничего против украинцев не имел, даже наоборот. Тот же Судоплатов родился на Украине. И что?

Комиссар даже как-то поспорил с Миколой, сказав, что нету такого народа – украинцы. Приходько удивился, обиделся даже – он же есть! А Павел Анатольевич ему и говорит: «Мы все одной крови – русские, украинцы, белорусы. Это враги нас поделить решили, поляки да германцы всякие. А мы все – один народ, Россия Великая, Малая и Белая. Вон, хотел Петлюра «самостийну та незалежну» Украину основать. Не вышло. Теперь Бандера за то же взялся и тоже немцам прислуживает. Не выйдет у него ничего! Какая самостийность? У нас, вон, в Кирове, тоже смешно разговаривают, так что ж теперь, вятским тоже свое царство-государство городить?»

Микола задумался. Дюже он поляков не любит, а немцев еще больше…

Творогов медленно крался за спинами эсэсовцев. Прозвучало еще несколько взрывов, но карателей это не остановило. А партизаны на это и не рассчитывали. Тут главное – сбить настрой, показать, кто в доме хозяин.

Ничего, скоро второй акт спектакля. Впереди тянулся не слишком глубокий, но очень длинный овраг, заросший мелким ельником. После сильных дождей по нему шурует ручей, а сейчас сухо. То есть сыро, конечно, но ноги не промочишь.

Зато Гнилая балка – лучшее место для бомбежки. Лес бомбить – только боеприпас тратить. Балка – иное дело. Одни эсэсовцы спускаются, другие поднимаются по противоположному склону – даже залечь не получится, все равно достанет фугаска!

Творогов стал смещаться вправо, высматривая Хосе Гросса. Этот испанец – большой спец по всему, что взрывается. С ним в паре шагает Толя Капчинский, а у него рация.

Хосе первым заметил Творогова – прижавшись к дереву, он поднял руку. Вот он я!

– Толян здесь?

– Si!

– Туточки я.

– Готов?

– Всегда готов!

Саня прикинул, что немцы вряд ли прибавят ходу, осторожничать станут. Стало быть, доберутся до Гнилой балки где-то через пятнадцать-двадцать минут. Так и сообщим…

Так и сообщили.

Каратели, выйдя на край обрыва, внимательно осмотрелись, а затем послали вперед «группы захвата» – пулеметчиков с автоматчиками, человек по пять в каждой. Они живо спустились на дно оврага, поднялись по противоположному склону и засели, охраняя пути перехода. Их было пять или шесть, этих самых путей – немцы спускались по одному, поднимались… Это могло растянуться надолго, и число троп увеличили.

Почему они все сразу скопом не ринулись – это надо было у немцев спрашивать…

Творогов прислушался.

– Гудёт, однако, – подал голос Ларин.

Саня поднял руку в предостерегающем жесте – для того, чтобы говорить в составе опергруппы, достаточно жестов. А ведь и верно, «гудёт».

Знакомый низкий гул приближался, наплывая на лес. Немцев он нисколько не испугал, они тоже узнали звук работающих моторов «Юнкерсов-88».

Гнилая балка открывалась небу, была вся на виду, и пилотам было нетрудно сориентироваться.

Первый из «Юнкерсов», показавшийся из-за леса, описал дугу виража и пошел вдоль оврага.

Как открылись люки, Творогов не рассмотрел, но черные капочки бомб увидел – они падали и падали, вот уже и зловещий свист донесся…

Эсэсовцы не понимали сути дела до самого последнего момента, а когда поняли, было уже поздно. Первые бомбы разорвались на склоне Гнилой балки, выбрасывая в сторону вихри дыма и комков земли. Грохнуло.

Творогов, засевший за толстым сосновым стволом, расслышал мгновенное зудение осколка, срубившего веточку высоко над его головой. Но это был шальной кусочек металла, залетевший выше кручи, а основная часть стали разящей рубила и терзала плоть на обоих склонах оврага.

Разнесся дикий крик, но глас человеческий тут же пропал, задавленный множественным грохотом. Земля вздрагивала и сотрясалась. Творогову был виден край балки – над нею вздымались облака дыма и пыли. Каждый новый взрыв пронзал «общую» тучу вспышкой огня, и дыбился громадный сноп разлетавшихся камней и земли.

Бомбардировка кончилась так же внезапно, как и началась. Ветер еще сносил сеявшийся прах по оврагу, а уши словно отказывались слышать иные звуки, кроме грохота и грома.

Или не было других звуков? Исконные лесные обитатели, пичуги да зверюги, попрятались и вылезут не скоро. А человеческая порода, видать, тоже вспомнила о родстве своем с братьями меньшими – тишина стояла полная.

«Может, немцев всех поубивало? – подумал Творогов и покачал головой. – Это вряд ли. Их явилось сюда несколько тысяч, маловато будет одной бомбежки».

Ага, ожили вроде – до его слуха донеслась негромкая команда на немецком. Интересно, дяди из СС и теперь не откажутся от наступления? Хм. Вроде как пошли вперед… Упорные.

«Шнелле, шнелле!»

Ага, это мы понимаем. Торопятся. Это правильно. Чем быстрее дойдете, тем быстрее вас похоронят…

Александр выбрался к самому оврагу, выглянул. Каратели поспешно взбирались по склону, изрытому бомбами. А трупов…

И это еще, наверное, не все. Вон сколько оползней. Надо полагать, многих засыпало. Да, пышные у вас похороны вышли, ничего не скажешь. С салютом.

Выждав, Творогов с товарищами пересек Гнилую балку, чье название вдруг стало «говорящим», и двинулся следом за недобитками из СС. По дороге он подобрал пять или шесть полных магазинов для «Шмайссера» – как раз хватило заполнить все кармашки на разгрузке.

Еще одно изобретение комиссара, хоть Павел Анатольевич и открещивается. Очень удобно, все под рукой и не тяжело. А то раньше весь пояс, бывало, обвешаешь сумочками да подсумками.

Удобно.

Обернувшись, Александр поманил Толика. Тот подполз, поправляя наушники.

– Сообщи нашим, что немцы перешли Гнилую балку. Бомбежка удалась.

– Понял.

Капчинский завозился, забормотал условные фразы, а Творогов в это время соображал, как ему лучше поступить. Так и брести следом, приглядывая за фрицами? Или собраться, да и нанести удар по какому-то из флангов?

ОУНовских проводников опергруппа уничтожила не полностью, но если положить всех карателей, то среди них будут и искомые бандеровцы. Или мельниковцы. Да один черт…

Немцы подходили к первой линии обороны, их ждали колючая проволока, минные заграждения, партизанские дзоты.

И тут у Саньки мелькнула идея. Задание свое опергруппа выполнила, так почему бы не поучаствовать в новом представлении? Немцы начнут штурмовать полосу обороны, а мы по ним ударим с тыла!

Опергруппа всем составом дружно проголосовала «за».

* * *

Как ни осторожничали каратели, а не убереглись. Первыми сработали «монки» с электродетонаторами. Партизаны, засевшие в блиндажах, дождались, пока немцы достаточно продвинутся вперед, и провернули ручки «адских машинок». Мины сработали штатно, выкашивая врага по разным направлениям.

Лес моментально наполнился дымом, грохотом, криками боли и страха. И все же хваленая прусская дисциплина удержала гитлеровцев от поспешного бегства.

Каратели продолжили наступление. Видимо, надеясь быстренько разбить «русски мужик» и занять партизанские землянки. Вот только партизаны были против.

Как только зазвучали отрывистые звуки выстрелов из винтовок, немцы будто вдохновились – наконец-то видимый враг! И ринулись в атаку.

Их разбег притормозил ряд кольев с колючей проволокой – и тут же ударили пулеметы. Атака захлебнулась.

И тогда Творогов дал отмашку. Закидав немецкий арьергард гранатами, опергруппа открыла огонь из «шмайссеров».

Разведчики-диверсанты мелькали среди деревьев, словно лесная нечисть, порождение дебрей. Никаких тебе ватников, сапог, ушанок – привычный образ русского партизана размывался.

Немцы отстреливались, хотя толком не понимали, по ком же они ведут огонь.

Сменив третий по счету магазин, Творогов переместился к Ивану. Тот не изменял винтовке «маузер». Стрелял и приговаривал:

– Пошто сюда явилси? Пошто нашу землю топчешь, собака германская?

У Ларина просто не бывало промахов, каждый патрон, им израсходованный, означал очередную смерть для немецкого оккупанта.

И лишь теперь немцы сдались. Знакомая, такая понятная для русского уха фраза зазвучала по всему лесу, исторгаемая с чувством, разносимая эхом:

– Гитлер капут!

Из записок П. А. Судоплатова:

«Надо сказать, что мы вели очень большую работу по расколу ОУНовского подполья. Нам было известно, что в агрессивных планах Гитлера ОУНовская организация выходила на первое место для создания немецкого протектората на Украине. Мы заслали в эту организацию агента-украинца. Перед ним была поставлена цель – разжигание противоречий в двух кланах, сложившихся в ОУН. Один из них возглавлял Мельник, другой – Бандера. До августа 1939 года организация украинских националистов возглавлялась бывшим управляющим имением митрополита Шептицкого полковником Андреем Мельником. Мельник претендовал на роль вождя украинских националистов. Другой лидер ОУН, Бандера, был освобожден немцами из польской тюрьмы, где он отбывал срок за организацию убийства министра внутренних дел Польши Перацкого.

Наши действия были направлены на то, чтобы вызвать между ними острый конфликт. Мельник прибыл для переговоров в Краков. Бандера предлагал ему одну из руководящих должностей в главном проводе ОУН, возглавить который намеривался сам. Но они не сговорились, поскольку Мельника это не устроило. Бандера сколотил вокруг себя группу известных националистов, которые укомплектовали батальон «Нахтигаль», выполнявший впоследствии карательные операции на Украине.

По сути дела, именно Бандера создал раскол в ОУН. Он являлся, по словам Мельника, прежде всего «диверсантом с маниакальными наклонностями».

Глава 11

«Престол»

Москва, 3 июня 1942 года

«Rzd. Из военных кругов известно: большевики собираются организовать массовый воздушный налет на Германию с новыми бомбами большой взрывной силы, предназначенными для разрушения промышленных предприятий. В этих целях в Сибири и на Алтае подготовлен специальный воздушный флот, тренирующийся сейчас в полетах на больших высотах. Большевистские газеты полны подробностями об английских налетах на Кёльн и Эссен.

Осведомленное лицо сообщило, что в конце июля ожидается прибытие около двух тысяч самолетов из Англии и Америки. Американские самолеты будут якобы доставляться через порты и воздухом. Советская авиапромышленность улучшила свою работу, выпуск самолетов системы Як, МиГ, Ил достигает примерно 2500–3000 штук в месяц. Нужен портативный сетевой передатчик на сто двадцать вольт, пятьдесят герц, мощностью около двадцати ватт. В случае отсутствия энергии желательно также батарейный. And»

Александр Демьянов, отправив радиограмму, размял пальцы, завел руки за голову и потянулся. Выдохнув, наметил усмешку на тонких губах, из-за чего аккуратные усики шевельнулись.

Обзаведясь уже третьим по счету оперативным псевдонимом «Фламинго», он добросовестно исполнял обязанности немецкого разведчика в советском тылу.

В абвере очень гордились им, оживленно потирали руки, получая из самой Москвы сверхсекретные сведения о передвижении советских войск, о том, сколько эшелонов с военными грузами проследовали и куда именно.

Не нужно быть гениальным стратегом, чтобы понять: если к определенному месту линии фронта перебрасываются танки – жди наступления. Следовательно, штабам нужно подсуетиться, перебросить к месту будущего прорыва подкрепления.

Сотрудники абвера были осторожны и перепроверяли донесения «Фламинго» – посылали агентов к железнодорожным путям. Те наблюдали платформы с танками, укутанными, как полагается, в брезент, и спешно сообщали, что состав проследовал туда-то и туда-то, везет танки. И доверие к «Фламинго» укреплялось еще пуще.

Никто же не интересовался, что под брезентом находились бревна и ящики, изображавшие танки, а настоящие «Т-34» следовали совсем в ином направлении…

Наступило время, и Демьянов передал немцам просьбу прислать новую рацию, свежие батареи, а также деньги – поиздержался, мол. По сути, это было проверкой – ценят ли в абвере своего агента?

Выяснилось, что ценят – в Москву отправили двух курьеров…

Поднявшись, Александр Петрович глянул на «ходики» – одиннадцатый час утра. Пора.

Он обещал заглянуть к Садовскому, «вождю» того самого «Престола», от имени которого отсылал разведданные в абвер. Честно говоря, идти не хотелось, но надо – нельзя было дистанцироваться от этого сборища мелких предателей и «вражинок народа», каким являлся «Престол».

Вокруг Садовского уже трижды собиралась всякая шушера из молодых, желавших подвизаться на поприще антисоветчины. Два раза их арестовывали, а на третий оставили – «на развод». Либеральные завихрения в головах этих вечных студентов и непонятых поэтов, буржуазно-монархическая каша в мыслях поражали Демьянова, отвращали, вызывая брезгливую жалость к этим отбросам общества.

Да, именно это определение лучше всего подходило к «Престолу». Порой Александр Петрович удивлялся и немцам, поверившим, будто тот крикливый сброд, что собирался у Садовского, действительно способен на диверсии и акты вредительства. Болтовня, шипение и брызганье слюной – вот удел этих убогих монархистов.

Одевшись, Демьянов отправился в путь. Сойдя с трамвая, он пешком добрался до бывшего Новодевичьего монастыря. Здесь, в кельях монахинь, в склепах и погребах, велением Луначарского были поселены «бывшие люди» – графы Шереметьевы, всякие чины императорского двора. Сюда же определили Бориса Садовского, поэта-паралитика, «спасавшегося» от ареста в Нижнем Новгороде. Садовский свел знакомство с Надеждой Воскобойниковой, фрейлиной императрицы Александры Федоровны, и женился на ней.

Александра Петровича всегда охватывало тоскливое чувство, когда он подходил к разбросанным корпусам Новодевичьего. Вид был безрадостным и унылым.

Российское дворянство утратило всякий блеск, выказывая здесь отвратительную изнанку, и сама «антисоветская борьба» здешних приживал больше всего напоминала какой-то «Союз меча и орала», вышедшего из-под едкого пера Ильфа и Петрова.

Откровенно говоря, Демьянову было неприятно то, как эти двое изобразили в своем романе дворян, но они будто писали с натуры, побывав в странном, заброшенном мирке монастыря. А на правду чего роптать?

Тем более что и с ним самим здесь многое связано. Свой оперативный псевдоним «Гейне» он получил после того, как перевел на немецкий некоторые вирши Садовского, обещая напечатать их в Берлине. Да и операция, в которой ему прописана главная роль, не зря названа «Монастырем».

Александр Петрович свернул к церкви, в подвале которой был прописан «вождь». Раньше там находилось здешнее домоуправление, а потом, говорят, сам Микоян поспособствовал выделению Садовскому жилплощади – жена поэта гадала на картах супруге Анастаса Ивановича.

Демьянов вошел в квартиру, окунаясь в атмосферу небрежности и бардака. С левой стороны от двери висело чучело тетерева, с правой – голова волка. Далее взгляд терялся – квартира, как бы не в семьдесят квадратных метров, была перегорожена множеством фанерных ширм, над которыми возвышались шкафы с книгами. На некоторых шкафах пылились человеческие черепа – уж так был устроен Садовский, впадал в мистику, любил потустороннее, как-то все это сплетая с монархизмом крайнего толка.

Встречать Демьянова вышла бывшая фрейлина – неопрятная старушенция с длинными рыжими, как будто месяц нечесаными волосами, одетая в грязную рваную белую кофточку и черную дырявую юбку.

– Александр Петрови-ич! – заулыбалась она. – Радость-то какая! Проходите, проходите…

– Кто там, Надя? – донесся ясный, резкий голос Садовского.

– Александр Петрович пришли! – пропела Воскобойникова.

– А-а…

Натянуто улыбаясь, Демьянов прошел в комнату «вождя». Одна стена комнаты была завешена куском парчи, из которой шили поповские рясы, на правой стене висел большой женский портрет.

Сам хозяин квартиры сидел в большом кресле за письменным столом, заваленным книгами и бумагами.

Потеряв ноги еще в первый год революции, Садовский был частично парализован, но голоса хворь не коснулась.

Александр Петрович внутренне усмехнулся: поэт напомнил ему Кису Воробьянинова – тоже лысый, Садовский носил бороду, аккуратно подстриженную клином, лицо его было продолговатым, худым и очень бледным. Одет «вождь» был как всегда – в черный без воротника халат, в черную с высоким воротником рубаху, только вместо пуговиц были пришиты какие-то медные бляхи.

– Здравствуйте, – наклонил голову Демьянов. – Решил нанести вам визит. Кстати, я впервые в вашем жилище. Впечатляет! Далеко не всякий москвич может похвастаться отдельной квартирой.

Садовский довольно ухмыльнулся.

– Я сюда через Наркомпрос попал, – сказал он. – За меня некоторые писатели хлопотали. Меня поддержали тогда Алексей Толстой, который теперь такой негодяй, и Сергей Городецкий, который дурак, и Корней Чуковский, который трусливый, как заяц, и сейчас удрал. Порядочный человек был только что умерший Иван Евдокимов, но и он продался большевикам. По-настоящему порядочна только Мариэтта Шагинян, но она кругом в долгах…[12] Ну, как наша борьба?

– Идет полным ходом, – честно признался Александр Петрович. – Меня уже спрашивали с той стороны, есть ли у нас свои люди в Ярославле и в Рязани.

– Нету, – поморщился «вождь». – Но вы бы сказали, что у нас есть связи с Горьким!

– Уже передал.

– Превосходно! – бодро заключил Садовский.

Не зная, что еще сказать, Демьянов вежливо поинтересовался:

– Над чем работаете?

– А! – отмахнулся поэт скрюченной рукою. – Это мое старое, еще прошлогоднее. Называется – «Немцам». Достал, вот, перечитать захотелось. Навеяло, знаете ли…

– А послушать можно?

Садовский с готовностью подхватил исчерканный лист, прочистил горло и с чувством зачитал:

Христос Воскрес! Спешите, братья! Из мглы кровавой октября Мы простираем к вам объятья, Зовем свободу, ждем царя! Он возвратит нам рай святыни, Свободный труд и честный торг, Забьют фонтанами пустыни, В сердцах заискрится восторг! Да сгинет шайка негодяев, Кем опозорена Москва, Кто нас учил, как попугаев, Твердить дурацкие слова! Христос Воскрес! Отныне снова, Пребудет с нами, как и встарь, Заветное, святое слово: Самодержавный русский царь!

– Здорово, – серьезно сказал Демьянов. – И монархия, и православие, и антисоветский зов…

– О! – поднял палец поэт. – Зов! Хорошо сказано.

– Кстати, – вспомнил Александр Петрович. – Наши друзья велели поддержать вас…

Он вынул из кармана сложенные вместе десять сторублевок. Немцы уже передали на подкупы и прочее более пятидесяти тысяч советских рублей – Судоплатов смеялся даже над тем, что немцы, дескать, финансируют операцию. Эйтингон, чтобы меньше возникало вопросов, велел передать тысячу рублей Садовскому.

– Спаси-ибо… – протянул тот. – Хоть какой-то просвет во всей этой мгле!

– Ну, засим позвольте откланяться.

Задержаться его не уговаривали, и Демьянов, испытывая облегчение, покинул Новодевичий монастырь.

В тот же вечер, переговорив с Эйтингоном, он отправил радиограмму такого содержания:

Rzd Реализуя указания направить усилия на сбор военных сведений, мы достигли некоторых успехов, обзаведясь соответствующими источниками… Присланные нам 25 тысяч рублей настолько мизерная сумма, что ни о каком развертывании работы не может быть и речи. Источник из НКПС, занимающий там ответственную должность и имеющий доступ к военным перевозкам по России, вчера заявил, что в дальнейшем он может работать с нами только за деньги… Как нам быть? На развертывание работы, оплату лиц, которых мы используем, на содержание «Б» и его связей нам нужно 500 тысяч рублей. Всего мы хотели бы получить 800 тысяч рублей, ценности и материалы для пропаганды… And»

Германский разведцентр ответил в тот же вечер – немцы были согласны на выдвинутые условия, лишь посетовав, что за один раз требуемую сумму не отправить, нужно будет отправлять две «посылки»…

* * *

…Александр Петрович прошел на кухню и согрел себе чаю. Особенных разносолов не было, но имелся колотый сахар, а не сахарин, и вчерашние блинчики. Жить можно…

Тишину нарушил резкий звонок телефона. Испытывая, по старой памяти, легкий холодок, Демьянов поднял трубку.

– Алло?

Звонил тестюшка.

– Привет, зятек! – хохотнул профессор, хотя и немного нервно. – Только что у меня побывали двое… э-э… пациентов. Скоро заявятся к тебе. Жди.

– Понял. Спасибо, встретим.

Александр медленно опустил трубку. Признаться, ему не слишком хотелось видеть людей оттуда. Но что делать – служба.

И Демьянов унял расходившиеся нервы.

Что и говорить, сотрудничество с НКВД далось ему нелегко – не пускало старое, отжившее, но притягательное. Память детства.

Но стыдно взрослому мужчине цепляться за младенческие впечатления, да и не пришлось Александру Петровичу долго искать некую точку опоры, она была всегда, а звали ее – Россия.

Стала она Советской? И что же? Это та самая страна, та земля, где он живет. Родина.

Иногда прошлое вносило разлад в настоящее, терялся некий баланс в душе, стрелка «зыбкого сердца весов» металась в стороны от покоя, но постепенно все приходило в равновесие.

И вот условный стук в дверь.

Татьяна сильно вздрогнула. Прижав ладони к щекам, она обернулась к мужу и прошептала, кругля глаза:

– Саша, это они!

А Демьянов быстро пришел в норму. Не хватало еще волноваться из-за немцев у себя дома!

– Успокойся, – мягко сказал он. – Поди, сядь с книгой.

Татьяна послушалась. Накинув шаль на плечи, устроилась в кресле с томиком Достоевского.

Александр Петрович открыл дверь и впустил парочку в форме комсостава РККА. Впрочем, мундиры СС им подошли бы не хуже.

– Чем могу? – церемонно спросил Демьянов.

Старший из офицеров, мгновенно его «срисовав», сказал приглушенным голосом:

– Мы из деревни от дедушки, гостинцы хотим передать.

Услыхав пароль, Александр Петрович улыбнулся и выдал отзыв:

– Не забывает нас старик! Милости просим.

Сняв фуражки, курьеры переступили порог «явочной» квартиры, затащив туго набитые «сидоры».

– Не разувайтесь, проходите.

Гости, оглядываясь по привычке, прошли в комнату. Поклонившись Татьяне, выложили на стол деньги – десять тысяч рублей, продукты, шифровальные блокноты.

– Рация в брошенной квартире на Арбате, вот адрес и ключ.

– Отлично, – кивнул Демьянов. – Отобедаете с нами?

– Спасибо за приглашение, но – дела!

– Может, чаю? С вареньем?

Курьеры заколебались.

– Ну, ладно, уговорили!

От чая «гости» осоловели (еще бы, такую дозу снотворного выглотать!), и обоих уложили на диване. Минут через пять, когда стало ясно, что оба в отключке, Александр Петрович сфотографировал курьеров. Татьяна в это время повынимала боевые патроны из их револьверов, заменив их холостыми.

– Все! – шепнула она.

– Не бойся, – усмехнулся Демьянов, – не услышат.

Где-то через час один из курьеров проснулся.

– Ох, что-то меня развезло… – пробормотал он.

– Устали, – понимающе кивнул Александр Петрович.

– Это – да… Вставай! Эй!

Второй курьер не сразу, но пришел в себя.

– Может, останетесь? – продолжил Демьянов разыгрывать гостеприимного хозяина.

– Нет, нет, спасибо! Пойдем мы.

– Ну, что ж, в таком случае – до свидания.

– Будьте осторожны, – подала голос Татьяна.

Оба офицера поклонились женщине и удалились.

– Ну, вот и все, – выдохнул Александр Петрович. – А ты молодец, подыграла в лучших театральных традициях!

Женщина смешливо фыркнула.

– Забыл, что ли, где я работаю?

Демьянов, продолжая улыбаться, набрал номер Эйтингона.

– Алло? Наум Исаакович? Здравствуйте. Узнали?

– А то! Проводили гостей? Двое их было?

– Да, двое. Только что ушли.

– Мы их опознали, это Станкевич и Шакуров, предатели-перебежчики. Брать мы их не будем пока, пускай погуляют дней десять, чтобы их арест не связали с вами, а потом… Сделаем так. Станкевича мы перевербуем, он мужчинка податливый. Будет передавать радиограммы немцам по второй рации.

– А Шакурова?

– Сделаем так. Передадите немцам, что Шакуров трусит, много пьет и становится для нас опасным. Разумеется, передадите не сейчас, а лучше к концу недели. И вот еще что. Сегодня сообщите немцам, что курьеры прибыли, все хорошо, и добавьте, что вас по знакомству устроили младшим офицером в Генштаб.

– Ого! Понятно. Хорошо, Наум Исаакович.

Александр Петрович положил трубку и обернулся к жене.

– Эйтингон позволит этим двум погулять по Москве десять дней, чтобы отвести от меня подозрения.

– Но потом их все равно схватят?

– Ну, конечно. Немцев это не насторожит, курьеры – расходный материал, их редко хватает на две, так сказать, ходки. Ладно, к черту Канариса, Гитлера и прочую шушеру! Лучше скажи мне, Танечка-Танюша, что у нас сегодня на обед?

– Вареники! – ослепительно улыбнулась Танечка-Танюша.

– Вареники… – плотоядно застонал Демьянов. – А с чем?

– С капустой! И с мясом. «Колдуны» называются.

– Богиня! – искренне прошептал Александр Петрович. – Так чего же мы ждем? Вперед, на кухню! «Колдуны» ждут нас!

Он бодро прошагал на жаркую кухню, лапая хихикавшую Татьяну, а сам думал в это время, скоро ли ему передадут текст радиограммы. Его сочиняли в Генштабе и Разведупре, под личным контролем генерала Штеменко. Только подпись теперь ставили другую – «Престол».

На пороге кухни Демьянов нежно приобнял жену.

Господи, да какому нелегалу были созданы подобные райские условия? Бороться с врагом, не покидая родного дома, родных тебе людей, родную страну!

«Нет, тевтоны сраные, – весело подумал Александр Петрович, – я этот бой не проиграю!»

Из записок П. А. Судоплатова:

«Эмиграция и Деникин в январе 1940 года первыми оценили реалии советской внешней политики, указав на то, что «великодержавные, геополитические соображения защиты глобальных российских интересов доминируют над принципами большевистского интернационализма и поддержки мирового революционного движения».

Для нас эта информация имела очень важное значение. Из нее мы не только узнали ход мыслей противника, но и увидели (хотя мной это воспринималось совершенно естественно), что в записке Деникина четко формулировались общие установки Сталина и Молотова по внешнеполитическим вопросам, в частности о том, что мировое коммунистическое движение должно прежде всего действовать в направлении поддержки СССР, а не классового противостояния в капиталистическим мире.

Но самым важным было то обстоятельство, что мировое коммунистическое движение, деятельность компартий Европы, опора на наших зарубежных друзей и источников – все это было подчинено главной цели советской внешней политики – утверждению СССР как ведущей державы на международной арене. Таким образом идеологические соображения в практической деятельности Коминтерна со второй половины 30-х годов были отодвинуты на второй план. Коммунистические партии зарубежья мы рассматривали как свой боевой резерв в будущем военном противостоянии».

Глава 12

Синий вариант[13]

Украина, Захидный партизанский край. 12 июня 1942 года

После полного провала карательной экспедиции немецкое командование в Ровно оказалось в щекотливой ситуации – партизаны потребовали освободить их товарищей из тюрем и концлагерей – 1200 человек, подпольщиков, партизан, пленных красноармейцев, не пожелавших служить рейху.

В ином случае 1200 пленных эсэсовцев ждал расстрел.

Вся пикантность заключалась в нежелании признаться перед берлинским руководством в собственном поражении, а решать вопрос с заложниками нужно было именно в Берлине.

Осторожное зондирование показало, что фюрер крайне нервно реагирует на любые переговоры с партизанами, поскольку считает это проявлением слабости. Ответ получался категоричным: разговор с преступниками (то бишь с партизанами) возможен только один – с позиции силы.

Короче говоря, эсэсовцы были приговорены.

И партизаны, не мешкая, привели приговор в исполнение.

Совесть Судоплатова молчала – никаких конвенций он не подписывал, а его 1-я партизанская армия – не регулярные войска. Да и о чем спорить? Можно ли относиться к эсэсовцам так же, как они относятся к пленным где-нибудь в Освенциме?

Это в будущем для европейских либералов жизнь преступника будет священна, а вот Павла и тогда, и теперь больше интересовали жертвы преступлений. А жертвы имеют право на справедливость.

Карателей расстреляли все в той же Гнилой балке, после чего пригнали «тыловиков», засевших в танках и блиндажах на линии рассечения, – нате вам лопаты, и копайте. Погребайте сослуживцев.

С танками справились часа за два – подогнали ПТО, да и расстреляли полузакопанную бронетехнику в упор.

Что интересно, страхи нового ровенского гауляйтера Хельмута Квитцрау, бывшего генерального комиссара округа Киев, были напрасны. В Берлине попросту отмахнулись от карателей, от промахов и провалов, ибо восточнее, под Харьковом, на Донбассе, у берега Азовского моря гибла группа армий «Юг».

Несокрушимый вермахт терпел поражение, его танки, его роты безжалостно перемалывались, унавоживая и без того плодородный чернозем.

В начале июня немцы отступили где на сто, где на сто пятьдесят, даже на двести километров, после чего фронт стабилизировался на линии Ахтырка – Днепропетровск – Мелитополь.

То есть уничтожить ГА «Юг» у РККА не получилось, повторилась примерно та же ситуация, что в битве под Москвой, – враг был отброшен, сильно потрепан, но не разбит. С другой стороны, немцам тоже не удалось достичь желаемого – вместо того, чтобы прорваться к Волге и на Кавказ, они откатились чуть ли не к берегу Днепра.

В советской печати было много торжества и песнопений, вплоть до того, что объявлялся скорый конец войне. Однако реальное положение дел было куда более угрожающим.

Немцы понесли огромные потери, это правда, но и Красная Армия пострадала не меньше. Фронт держался, узкие места латались, строилась, углублялась оборона, подчас доходя до девяти линий эшелонирования, но, несмотря ни на что, за люфтваффе по-прежнему оставался перевес. РККА и вермахт сравнялись в танках и живой силе, но если немцы не могли в ближайшее время вести наступление, то и советские войска были лишены этой возможности.

В полную силу заработали эвакуированные за Волгу, на Урал и в Сибирь оборонные заводы. Новые танки, самолеты, орудия шли нескончаемым потоком. Все для фронта, все для победы!

Немцы тоже изыскивали резервы. 6-я армия Паулюса, сократившаяся более чем наполовину и вышедшая из окружения лишь при поддержке 4-й танковой армии Гота и группы Манштейна, спешно пополнялась.

Командование снимало целые дивизии с тех участков фронта, где положение считалось устойчивым, и перебрасывало их на юг. В результате группа армий «Центр», и особенно ГА «Север», оказались обескровлены.

Генерал-фельдмаршал фон Кюхлер, командующий «северянами», попробовал выразить свое негодование, за что был отчитан и буквально оплеван Гитлером. В результате генерал-фельдмаршал подал в отставку, а его место занял Вальтер Модель, не зря прозванный «пожарным фюрера».

Чувствуя поддержку вождя, Модель не стал дожидаться наступления русских, а отвел части изрядно поредевших 16-й и 18-й армий вермахта, что снимало блокаду Ленинграда. Ставка Верховного Главнокомандования не замедлила воспользоваться слабостью противника и заняла рубежи, укрепила оборону.

Ленинградцы вздохнули с облегчением, а вслед за ними и многие производственники по всей стране – город на Неве был важнейшим индустриальным центром.

Надо сказать, что снять дивизии было самым легким, а вот доставить их к месту назначения являлось делом крайне трудным и опасным – железные дороги проходили по территории партизанских краев, начиная с Ленинградского, и просто так отправить эшелон с техникой и людьми не получалось. Мангруппы 2-й ОМСБОН дежурили постоянно, подрывая пути и мосты, отправляя составы под откос.

Немцы выкручивались, как могли, посылая саперов, выстраивая охрану вдоль перегонов. Тогда в дело пошли радиомины.

Фрицы осматривали пути и местность вокруг – пусто и тихо, можно пускать поезд. Пошел состав. По-прежнему никого, вот только взрывы следуют один за другим, и подорванные вагоны кувыркаются под насыпь…

В Смоленской и Брянской областях выходило еще круче, там воинские эшелоны вермахта подвергались бомбардировке с воздуха.

«Юнкерсов» было много, хватило на всех…

В Ставке полагали, что немецкого контрнаступления следовало ожидать не ранее осени. И именно на юге – Германия по-прежнему нуждалась в нефти, а тут Кавказ рядом…

И Гитлер подмахнул приказ о начале операции «Фалль Блау».

Именно это портило настроение Хельмуту Квитцрау. Заняв кресло рейхскомиссара в Ровно, он уже грезил о сияющем будущем.

На западе рейхскомиссариат «Украина» граничил с «генерал-губернаторством» и Великой Румынией, на севере – с рейхскомиссариатами «Московия» и «Остланд». На восток немцы, загодя поделив шкуру неубитого русского медведя, продлили границы рейхскомиссариата до заволжских степей, смыкая их с землями рейхскомиссариата «Туркестан». На юге «Украина» граничила с рейхскомиссариатом «Кавказ» и с «Готенландом», который русские по-прежнему называли Крымом.

Готенланд должен был стать частью непосредственно рейха, таково было желание Адольфа Гитлера.

Но Квитцрау и этого было довольно, ведь его рейхскомиссариат становился, уже стал истинной житницей Рейха. Благодатные земли и климат позволяли превратить Украину в самую богатую колонию Великой Германии.

Но эти проклятые русские никак не хотели проникнуться немецким величием! Они отчаянно сопротивлялись, эти варвары, жестоко и беспощадно расправляясь даже с доблестными СС.

И блестящая будущность казалась гауляйтеру все более и более эфемерной.

Подготовка к осеннему наступлению лишила оккупационные войска всех резервов. Дошло до того, что в Берлине пошли на сотрудничество с украинскими националистами, пообещав им «самостийность та незалежность».

Теперь ОУНовцы должны были исполнять карательные функции, как это уже делалось в Прибалтике, где еще со времен Ливонского ордена было распространено германофильское низкопоклонство.

В принципе, дружинам украинских националистов к карательным операциям было не привыкать. Еще в 41-м украинские батальоны «Нахтигаль» (Роман Шухевич) и «Роланд» (Рихард Ярый) вволю порезвились, наступая следом за немцами, вырезая «жидов та москалей».

Едва немцы заняли Львов, верные последователи предателя Мазепы ворвались на радиостанцию и с пафосом зачитали акт провозглашения «Украинского государства, союзного Великой Германии, во главе с вождем С. Бандерой».

Их кредо? «Всегда!»

Всегда бороться «против большевистской России, за обновление и защиту Самостийной Соборной Украинской Державы».

А один из главных теоретиков украинского национализма (читай – нацизма) Колодзинский и вовсе заговаривался, давясь слюной от жадности и «гидности»: «Мы хотим не только обладать украинскими городами, но и топтать вражеские земли, захватывать вражеские столицы, а на их развалинах отдавать салют Украинской империи… Хотим выиграть войну – великую и жестокую войну, которая сделает нас хозяевами Восточной Европы».

Убогим, им все же достало ума осознать собственное убожество и творить кровавый беспредел под командованием немцев и в угоду немцам – на то, чтобы вершить «освобождение» Украины самим, оуновцам не хватило бы сил. Силы духа – в первую очередь.

Понятно, что величие, которым бредили Бандера, Мельник и прочие «борцы», Германией не признавалось – Украина должна была стать сельскохозяйственной провинцией рейха, где в богатых фольварках, розданных офицерам СС за верную службу, нашлось бы место и для украинцев-батраков (кроме тех двух третей населения, которых сослали бы в Сибирь и Бразилию). Так что ничтожествам из ОУН, предавшим свой народ во имя фашистской идеи (хоть и с украинским акцентом), нашлось бы место разве что на полях фольварков – из них бы получились неплохие надсмотрщики.

А пока хозяева из Берлина приказали укрофашистам бороться с партизанами.

Немецкие гарнизоны все чаще пустели, отправляясь крепить оборону на фронте, а места в казармах занимали союзники.

2-я венгерская армия генерал-полковника Густава Яни, румынская 3-я армия (Думитреску) и 4-я армия корпусного генерала Константинеску, 8-я итальянская армия (Гарибольди), испанская «Голубая дивизия» (Грандес) – вот на кого возложили оборону в тылу немецких войск.

Многажды битые, союзники были рады-радешеньки покинуть передовую, где «русские варвары» едва не перебили их. Рано радовались…

* * *

13 июня Бандера и Шухевич организовали рейд по деревням и селам Ровенщины, рекрутируя новобранцев в «Украинский легион», расстреливая «пособников партизан».

В отличие от Суражского, или Дорогобужского, или иных партизанских краев, в Захидном не было колхозов. За год до войны их просто не успели создать.

Поэтому продовольственная проблема для 1-й партизанской армии всегда стояла остро. Нападения на немецкие склады и фольварки решали ее раньше, когда партизан насчитывались сотни, но когда счет пошел на тысячи…

Местные же крестьяне, сочувствующие лесным бойцам, постоянно «подкармливали» их, передавая зерно, масло, яйца, картошку. Даже те, кто недолюбливал партизан-москалей, сотрудничали с ними, поскольку жители леса частенько отдаривались захваченными трофеями.

Каналы поставок были отработаны, все шло заведенным порядком, и вот – здрасте, бандеровцы задумали лишить партизан поддержки низов.

Судоплатову ничего не оставалось, как самому выйти в рейд – на перехват ярых поборников «орднунга».

Подготовка к рейду прошла на «высоком профессиональном уровне» – в последние дни мая партизаны выстроили настоящий радиоцентр, вывезя кучу оборудования фирм «Телефункен» и «Сименс».

Мощный передатчик вкупе с высокой антенной, спрятанной меж четырех сосен, позволял вести уверенный прием со всей Ровенской области. Первым на связь вышел Мурад Фидаров, руководитель подпольной группы в Сарнах. Он и сообщил, что бандеровцы побывали в Вирах, Селищах, Людвиполе, Озерцах, занимаясь грабежами, изнасилованиями и убийствами, а ныне собрались в Клесовский район.

«Дядя Костя» – Константин Ефимович Довгер из Клесова подтвердил, что полицаи ожидают скорого приезда ОУНовцев.

– Выдвигаемся! – сказал Судоплатов, снимая наушники. – В Клесово.

* * *

Румыны весьма рьяно взялись за укрепление немецких тылов, поэтому командующий 1-й партизанской армией счел своим долгом показать «мамалыжникам», кто в доме хозяин.

К тому же Судоплатова раздражало одно обстоятельство – румынская матчасть была устаревшей, поэтому желания «трофеить» ее было мало.

Уже на второй день после того, как части 4-й армии разместились в Ровно, в Сарнах и прочих гарнизонах, корпусный генерал Константинеску-Клапс взялся за демонстрации силы – раза два над Цуманскими лесами пролетали истребители ИАР-80, склепанные на заводе в Брашове. Самолеты были так себе, на передовой им делать нечего, а для обеспечения надежного тыла – в самый раз.

Вероятно, так считал сам Константинеску. Судоплатов думал иначе. Когда батарея зениток «ахт-ахт» сбила семь ИАР-80, а звено краснозвездных «мессеров» доконало остальные три, корпусный генерал сильно обиделся на партизан. Поэтому, видно, и пообещал всяческую поддержку ОУНовцам, которых презирал, как всяких предателей. Но, как говорится, враг моего врага – мой друг.

Прикрывая поход, Павел отослал два танковых взвода по направлению на Луцк. Они были приманкой.

Шестерка бомбардировщиков «Потэз-63» Румынских Королевских ВВС снялась с аэродрома в Ровно и направилась бомбить «обнаглевших партизан». На подлете их перехватили «Мессершмитты».

«Потэзы» не стали геройствовать – сбросив бомбы в поля и болота, они развернулись на восток. Развернулось три «Потэза», поскольку другая половина отряда уже горела на земле. Вскоре пылало уже шесть костров.

Ну, пока одни летчики давали жизни другим летчикам, партизанская колонна приближалась к Клесово. Эфир был забит румынскими и немецкими скороговорками – вопили в Ровно, ругались в Луцке, и никто не заметил продвижения группы Судоплатова.

Медведев ворчал на комиссара, не одобряя рискованное мероприятие, но сам Павел не считал свою затею такой уж опасной.

Погибнуть можно было и оставаясь в урочище Лопатень. А ну как бомбовозы нечаянно вывалят свой груз над «столицей» Захидного края?

В колонне не было танков, только бронеавтомобили «Шревер» и «Панар», «Ганомаги» да рабочие лошадки вермахта – грузовики «Опель-Блиц».

Судоплатов взял с собой сто пятьдесят бойцов, все в немецкой форме, сплошь пулеметчики да автоматчики. Парочка «Опелей» везла на прицепе противотанковые орудия. Так, на всякий случай.

Получилась большая мобильная группа.

Подъезжая, Павел связался с «Дядей Костей».

– «Андрей» на связи. Что нового?

– Приехали… эти! Вот, сижу на чердаке, наблюдаю. Пока не безобразничают. Собрались у бывшего сельсовета, пьют. Похоже, скоро начнется! Румыны не показываются, эти и наглеют. Немцы бы сразу укорот сделали, а «мамалыжники», как та мамалыга – размазня сплошная…

Уговорившись, куда и как подъезжать, Судоплатов объявил конец связи.

Клесово стояло на железной дороге между станциями Сарны и Олевск, среди лесов и болот – самые партизанские места! А к северу тянулись топи и дебри белорусского Полесья.

Мобильная группа подъезжала с юга, от деревни Виры.

Станция Клесово была невелика, и румынский гарнизон, стоявший здесь, сильно обрадовался проезду «немцев» – неуютно было «мамалыжникам». Южане так и тянулись во фрунт, когда Судоплатов в форме оберштурмбаннфюрера СС небрежно «зиговал» из кабины «Ганомага».

Само село размещалось за железной дорогой, туда вел проселок.

– Красиво здесь, – оценил водитель. – Сосны, смолой пахнет… Красотень!

Павел кивнул.

– Красотень. Значит, так… Сбавь немного скорость, мы вроде как не спешим. Едешь, не останавливаясь, до самого сельсовета. Марина!

– Я здесь!

– Группа Мухи останавливается на околице. В село всех впускать, никого не выпускать. У группы Творогова такое же задание – перекрыть проезд с северной стороны, к Томашгороду. Группа Ермакова шерстит улицы – всех бандеровцев гоним к сельсовету. Остальные со мной. Начали!

Каменные дома и беленые хатки выстраивались вдоль двух или трех улиц, так что капитану Ермакову работы выпало немного.

К зданию сельсовета подъехала пара «Ганомагов», «Шревер» и «Опель», из кузова которого тотчас стали выпрыгивать бойцы в форме СС, спокойные и молчаливые.

А бандеровцы, по всему видать, уже «разогрелись» – из окон сельсовета неслась пьяная брань и гогот, там вовсю щелкали рюмками и звякали стаканами.

На посту у входа стояли, покачиваясь, два полицая с повязками на рукавах, глотали мутный самогон и закусывали хрусткой капустой из миски. Увидав немцев, они выпучили глаза и застыли по стойке смирно, лишь челюсти продолжали перемалывать закуску.

На небольшую площадь, вернее, даже площадку перед сельсоветом, где ныне размещалась комендатура, уже выходили, похохатывая, бандеровцы. Расхристанные, оживленные, они вели перед собою четырех человек, здорово избитых и связанных. Еще двое молодцев волокли упиравшихся девушек лет пятнадцати, да как бы не меньше. Эти брыкались и визжали, но их упорно тащили, причем без рукоприкладства, чтобы внешний вид не попортить.

Немало принявшие самогону, ОУНовцы далеко не сразу приметили «слонов».

Судоплатов вышел и остановился, расставив ноги и заведя руки за спину, теребя стек. Он смотрел на бандеровцев со скучающим видом, и до тех не сразу, но стало доходить – хозяева пожаловали.

Полицаи и вовсе едва капустой не подавились. Никогда бы им – людям второго сорта – и в голову не пришло жрать на крыльце комендатуры. Погнали бы их отсюда пинками да прикладами – знай свое место. А с румынами – «прокатило».

Судоплатов освободил одну руку и жестом показал Трошкину – заходи этим со спины. Пятеро «эсэсовцев» подбежали трусцой, выстроившись за бандеровцами.

Схваченные ОУНовцами селяне не знали, радоваться ли им неожиданному вмешательству немцев.

Не глядя на них, Павел поманил к себе одного из тех, кто волок девчонок. Коротко стриженный парубок, но с чубом, в старой немецкой форме, приблизился.

– Кто ты есть? – спросил Судоплатов, немного искажая русскую речь. – Имя? Фамилия?

– Так… это, пан офицер, – замычал парниша. – Грицько я, Рудак. Ага.

– И куда вы ведете этих милых фройляйн?

– Га? Так… это… На допрос!

Небрежным, но сильным движением Павел стегнул Грицько стеком по морде, рассекая щеку. Тот захныкал, сжимаясь и поводя плечом.

– Клаус!

Тот выскочил, всем видом изображая образец дисциплины.

– Этих – в машину, – сказал Судоплатов на корявом немецком, указывая на задержанных селян, – и фройляйн. Этих, – стек уткнулся в направлении растерянных бандеровцев, – связать.

– Яволь!

Укрофашисты и слова, и полслова не смогли вымолвить, пока их профессионально вязали.

Тут из переулка вывернул «Опель» Ермакова. Подъехав к комендатуре, партизаны вытолкали из кузова повязанных бандеровцев.

– Грабили, герр оберштурмбаннфюрер!

Выговор Трошкина тоже не отличался изыском, но кому было сравнивать?

Судоплатов принял донесение к сведению и обернулся к полицаям.

– Ты, – ткнул он стеком в того, что стоял на ступеньку ниже. – Кто есть?

– Старший полицейский, пан офицер! – доложил тот сиплым, испитым голосом. – Ондрий Шморгун!

Пулеметчики глаз не спускали с комендатуры. Парни Трошкина уже обошли ее, отрезая пути отхода. И в этот момент двери с треском распахнулись, и двое краснолицых, потных вышли на крыльцо, вынося нагую девушку за руки и ноги. Ее голова с распущенными волосами безжизненно болталась на тонкой шейке.

– Сдохла, жидовка! – радостно начал один из молодчиков и замер на полуслове.

Второй, поводя мутными глазами, еле выговорил:

– Привели?

– Взять, – холодно скомандовал Павел.

У него просто рука чесалась выхватить пистолет и всаживать, всаживать пули в это мурло, в эту мерзкую харю, но он сдержался. Затевать боестолкновение было бы не лучшим решением. Бандеровцев в Клесово не меньше сотни, и потерь среди своих Судоплатов не хотел.

– Где ваш командир? – резко спросил он.

Молодчики, как по команде, вытянули руки к комендатуре.

– Ну, шо еще не так? – послышался недовольный голос, и из дверей комендатуры показался человек, за которым Павел давно охотился. Степан Бандера.

В какой-то полувоенной одежке, «проводник ОУН (б)» выглядел не слишком представительно.

– Вас выпустили из Заксенхаузена? – прохладным голосом осведомился Судоплатов.

– Так точно, пан офицер, – наклонил голову Бандера. – Позвольте спросить, что здесь происходит?

– Генеральная уборка, – усмехнулся Павел. – Взять его!

– Па-азвольте!

Но добры молодцы Трошкина уже сработали, «как учили»: заломили Степану руки за спину и бегом отвели к «Опелю», куда и забросили, ожидая дальнейших указаний.

– Всех на улицу, – скомандовал Судоплатов.

«Эсэсовцы» бодро взбежали на крыльцо и скрылись за дверями комендатуры. Возмущенные крики, доносившиеся изнутри, резко обрывались – партизаны не были склонны шутить и заигрывать.

Вскоре толпа бандеровцев повалила на улицу – пьяные, растрепанные, злые или струсившие, они сгрудились на площади, переглядываясь и осматриваясь.

Бронеавтомобили и целый отряд СС мигом погасили порывы самых безбашенных – они прекрасно знали, на что способны выкормыши покойного Гиммлера, а потому и не «рыпались».

– Построиться!

Бандеровцы суетливо, путаясь, стали в строй, не зная, что отданная «паном офицером» команда прозвучала не только для них…

Чуть шевельнулись пулеметные башенки бронеавтомобилей, навелись стволы «ручников» в кузовах грузовиков.

Павел оглядел строй и гаркнул:

– Фойер!

Загремели пулеметы, скашивая строй. Пули рвали и кромсали тела, а Судоплатов словно видел кадры кинохроники, где вот такие же немецкие холуи расстреливали евреек в Бабьем Яру.

Правый фланг бандеровцев качнулся, обращаясь в бегство, но пулеметчик с «Ганомага» живо перекрыл ход, пустив длинную очередь. Те, кто стоял в заднем ряду, попытались скрыться за комендатурой, но там их поджидали парни Трошкина – к низкому гоготанью пулеметов добавился сухой, отрывистый кашель «шмайссеров».

Еще минута, и все было кончено.

Деревенские стояли, оцепенев. Оглядев их, Павел усмехнулся.

– Подводы найдутся? – сказал он на чистом украинском языке.

– Ч-что? – еще сильнее растерялись селяне. – К-как?

– Мы не немцы. Ваша задача – собрать всю эту падаль и вывезти куда-нибудь, чтобы не портила воздух. Справитесь?

– Справимся! – дружно ответили клесовцы, уверовавшие в чудо.

– А с Бандерой что делать? – поинтересовался Трошкин. – Расстрелять?

– Много чести. Повесить.

Тут взревел двигатель «Опеля», и грузовик, подкидывая задком, устремился прочь. Вслед ему застрочили автоматы, но машина свернула в проулок.

– Угнали-и! – донесся крик.

– Что случилось?

– Товарищ комиссар! Тарас ушел, сволочь, и «Опеля» увел!

– Там Бандера был! Он сам – бандеровец недорезанный!

– Догнать!

Пара «Ганомагов» и «Панар» покатили, разгоняясь. Шибко большую скорость на местных проселках не развить, да и «Опель-Блиц» – не гоночная машина.

– Майор Трошкин!

Тот материализовался, как джинн из сказки. Когда Судоплатов обращался к нему по званию, это означало, что командир, весьма обходительный и воспитанный человек, находится в полном бешенстве.

– Товарищ комиссар, это Тарас Парубий был, водитель. Мы его проверили, как следует, он уже полгода в отряде. Уж чем его купил Бандера, мы не знаем. Но узнаем обязательно, когда словим обоих!

Сдерживаясь, Павел спросил:

– Бандеровцев, которых вы собирали по селу, допрашивали?

– Так точно! Этот отряд задержался здесь, а еще один, человек в полтораста, отправился в соседнюю деревню. Его повел Шухевич. Подходы к Клесову с той стороны я укрепил еще одним «Панаром».

– Вот что. Ждать, пока Шухевич сам сюда явится, не станем. Встретим его сами! Выдвигаемся.

– Есть!

Сборы были недолги, и малость поредевшая колонна, проехав село, выбралась на проселок. Судоплатов сидел в своем «Ганомаге» и злился. Упустить Бандеру, когда тот был в его руках! Да пристрелил бы его сам, балбес ты эдакий…

За очередным поворотом открылся перевернувшийся «Опель», чье заднее колесо еще медленно вращалось. Лопнул бензобак, и всю кабину охватило пламя.

Лишь затем Павел увидал остановившийся неподалеку «Панар».

– Тормози!

«Водила» и сам уже давил на педаль. Придерживая каску, подбежал Муха.

– Товарищ командир! Поймали!

– Бандеру?

– Ага!

– Повесили?

– А вона, качается!

Судоплатов начал успокаиваться.

– Говорил чего?

– Деньги предлагал, грозился, даже кричал чего-то… Чего он там орал, Тимоха?

– «Слава Украини!»

– Ага! Только «петуха» дал со страху, а когда петлю накинули, обоссался!

– Ничего, – усмехнулся Павел, – ветерком обдует, вонь отнесет. Ладно, бойцы, продолжим. Следующая цель – Шухевич!

Из воспоминаний П. А. Судоплатова:

«…Гораздо больший упор немцы делали на сотрудничество с оуновцами – организацией украинских националистов. Их директива «О едином генеральном плане повстанческого штаба ОУН», принятая 22 декабря 1940 года, согласовывалась с немецкой разведкой. В ней, как нам стало известно, говорилось, что «Украина находится накануне вооруженного восстания, сразу же после выступления немецкой армии миллионы людей возьмут оружие, чтобы уничтожить Советы и создать свое украинское государство. Поэтому необходимо, чтобы на Украине действовала организованная политическая национальная сила, которая возглавила бы вооруженное восстание и повела народ к победе. Такая сила у нас есть, утверждалось в директиве, это – ОУН в союзе с немцами. Она действует, организовывает украинские массы, выводит их на борьбу».

В директиве ставились задачи террористического и диверсионного характера, шла речь о создании центра политического и военного руководства, а также подготовке и обучении кадров. «Мы должны захватить в свои руки военные пункты и ресурсы Донбасса, морские порты, увлечь за собой молодежь, рабочих, крестьян и армию. Мы должны ударить везде и одновременно, чтобы разбить врага и рассеять его силы. Украинское военное восстание на всех украинских землях, на всех советских территориях, чтобы довести до полного развала московскую советскую тюрьму народов».

В установках ОУН была объявлена беспощадная война всему украинскому и русскому народу, поддерживающему Советскую власть, зафиксировано «требование о ликвидации врага, указывались функции службы безопасности», которая должна была выявлять коммунистов…»

Глава 13

Два рейда

Украина, Сарненские леса. 15 июня 1942 года

К Судоплатову вернулось хорошее настроение – ему удалось-таки обезглавить двухглавого змия укрофашизма. Бандера уже повешен, осталось еще Мельника изловить.

Вообще же, украинский сепаратизм соткан из тупых парадоксов и образчиков абсурда. Именно сепаратизм, а не национализм, ибо существует лишь такое понятие, как «украинская нация», а вот самого народа нету.

Эйтингон придерживался мнения, что «украинцев» придумали в Австро-Венгрии, решив поддержать малороссийских фанатиков, вроде полоумного Шевченко. Ход был примитивный – заявить, что население юго-западной окраины России вовсе не часть русского народа, а некая европейская нация, угнетаемая царизмом, и тем самым отколоть этих людей от остальной империи.

Многие, особенно интеллигенция либерального толка, купились на дешевые приманки австрияков, все чаще стало звучать странное слово «Украина», обозначавшее уже не окраину, а чуть ли не государство.

Первым использовать австро-венгерские разработки испробовал Симон Петлюра. Он придумал украинский «жовто-блакитный» флаг, позаимствовав его у русского князя Даниила Галицкого, а герб скопировал с тамги Рюрика, опять-таки русского князя, при этом проявив не только скудомыслие, но и простое невежество. Петлюра называл украинский герб «трезубом», хотя на печатях рюриковых изображен был сокол, падающий на добычу. Сокол-Рарог был родовым знаком у Рюрика.

Само собой, поддержки низов у Петлюры не было, а немецкие штыки оказались ненадежной опорой.

Главное же непотребство заключалось в том, что те самые интеллигенты, которые махали жовто-блакитными тряпушками, даже не дали себе труда подумать, какую роль они, собственно, исполняют в дурацком спектакле «Украина».

Нет, когда в народе вызревают национальные чувства, когда его представители ощущают свою идентичность, тогда естественным и понятным становится желание самоопределиться, отделиться от государства, которое данный народ, скажем так, «перерос».

Чаще всего это случается по такой схеме: некий народ угнетают, он сплачивается на «крови и почве» и борется за обретение независимости своей родной земли. Святое дело!

Вот только с Украиной все шиворот-навыворот. Сначала петлюровцы, а теперь и бандеровцы требуют «самостийности та незалежности», а уже потом изобретают нацию.

Именно изобретают, выдумывают национальных героев, а поскольку таковые отсутствуют, то их место занимают предатели, вроде Мазепы. Дескать, гетман сражался за незалежность, потому и шведам продался.

А что всем этим петлюрам да бандерам делать? Никто малороссов не угнетал, кроме разве что поляков, но как раз так называемый украинский язык – на три четверти искаженный польский. Ну, на то и пшеки. Деятели из Австро-Венгрии хотя бы подрывную работу вели, когда Украину придумывали, а поляки… У них же Малороссию отобрали «клятые москали», вот шляхта и решила им насолить – раз Украина не наша, то и вашей она тоже не будет!

Однако чтобы понять всю искусственность Украины, надо думать, соображать, а это трудно. Куда проще орать «Героям слава!»…

Плавное течение мыслей было прервано самым грубым образом – в двигатель ударил мелкокалиберный снаряд. «Ганомаг» подбросило, и второй выстрел пробил днище, разрываясь в кузове…

…Судоплатова привели в чувство шлепки ладоней по щекам. Он открыл глаза и увидел перепуганную мордашку Марины Ких.

– Товарищ комиссар, вы живы?

– Слегка… – прокряхтел он, пытаясь сесть. Ему это удалось, а опорой для спины стал ствол дерева. «Ганомаг» догорал метрах в десяти от него.

Переход от спокойных дорожных размышлений к бешеной сутолоке боя был настолько неожиданным, что какое-то время Павел находился в некоем подобии транса.

– Кто… нас? Шухевич?

– Этих было мало, товарищ комиссар. Румыны напали!

В поле зрения появился Трошкин, его голова была обвязана бинтом. Майор сразу заулыбался, увидев, что командир жив.

– Плохи дела? – спросил Судоплатов.

– Да нам повезло. Мы вперед вырвались! Стрельнули по нам и оставили догорать, а основной удар пришелся по колонне… Короче, товарищ командир, уходить надо! Румыны идут, а с ними бандеровцы.

– К нашим прорваться никак?

– Никак, товарищ командир! Нас всего семеро: вы, я, Марина, Микола, Хосе и мои – Федька с Гавриком.

– Ладно, уходим…

Опираясь на ствол, Судоплатов встал. Голова закружилась, тошнота подступила к горлу, но он пересилил недомогание. «Так тебе и надо, командир сраный, – подумал он со злостью. – В следующий раз, если не сдохнешь, будешь разведку вперед слать, а не переть, как дурак!»

Отход больше напоминал бегство, а что делать? Голоса румын различались отчетливо, враг был близко. Да, конечно, румыны-«мамалыжники» – не немцы-«колбасники», но рота против семерки, пускай она даже великолепная, – это многовато.

Шли весь день, но шум погони не стихал – румыны с ОУНовцами ломились следом. Почему с таким усердием перли бандеровцы, понятно – «клятые москали» казнили их «вождя», а вот румыны… Вероятно, командовали «мамалыжниками» все же «колбасники». А откуда рвение… Пригрозили румынам отправкой на фронт, вот они и стараются. Попробовали уже передовой, им хватило.

К вечеру группа выбралась к болоту. Буквально на ощупь, пробуя ногой трясину, вышли на подобие полуострова – к небольшой возвышенности, поросшей соснами, с трех сторон окруженной топью. «Сухой» перешеек Гросс перетянул растяжками – если враг попрет сдуру, то включит «будильник».

– Огня не разжигаем, – сказал Судоплатов, со стоном валясь на траву, – но костерок разведем. Такой, который американцы называют индейским, – его прячут в яме, и он до того маленький, что может спрятаться под шляпой. Микола, займись. Хоть кипяточку попьем…

– Та я тута ягодок нарвав, – прогудел Приходько. – Листиков смородиновых та с малины. Чай, не чай, а все ж…

– А у меня сахарин есть, – робко вставила Марина.

– А с меня коньячок, – прокряхтел Павел, снимая с пояса маленькую плоскую фляжку. – Французский, трофейный.

– Городски-ие… – добродушно протянул Трошкин, выкладывая сухпай.

Шереметев с Ермаковым ухмыльнулись и достали из «сидоров» банки тушенки. Тоже трофейной – австралийской.

– Молодцы, – одобрил Судоплатов. – Одну банку оставьте, остальное спрячьте. Микола?

– Щас я…

Приходько скрутил из бересты подобие кулька и набрал в него воды из своей фляги. Осторожно пристроил рукодельный сосуд к крошечному костру – пока огонь не поднимался выше уровня воды, береста не загоралась, жидкость отбирала тепло.

Незаметно стемнело, и близкий лес словно отдалился, растворяясь в полумраке.

С приближением ночи не слишком далекая стрельба стихла, бой угас, да и был ли он?

Павел поморщился. Он был в полном неведении.

Что произошло? Сколько врагов преследует его товарищей? Трошкин уверяет, что против них выставлено не менее двух батальонов, – уж больно широкий охват. А что сталось с остальной колонной? Машины – ладно, а сколько погибло людей? И сколько таких, как их семерка, продолжающих сражаться?

– Курить, как я понимаю, нельзя, – тихонько сказал Трошкин.

– Нельзя, Жека. Если эти выслали разведку, запах дыма учуят. Да и сам небось тренировался, стрелял на огонек. М-м?

– Ну, да… Вот же ж попали… Я-то, балда этакая, думал, впереди один Шухевич, и мы его – раз, два! – и в дамки. А хрен там… Ох, не нравится мне это…

– Ты прямо как особист, – усмехнулся Судоплатов. – Измену чуешь?

Он не видел, но ощутил, что майор кивнул.

– Чую, – буркнул Трошкин. – И не удивляюсь. Слишком много нас стало, поневоле проверяешь всех наскоро, вот какая-нибудь тварь и пролазит. Вроде того же Тараса. Засел, гаденыш, и стучит немцам, постукивает… А те румын науськали. Уж как-то быстро у них все получилось – напали с обеих сторон! Именно что напали, это не было случайным столкновением! Да и не могло быть. Румыны никогда бы не осмелились нападать на немецкую колонну, обязательно бы проверили, кто да что. А тут – с ходу! Не-ет, как хотите, товарищ комиссар, а дело тут нечисто.

Судоплатов кивнул.

– Перебросить сюда за ночь батальон по железной дороге не сложно. Мне и самому не верится, будто румыны оказались здесь случайно. Наша разведка донесла, что в этих местах объявятся бандеровцы, а Сигуранца или абвер унюхали наш след.

– И устроили нам торжественную встречу! – заключил Трошкин. – Похоже… Тогда, выходит, дела еще хуже. И гаже. Утечка произошла не в Клесово, а еще в Цуманских лесах!

– А «дядя Костя», по-твоему, расколоться не мог? Ты, кстати, не заглядывал к нему?

– Н-нет… Черт… Может, и он. Да ведь верный товарищ!

– Женя, у «дяди Кости» дети и внуки. И если агент той же сигуранцы приставит дуло пистолета к головёшке внучонка… Сдюжит ли дед? Нет, я его не осуждаю. Просто понимаю.

– Может, и так…

– Ладно, Жень, давай ложиться. Перин не обещаю, но мох мягкий, вроде…

На единственную плащ-палатку уложили Марину. Во сне она подкатилась к Павлу, чему тот не препятствовал…

…С утра было сыро, зябко и противно. Туман стелился над болотом, а где-то в лесу, то далеко, то пугающе близко уже звучали голоса.

– Подъем… – скомандовал Судоплатов.

На утренний туалет и завтрак времени уже не хватало – погоня ставила свои условия.

Павел омыл лицо из бочажка, встряхнулся и молча пошагал между лесом и топью, где только хилые елки и росли. Товарищи двинулись следом.

Настроение у Судоплатова было препоганейшее. Хорошо, хоть «Шмайссер» на плече, и три полных магазина в разгрузке…

Раздражение было таково, что Павлу даже хотелось встретиться с врагом, чтобы пострелять от пуза…

Услышав не отдаленный, а близкий звук удара металла о металл, он насторожился, вскидывая руку в предостерегающем жесте. Белесая пелена скрывала окружающее, холодные волны тумана плавно проседали и вздымались, редея. Внезапно задул свежий ветерок, и бледную кисею снесло, открывая кусты тальника – и шалаш, возле которого испуганно присели два парня лет шестнадцати на вид.

Оба белобрысые, они испуганно таращились на «немцев», сжимая оружие – карабин «маузер» и трехлинейку.

– Стой! – сипло выдохнул один из пацанов. – То есть… это… Хальт! Хенде хох!

– Не кричи, – буркнул Судоплатов. – И опусти ствол, а то я с утра злой и нервный. Ну?!

Пацаны дрогнули.

– А вы… кто? – промямлил парень с «маузером».

– Дед Пыхто. – Подумав, Павел представился: – Комиссар госбезопасности 3-го ранга. А ты кто?

– Так вы наши?

– Да откуда ж я знаю? Ты мне пока не представился.

– Я – Коля. Николай Ефимов. А он – Васька. Выше меня вымахал, а сам на три года младше.

– На два с половиной! – обиженно поправил Вася.

– Ладно, – прервал дискуссию Судоплатов, – не знаю, как вам, а нам пора. Пошли, по дороге поговорим.

– А вы куда? Нам не туда, мы через болото.

– Через болото? Вы знаете дорогу?

– Ну да. Мы всегда так ходим.

– Проведете нас?

– Так это за вами гонятся?

– За нами, Вась.

– А мы от них так долго прятались, что к болоту только затемно вышли. Только ночью по болоту не пройти, утопнешь. Пришлось утра дожидаться.

– Болтаешь много, – осадил Коля младшенького. – Пошли.

Оба проводника двинулись вперед, ориентируясь по одним им ведомым приметам. Семерка зашагала по их следам.

Добравшись до небольшого «островка» – холмика посреди топи, – Судоплатов осторожно выглянул между кустов, обозревая в «цейссовский» бинокль опушку леса. Его терпение было вскоре вознаграждено – среди стволов замелькали серые тени, и вот появились бравые солдаты 4-й румынской армии.

Среди «мамалыжников» мелькала старая немецкая форма, в которую обрядили бойцов батальона «Нахтигаль». Войско все выбиралось и выбиралось из чащи.

Сто человек… Двести… Триста…

– Точно, батальон, – пробормотал Павел.

– Ну! – с жаром подтвердил Трошкин. – Я ж говорю – много их!

– Прячемся! – резко сказал Шереметев. – «Рама»!

Маленький отряд мигом укрылся под развесистой елкой. «Фокке-Вульф-189» медленно кружил в утреннем небе, смещаясь к востоку, пока не пошел на снижение, скрываясь за лесом. Его еле слышное гудение, оплывавшее с высоты, затихло, зато заговорили пушки – глухая канонада донеслась из дебрей, и вот рванули первые снаряды.

– Наших кроют, гады, – процедил майор.

– Ладно, – хмуро сказал Судоплатов, – идем.

И братья Ефимовы повели нежданных попутчиков дальше. А дальше, за болотом и густым буреломным лесом, стояла всеми забытая деревушка с названием смешным, хотя и малость зловещим – Комарики.

– Немцы к нам не заходили, – болтал Вася, – потому что дороги нет. Один раз только парашютисты высадились, но мужики их всех переловили.

– Молодцы! – оценил Судоплатов.

– Ага! – подхватил Ефимов-младший. – У нас одних летчиков схоронилось человек семь. Или восемь…

Чувствуя, что наговорил лишнего, Вася увял. Николай с укором посмотрел на него и вздохнул.

– Летчики, говоришь? – прищурился Павел. – Дезертиры?

– Да вы что?! – всколыхнулся Коля и запнулся. – А вы… правда комиссар?

– Честное пионерское, – улыбнулся Судоплатов.

– Вы не думайте чего, просто наши из окружения выходили, раненых на себе тащили, вот и оставили у нас, а сами – за линию фронта.

– Понятно.

Деревня Комарики не поражала размерами – полтора десятка домов выстроились вдоль одной улочки, уводившей в лес.

Замычала корова, прокукарекал петух. Колко ударил топор, разваливая полено. Накатило запахами навоза, сена, запаренных веников.

Немногие жители, в основном старики да старухи, не прятались по домам, а выходили за ворота. Опираясь на палки, а то и на клюки, они молча и сурово глядели на незваных гостей. Смотрели без ненависти, но и не обреченно, с каким-то мудрым спокойствием, немного печальным.

А затем на улицу шагнули мужики помоложе. Эти держали в руках винтовки, и было ясно, что они уж точно не рады визитерам.

– Колька! – сердито спросил один из них. – Ты чего немцев привел, паскудник этакий?

– Дядь Миш, это не немцы!

Судоплатов второй раз за день представился:

– Комиссар госбезопасности 3-го ранга.

– А документики? – пробурчал дядя Миша.

– А бильше тоби ничого не треба? – сердито спросил Микола. – Партизаны мы! 1-я партизанская армия. Ясно?

«Приезжие» и «встречающие» сошлись поближе. Павел оглядел недоверчивые лица и усмехнулся.

– Мы на задании и немецкой формы не стыдимся. А вы что же? Уже стесняетесь формы красноармейцев? Или отсидеться думаете? А внукам что рассказывать будете? Как прятались за печкой, будто тараканы? Или врать станете про службу в Красной Армии?

– А ты нас не срами, комиссар! – с угрозой сказал угрюмый мужик с нестрижеными патлами. – Мы свое отвоевали, понял?

– Понял. Коля, что ж ты брехал, будто у вас дезертиров нет?

Патлатый ощерился, вскидывая обрез, но выстрелить не поспел – у него в переносице вдруг образовалось черное пулевое отверстие.

Все застыли, а Федя Ермаков, не опуская пистолет с глушителем, проговорил четко и яростно:

– Комиссар с нами с самых первых дней, ясно? Вас еще не призывали на фронт, а мы уже били фашистов – под Гродно, под Брестом! Били и будем бить, пока не займем их гадский Берлин! А трусы пускай прячутся, нам такие не нужны.

– Хорош, хорош! – зароптали в толпе.

Вперед вышел хромой мужчина лет тридцати.

– Не суди обо всех по одному, – веско сказал он. – Митяй всегда таким был – и вашим, и нашим. А мы не отсиживались, комиссар. Бабкам местным большое спасибо – выходили. Я вот, со своими, первым оклемался. Так мы сколько уже раз к железной дороге выходили! Оружие добывали да патроны. Лекарства тырили у немцев…

– А я никого не осуждаю, – спокойно сказал Судоплатов. – Просто идет война. Я воюю, и мои товарищи воюют. Вчера вот мы были в Клесово и расстреляли сотню бандеровцев. А потом нас самих прижали румыны, то ли батальон, то ли два. И мы пришли сюда не затем, чтобы отсидеться…

– А зачем? – прищурился хромой.

– Не зачем, а за кем. За вами. Коли уж с десантом немецким совладали, то знаете, с какой стороны у винтовки дуло.

– Мы вообще-то к линии фронта хотели двигаться. Уже и припасы в дорогу собрали…

– Если и доберетесь, то месяц проведете в пути. И многие ли из вас дойдут до передовой? А насчет линии фронта… Я не просто так сюда из Москвы послан. Меня назначили командующим 1-й партизанской армией. У нас, правда, всего три дивизии, зато и самолеты есть, и танки, и артиллерия. Зачем все это? А чтобы открыть фронт в тылу врага! Да так немцам с румынами врезать, чтобы они своими тушками местный чернозем унавозили на метр вглубь! Годится вам такой фронт?

Хромой оскалился.

– Годится, командир!

* * *

В тот же день, ближе к вечеру, Судоплатов повел свой отряд обратно. Теперь за ним шагал целый взвод – и летчики, и танкисты, и пехота. Все те, кто «задержался» в 41-м, чах в Комариках, но пошел-таки на поправку.

У Павла были большие сомнения насчет всеобщего энтузиазма окруженцев. Наверняка кое-кто из них намеревался и в самом деле отсидеться в глуши. Но одно дело, когда подобное решение принимают все и держатся его, и совсем другое, если ты в остатке, как трусливое меньшинство.

Страх, стыд и чувство долга – вот что заставило красноармейцев пойти за Судоплатовым. Хватало и таких, которые рвались на фронт по-настоящему, но сочли разумным встать под партизанские знамена.

А молодых бойцов привела в восторг сама возможность наступления в тылу – этого еще не делал никто! Не просто напасть, стянуть, убить и смыться, а атаковать сразу десяток городов и сел, да чтобы танки, самолеты, артиллерия! Здорово!

Только вот Судоплатову было не до восторгов. Раньше он не считал себя склонным к бесшабашности и лихачеству, тогда за каким лешим он прется теперь? Атаковать пару батальонов силами одного взвода? Это даже не смешно. «А мы попробуем!»

– Женька, – подозвал Павел Трошкина, – в разведку надо.

– Понял, товарищ командир. Тут двое десантников есть. Говорят, кое-что умеют…

– Вот и проверь на деле. А мы потихоньку выйдем туда, где нас накрыли. Найдешь?

– Легко! Разрешите идти?

– Валяй…

За Трошкиным отправились двое крепких парней, шагавших пружинисто, как большие коты.

Разведчики канули в лес и пропали. Вздохнув (про себя), Павел махнул рукой: «За мной!»

Отряд был совсем невелик, и его малость особенно бросалась в глаза теперь, когда до места засады оставались считаные километры. Их тогда одолели не только по причине чьего-то предательства, вольного или невольного, а и потому, что они зарвались, возомнили слишком много о себе.

«Да что нам эти румыны! Да мы их кашей сделаем! Мамалыгой!»

А между тем хоть румыны и те еще вояки, они представляют собой регулярную армию. У партизан же, как их ни школили инструкторы из ОМСБОН, все еще сильна вольница. Дисциплина хромает, а найти командиров – хороших командиров! – на все уровни просто негде, их необходимо растить самим, выдвигать талантливых, смекающих в стратегии и тактике, а это требует времени, которого нет. Ибо воевать нужно сейчас, а не потом.

Судоплатов осторожно выглянул из-за дерева, кору которого во многих местах содрали пули. Да, были схватки боевые…

«Ганомаг» сгорел, его черный, закопченный остов так и валялся на обочине. Еще пара «Опелей» тоже съехала с дороги, уткнувшись передками в сосны. Отметины от попаданий крупнокалиберных пуль настолько частили, что грузовики почти развалились.

Ну, нападавшим, видать, тоже досталось – вон, на повороте, застыл старенький «Т-I», списанный вермахтом и подаренный Румынии: берите, не жалко.

Похоже, этот танк, вернее танкетку, доконали гранатами – «однойке» хватило. Трупов не было, унесли…

– Кто здесь? – послышался строгий окрик Ермакова, и над кустами показалась круглая, наголо обритая голова.

– Муха?! Ты?

Круглоголовый радостно осклабился.

– Тащ командир! Живой!

– Да что мне сделается… Ты один?

– Да не-е! Творогов всех своих вывел. Только ударили пушки, Санька мигом в лес – и рассредоточились мы. Ударили тем пушкарям в тыл, они бегом…

– Много вас?

– Да полста наберется! Так я к Саньке?

– Дуй.

И Муха дунул, в полном соответствии с фамилией. Минуту спустя показался Трошкин. Обрадовавшись полученным известиям, майор доложил:

– Значит, так. Румыны от нас в паре километров. Там, справа от дороги к селу Пугач, стоят старые бараки, казармы вроде. Вот там «мамалыжники» и прописались. Много подвод и лошадей, грузовиков всего пять или шесть. Два легких немецких танка. Через дорогу – артбатарея. Мы «языка» взяли, у нас Михай из молдаван, поговорили. Выяснили, что румыны тут ни при чем, всю эту бодягу бандеровцы затеяли. Это они специально слух пустили, что в рейд идут, чтобы мы клюнули! Если бы у них еще и тяму хватило все, как надо, сделать, плохо бы нам пришлось. А так вышло кто в лес, кто по дрова! Румын подтянули, а толку с них. «Мамалыжникам» только бы маршировать на парадах, а в лесу по-другому все. И еще. Бандеровцы Шухевича сейчас в Пугаче, вроде как с нашими схлестнулись. С кем именно, не знаю – румын тем более не в курсе.

– Отличная новость… – Судоплатов задумался.

Идея в нем забродила только что, но вызрела ли она?

Правильно поняв командира, Трошкин спросил:

– Задумки есть, товарищ командир?

– Есть-то они есть… Все зависит от того, жив ли Шорин.

Очень скоро, когда Муха вывел отряд Творогова, выяснилось, что Шорин жив-здоров, да и прочих «богов войны» – Джафарова, Бурноса, Гильбурда, Голованова, – даже не задело.

– Б-батарея, ст-т-тановись! Рав-вняйсь! С-с-смирно! Равнение н-на с-с-середину!

Шорин подскочил к Судоплатову и приложил руку к немецкой пилотке, заломленной чисто по-рязански.

– Т-товарищ к-комиссар 3-го р-ранга, лич-чный с-состав б-батареи построен! – и добавил не по уставу: – Только самой б-батареи нету…

– Будет! – веско заверил его Павел.

Он в двух словах изложил свой план. План артиллеристам понравился, и все завертелось.

Первой вышла группа Творогова. Потери были немалые, но, к счастью, Павлу не пришлось горевать о тех, кого он знал и помнил, – таков уж суровый эгоизм войны.

Батарея румын расположилась на пустыре у дороги, и подобраться незаметно было вроде бы нельзя. А зачем «мамалыжники» траншею отрыли?

И разведчики-диверсанты пробрались на позицию по окопу, прирезав по пути пару-тройку зазевавшихся бойцов. Артиллеристы старшины Шорина крались следом.

Пока «твороговцы» вырезали расчеты противника, «шоринцы» разворачивали орудия.

Румыны были совсем рядом – за дорогой, за кюветом, за рядком хилых деревцев. Но ни один даже внимания не обратил на суету артиллеристов. Разворачивают пушки? Стало быть, так надо.

Николай пригнулся, пристально глядя на врага сквозь прорезь в щите 75-миллиметровой немецкой пушки. По плану, огонь надо было открывать как можно скорее, чтобы застать противника врасплох. Иначе румыны повалят с той стороны и сомнут с легкостью – их батальон, не меньше. Да больше…

– Б-батарея! – негромко скомандовал Шорин. – Оружие к-к-к бою! Ог-гневые взводы занимают об-борону. П-п-первый огневой взвод – вправо, в‑второй – влево. Огонь! Цели по выбору!

Грохнула первая пушка. Следом прогремели вторая и третья.

Снаряды летели по-над самой дорогой, поднимая клубы пыли, и рвались, пробивая грузовики или танки «однойки».

Румыны, по всей видимости, готовились выступить в поход, поэтому множественное движение не возникло вдруг после неожиданного обстрела, а резко изменилось – бойцы забегали, часто сталкиваясь, поскольку чувство долга боролось в них с обычным позывом к самосохранению.

– П-правее… П-прицел четыре, беглый огонь!

Орудия ударили залпом, накрывая большое скопление пехоты, – это румыны жались к бревенчатым баракам, заброшенным Красной Армией еще в 39-м году. Удар осколочно-фугасными рассеял толпу, разметал убитых и покалеченных, проломил сруб.

– Б-батарея – огонь!

Один из снарядов пробил башню «Т-I», и из-за танка порскнуло с полдесятка солдат в румынской форме. Второй снаряд накрыл их, разрывая тела, поднимая тучу пыли и дыма. Черно-желтая мгла завесила бывшие казармы, будто плотной шторой, лишь изредка пелена разрывалась, и становились видны метавшиеся фигурки или горящие развалины.

Бежать навстречу снарядам мало кто решался. Скорей уж со страху, не взвидя света, бросались через дорогу отдельные недотепы – и попадали под кинжальный огонь пулемета.

Основная же масса румын бросалась бежать влево – к остаткам ворот – или вправо, к остаткам забора. Но и там, и там «мамалыжники» попадали под обстрел – это старались группы Приходько и Трошкина.

Опустели снарядные ящики, и артобстрел окончился. Да он уже и не требовался – румынского батальона более не существовало.

Одна его часть погибла, а другая рассеялась по лесу, играя в догонялки со смертью.

«А вас сюда никто не звал, – с угрюмым злорадством думал Судоплатов. – Сидели бы за Дунаем и не рыпались!»

Из записок П. А. Судоплатова:

«Разведка противника стремилась координировать деятельность немецких поселенцев и колонистов, осевших в Западной Украине, в Румынии. Связи тянулись к немецким колониям, расположенным на территории Украины, – в Одессу и Крым. Центром их деятельности, как оказалось, были Черновцы.

Достижение договоренностей с Германией о занятии территории Западной Украины, а потом и Молдавии усилило и такое явление, как массовый переход на нашу сторону агентуры польской и румынской разведки, что значительно улучшило наши возможности по изучению противника. Крупные оперативные игры, проведенные накануне войны украинским и молдавским НКВД, базировались в значительной степени на перебежчиках, в число которых входили и агенты румынской разведки…»

Глава 14

«Ход конем»

Москва, НКВД СССР. 25 июня 1942 года

Наум Эйтингон сильно завидовал начальнику – Павел занимался живым делом. Громил врага, строил фашистам козни, а он…

А он совершенно погряз в текучке, во всех этих бумагах – отчетах, донесениях, сводках, справках…

Чем выше пост, тем дальше ты от настоящего дела. Судьба…

Наум подошел к окну и задумался. Тайна, которую открыл ему Павел, до сих пор будоражила его, не давала покоя. Он вспомнил прелестный рассказ Уэллса о маленькой двери в стене, за которой открывается новый, неведомый мир.

Вот и перед ним открылась такая дверь – в будущее. Реальная, не выдуманная, настоящая.

Наум не обладал памятью и знаниями Судоплатова, поэтому не мог судить о переменах на фронте в полной мере. Но суровая правда о «прошлой» войне, почерпнутая из рассказов Павла, пусть даже в урезанном виде, все равно не сопрягалась с тем, что творилось на фронтах сейчас.

Немцы не продвинулись ни к Волге, ни за Дон, к нефтяным промыслам Кавказа. Враг по-прежнему силен, он подтягивает резервы, собираясь ударить со второй попытки, и в твердой уверенности в том, что фрицам это не удастся, нет.

Снята блокада Ленинграда, Балтийский флот «бесчинствует» – уже три рудовоза из «нейтральной» Швеции потоплено в этом месяце. Туда им и дорога – на дно.

Эйтингон нахмурился. Что-то мелькнуло в памяти, что-то связанное с морем… Нет, не вспоминается. Ладно.

Балтийцы – молодцы, не дали себя закупорить. А как они финнам врезали по весне! Обстреляли Гельсингфорс с моря, пока авиация бомбила с воздуха. А то как немцам помогать, так тут финны молодцы. Вот и пускай испробуют войны – с доставкой на дом!

В центре тоже все замерло – копятся силы. Но на Москву Гитлер не пойдет, нет, ни в коем случае. Устроить парад на Красной площади – это было бы хорошо для пропаганды и агитации, но стратегия с тактикой тут отдыхают.

А вот удар на юге… Да, Павел, скорее всего, прав, утверждая, что немцы не откажутся от варианта «Блау». Соберутся с силами и опять кинутся, опять будет «дранг нах Остен».

Здорово, что Октябрьского сумели снять. Сейчас Черноморский флот хоть не отстаивается в Севастополе, а воюет. Вон, Одесса обстреляна, Николаев, Констанца… Молодцы, чернофлотцы!

Сейчас, выходит, многое зависит именно от Павла и его партизан, его диверсантов. Ныне на Украине ситуация – на грани хаоса. Редкий эшелон из Германии добирается до передовой – поезда взрывают, бомбят, обстреливают из орудий. Если же 1-я партизанская армия перейдет в наступление, то в немецком тылу все будет вверх дном. И тогда хочешь не хочешь, а придется снимать дивизии с передовой.

Насколько их потреплют партизаны, сложно сказать, так ведь РККА тоже в стороне не останется, тоже выступит, прорвет ослабевшую линию фронта, и…

– Товарищ комиссар, шифротелеграмма!

Эйтингон прервал размышления:

– Кому, Аня?

– Товарищу наркому. Лаврентий Павлович велел вам ознакомиться.

– Ага… А-а! Так это от Павлуши!

Наум вчитался.

«Павлу.

Захидный партизанский край сомкнул свои границы с белорусскими образованиями, это пополнило наши резервы и позволило полностью укомплектовать третью по счету дивизию 1-й партизанской армии. 1-я дивизия под командованием С. Ковпака заканчивает свой рейд, выходя на заданные позиции в Карпатах. 2-я дивизия Д. Медведева сосредотачивается в Цуманских и Сарненских лесах. Готовится авианалет на бункер «Вольфшанце», что под Винницей. Выхожу в рейд против бандеровцев. 3-я дивизия Ф. Пашуна готовит одновременное выступление в Ровно, Киеве, Николаеве, Одессе, Житомире и т. д., согласно принятому плану.

Прошу вашего разрешения на проведение операции «Ход конем» (все материалы у моего заместителя). Считаю, что успех данной операции станет не только большой военной удачей, но и колоссальным моральным выигрышем СССР.

Андрей»

Вот о чем он думал! Ну, конечно же!

Эйтингон быстро открыл сейф и вынул папку, на которой было написано по-немецки: «Rösselsprung». А по-русски это значило – «Ход конем».

Пролистав бумаги из папки, Наум восхитился товарищем. Какая дерзость, каков умысел!

– Ай да Павел, – прошептал он, переиначивая своего любимого Пушкина, – ай да сукин сын!

Прихватив папку, Эйтингон направился к наркому. Мамулов проводил его без задержки.

Берия находился один в своем кабинете, как всегда, сильно занят. Мельком глянув на вошедшего, Лаврентий Павлович знаком показал: садись, и снова углубился в бумаги.

Минут через пять, шумно вздохнув, он решительно отодвинул документы в сторону, положил локти на стол и сцепил крепкие пальцы рук. Весьма крепкие – нарком пятаки в трубочку скатывал.

– Слушаю, Наум Исаакович.

Подобное обращение говорило не только о хорошем настроении наркома, но и стирало некую черту, означая доверительность.

– Как я понял, Лаврентий Павлович, – начал Эйтингон, – вас интересует операция «Ход конем».

Нарком кивнул.

– Сразу скажу – разработка очень и очень интересная. Собственно, само название операции содрано у немцев. Под кодовым названием «Ход конем» они планировали акцию по разгрому конвоя Пи-Ку-семнадцать, привлекая для этого линкор «Тирпиц». Это громадный корабль, очень мощный, и все такое, и немцы им очень дорожат. Достаточно сказать, что на выход в море линкору требуется личное разрешение Гитлера.

– Это интересно… – затянул Берия.

– Еще как! Так вот, нам стало известно, что такое разрешение получено, и во второй половине июня «Тирпиц» будет находиться на севере Норвегии, в Вест-фьорде…

– А наша операция под тем же названием, она-то к чему приведет? Судоплатов планировал торпедировать «Тирпиц»? Или подорвать, как пытались англичане?

– Павел предложил «Тирпиц»… угнать.

– Что-о? Угнать?

– Да, Лаврентий Павлович, угнать! Если нам удастся захватить этот могучий корабль, то возможности Северного флота возрастут неимоверно, и мы сможем, наконец, прикрыть эту лавочку в Петсамо[14], откуда немцы таскают никель. Без этого металла броня их танков станет никчемной, и…

– Можете не продолжать, – отмахнулся нарком, – в последние месяцы я столько раз встречался с учеными, что сам скоро академиком стану… Я это все понимаю, но угнать… Вы хотя бы представляете себе, сколько человек нужно, чтобы приводить линкор в движение, находить цели и поражать их?

– Да, Лаврентий Павлович. Цифры разные, но народу на палубах «Тирпица» потребуется порядка двух тысяч человек.

– Двух тысяч! И как же мы незаметно переправим их на немецкий линкор? Сбросим с парашютом?

– По мысли Судоплатова, на сам захват потребуется несколько опергрупп. Десантников, морских пехотинцев, боевых пловцов. Их заброска на линкор предполагается по воздуху и под водой. Выбросим десант, доставим снаряжение на подводных лодках. Захват предполагает разделение экипажа, его изоляцию в кубриках и трюмах. Планируется принудить часть матросов, унтеров и офицеров к сотрудничеству. Будут выеживаться – показательные расстрелы живо прочистят мозги. Да, немцы будут знать, что их захватили в плен, но это гораздо лучше, чем тонуть в холодном море с пулей в животе.

– Логично, – усмехнулся нарком. Он пристально глянул на Эйтингона. – И кого же вы прочите в руководители операции? Судоплатов на задании…

Эйтингон выдохнул:

– Если позволите, Лаврентий Павлович, то я бы постарался провести эту операцию. С морем я дружен, с моряками тоже, бывал с ними в деле.

Берия скорчил недовольную гримаску и шлепнул ладонью по столу.

– Начинается! – воскликнул он. – Начальник управления улестил – и отбыл в тыл противника. Теперь и его заместитель туда же намылился! А делами кто будет заниматься?

– Люди есть, Лаврентий Павлович, уверяю вас! – с жаром сказал Наум. – А «Ход конем»… Это же очень важно!

– Ладно, ладно! – поморщился нарком. – Радетели… Оставьте документы, я ознакомлюсь и решу.

Эйтингон покинул кабинет Берии, борясь с желанием скрестить пальцы.

Двумя часами позже Мамулов позвонил Науму и сообщил, что его командируют в Мурманск – операция там какая-то намечается… Название у нее такое… лошадиное.

Эйтингон растянул губы в самой широкой из своих улыбок.

Сбылось!

* * *

Мурманское лето было не жарким – плюс десять. Ветерок, налетавший с моря, бодрил.

Город, в основном деревянный, к началу войны стал прирастать домами кирпичными, а на улице Ленинградской уложили асфальт.

Мурманску не зря оказывали такое внимание. То, что студеное море не замерзает зимой, – это полдела. Главное, что лишь мурманский порт – свободен, не зависим ни от кого.

Вон, захотел Гитлер перекрыть проливы между Данией и Швецией, и все – гавани Ленинграда или Клайпеды уже не у дел. На Босфоре турки засели, все тому же Адольфу глазки строят, а Мурманск открыт. Недаром американцы именно сюда приводят лоханки «Либерти», таская вспоможение по ленд-лизу.

Впрочем, любоваться красотами северной природы Эйтингону было некогда. Следовало быстренько прорешать массу вопросов.

Согласно плану операции, «угонщики» должны были оказаться на берегу Вест-фьорда в одно время.

Из Мурманска отправятся четыре подлодки типа «С» и столько же «Катюш»[15]. Когда субмарины выйдут в заданную точку, будет подан сигнал по рации – и с аэродромов поднимется эскадрилья четырехмоторных ТБ-7[16], но первыми взлетят здоровенные ТБ-3, прозванные «туберкулезами», – эти самолеты были весьма тихоходны, зато каждый мог перевезти тридцать пять десантников с оружием.

Планировалось высадить в районе Лофотенского архипелага порядка трехсот парашютистов. Чтобы облегчить десантирование, отважная семейка Педера Морсета из движения Сопротивления (отец и семеро сыновей) должна была расстелить на берегу старые паруса, сложив из них большой треугольник.

Команда Морсета была не зря выбрана Судоплатовым – Павел знал, что «в прошлой жизни» Педера и Хельге Морсетов расстреляли, а Одмунда убили в бою. Это были надежные люди – потомки бесстрашных викингов, не выносившие оккупантов.

Хотя министром-президентом и был назначен норвежец – предатель Квислинг, правил страной немец – Йозеф Тербовен. Да и не было никакой страны, существовал рейхскомиссариат Норвегия.

Лофотенские острова прикрывали с моря Вест-фьорд, названный так по привычке. Скорее, это была открытая бухта, в глубине которой начинался запутанный лабиринт истинных фьордов, что доводили корабли до Нарвика, куда из Швеции везли железную руду.

Подводные лодки высадят еще сотню человек, плюс всякие нужности – оружие, надувные плавсредства и прочую «ручную кладь» разведчиков-диверсантов.

Эйтингон отправлялся в путь как раз на «Катюше», субмарине К-21, чему был рад, считая себя бывалым подводником.

Двое суток прошли практически без сна и отдыха, надо было утрясти тысячи мелочей, очень важных мелочей, любая из которых могла поставить операцию на грань провала.

Измотанный донельзя, Наум приплелся в порт, кое-как спустился по трапу в нутро подлодки.

– Приветствую вас на борту, товарищ старший майор госбезопасности! – официальным голосом сказал командир К-21 кавторанг Лунин.

– Без чинов, Николай Александрович, – устало ответил Эйтингон. – Фу-у… Ну, и набегался же я…

– Отдыхайте, тов… Наум Исаакович.

– Пожалуй.

– В лодку, погружаемся!

Добравшись до своей койки в тесной каюте-коробке, старший майор стянул сапоги, снял китель и ремень, да и завалился спать. Вторая койка, предназначенная для старого знакомца – Виктора Пупкова из роты особого назначения при штабе Балтфлота, – пустовала. Шлялся где-то Пупков…

Сквозь сон донеслось:

– Задраить отсеки, погружение! На эхолоте смотреть. Осмотреться в отсеках!

Эйтингон погрузился первым – в глубокий сон.

* * *

Часов шесть он продрых точно. Утомление последних дней постепенно отпускало Наума, хотя мышцы и ныли. Ну, это даже приятно, если не ждешь скорой команды «подъем!».

«Не дождусь!» – подумал старший майор и улыбнулся.

Ему было хорошо, он снова оказался в своей стихии. Не в том смысле, что в море, а в деле.

То открывая глаза, то снова смежая веки, задремывая и просыпаясь, Эйтингон мысленно прошелся по той череде мер, которые он успел принять.

Не должно получиться так, как с Троцким, когда первое покушение сорвалось. Второго шанса захватить «Тирпиц» просто не выпадет, или же немцы настолько усилят охрану, что и близко к линкору не подберешься. Нет, все должно произойти лишь однажды, быстро и четко.

Когда ТБ развернутся в обратный путь, к Нарвику станут подлетать дальние бомбардировщики. Если транспортники будут замечены немцами, начнется бомбежка порта – просто чтобы отвлечь внимание. Спору нет, пилоты бомбовозов могут попасть под удар, но тут уж…

Будет подстраховка и у подплава – где-то взорвут цистерну с бензином, и немецкие гидропланы не смогут обнаружить лодки, они просто не сумеют вылететь. В другом месте устроят «нападение партизан» на гарнизон. Краном погрузят на миноносец ящик, полный не запчастей, а тротила, и не выйдет миноноска в море…

Постанывая да позевывая, Эйтингон с хрустом потянулся и сел. С верхней койки выглянул Ганс Мюллер, белокурая бестия.

Немец, Ганс полжизни провел в Норвегии, знал ее фьорды, как родимый фатерлянд. Будет переводить с норвежского.

Что же касается языка немецкого, то одним из обязательных условий набора в команду угонщиков было умение говорить на языке Гёте и Гитлера и понимать сказанное. Многие болтали по-немецки свободно, кое-кто знал «дойч» в объеме разговорника, но понимал, что ему говорят.

Нельзя было допустить, чтобы немцы переговаривались между собой, сговаривались, а бойцы опергрупп – ни бум-бум. К тому же, предполагалось, что хотя бы часть экипажа «Тирпица» поделится опытом с краснофлотцами, чтобы в Мурманск линкор пришел, ведомый смешанным экипажем, а не одними немцами, рулившими под дулом пистолетов.

– Доброе утро, товарищ старший майор!

– Скорее уж, добрый вечер. А Виктор где?

– Туточки Виктор, – пропел Пупков, пролезая в каюту.

Когда его видел Наум, еще в прошлом году, Пупков ходил с петлицами старшего лейтенанта. Ныне он вышел в капитаны.

– Как спалось?

– Спасибо-о… – зевнул Эйтингон. – Хоть отосплюсь под водой…

Было тепло, но не душно – буквально за месяц до отплытия на «Катюше» поставили новую регенерационную установку РУКТ-3, которая не только поглощала углекислый газ, но и выделяла кислород. Это позволило лодке находиться под водой по пятнадцать суток, работая бесшумно и пробираясь куда угодно. Ограничение состояло в ином – использовать почти стометровой длины «Катюши» следовало на глубинах более сорока метров, иначе при срочном погружении субмарина могла удариться носом о грунт, когда корма еще возвышалась бы над водой.

А подлодка и впрямь была велика. Два 100-миллиметровых орудия и пара 45-миллиметровых зениток, десять торпедных аппаратов – та еще хищница.

Их каюта помещалась во втором отсеке, где находились кают-компания и офицерские одноместки. По сравнению со «Щукой» – простор, а по сути та же консервная банка, только побольше…

– Товарищ старший майор, – завел Пупков, чье лицо приняло самое что ни на есть невинное выражение, напрягая Наума, – а вот скажите, почему та операция называлась «Утка»?

Эйтингон свирепо засопел.

– Откуда знаешь?

– Слухами земля полнится! – ухмыльнулся Ганс.

Наум возмущенно фыркнул. Помолчав, он вздохнул – чего тут скрывать? Все свои.

– Это я придумал, – сказал Эйтингон ворчливо. – Троцкий постоянно врал про Советский Союз, его брехню печатали на Западе, а там брехливая писанина называется «уткой». Вот и назвали…

– Акустики! – донеслось из соседнего, третьего отсека, где располагался центральный пост.

– Горизонт чист, – ответили невидимые акустики.

– По местам стоять, к всплытию готовиться! Малый ход.

Звякнул машинный телеграф.

– Рулевым! – сказал Лунин командным голосом. – Дифферент два градуса на корму! Всплываем в позиционное положение.

Наум помнил, что это за положение. Это когда весь корпус под водой, а над волнами одна рубка торчит. Так лодку заметить гораздо труднее.

– Есть! – браво ответствовали рулевые. – Нос лодки поднялся вверх.

– А мы что, погружались? – поднял брови Эйтингон.

– Ага… – сказал Пупков, роясь в своем объемистом багаже. – Гидроплан показался, мы и нырнули… Ганс, не видел, где моя бритва?

– Видел.

– Где?

– В моем несессере.

– А что она там делает?

– Здра-асьте! Ты ж сам ее туда положил!

– Я?! Мой любимый «Золинген»? А ну, дай сюда! Затупишь еще о свою щетину…

– Ой, кто бы говорил!

Тут «Катюшу» ощутимо качнуло.

– О! Всплыли.

– Рубочный люк отдраить, начать заполнение цистерн быстрого погружения, – продолжал раздавать приказы кавторанг. – Вахтенному и сигнальщику – на ходовой мостик. Запустить дизеля на зарядку, провентилировать отсеки!

Узкий коридор наполнился гулким топотом, пугающе ясно лязгали люки. Шум моторов не доносился, лишь по переборкам растеклась дрожь.

– Сигнальщик, смотреть за горизонтом! Штурман, определиться по координатам!

– Есть!

Эйтингон подумал было прогуляться на мостик – командир не шуганул бы его, – но лень пересилила. Кряхтя от удовольствия, Наум снова принял горизонтальное положение, заложил руки за голову и спросил:

– Пупков, тебе «шпалу» за что дали? За нашу «командировку» в Германию?

– Не-а! Вызвали, поблагодарили от лица командования, и все. Это мы в Турции отметились, побывали там с ребятами. Рыбаки на баркасе чуть ли не до самого Стамбула подбросили, а потом нам ваши ребята помогли, энкавэдэшники-нелегалы. Пособили со взрывчаткой.

– И?..

– Пустили на дно ихний «Явуз»! Линейный крейсер, не хухры-мухры.

– Недурно! А это не тот ли «Явуз», что раньше «Гебеном» звался?

– Тот, тот! Тридцать лет кораблю. Починят его, подновят – и опять в строй. А что делать? У турок сильнее корабля нету!

– И не будет! – засмеялся Ганс.

Эйтингон принюхался. Влажный воздух попахивал электролитом – аккумуляторы занимали большую часть второго отсека, но и свежесть тоже чувствовалась.

Неожиданно сигнальщик прокричал:

– Воздушная тревога!

– Всем в лодку, погружаемся!

Краснофлотцы не спускались по трапу вниз, а слетали, держась за поручни.

– Стоп машины! Срочное погружение! Погружаемся на пятьдесят метров! Экипажу принять пищу, старпому – на перископ. Акустикам – слушать!

– Есть!

«Вот именно, что есть…» – подумал Наум, снова принимая сидячее положение. Замечательная команда – «принять пищу»…

– Горизонт чист, товарищ командир!

Из записок П. А. Судоплатова:

«Я долго руководил службой разведывательно-диверсионных операций в советских органах безопасности с конца 1930-х до начала 1950-х годов, включая период Великой Отечественной войны. Однако никаким террористом я, конечно, не был. Во всяком случае, никогда себя таковым не считал. Я был и остаюсь профессиональным революционером.

С риском для жизни боролся против руководителей фашистской террористической организации ОУН в Европе и на Западной Украине, против террористов – подручных Гитлера – Коновальца и Шухевича, уничтоживших тысячи моих соотечественников.

Моя работа как раз и была направлена на противодействие террору, преступным элементам, которые вели тайную вооруженную борьбу с нашим обществом. Эти террористы действовали, как правило, под лозунгами борьбы с советским государством.

Ликвидации Льва Троцкого, Коновальца были продолжением кровавой гражданской войны, только уже за пределами СССР, боевыми акциями против злейших врагов советского государства. Подобные операции задумывались политическим руководством страны и осуществлялись под его непосредственным контролем. Как известно, многие западные спецслужбы до сих пор не отказались от практики ведения таких специальных операций, связанных с убийством или похищением людей. Говорю об этом с сожалением».

Глава 15

Грань хаоса

Украина. 15 июня 1942 года

Победа над румынами вдохновила многих из партизан, а вот Судоплатова эта виктория разве что взбодрила малость – слишком много негатива осело на душу, слишком много потерь. С ним осталось меньше половины того отряда, что отправлялся в рейд. Конечно, оставалась надежда, что группа партизан, воюющая в Пугаче с бандеровцами, поправит плачевную статистику.

Даже подкрепление, полученное в Комариках, Павла не радовало. Он и раньше терпеть не мог Жукова за его равнодушие к павшим, а ныне лишь укрепился в своем неприятии «побед любой ценой». Когда стоимость определяется в человеческих жизнях, она не должна быть велика.

«Хреновый из тебя полководец!» – сделал вывод Судоплатов, обходя поле боя. Трофейного оружия хватало, его грузили на немногие уцелевшие подводы. Много лошадей побило осколками, другие сорвали поводья и разбежались, но нашлись и живые.

– На Пугач! – скомандовал Павел. – И бдите!

На телегах и пешком партизаны отправились по проселку. Атака румынских недобитков не заставила себя ждать – из подлеска, что густел справа от дороги, раздался нестройный залп.

Партизаны, однако, бдели и ответили пулеметным огнем. Разведка доложила: «Выкосили!»

– На Пугач.

Село с таким названием было куда меньше Клесова – одна улочка да два ряда домов. Но бой там шел нешуточный – выстрелы и очереди раз за разом сливались в общий шквал. Пара хат горела – прозрачные полотнища пламени закручивались к небу. Огонь сожрал крыши, а теперь выедал стены.

Добры молодцы Трошкина отправились на разведку и вскоре вернулись с известием, немало порадовавшим Судоплатова, – в трех усадьбах посреди села засели бойцы Шатова и Толика Капчинского. Их осаждает отряд Шухевича при поддержке пулеметчиков, устроившихся в домах напротив. Бандеровцы ждут подхода румын, чтобы те ударили из минометов, да и покончили со зловредными партизанами.

– Не дождутся! – ухмыльнулся Павел. – Значит, так. Группа Творогова обходит село огородами, чтобы выйти на улицу с противоположной стороны. Мы ударим с этой. Группа Приходько заходит с севера. Во-он там, где стога. Группа Трошкина подходит с юга. Ваша задача – зачистить дома, которые заняли бандеровцы, и ударить по штурмующим. А дальше видно будет…

– Товарищ командир, – расплылся в улыбке Капчинский, – меня восхищает вторая часть вашего стратегического плана.

– Цыц.

– Есть!

Судоплатов шел в бой, улыбаясь. Ему казалось, что враги его – всего лишь забавные уродцы, которых следует истребить как вид, как вредителей сельского хозяйства. Страха не было, осталась одна лишь брезгливость да желание поскорее закончить с грязным, но нужным делом.

Разумеется, никто из партизан не шествовал по единственной улице – группы пробирались дворами и огородами, протискиваясь сквозь дыры в заборах или перелезая с сарая на сарай.

Ни одна собака не залаяла, видимо, бандеровцы уже сократили поголовье псин, а самые умные «друзья человека» попрятались. Бревенчатых изб в селе не стояло, но и кирпичных домов было не видать. Строили тут из самана – из глины, перемешанной с соломой. Особой прочностью такой дом не отличался, но тепло держал. А пули, попадая в глинобитную стену, выбивали серые и рыжие пыльные фонтанчики.

Пролезая через пустой амбар, Судоплатов хотел было первым сунуться в широкую щель в стене, но Приходько опередил его, укоризненно шепча:

– Не лазылы бы вы, товарищ командир, поперэк батьки в пекло.

И Павел пролез вторым, скрываясь за широкой спиной Миколы.

Они попали во двор того самого дома, откуда «работали» два бандеровских пулеметчика.

Пройдя в дом, Судоплатов снял из бесшумного пистолета двоих укрофашистов и проник в комнату, откуда гулко расходилось громогласное тарахтенье пулемета.

Пулеметчик в нелепых атласных шароварах, в вышиванке, с немецкой каской на голове так и просился на плакат, олицетворяя холуйскую суть националистов, а оселедец, выглядывавший из-под каски, был как последний мазок.

Бандеровец, приговаривая: «Ось так… Ось так…», шпарил из MG-34. По полу катались стреляные гильзы, а в сторонке валялась пара черных тубусов с запасными стволами – этот немецкий пулемет сильно перегревался.

– Вот так, – сказал Павел, поднимая пистолет, и нажал на спусковой крючок.

Пуля пробила каску. Бандеровец вздрогнул и сполз, нелепо раздвигая ноги. Пулемет заткнулся, пуская дымок и запах каленого железа.

Не подставляясь под пули, Судоплатов покинул комнату и столкнулся с Миколой.

– Усэ, товарищ командир! – осклабился великан.

– Тогда к соседям.

– Ага!

У соседей было куда как веселей – добрых полсотни бандеровцев набилось во двор. Сам дом был поставлен буквою «Г», сараи и конюшня превращали ее в «П», и фундаментальные ворота замыкали в четырехугольник.

– Штурмуем? – азартно спросил Творогов.

– Отставить. Гросс!

– Si, comandante.

– Видишь выходы со двора? Вон и вон. И еще ворота с той стороны.

– Si.

– Везде поставишь растяжки.

– Гранаты?

– «Монки».

– Si!

Хосе исчез. Действовал испанец шустро, вскоре его помощник Ривас махнул платком из-за угла конюшни: готово!

– Микола! Гранатами богат?

– Трошки есть.

– Закидать двор одновременно с четырех углов.

– Зробимо!

Со двора неслись крики, глухо доносилась стрельба из пулемета.

Партизаны, прячась в бурьяне, подползли, привстали и метнули гранаты. Та же процедура повторилась со стороны улицы, и на счет «три» забабахало.

Не отягощенное храбростью воинство заорало, заметалось, бросилось вон со двора. Вот с треском, почти выламывая калитку, повалило человек семь или восемь.

«Монка» сработала как надо, железной метлой выметая душонки из тушек. И еще, и еще…

После того как рвануло в четвертый раз, Павел спокойно скомандовал:

– Добить.

Добили.

* * *

Непрямая атака, жесткое «выдавливание» противника дало свои результаты – бандеровцы так и не всполошились. Не поняли, что их, окруживших партизан, самих окружили – и выбивают.

Даже взрывы «МОН» были приняты ими за долгожданный минометный огонь, открытый румынами, что лишь обрадовало Шухевича, вдохновляя его на новые подвиги.

Трофейный «Ганомаг», доставшийся бандеровцам от партизан, выдвинулся из-за угла дома, в котором скрывался командир 201-го охранного батальона[17]. Высунулся пулеметчик, но тут же был снят партизанским снайпером. Вторая пуля достала водителя броневика.

«Ганомаг» взревел, дернулся, снося угол здания, и заглох.

Хосе Гросс в это время забрался на крышу хаты и сбросил в трубу несколько пачек динамита, оставшихся после «конструирования» мин.

Грохнуло знатно – вынесло все окна, проломило всю середину крыши, а взорванная печь многих, находившихся в доме, покалечила и поубивала разлетавшимися кирпичами.

Наверное, даже теперь до бандеровцев не дошло, что же происходит, – мало ли, может, какая мина не туда залетела? Однако когда несколько пулеметов ударили в проемы окон и дверей, выкашивая оглохших, кашлявших, наглотавшихся пыли «легионеров», стало ясно, что штурмующие превратились в осажденных.

Партизаны Шатова и Капчинского быстро смекнули, что явилась подмога, и пошли в атаку.

Двадцатью минутами позже враг был уничтожен, а Шухевича и Клячкивского, краевого проводника ОУН «Північно-західних українськіх земель»[18], вздернули на освободившейся виселице – оба закачались там, откуда партизаны сняли повешенных селян – «наймитов большевиков»…

Много бойцов 1-й партизанской армии погибло, однако Судоплатов возвращался на базу во главе отряда из четырехсот человек – под его руку встали «залегшие на дно» окруженцы и «западенцы», изведавшие прелестей «нового порядка».

* * *

Лето на фронтах начиналось как-то спокойно, буднично, с вялотекущими боями местного значения. И вермахт, и РККА готовились к наступлению – подтягивали силы, крепили оборону, приумножали матчасть.

Оживление чувствовалось лишь на флангах, южном и северном.

Когда сняли Октябрьского, бездарного главнокомандующего Черноморским флотом, его место занял вице-адмирал Левченко.

Октябрьский прославился своей трусостью и какой-то напористой глупостью. К примеру, он приказал выставлять тысячи мин, причем бессистемно и беспорядочно, из-за чего на них подрывались наши же суда, а немецких на Черном море не водилось. Октябрьский прятал крейсера и эсминцы в гаванях, «забыв» вооружить их зенитными орудиями, из-за чего те и гибли под бомбежками, зато запрещал боевым кораблям сопровождать гражданские суда с эвакуированными людьми, позволяя немцам безнаказанно топить их[19].

Левченко удалось исправить многие ошибки своего предшественника – единственный линкор «Парижская коммуна», крейсера, эсминцы и даже сторожевики были вооружены зенитками, главнокомандующий обеспечил постоянный подвоз боеприпасов – и вывел корабли из гаваней.

Линкор, крейсера «Червона Украина», «Красный Крым» и «Красный Кавказ» и легкие крейсера «Ворошилов» и «Молотов» устраивали обстрелы Констанцы и Одессы – временной столицы Губернаторства Транснистрия, молотили немцев в Северном Крыму, пока Приморская армия, получившая подкрепление, окончательно не выгнала полчище Манштейна с полуострова, так и не ставшего Готенландом. Молотили и возвращались на рейд Севастополя, не позволив переименовать свой город в Теодорихсхафен, как мечталось Адольфу.

С марта месяца ВВС флота постоянно вылетали бомбить Плоешти, а в мае на аэродромы в Сарабузе и Саках прибыли бомбардировщики «Пе-8» и «Ту-2», и румынам стало совсем туго.

В то же самое время на северном фланге развернулись серьезные боевые действия против финнов. Северо-Западный фронт перешел в наступление, освободив значительные территории в Карелии и Ленинградской области.

8-я и 11-я армии при поддержке 3-й танковой и 6-й воздушной армий развили наступление в направлении Лаппеенранта, чтобы овладеть Гельсингфорсом и выйти на линию Куопио – Хямеенлинна. Финны визжали и выли, но в Берлине хранили молчание – немцам было не до союзников…

* * *

…В Лопань Судоплатов вернулся спокойным и злым. Цель рейда была достигнута, несмотря на подставу. Павел чувствовал унижение из-за того, что Бандера обыграл его и заманил в ловушку, но с другой-то стороны… Этот враг народа уничтожен, и множество последователей «проводника» отправились за ним следом, на тот свет.

А злость не проходила, Судоплатов едва сдерживал ее позывы, убеждая себя, что командарму следует быть холодным и бесстрастным. Выход был один: как можно скорее приступать к операции «Меркурий» – такое кодовое название было дано боевой операции, в которой примет участие вся 1-я партизанская армия.

Ее полем боя станут города, аэродромы, железнодорожные узлы, гарнизоны. Ее бойцы, даже числясь в одной дивизии, далеко не всегда увидят друг друга – разбившись на оперативные и маневренные группы, они станут действовать порознь, но сообща.

– Марина, – подозвал Павел радистку, – когда связь с Москвой?

– Через два часа, товарищ комиссар.

– Напомните мне, ладно? Будет важный разговор.

Марина напомнила, и разговор состоялся. Вести были хорошие – Ставка поддержала проведение операции «Меркурий» не в августе, а в конце июня.

Это было связано с тем, что командование Южного и Юго-Западного фронтов само обратилось к Верховному главнокомандованию с просьбой о переносе даты наступления с сентября на начало июля.

Были горячие головы, предлагавшие перейти в наступление 22 июня, так сказать, в ознаменование годовщины, но Сталин не поддержал излишне пылких, установив дату 2 июля.

А вот перед 1-й партизанской ограничений было куда меньше. Операция «Меркурий» должна была начаться 22 июня, в три утра.

* * *

Рано утром, на рассвете, сто два бомбардировщика «Юнкерс», «Дорнье», «Хейнкель» из 1-го, 2-го и 3-го БАП поднялись в воздух. Ровно гудели моторы в предрассветной мгле, бомбовозы шли девятками, под прикрытием «Мессершмиттов» и «Фокке-Вульфов».

На подлете к целям пилоты ориентировались на сигналы, подаваемые подпольщиками: над крышами городов взвивались зеленые ракеты, указывая, куда сбрасывать бомбы.

И вот гул моторов совместился с воем и свистом падавших фугасок.

Бомбежке подверглись Киев, Ровно, Житомир, Тернополь, Луцк, Львов, Винница.

В тот же час сотни орудий открыли огонь по немецко-румынским гарнизонам в Киеве и Ровно – корректировщики из подполья «помогали» снарядам ложиться точно.

Танковые роты вошли на улицы Ровно, их сопровождали партизанские отряды. К сожалению, одна лишь армия не могла себе позволить битвы хотя бы за десяток украинских городов, поэтому Судоплатов сконцентрировал силы на столице рейхскомиссариата. Впрочем, это касалось лишь танков.

По всей Украине на улицы вышли десятки отрядов, они громили полицейские участки и комендатуры, вешали гестаповцев и эсэсовцев. Рушились подорванные мосты, взрывались цистерны с бензином на станциях. Заранее устроенные снайперы отстреливали немецких офицеров и начальников. Пожары на складах множились с каждым часом – полыхало по всей Украине.

Ни один состав не смог добраться до пункта назначения, все отправились «в кувырок». На аэродромах под Киевом горели десятки и десятки самолетов, а когда оккупанты, наконец, организовались и на дороги вышли первые колонны грузовиков с солдатами и танки, на них накинулась партизанская авиация.

Краснозвездные «Мессершмитты» расстреливали машины, как в 41-м, словно устраивая дежавю, вот только под очередями «мессеров» гибли уже не бойцы РККА.

Под шумок отпирались двери тюрем и ворота концлагерей – эмоциональный подъем был настолько велик, что заключенные рвали своих мучителей голыми руками, а уж когда отбирали оружие, то усмирить их было невозможно.

По всему Киеву и Ровно, по всей Украине убивали немецких офицеров, всяких бургомистров и прихвостней из местных. Бывало, что прежние хозяева квартир, занятых «завоевателями», выбирались из подвалов, куда были согнаны, и расправлялись с «постояльцами».

Было похоже на то, как если бы к карте Украины кто-то поднес спичку снизу – вот на Ровенщине затемнело пятнышко, почернело, потянулся дымок… и вспыхнул огонек, живо поедая бумагу, испещренную буковками – «Житомир», «Умань», «Киев»…

Только в реале горела не карта, полыхала всамделишная Украина.

Первыми дрогнули румыны. Сдаваться было некому, поскольку враг оставался невидим, и «мамалыжники» стали разбегаться. Дезертирство приняло такой размах, что уже никакая дисциплина, никакие наказания не могли затормозить процесс распада.

Немецкие власти визжали в телефоны, требуя у Берлина немедленной поддержки в подавлении «бунта унтерменшей», а в столице рейха настаивали на «временных и локальных трудностях».

Однако, когда счет убитых оккупантов пошел на десятки тысяч, настала пора вмешаться.

Восемь дивизий были сняты с фронта, чтобы подавить восстание в тылу. Это-то и было целью операции «Меркурий» – оттянуть с передовой немецкие части да связать их боем, чтобы они подольше на фронте не показывались, ослабить линию обороны фрицев – и облегчить жизнь Красной Армии.

Из записок П. А. Судоплатова:

«…Серов арестовал Кост-Левицкого, являвшегося одно время главой бывшей независимой Украинской Народной Республики. Хрущев незамедлительно сообщил об этом аресте Сталину, подчеркивая свои заслуги в деле нейтрализации потенциального премьера украинского правительства в изгнании. Кост-Левицкого этапировали из Львова в Москву и заключили в тюрьму. К тому времени ему было уже за восемьдесят, и арест этого старого человека сильно повредил нашему престижу в глазах украинской интеллигенции.

Когда мне приказали дать оценку того, насколько важно задержание Кост-Левицкого в Москве, я в своем докладе Берии, который затем был послан Молотову, подчеркнул, что задержание это ни с какой точки зрения не оправдано. Напротив, следует предоставить Галиции специальный статус, чтобы нейтрализовать широко распространенную антисоветскую пропаганду, и необходимо немедленно освободить Кост-Левицкого, извиниться перед ним и отослать обратно живым и невредимым, дав возможность жить во Львове с максимальным комфортом. Это должно быть сделано, естественно, при условии, что он, в свою очередь, поддержит нашу идею направить в Киев и Москву влиятельную и представительную делегацию из Западной Украины для переговоров о специальном статусе для Галиции в составе советской республики Украины.

Тем самым было бы оказано должное уважение местным традициям. Молотов согласился. Кост-Левицкий был освобожден и выехал обратно во Львов в отдельном спецвагоне.

Это предложение было моей первой открытой конфронтацией с Хрущевым и Серовым…»

Глава 16

На абордаж!

Норвегия, Вест-фьорд. 28 июня 1942 года

– По местам стоять, к всплытию готовиться! Рулевым – дифферент три градуса на корму, малый ход!

«Катюша» прибывала к пункту назначения. К Лофотенам субмарина подходила со стороны океана, после чего вошла в узкий залив, где вода почти колыхалась, походя на лист седой стали.

Пасмурное небо нависало над скалами, тронутыми цепкой растительностью, а на берегу скучились постройки – у самой воды стояли на сваях сараи-стаббюр, между которыми были протянуты жерди – на них сушили треску, – а дальше располагались приземистые домишки с двухскатными крышами, крытыми не тесом или шифером, а дерном.

Кровли зеленели травой и даже кустами.

Глянув в перископ, Мюллер сказал:

– Точно вышли! Это хозяйство старого Олафа. Подходить лучше всего во‑он там, где рорбу стоит.

– Рорбу? – нахмурился Лунин.

– Это рыбацкая хижина.

– А-а… Там глубоко?

– Метров пятьдесят точно. Берег скалистый, отвесно обрывается.

– Надо было ночью… – проворчал Эйтингон, посмотрев через оптику.

– Ха, ночь! – фыркнул Пупков. – А полярный день не хочешь? Здесь круглые сутки светло, и так будет до второй половины июля. Белые ночи, понял?

– Да ну вас, с вашими полярными штучками…

В центральном посту рассмеялись.

– Высаживаемся!

* * *

Наум первым покинул лодку, по трапу, не замочив ног, сойдя на берег. Тут было красиво – суровая, холодная и не яркая красота Севера трогала в душе какие-то забытые струнки. Может, чего от предков передавалось? Кто знает, может, у него в пращурах – охотники на мамонтов?

Вода в заливе отливала стылым металлом, острые скалы вокруг вымахивали до размеров гор, на которые по промоинам карабкалась трава.

Ветер дул сильный, но тучи, серые с синим, унести не мог – облака толклись по всему небу. Лишь изредка полог туч разрывался, и свет падал на скалы, на пологие берега у их подножий, кое-где тронутые низкорослыми, хилыми деревцами.

– Тучи – это хорошо, – сказал Турищев, большой спец устраивать немцам пакости в виде диверсий. – Самолеты не заметят.

– Ага, – буркнул старлей Ивернев (этот был из пограничников). – Радиолокаторы – заметят. На Лофотенах авиачасть стоит.

– Это не здесь.

– А у меня вся надежда на другое, – сказал Эйтингон.

– На что, товарищ старший майор?

– На наше нахальство, товарищ старший лейтенант! Вряд ли немцы ожидают русский десант у себя под боком. Для них это чересчур. Ладно, идем знакомиться с Морсетами. Народ, не разбредаться! Тулитесь у зданий и глядите в оба – нельзя, чтобы нас с воздуха заметили не те, кому надо.

– Поняли, товарищ старший майор!

Педер Морсет уже стоял на пороге дома. Сам хозяин, седобородый Олаф Мильсен, сидел рядом на лавочке, пряча под лохматыми бровями маленькие синие глазки.

Он настолько ушел в себя, что, пожалуй, и не видел гостей. Во всяком случае, старый Мильсен не обращал ровно никакого внимания ни на прибывших, ни на рубку подлодки, выглядывавшую из воды.

Морсет сказал что-то, улыбаясь и кивая на старика. Мюллер перевел:

– Олаф давно не откликается на голос, никого не узнает, доживает свои дни в покое.

– Понятно, – кивнул Наум. – У вас все готово?

– Все готово, – проговорил Ганс. – Они ждут. А «Тирпиц» сейчас во‑он там, стоит в заливе на якоре. Отсюда не видно, только с соседнего острова можно разглядеть. Педер говорит, что надо спешить и все провернуть этой ночью…

Эйтингон глянул на часы – ровно десять.

– А сейчас утро или…

– Или. Десять часов вечера.

– Ага. А почему именно этой ночью?

– Завтра должны будут подойти корабли охранения – два тяжелых крейсера, «Адмирал Хиппер» и «Адмирал Шеер». Сутки они пробудут в заливе, а послезавтра выйдут в океан – отрабатывать взаимодействие и все такое. Учения, короче.

– Успеем.

Наум оглянулся на фьорд. «К-21» отваливала от скалистого «пирса», но уже всплывала «К-22».

Указав рукою на широкую и длинную лавку, Эйтингон сказал:

– Садитесь, и обсудим.

* * *

План был принят простой, с подсказки Морсета. На правах старшего Наум утвердил его и принял к действию.

Ровно через час после прибытия пришел радиосигнал – приближались самолеты. Они шли не с северо-востока, со стороны Нарвика, а почти с юга. Это были ТБ.

Четырехмоторные машины почти не были видны за тучами, лишь низкий гул моторов оплывал сверху. На большом лугу здоровенные сыновья Морсета раскатали полотнища, укрепив их камнями в знаке треугольника.

В разрыве туч показался первый ТБ-3. Было видно, как с его широкого крыла посыпались человеческие фигурки. Вскоре над островом раскрылись темно-серые купола, сливаясь с небом и морем.

Один самолет, другой, третий…

Вот уже все небо заполнили плавно оседавшие парашюты, а Наум напряженно следил за небом: не объявятся ли всякие «Мессершмитты»? Но нет, высадка шла гладко, без сюрпризов.

Как там Павел говаривал? «Наглость – второе счастье»?

Похоже…

– Удивительно мерзкое ощущение, – пробурчал Пупков, передергивая плечами. – Словно в тебя со всех сторон целятся! Ночь, называется…

– Вить, я тебя не узнаю, – улыбнулся Эйтингон. – Вспомни Берлин! Если бы немцы верили, будто бы русские способны выбраться в столицу рейха, чтобы шлепнуть Геринга, нам бы ни за что не удалось это сделать. Но мы его таки шлепнули!

– Эт-точно, – взбодрился капитан Пупков.

Десантников вместе с моряками набралось много – целая рота крепких парней, много знающих и умеющих, выстроилась перед Эйтингоном.

Наум подозвал к себе командиров групп и посвятил их в окончательный план.

– Подлодки пускай пока покрутятся в море. Если за «Тирпицем» организуют погоню, «катюши» с «эсками» прикроют. А мы с вами пойдем под парусами!

В маскхалатах, «угонщики» не выделялись на фоне зелени, то свежей, то пожухлой. Пройдя узким ущельем, они вышли на восточный берег острова, где в маленькой бухточке покачивались две шхуны и три рыбацких баркаса.

Те из морячков, кому выпало сыграть рыбарей, переоделись согласно роли и заняли место на палубах, а уделом остальных стало тесниться в трюмах, заметно, скажем так, пахнувших рыбой.

Мартин Хандсен, капитан шхуны «Эйрин», немного владел русским, и Науму было полегче.

Мартин выглядел как истинный «мариман» – кряжистый, с задубелой кожей, с рыжей «шкиперской» бородкой, с трубкой в зубах.

– Карашо! – ухмыльнулся он. – Гитлер капут!

– Капут, – согласился Наум. Полное взаимопонимание…

Рыбацкая «эскадра» затарахтела моторами, покидая бухточку, и потянулась к выходу в залив.

На просторе Вест-фьорда было куда вольней – суденышки подняли паруса и пошли курсом на северо-восток. На норд-ост.

Все было до того спокойно и мирно, что Наума даже посетило странное ощущение отрешенности. Он словно не стоял на мостике рядом с Мартином, а находился где-то совсем в ином месте, вчуже наблюдая за шхуной, за морем и небом.

Шел второй час ночи, когда впереди очертился силуэт огромного корабля, стоявшего на якоре. Неподалеку «отдыхали» эсминцы числом пять. Самый ближний покачивался в паре кабельтовых от линкора, а дальний – в полумиле, причем все эсминцы находились слева, со стороны выхода к морю, так, что правый борт «Тирпица» был невидим с кораблей охранения. Туда и подворачивали рыбаки.

– «Тирпиц»! – сказал Хандсен, указывая трубкой в сторону линкора.

«Тирпиц» и в самом деле был громаден, но поражали даже не размеры корабля, а его способность держаться на плаву. Не верилось просто, что этакая масса стали не тонет.

А когда шхуна, спокойно обогнув эсминец «Рихард Битзен», прошла перед носом линкора, Наум и вовсе головой покачал – «Тирпиц» был широк и сидел в воде так низко, что, чудилось, он уже идет на дно. Еще немного, еще чуть-чуть, и волны схлестнутся на палубе, забурлят вокруг надстроек, медленно уходивших под воду…

…Педер Морсет предложил замечательную вещь – использовать рыбаков. Шхуна Гурнавера Генсена и баркас Усланда Хандсена, брата Мартина, уже давно промышляли тем, что доставляли на «Тирпиц» да на «Адмирал Шеер» местные продукты – ту же треску и баранину. Коллеги смотрели косо на «пособников», но у тех были свои резоны – все, кто сейчас перевозил русских диверсантов, поддерживали движение Сопротивления. А хорошие отношения с оккупантами были залогом успешной борьбы с ними.

«Эйрин» плавно обогнула линкор и спустила паруса, приближаясь к трапу.

Если считать от днища до верхней палубы, «Тирпиц» поднимался на высоту пятиэтажного дома, но колоссальная тяжесть утягивала его вглубь – осадка у линкора была метров десять. Так что борт по миделю – в средней части корпуса – возвышался над волнами всего на три человеческих роста.

Наум старался не слишком проявлять свое любопытство и не шарить глазами по надстройке – на линкоре хватает постов наблюдения, вахтенные следят за морем, за небом, акустики вслушиваются в шумы пучин: не приближается ли английская или русская подлодка?

Рыбаков пропустили потому лишь, что знают их и предупреждены о позднем визите – не ждать же утра, чтобы рыба утратила свежесть?

Старший майор госбезопасности облизал внезапно пересохшие губы. Сердце стучало ровно, гоняя по телу адреналин, будоража азартом и острым чувством опасности.

Наум быстро обшарил взглядом необъятный борт корабля.

Тут главное – попасть в мертвую зону…

Негромко Эйтингон скомандовал:

– Приспустить флажок!

Флажок, повинуясь фалу, сполз вниз – это была команда. Сейчас десятки боевых пловцов ныряли в воду, прикрытые корпусами и парусами.

Наум коротко выдохнул: спокойствие, только спокойствие…

Не сразу, но над фальшбортом возникли два немецких матроса. Заспанные и хмурые, они весьма кисло встретили норвежцев.

– Рыба! – крикнул Мартин, подхватывая за хвост копченую треску. – Мясо!

– Йа, йа! – вяло откликнулись немцы.

Эйтингон, подхватив корзину с треской, шагнул на трап и бодро поднялся на борт корабля.

Один из немецких матросов показал ему, куда поставить груз.

– Яволь! – бодро откликнулся Наум. Понимаем, мол.

Палуба была пуста – два часа ночи! – лишь в десяти метрах маячил вахтенный.

– Битте! – четко произнес Эйтингон заветное слово.

Поставив корзину на палубу, он вытащил из-под рыбы пистолет с глушителем, уже слыша знакомое «Пок! Пок!».

Встречавшие рыбаков матросы попадали на палубу. Наум развернулся, приседая и вытягивая руку с пистолетом. Пок!

Вздрогнув так, словно его ударило током, вахтенный повалился.

Сделав жест «убрать», Эйтингон тут же послал двоих «рыбаков» на охоту за вахтенными. Не один день они корпели над огромными листами ватмана, где были вычерчены лабиринты проходов и отсеков «Тирпица». Конечно, реальный корабль и его чертежи – это «две большие разницы», но хоть что-то…

Появился Турищев, показал – все в порядке, наблюдатели сняты.

Наум выдохнул:

– Битте!

В тот же момент через борт перевалилось трое боевых пловцов во главе с Пупковым. Эйтингон лишь головой покачал – он даже не заметил, как те забросили «кошки» с крючьями, заделанными в каучук. Профессионалы, что тут скажешь…

И еще троица, и еще…

«И тридцать витязей прекрасных чредой из вод выходят ясных…» – припомнил Наум любимого Пушкина.

«Дядька их морской», то бишь Пупков, приблизился к Эйтингону.

– Мы готовы.

– Выдвигаемся! – скомандовал старший майор и дал знак «рыбакам» – высаживаемся!

Вот она, заветная дверца… Наум первым скользнул в узкий проход, ведущий к небронированной части пункта управления.

На капитанском мостике он застал лишь вахтенного офицера и рулевого. Оба мужественно боролись со сном.

Их молниеносно связали и допросили – без пристрастия, чтобы не портить будущие отношения.

Офицер оказался обер-лейтенантом цур зее Альбертом Райнертом, а рулевой – матросом-гауптефрейтором Куртом Ланье[20].

– Сидите тихо и не рыпайтесь, – сказал им Наум, умудрившись перевести на немецкий даже последнее выражение. Впрочем, это было не удивительно – в числе его учителей числился грузчик из Гамбурга.

Эйтингон покинул капитанский мостик, мысленно возблагодарив умного человека, посоветовавшего использовать мягкую обувь. В самом деле, бегать по стальным полам в башмаках или сапогах означало скомандовать «подъем» экипажу, дрыхнувшему в каютах и кубриках.

Внезапно Наум ощутил приступ робости – ему показалось, что линкор слишком огромен для его роты. Группы просто рассеются по кораблю.

«Ничего, – тут же успокоил себя Эйтингон. – В экипаже всего две тыщи с лишним человек, а «Тирпиц»… Да, он велик, но конечен. Да и деваться им некуда – или они угонят линкор, или…»

«Никаких «или»!» – приказал себе Наум.

Прибежал малорослый, юркий Мишка Бондаренко. Проведя три года в плену у гоминьдановцев, он лишился половины зубов, зато овладел приемами джиу-джитсу и еще каким-то китайским самбо – кулаком кирпичи разбивал!

– Машинное отделение захвачено! – выдохнул Мишка. – Турищев велел передать, что они, если надо, запустят двигатели и без немцев.

– Скажи ему, чтобы без самодеятельности! Запороть движки – это значит не выполнить задание. Заодно и сдохнем все…

– Понял!

Развернувшись, Бондаренко убежал, а Эйтингон вернулся на мостик. Договаривались же, что связные станут являться именно сюда. Наум поморщился – ему чертовски хотелось самому бегать сейчас по отсекам, делать, а не ждать сообщений от тех, кто как раз и занят делом. Судьба…

Прибежал Мюллер, доложил, что кубрики заперты, офицерские каюты изолированы, межпалубные проходы к орудийным башням отрезаны и находятся под контролем.

– Радиорубка? Или как она там называется…

– Заняли! Там Ивернев сейчас.

– А капитан где?

– Спал у себя. Оказал сопротивление. Ну, дали разочек…

– Знаю я вас… – проворчал Наум. – «Разочек»… Поубиваете мне половину экипажа…

– Не-е! – заулыбался Ганс.

– Ладно. Действуем по плану. Доставите на мостик офицеров по списку «А».

– Есть!

Пройдясь по мостику, Эйтингон подуспокоился, повеселел. Хватит и ему переживаний. Захватить линкор – это самое начало.

«Тирпиц» надо еще угнать – провести морем вокруг Норвегии до самого Мурманска, а немцы просто так корабль не отдадут. Придется, скорее всего, сразиться и с теми, кто на самом линкоре, и с теми, кому прикажут вернуть «Тирпиц» – или уничтожить. Весело…

Наум до того задумался, что не сразу расслышал шорох за спиной. Не думая, на рефлексе он развернулся, направляя «Вальтер» с глушителем на обер-лейтенанта.

Райнерт всего лишь попробовал усесться, опираясь на переборку, но тут же замер, завидя черное зияние дула.

– Не стреляйте! – сказал он слабым голосом.

– Не буду, – ответил ему Эйтингон, опуская оружие.

– Кто вы? Зачем вы здесь?

– Зовите меня «Том», – усмехнулся Наум.

– Вы англичанин?

– Нет, русский.

– Русский?!

– Ага… Англичане очень боятся «Тирпица», вот мы и решили его… э-э… изъять из состава Кригсмарине. И ввести в состав РККФ.

– Да вы безумцы!

– В некотором роде – да, но не более чем ваш фюрер.

Презрительная усмешка скривила губы обер-лейтенанта.

– Он – не мой фюрер.

– Рад слышать. Значит, хоть у кого-то на этом корабле мозги не загажены.

В это время из коридора донесся глухой топот, и на мостик провели офицеров, связанных и под охраной.

Как и было задумано, Турищев подошел к Науму своей валкой, но бесшумной поступью, козырнул небрежно и начал докладывать по-русски:

– Товарищ старший майор…

Эйтингон, отыгрывая свою роль, оборвал его:

– Говорите по-немецки!

– Яволь, герр оберштурмбаннфюрер!

Переведя звание Эйтингона в эсэсовское, Турищев не ошибся.

– Докладывайте.

– Старший и средний унтер-офицерский состав, а также матросы заперты в кубриках или согнаны в пустующие отсеки. Машинное отделение, боевая рубка и другие посты заняты, спецы осваивают новую технику. При попытке к сопротивлению убито пятьдесят восемь членов экипажа, все – нижние чины. Наши потери – один убит, двое ранены.

– Кого убили?

– Вахтанга Махарадзе.

– Ясно.

Наум повернулся к немецким офицерам, оглядел их лица – спокойные, усталые, раздраженные, злые. На него смотрели враги.

Лет десять назад вот с этими самыми людьми он мог выпить пивка где-нибудь в Киле или Данциге, поговорить за жизнь, а теперь всякие нехорошие дяди развели их по разные стороны и сделали противниками в войне.

«А что? – подумал Эйтингон. – С этого и начну».

– Бывал я раньше в Германии, – начал он вслух, – бывал в Гамбурге и Кёнигсберге. И вполне мог с кем-то из вас пересечься в баре или ресторане. Мы вполне могли выпить баварского и разговориться. Попрощаться и остаться друзьями. А теперь мы стали врагами. Вернее будет сказать, не стали – нас сделали противниками только потому, что кое-кто счел русских недочеловеками и решил захапать побольше жизненного пространства на востоке…

Наум обвел взглядом офицеров. Одни из них нахмурились, другие усмехались, третьи сохраняли напряжение. Впрочем, страх мелькал в глазах у всех.

– Я не призываю всех вас изменить Рейху и пойти на службу Советской России, – продолжил Эйтингон. – Хотя, если честно, не сочту предательством отказ служить преступному режиму Гитлера. Не буду долго говорить о тех зверствах, которые творили и творят немецкие солдаты в моей стране, скажу только, что не замараться в пролитой крови у вас не получится, пока вы воюете под германским флагом. Сейчас вы все являетесь соучастниками преступления, имя которому – война. Для нас она священна – мы защищаем своих родных, свою землю. Вы же – захватчики, убийцы и грабители – не важно, находитесь ли вы в башне танка или на капитанском мостике. Это была преамбула. Теперь о деле. Я предлагаю вам добровольно помочь перегнать «Тирпиц» в Мурманск. Нас слишком мало, чтобы справиться со всем корабельным хозяйством. Что это вам даст? Во-первых, вам необходимо помнить главное – сейчас вы находитесь в плену. И только от вас зависит, каким он будет, этот самый плен. Вы можете угодить в Норильск – это в Арктике, где загнетесь от холода, голода и непосильного труда…

– Это варварство! – высказался один из офицеров, высокий, сухопарый, бледнолицый.

– Возможно, – холодно согласился Наум, – но не большее, чем то варварство, которое вы позволяете себе в «лагерях смерти». Только в одном концлагере Аушвиц каждые сутки умерщвляют в газовых камерах несколько тысяч узников или ставят над ними бесчеловечные опыты: удаляют, к примеру, какой-либо орган и смотрят, как от этого страдает человек. Выкачивают кровь из детей, чтобы переливать доблестным воинам вермахта, и тому подобное… хотел сказать: «зверство», вот только зачем обижать животных? Они так не поступают с себе подобными.

– Все это клевета! – воскликнул бледнолицый.

Эйтингон шагнул к нему и спокойно спросил:

– Имя? Звание?

Офицер задрал подбородок.

– Меня расстреляют?

– Не слышу ответа, – по-прежнему спокойно сказал Наум.

– Фрегаттен-капитан-инженёр[21] Оскар Штелльмахер!

– Так вот, герр Штелльмахер. Все, что я сказал, – правда. Когда закончится война, я, если хотите, лично проведу вас по баракам Аушвица, когда его несчастных узников освободят наши войска. Покажу вам крематории и гору пепла, в который уже превратились сотни тысяч людей. А насчет расстрела… Не дождетесь. Сейчас вы нужны мне, а позже понадобитесь свободной Германии, которую мы вылечим от «коричневой чумы».

– Каким образом? – усмехнулся пожилой, но справный моряк с очень ясными голубыми глазами. – Занесете «красную заразу»?

Эйтингон не выдержал и рассмеялся – его распирало то блаженное ощущение, которое всегда овладевало им в опасных операциях – в Китае, в Мексике, во Франции, везде.

Ясноглазый, встретив его бестрепетный взгляд, представился сам:

– Фрегаттен-капитан Роберт Вебер, командующий артиллерийской БЧ.

– Герр Вебер, вы ничего не знаете о советской стране. У нас хватает недостатков, согласен, но только в нашей стране люди обращаются друг к другу со словом «товарищ». Лично я не знаю слова лучше этого, и чтобы ощутить драгоценное чувство товарищества, нужно пожить у нас. Кстати, немцы – единственная европейская нация, которая смогла прижиться в России с давних времен. Сейчас в СССР живет несколько миллионов немцев. Поговаривают даже, что Автономная Республика Немцев Поволжья, упраздненная перед войной, будет восстановлена после победы.

Эйтингон говорил, чувствуя, как утекают минуты, но привлечь на свою сторону хотя бы нескольких офицеров из списка «А», то есть самых положительных, не нацистов, было едва ли не самым важным. И он переменил тон.

– Я не собираюсь никого уговаривать, просить и так далее. На войне как на войне. Я буду приказывать, вы – выполнять приказ. Ослушаетесь – будете расстреляны. Поймите меня правильно – я не кровожаден, а просто выполняю задание. Со мной достаточно специалистов, чтобы увести «Тирпиц» без вас. Мы плохо справимся с этим делом, но мы справимся. Будем не спать сутками, работать на износ, но доведем линкор до Мурманска. Выбор за вами. Можете отказаться от сотрудничества и сдохнуть или же проявить хваленую немецкую практичность.

Высокий, стройный мужчина со строгим лицом директора школы вышел из строя.

– Первый помощник командира корабля, фрегаттен-капитан Пауль Дюваль, – отрекомендовался он. – Я подчиняюсь.

Еще один офицер, неуверенно оглянувшись, присоединился к нему.

– Электроинженер, корветтен-капитан Пауль Штайнбихлер!

– Штурман, корветтен-капитан Вернер Кеппе.

– Капитан-лейтенант Вальтер Зоммер, на мне котлы и турбины.

– Командир орудийной башни «Дора», обер-лейтенант Генрих Шмидт!

Четверо оставшихся офицеров переглянулись, потом посмотрели на «угонщиков», поняли, что русские шутить не станут, и примкнули к большинству.

– Главный инженер, корветтен-капитан Альфред Айхлер.

– Зенитчик, капитан-лейтенант Отто Фасбендер.

– Артиллерист, обер-лейтенант Бернхард Шмитц.

– Электроинженер, обер-лейтенант Хайнц Бернштайн.

Эйтингон кивнул и сказал:

– Снимаемся с якорей и выходим в море. Будете действовать под наблюдением моих людей, специалистов и охранников. Все мы говорим по-немецки.

– Я не смогу запустить машины один, – запротестовал Зоммер.

– Кто вам нужен прежде всего?

– Старшие машинисты Остермайер и Тенцер.

– Турищев!

– Есть, товарищ командир! Разрешите доложить: в отсеке, в котором находятся старшие машинисты, бунтуют матросы.

– Пустите очередь и предупредите, что отсек будет затоплен в случае безобразий.

– Есть!

Офицеры опять переглянулись…

* * *

Часы показали половину четвертого ночи, когда корабль ожил – мелкая дрожь прошла по корпусу – выходили на пробу машин, разводили пары. Бернштайн, кроме турбогенератора, запустил еще и дизели.

– Носовые 1-я и 3-я электросекции, – бодро доложил он, – кормовые 2-я и 4-я электросекции готовы к действию!

За всеми офицерами присматривали «угонщики», заодно осваивая немецкую технику. По большей части, немцы чувствовали себя скованно, иные злились, но сопротивления не оказывали.

Иное дело – список «Б». Эти орали за дверью каюты «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес!», ругались, щедро пересыпая немецкую брань русским матом, и даже долбили в двери ногами.

Эйтингон послушал одного такого, трудновоспитуемого, громко посоветовал не пятками стучать, а головой и пошел себе дальше, сопровождаемый верными паладинами в лице Пупкова со товарищи.

Направили под конвоем якорную команду.

Ровно в четыре «Тирпиц», поднявший якоря, стронулся с места. Малым ходом, описывая широкую дугу, линкор направился к острову Москенесёй, чтобы обогнуть его и выйти в Норвежское море. В проливе, правда, закручивал воронки знаменитый Мальстрем, но не «Тирпицу» было бояться этой страшилки.

Лишь теперь эсминцы «проснулись». Вслед линкору понеслись радиограммы, замигали ратьеры, вопрошая азбукой Морзе, куда это подался «Тирпиц». Ивернев отвечал, напуская туману, а на флагштоке вдобавок подняли квадратный штандарт, знаменующий, что на борту находится сам генерал-адмирал Витцель.

Эсминцы «Теодор Ридель» и «Фридрих Экольдт» подняли якоря и двинулись следом. Погоня началась.

Из записок П. А. Судоплатова:

«Сила СССР была в ликвидации нищеты и разрухи, охвативших страну после гражданской войны, в глубокой вере в правоту великой социальной революции XX века. Именно поэтому, симпатизируя СССР, его напрямую и косвенно поддерживали великие умы современного мира – Нильс Бор, Энрико Ферми, Роберт Оппенгеймер, Альберт Эйнштейн и другие.

В жестоком противоборстве СССР и западного мира заложена главная причина взаимной нетерпимости во всех событиях внутренней и внешней политики нашей страны.

У меня нет никаких сомнений, как бы это ни оспаривали сегодня, что правящие круги Запада не только ненавидели наше государство, но и на всем протяжении его истории делали все, что было в силах, для его гибели. Вынужденный союз США, Англии и СССР в борьбе с гитлеризмом в годы войны также не был передышкой в их противоборстве. «Холодная война» продолжалась, просто быстрое поражение СССР в борьбе с Германией было невыгодно Западу, опасавшемуся за свое мировое господство. Вплоть до декабря 1991 года делалось все для ослабления СССР. И сейчас мы испытываем мучительные переживания в связи с переходом в новую стадию противоборства и сотрудничества со странами Запада, которые все равно будут базироваться на исторической роли России как одной из сверхдержав современности.

Однако сейчас в отличие от прошлых лет речь не идет о выживании нашего государства. Наследие СССР надежно гарантирует допустимые повороты и зигзаги, делает нас мощным партнером в переговорах на международной арене. Конечно, внутренняя нестабильность в стране, провалы в экономической политике неизбежно заставляют правящие круги и ныне – в который раз – возлагать ответственность за допущенные ошибки на прошлое руководство. Отсюда постоянная неприязнь, перерастающая порой в ненависть к тем, кто своей реальной работой внес вклад в тот базис современного развития, который остается до сих пор несокрушимым фактором гордости и престижа Родины».

Глава 17

Операция «Меркурий»

Украина, Первомайск, Одесской области[22]. 25 июня 1942 года

Забираться так далеко на юг, чуть ли не до моря, Судоплатов не планировал. Согласно операции «Меркурий» предполагалась атака на те города, куда можно выдвинуться из лесов – ударить, навести шороху и уйти обратно, под покров дебрей.

Вот только в Николаевской области лесов не водилось, там была степь. Не та плоская травянистая равнина, с которой ассоциируется слово «степь», а местность куда более интересная – тут тебе и пологие холмы, и перепады высот, и скалы, и рощи, особенно вдоль рек, и глубокие балки. Тем не менее укрыться было негде. Разве что в Севранских лесах, но площадь их была невелика.

Павла уговорили Медведев и Приходько. По их мнению, если 1-я партизанская армия начнет боевые действия где-нибудь в районе Балты или Первомайска, то это сразу же увеличит общий масштаб боев, обеспечит охват всей Украины, что, помимо всего прочего, даст мощный моральный эффект.

«Если мы перейдем в наступление на Первомайск, – доказывал Медведев, – это резко удлинит «невидимый» фронт. Немцы будут вынуждены распылять силы, чтобы поспеть везде, и тогда нашим же отрядам и группам легче будет справиться с фрицами».

Самое же интересное в «уговорах» заключалось в том, что появился редчайший шанс – воспользоваться немецким эшелоном, чтобы с его помощью добраться до Первомайска – через Ровно, через Винницу.

Спасибо Кузнецову, организовал с помощью своих знакомцев при гауляйтере все нужные бумаги. Знакомцы те, правда, были уверены, что на юг отправятся немецкие танки, артиллерия и пехота, да так оно и было. Почти так – под немецкой формой танкистов, артиллеристов и пехотинцев скрывались партизаны и диверсанты ОМСБОН. Но об этом говорить не стоило – зачем зря огорчать гитлеровцев?

Ясным летним днем два больших состава тронулись с северо-запада на юго-восток.

Платформы с танками «Т-III» и «Т-IV», грузовиками «Опель» и бронетранспортерами «Ганомаг» совершенно никого не удивляли. Просто по пути следования на разных станциях делались свои предположения – кто-то считал, что эшелоны направляются на усиление группы Манштейна, выдавленной в Херсонскую и Запорожскую области, иные полагали, что этими двумя поездами оказывается помощь румынам в Одессе, или же Берлин усиливает войска СС для борьбы с бунтовщиками.

А у Судоплатова, занимавшего купе в вагоне-пульмане, было свое мнение. Он согласился с Медведевым не потому, что был покладист, а по другой причине.

Безопасная доставка к месту битвы значила много, и такой шанс упускать было нельзя, но Павел, в отличие от командира 2-й партизанской дивизии, мыслил не как тактик, а как стратег.

И в тот же вечер связался с Москвой, где его план получил полное одобрение. А уже Ставка посодействовала тому, чтобы план был поддержан войсками Южного фронта.

Нет, фронту в наступление переходить было еще рано, но поддержка бомбардировочной авиации было обещана – как только партизаны доберутся до Первомайска, на Николаев, Херсон и прочие места, где располагались немецкие и румынские гарнизоны, обрушатся бомбовые удары. Свое веское слово должен будет сказать и главный калибр крейсеров Черноморского флота.

По сути, 22 июня был открыт «второй фронт», протянувшийся от Полесья на севере Украины до Николаевщины на юге. Да, линия фронта была прерывистой, а не сплошной, зато удары наносились весьма ощутимые и в широкой полосе.

Немцы с румынами впадали в панику, не разумея, что же происходит и каким образом Красная Армия оказалась у них в тылу.

Батальоны «зеленых» СС бросались на этих «красных призраков», а те исчезали! Подпольщики возвращались на нелегальное положение, партизаны уходили в леса. Эсэсовцы из сил выбивались, пытаясь настигнуть незримого врага, но тот уходил, словно бесплотный дух.

Между тем «теневая» Красная Армия била весьма болезненно, истребляя немцев ротами и батальонами, сбивая самолеты, обстреливая военные объекты из пушек и сбрасывая бомбы. В немецких штабах просто шалели, орали на трезвых генералов, которые доказывали, что в тылу орудуют все те же партизаны, какие и раньше безобразничали.

Уж очень не вязался портрет среднестатистического партизана – мужика при винтовке – с обликом тех, кто громил немецкие тылы.

Партизаны-летчики?! Партизаны-танкисты?! Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!

А партизанские танковые роты и авиаполки по-прежнему сражались, то убывая, то снова прирастая за счет трофеев.

25 июня, когда эшелоны Судоплатова разгружались на станции Помошная, откуда до Первомайска было рукой подать, в наступление перешла 2-я партизанская армия в Белоруссии. Состоявшая всего из трех некомплектных дивизий, на полноценную армию она не тянула, но группы 1-й ОМСБОН здорово укрепили ее ряды.

Работал и еще один фактор – с помощью Демьянова велась массированная дезинформация противника. Радиограммы от «Престола» убеждали немцев, что русские готовят наступление на Западном фронте, подтягивая туда технику и армейские части, тайно снимаемые с участков других фронтов – Юго-Западного, Воронежского и Ленинградского.

И немцы клюнули – группы армий «Север» и «Юг» отрывали от себя так нужные им дивизии и перебрасывали их в район Смоленска и Ржева. Интересно, что в этом случае партизаны «зверствовали» куда меньше, – бывало, что воинские эшелоны не обстреливались на всем пути следования…

* * *

…Как одолевали дорогу железную, так и на дорогах грунтовых разделились – группа Медведева, усиленная танками и артиллерией, наступала на Первомайск с севера, вдоль реки Синюхи, а группа Судоплатова – с северо-запада, по главной дороге, которая в самом городе обозначена улицей Киевской.

Со стороны колонну было трудно заметить – дорога, проложенная между полями, была обсажена тополями и яблонями.

Павел снова занял место в «Ганомаге» – привычка! – и, по случаю отличной погоды, высунулся в люк. Мимо проплывали ветки шелковицы, усыпанные вкуснющими тутовыми ягодами, и командарм жалел о том, что механик-водитель слишком быстро едет – рука пропускала много плодов.

– Товарищ командир! – подала голос Марина Ких. – Разведка докладывает… Ох… Трошкин передает, что вчера в город были переброшены части 22-й пехотной дивизии вермахта из состава 11-й армии Манштейна. С ними танки!

– Ага… – протянул Судоплатов. – Медведев в курсе?

– Так точно.

– Тогда вперед. Отступать все равно некуда!

И колонна продолжила движение.

Павел несколько слукавил, утверждая, что пути назад отрезаны. Разумеется, воспользоваться «услугами» немецких железнодорожников, чтобы отправиться обратно, под прикрытие Сарненских и прочих лесов, не получится, но вариант «Черный ход» был Судоплатовым проработан. «Обратная амбаркация»[23] должна пройти штатно, но об этом пока рано думать.

На окраине Первомайска обнаружился пост фельджандармерии – несколько мотоциклистов плюс пулеметчик, засевший за мешками с песком.

Жандармы нисколько не удивились танкам, принимая их за новоприбывшие – части 11-й армии планировалось бросить против распоясавшихся партизан на севере Украины.

– Работаем, ребята, работаем, – сказал Судоплатов, и ребята открыли огонь из бесшумного оружия.

Первому досталось пулеметчику – тот как стоял, так и упал, только ствол MG-34 задрался кверху.

– Женька! Сюда!

Майор Трошкин спрыгнул с подножки расхлябанной полуторки, на которой доехал по Киевской, – машину немцы записали себе в трофеи, хозяйственный народ, – и подбежал к «Ганомагу».

– Где немцы?

– Бо€льшая часть танков на железнодорожной станции Голта, товарищ командир. Там у них какая-то заминка. Я понял так, что одни хотят направить части на север, а другие – усилить гарнизоны Одессы и Николаева.

– Ясненько… Марина, передай Медведеву, чтобы двигался к Голте. Пути в сторону Одессы надо подорвать!

– Есть! Ой, товарищ командир, Медведев на связи! Говорит… Ага… Я поняла! Он докладывает, что на него вышли местные, из организации «Партизанская искра». Спрашивают, что делать?

– Вот пусть они и займутся подрывом путей! Немцы не должны уйти из Первомайска! Хорошо было бы, если бы они и мост через Южный Буг взорвали…

– Сейчас, товарищ командир… Говорит Моргуненко, командир «Партизанской искры». Говорит… Он говорит, что сейчас же вышлет диверсионные группы Михаила Кравца и Владимира Вайсмана к мосту, а пути они разберут! Им тротила на все не хватит.

– Отлично. Вперед!

Первый бой случился на Киевской, где навстречу партизанской колонне выехали румыны. То ли храбрые попались «мамалыжники», то ли им твердо пообещали руки и ноги поотрывать за неисполнение приказа, но несколько танков «Т-II» и парочка «Ганомагов» модификации «Штуммель» – с 75-мм короткоствольной пушкой – с ходу напали на колонну, заходя с флангов, через переулки.

Одному из «Штуммелей» сопутствовала удача – снаряд угодил в грузовик «Опель-Блиц», ранив нескольких партизан и выведя машину из строя. Партизанский танк моментально наказал удачливого, послав тому в борт осколочно-фугасный, силы которого как раз хватило, чтобы одним махом уничтожить весь экипаж, срывая крышу вместе с орудийной башенкой, – пушка-огрызок закувыркалась в чей-то огород.

Танк братьев Кричевцовых двигался по булыжной мостовой, не останавливаясь. Развернув башню «четверки» вправо, Минай садил из пушки по развоевавшимся румынам, с ходу подбив «двойку», а бойцы с бронетранспортеров пользовались в это время пулеметами, «подметая» пехоту.

Заглохший румынский «Бюссинг» Кричевцов задел левым крылом и опрокинул. Следующий за ним танк добавил, разворачивая вспыхнувший грузовик. Румыны порскнули к переулку, но добежали немногие – очень трудно бегать после попаданий из пулемета.

Судоплатов, сжав зубы, не отдавал команд, поскольку каждый в колонне и без того знал свой маневр.

Киевская спускалась с пологой возвышенности к Южному Бугу, и Первомайск открылся почти весь. Улочки сходили к реке или шли уступами, «сшивая» одноэтажную застройку. Лишь за рекой поднимались дома в два-три этажа, там был центр.

Город был «сборный». Тут, где сливалась Синюха и Южный Буг, издавна существовали три местечка. На левом берегу Южного Буга, как раз в районе Киевской, располагался городок Ольвиополь, выросший вокруг крепости Орловский шанец, основанной еще при Потемкине. На своеобразном полуострове между Бугом и Синюхой находился Богополь – родовое поместье графа Потоцкого. А на правом берегу раскинулось село Голта.

В восемнадцатом веке здесь сходились границы России и Крымского ханства. Татар прогнали, но своей пограничной экзотики местность не потеряла. Тут жили поляки, румыны, греки, русские, украинцы, а евреев было больше, чем в Одессе (именно что было – немцы и румыны за прошедший год замучили и расстреляли больше ста тысяч «жидов»…).

После революции было решено объединить три городка в один побольше и назвать его в честь 1 Мая. Что и сделали.

Летом 41-го в Первомайске находился штаб Южного фронта, а потом город оккупировали, поделив его – Богополь и Ольвиополь отошли к рейхскомиссариату Украина, то бишь к немцам, а Голта досталась румынам и стала Голтянским уездом губернаторства Транснистрия.

– К мосту! – крикнул Судоплатов. – Танкам держать оборону! Не подпускать к переправе саперов с той стороны!

Постоянного моста через Южный Буг не существовало, разве что для паровозов, ниже по течению. Улица Киевская, подходя к реке, заканчивалась понтонным мостом.

Было видно, как на том берегу суетились солдаты в немецкой и румынской форме, но залп танковых орудий разметал суетливых.

– Вперед!

Группа Медведева в это время, одолев Синюху через брод на окраине Первомайска, в начале улицы Автодоровской, вышла к Богополю, пересекла его, не встречая серьезного сопротивления, и начала форсировать Южный Буг перед плотиной маленькой ГЭС, где была каменистая отмель, почти рядом с «судоплатовцами».

Там, на правом берегу реки, оба командира и встретились.

– Товарищ комиссар! – закричал Медведев. – К нам пополнение! Партизанские отряды «Пивденный» и «Буревестник» переходят под ваше командование!

– Отлично! Творогов и Приходько! Организовать взаимодействие.

– Есть!

Обе колонны стали выдвигаться к бывшему – и будущему – Дому Советов, и тут-то начался настоящий бой. Немцы бросили против партизан танки и артиллерию.

Небольшая батарея ПТО ударила с левого фланга, подбив танк Копылова. Минай моментально ответил, уничтожив одну из пушек, но тут же получил в ответ два бронебойных, один из которых порвал «четверке» гусеницу.

Бронемашина замерла на месте, но огонь не прекратила, раз за разом накрывая немецких артиллеристов. Кричевцовы покинули танк лишь тогда, когда он загорелся, зато и батарея смолкла – нечем стало стрелять, да и некому.

Узкий проезд не позволял немецким танкам маневрировать, они выкатывались по одному, попадая под перекрестный огонь двух танковых взводов и расчета Шорина, живо выкатившего пару орудий на позицию.

Один из танков, отмеченный крестом, задымил, а после будто лопнул, выпуская фонтан огня. Второй танк попытался его объехать – и лишился башни. Подорванный боекомплект приподнял ее на огненной вспышке и опустил – словно крышка упала на кастрюлю с подгоревшим супом.

Обе машины заткнули проезд, как пробка бутылочное горлышко, и партизанские колонны направились в объезд – Медведев двинулся по улице Ленина и свернул на площадь с тем же названием по Пионерскому переулку, а колонне Судоплатова пришлось взять левее, немного проехать по улице Дзержинского и пробираться дворами к площади Ленина.

Стычки с немцами и румынами происходили постоянно, отдельные выстрелы сливались с автоматными очередями, но и партизаны не дремали – пулеметчики «приветили» немало живой силы противника, обращая ее в мертвую.

На площадь Павел вышел удачно – прямо в тыл трем немецким танкам, которые били прямой наводкой по медведевской колонне, выезжавшей из-за сквера. Один из партизанских танков загорелся, но тут свое веское слово сказал взвод Копылова – два бронебойных в задки немецким «четверкам» заставили вспыхнуть и их.

Третий танк фрицев решил развернуться, и это было глупо – «тройка» из медведевской колонны засадила ему снаряд в борт.

«Три – один!» – прокомментировал командир подбитого танка в эфире.

Но до победы было еще далеко – по улице Карла Маркса, выходившей на площадь справа, мчались грузовики с немцами. Завидев танки с красными звездами на башнях, они резко сворачивали к домам, пехота сыпалась с них, как крупа из прохудившегося мешка, но повезло не всем – танковый снаряд угодил в один из «Опелей», и тот подскочил на огненном облаке, разваливаясь на части.

А по улице Шевченко, широкой, обсаженной деревьями и застроенной одноэтажными домами, шли танки, три или четыре машины, стреляя наугад. Один из снарядов рванул на площади, выщербив осколками колонны Дома Советов.

Экипажи того танкового взвода, что двигался в колонне Судоплатова, открыл встречный огонь, но эта «перепалка» не привела к успеху ни одной из сторон. Зато, «под шумок», артиллеристы Шорина подкатили свои пушки, прячась за елями, высаженными у Дома Советов, и дали залп.

Одному из расчетов повезло достать самый дальний немецкий танк, вздумавший выехать на тротуар, ломая полудикое абрикосовое дерево. Снаряд раскурочил ведущее колесо. Танк завертелся, распуская гусеницу, и второе попадание пришлось в борт. Готов.

Партизанским «четверкам» никак не удавалось добиться виктории, зато их кинжальный огонь очистил улицу от пехоты, завалив тротуары останками.

Трем немецким танкам не оставалось выхода, кроме как переть к площади, надеясь первыми выбить партизан, но тут фрицам перестало везти окончательно – артиллеристы Шорина подбили танк, идущий впереди, а бойцы из группы Творогова забросали «коктейлями Молотова» следующий за ним.

Никто даже не заметил, каким образом и куда делись танкисты из оставшейся «четверки». Они так быстро и дружно покинули боевую машину, что никто этого не заметил, даже глазастый Ларин.

Все были только рады, а особенно братья Кричевцовы, мигом занявшие «освободившуюся» машину. Кое-как развернувшись, они возглавили наступление на вокзал, где немцы организовали что-то вроде опорного пункта.

Несколько орудий, выкаченных на пятачок перед вокзалом, палили громко, хотя меткостью не отличались. Артиллеристам очень не повезло – танки Медведева, прорвавшиеся на улицу Революции, что проходила параллельно вокзалу, буквально снесли батарею осколочно-фугасными.

Неожиданно наступившая пауза позволила Судоплатову услыхать глухой гром, раскатившийся от реки, – это партизаны подорвали железнодорожный мост. Всё, части 11-й армии фон Манштейна, временно застрявшие на станции Голта, обрели прекрасную возможность задержаться тут навсегда.

И тут с грохотом и лязгом, ломая старый привокзальный магазинчик, на улицу Революции поперли фашистские танки…

Из записок П. А. Судоплатова:

«К началу 1941 года, то есть к кануну войны, разгром террористических, повстанческих и других антисоветских эмигрантских организаций в основном был завершен. Можно судить да рядить по поводу методов этой борьбы, однако очевидным является то, что активная оппозиция, жаждавшая войны против СССР и ратующая за сотрудничество с ведущими капиталистическими державами, была обезглавлена. В частности, было ликвидировано руководство Российского общевоинского союза. Он полностью был дезорганизован и никакой заметной политической роли в советско-германской войне уже сыграть не смог. Такой же эффект был получен и после ликвидации верхушки украинского националистического движения.

Нанося последние удары в 30-х годах по руководителям ОУНа и РОВСа, последовательно спецслужбы СССР лишили эмиграцию доверия ведущих капиталистических государств, то есть того подспорья, на которое рассчитывали спецслужбы и военные круги западных стран, планируя будущее военное столкновение с Советским Союзом. Для руководителей западных спецслужб было совершенно очевидно, что ставка на ослабленную нами эмиграцию в борьбе против СССР хотя и важна и может принести ущерб нашей стране, но вместе с тем бесперспективна. В военном противоборстве с Советским Союзом придется рассчитывать только на свои силы…»

Глава 18

Улыбка тигра

Норвежское море, борт линкора «Тирпиц». 28 июня 1942 года

Линкор не спеша одолел пролив, минуя пенные водовороты, так пугавшие мореходов в старину, и вышел в открытое море.

Здесь он двинулся полным ходом, выдавая двадцать девять узлов, хотя мог выжать и за тридцать[24].

Однако эсминцы, увязавшиеся следом, были способны легко догнать линкор, выжимая тридцать восемь узлов[25]. Ну, это в теории, а на практике выходило от силы тридцать шесть с половиной. Но разве этого мало?

Артиллерия эсминцев могла напакостить, но вряд ли ее можно было назвать опасной для «Тирпица» – на каждом догоняющем имелось по пять 127-мм орудий. Не абы что, но бояться стоило торпед – если эсминцы приблизятся на шесть-семь километров, их следовало уничтожить, иначе у линкора могли быть крупные неприятности.

Наум поднял бинокль и поглядел за корму. Четыре… Нет, пять эсминцев. «Теодор Ридель», «Ганс Лоди», «Фридрих Инн», «Эрих Кёлльнер» и еще какой-то.

Вряд ли это можно назвать погоней. Скорее, корабли сопровождали линкор. Эфир звенел от переговоров с берегом – ни моряки, ни штабные ничего не понимали, а связываться с Берлином боялись.

Куда движется «Тирпиц»? Зачем? Может, действительно какая-то сверхсекретная операция? Но тогда почему никто не знает о ней – ни в Нарвике, ни в Тронхейме? Так же не бывает.

Эйтингон опустил бинокль и устало потер глаза. Сутки на ногах, всю здешнюю бестолковую ночь.

– Турищев!

– Здесь я!

– Покемарю я часика два, если ты не против.

– Да конечно, товарищ командир! Половина моих ребят уже поспала малёхо, сразу посвежели.

– Тогда так – чуть что, сразу буди. Понял?

– Так точно!

– Я буду в адмиральской каюте.

– Ага!

Каюта для адмирала была расположена рядом с капитанской, где томился «Чарли», как в экипаже «Тирпица» прозвали Карла Топпа. Между двумя каютами имелась столовая для адмирала, а в самой каюте – хоть пляши. Из большого кабинета, освещенного парными светильниками на белых стенах, двери вели в ванную и спальню.

Туда-то, сонно моргая, и приплелся Эйтингон.

Наполовину раздевшись и вырубив надоевший свет, он рухнул на аккуратно застеленную адмиральскую кровать и мгновенно уснул.

Проснулся Наум сам. Глянул на светившиеся стрелки часов, выругался на шибко заботливого Турищева и нашарил выключатель, плотно зажмурив глаза.

Проплевшись в ванную, он сполоснулся холодной водой и словно смыл сон, как липкую грязь. Не выспался, но хоть глаза не закрываются сами.

Одевшись, Эйтингон покинул каюту и встретился взглядом с сиявшим Турищевым.

– Чего лыбишься? – проворчал он. – Из-за тебя два лишних часа проспал…

– Так все ж нормально, товарищ командир! Пароход плывет в заданном направлении, немцы не озоруют, все под контролем.

– Под контролем у него… Дай-ка я с капитаном побалакаю.

Кивнув краснофлотцу, чтобы тот отпер дверь в каюту капитана, Наум переступил высокий комингс.

– Гутен таг, герр Топп, – сказал он холодным тоном.

Командир «Тирпица» стоял у большого глобуса. Резко повернувшись, он процедил.

– Да как вы посмели? Это возмутительное пиратство!

– Да ну? – усмехнулся Эйтингон. – А операция «Ход конем» – не пиратство? Вот когда крейсера с линкором топят гражданские суда, вот это возмутительно! А мы всего лишь солдаты, захватившие, образно говоря, вражескую крепость. Знаете, наш великий полководец Суворов говаривал, что нет крепостей, которые не смог бы взять русский солдат. Ну вот, я лишний раз убедился в его правоте…

Топп был невысок, но плотен и кряжист. Все в нем дышало большой физической силой и какой-то первобытной свирепостью – резкие черты лица, крепкий подбородок, бычья шея.

– Когда вас поймают, – прорычал капитан линкора, – то вздернут на рее! Я лично позабочусь об этом!

– Сначала пусть поймают. И… знаете что, герр Топп? Боюсь, что до вас не дошла одна весьма наглядная истина – мы с вами в одной лодке! На одном линкоре. Не доходит? Хорошо, объясню. Скажите, что сделают ваши друзья на берегу? Что им прикажет фюрер? Особенно когда мы станем приближаться к Кольскому полуострову? Не догадываетесь? Так я вам подскажу! Прикажет бросить против «Тирпица» все силы, лишь бы потопить корабль. Неужели вам это не ясно? Гитлер ни за что не позволит, чтобы его единственный линкор попал в руки русским унтерменшам! А то, что при этом погибнет и его экипаж, Адольфа ни вот на столечко не взволнует. Напротив, еще и злорадствовать станет – не уберегли мой кораблик, так поделом вам!

– Не вам судить о решениях вождя немецкой нации! – произнес Топп напыщенно.

– Ваш вождь – болтун и истеричка! Тоже мне, стратег нашелся, на Русь попер. Сколько он уже этих самых немцев в гроб положил? А? Захапал себе Европу – вот и сидел бы в своем Берлине и не рыпался! А Россия – не Европа, между европейцами и нами существует одна большая разница – русские не сдаются!

Тут капитан корабля набросился на «проклятого большевика» с кулаками. Боксировать он умел, но мало что разумел в восточных единоборствах: Эйтингон отшагнул, присел и отбил правую руку Топпа приемом ниндзюцу – не просто блок выставил, а ударил по локтевому суставу.

Топп вскрикнул от боли, замахнулся левой, и Наум нанес тройной удар – ребром левой ладони по горлу, костяшками правой – под нос и левой ладонью – в подбородок.

Капитан отлетел на ковер, сипло перхая, давясь слезами и хлюпая носом, из которого сочилась кровь.

– Остынь, ариец долбаный, – холодно сказал Наум.

Подойдя к шкафчику, где обнаружил початую бутылочку «Мартеля», он плеснул себе и капитану. Бокал для Топпа Эйтингон поставил на стол, а свой погрел в руке и выцедил, жалея, что нет лимончика.

– Выпейте, полегчает. – Усевшись в кресло, он продолжил: – Да вы радоваться должны, что «Тирпиц» оказался в наших руках! Сколько уже лет вся эта мощь отстаивается во фьордах! Пушки линкора еще ни разу не выстрелили по вражескому кораблю. А если бы «Тирпиц» остался в составе Кригсмарине, то так бы и не поучаствовал ни в одном морском бою.

– Еще не все потеряно, – ощерился Топп.

Он сел, утерся и залпом выпил коньяк.

– Уже, Топп! Уже – и все. Неужели вы не видите, что творится на фронтах? Скоро, очень скоро весь ваш хваленый вермахт покатится назад, будет драпать до самого Берлина! Вам известно, капитан, что англичане собирают огромные пятитонные бомбы «Толлбой» специально для того, чтобы расхреначить «Тирпиц»? И они бы его уничтожили, но тут появились мы и спасли ваш корабль, герр Топп.

– Я должен сказать вам спасибо? – съязвил капитан.

– Потом скажете, – отмахнулся Наум.

От выпитого на душе потеплело, и он позволил себе пооткровенничать.

– Небось с теми же англичанами мечтали сразиться? А, герр Топп? А вас запрятали в самый глубокий фьорд, чтобы вражеские снаряды, не дай бог, не поцарапали такую дорогую игрушку фюрера. Да вам уже и не успеть – война кончается, и не в пользу Германии. Если кто и будет тягаться с Англией и ее Королевским флотом, так это мы, русские.

– О как! – восхитился Топп. – Вы же союзники!

– А вы взрослый человек и должны понимать, что для Черчилля союз со Сталиным – вынужденная мера, – парировал Эйтингон. – Да и не спешат англичане особо помогать нам. Бомбят мирные немецкие города или воюют в африканской пустыне – боятся, что Роммель перейдет Суэц и приблизится к нефтяным промыслам Ирака. И выжидают, наблюдая со своих гнилых островов, как немцы бьют русских, а мы колошматим вас. И чем больше народу поляжет с обеих сторон, чем больше обессилеют Советский Союз и Германия, тем Англии лучше. Они там надеются подмять и нас, и вас. Позиция гиены, которая кружит вокруг льва, терзающего буйвола. Правда, британцы живут прошлым, забывая, что империя их давно захирела и захилела, они отступают на обочину, пропуская вперед Америку. За океаном тоже сволочей хватает… Поразительно! Англия с Америкой – это враги и нам, и вам, между Германией и Россией прямо-таки напрашивается союз, но вы посмотрите только, как все повернулось, вывернулось, извратилось… А жаль. Ну, ладно, герр Топп, оставляю вас. Посидите тут, подумайте. Если я буду нужен, вызовите охранника.

Капитан поморщился, но ничего не сказал, тяжелым взглядом провожая уходившего Наума.

За дверями его ждал Пупков. Едва захлопнулась дверь, как у Виктора вырвалось:

– Не нравится мне положение на корабле!

– Что именно?

– Да как-то все спокойно. Немцы служат прилежно, все нашим показывают и не обманывают. Везде порядок, спокойствие и полное послушание. Даже матросы в носовом кубрике, что колотили тараном в дверь, угомонились. Не нравится мне это! Тут же не шпаки гражданские собрались, а военные моряки! Ну, пускай там матросы неблагонадежные, могут и с русскими вась-вась, а офицеры что же? Ты, конечно, все хорошо сказал про войну, так неужели ж они вот так вот взяли и прониклись? Все? Не верю!

Эйтингон задумался.

– Полагаешь, что-то зреет?

– Не знаю! Вот, прошелся туда-сюда, присмотрелся. Немцы поглядывают как-то… как-то не так. А только что я вижу? То, что есть на самом деле, или то, что сам себе напридумывал? В головы-то им не залезешь, мысли не прочтешь. О чем они думают? А черт их знает!

– Вот что… – медленно проговорил Наум. – Напридумывал ты или нет, неважно. Нас тут слишком мало, чтобы весь корабль под контролем держать. Сделаем так. По одному не ходить, только группой, хотя бы по двое. Немцев использовать по минимуму, только там, где без них никак. Переборки разделяют корабль – надо будет их перекрыть и у проходов выставить часовых.

– Правильно, – кивнул Пупков, – чтобы все вместе собраться не могли.

– Именно. А по очереди мы их задавим, если что. Усилим охрану на мостике и в машинном. Турищев, слыхал?

– Так точно!

– Действуй.

Неожиданные меры предосторожности как будто не удивили немцев, да и не все их заметили. Но были и те, для кого «закручивание гаек» стало чем-то вроде сигнала.

Никто из команды Эйтингона не заметил неких приготовлений и прочих подозрительных действий, но ровно в пять часов по всему кораблю прошли нападения на русских – немцы, которые только что «делились опытом» с краснофлотцами, внезапно набросились на них, порой используя ножи, отвертки, ключи, обрезки труб.

Русские отделались синяками и ссадинами – Наум знал, кого набирать. Немцев скрутили и повязали, самых ретивых догнали, двоих пришлось застрелить.

Только Эйтингон решил, что неприятности позади, как прибежал Пупков.

– Тут один гад захватил кормовую башню! – выпалил он. – Угрожает взорвать погреба к такой-то матери!

– А-а, чтоб его…

Наум бегом добрался до капитанского мостика. Несколько немецких офицеров и матрос-рулевой стояли в одной стороне, напряженные, испуганные, бледные. Русские находились поодаль, с оружием в руках. Напряг в них чувствовался, а вот страха не было.

Зато злости хватало – немцы это чуяли, оттого и застыли, будто играя в «Фигура, замри!».

– Не отсюда, – буркнул Эйтингон и ссыпался по трапу ниже, в боевую рубку.

Тут дежурил Ганс Мюллер, и был он очень серьезен.

– Кто там, в башне? – с порога спросил Наум.

– Это башня «Ц» – «Цезарь». В ней заперся командир башни, обер-лейтенант Йозеф Лайне по прозвищу «Тигр» – у него всегда злющее выражение лица.

– А-а… Видел я этого… тигра бесхвостого. И чего этому усатому-полосатому надо?

– Требует повернуть линкор назад и сдаться немецким властям. Иначе, говорит, подожжем картузы с порохом. А там их столько, что и башню в море закинет, и всю корму наизнанку вывернет. Если не потонем, то линкор можно во вторсырье записывать.

– Поня-ятно… Стоп. А как они попали в башню? Там же пост стоял!

– Убрали часового, – глухо ответил Ганс. – Юрка там стоял, Малеев.

– Та-ак… Ну-ка, свяжи меня с этим «Тигром».

Эйтингон взял микрофон и резко заговорил:

– Вызываю драную кошку по кличке «Тигр»!

Динамик тут же пролаял по-немецки:

– Привет, неполноценная раса! На унтерменшей не обижаюсь. Слушай внимательно, красный командир: если ты через пять минут не остановишь линкор, я спускаюсь с зажигалкой в погреб! Ты меня понял? Да, кстати, не надейтесь затопить погреба – систему спринклерного орошения я заглушил.

– Никогда не уважал самоубийц! – осклабился Наум. – Чтобы покончить с собой, им нужна не смелость, а трусость – они так боятся жить, что им легче сдохнуть! Что, плена испугался, ариец долбаный? Думаешь, в пекле тебе легче будет?

– Хватит болтать, русская свинья! – заорал Лайне. – Стоп-машина, или мы все отправимся к дьяволу!

– А, так ты не один такой? Еще дураки нашлись?

– Время пошло, – неожиданно спокойно закончил «Тигр» и отключился.

– Жди здесь, – скомандовал Эйтингон и бросился наверх.

Пробежав уже полузнакомыми коридорами, он выбрался к офицерским каютам и сделал знак часовому: отопри.

Тот живо открыл дверь капитанской каюты, и Наум шагнул вовнутрь.

– Быстро, на выход! – скомандовал он Топпу. – Лайне хочет подорвать погреба башни «Цезарь»!

Эйтингону даже с комингса было заметно, как изменилось лицо капитана. Уж он-то понимал, что значит подрыв на корабле. Частенько случалось, что взрыв погребов не только уничтожал носовую или кормовую палубу, но и высаживал днище. В последнем случае у корабля оставался лишь один курс – на дно.

Быстрым шагом Топп покинул каюту и, переходя на бег, двинулся к капитанскому мостику. Наум поспешал за ним.

Ворвавшись на мостик, «Чарли», не обращая внимания на офицеров, вставших по стойке смирно, бросился к переговорному устройству.

– Лайне, дьявол тебя раздери! Ты что затеял?

– Рад вас слышать, господин капитан! Разве нам оставили выбор? Или сдаться русским, или погибнуть! Если они не примут моих условий, то я лучше сдохну!

– Сдохнут все! – гаркнул Топп. – И они, и мы!

– «Германия превыше всего!» – ответил «Тигр» строкой из песни.

Эйтингон круто развернулся и хлопнул по плечу Турищева.

– Останешься за меня! Витёк, за мной.

Вдвоем с Пупковым они взбежали по трапу.

– Кого ищем? – прокряхтел капитан.

– Капитан-лейтенанта… как его… Шёнхерра. Он командует обеими кормовыми башнями – «Цезарем» и «Дорой».

– Думка есть?

– Убедиться надо…

Адольф Шёнхерр выглядел молодо, из-за чего «камарады» звали его по-свойски, Ади.

Капитан-лейтенант отдыхал, запертый в своей каюте, и сразу же насторожился, увидав двух русских.

– Дело очень срочное и важное, – резко заговорил Наум, – дело жизни и смерти. Придурок Лайне заперся в башне «Цезарь» и грозится ее взорвать.

Шёнхерр побледнел впросинь.

– Капитан Топп сейчас говорит с ним, но «Тигр» может не поддаться на уговоры… Ага! Кажется, останавливаемся. Такое было требование у Лайне. Ладно, это к лучшему, время есть. Короче, Ади. Мне нужно, чтобы ты провел нас к башне. Можем мы туда проникнуть как-нибудь снизу? «Тигра» надо остановить!

– Понимаю, понимаю, – засуетился капитан-лейтенант. – Конечно, конечно! Если затопить погреба…

– Не выйдет! – отрезал Эйтингон. – Лайне заглушил пожарную магистраль. Да в любом случае, затопить зарядный погреб… Это минуты три-четыре, а «Тигру» хватит секунды, чтобы полоснуть ножом по шелковому картузу и щелкнуть зажигалкой!

– Я не верю, что он способен на такое…

– Я тоже! Но лучше уж быть уверенным.

– Пойдемте.

Шёнхерр и раньше не отличался задиристостью, молча исполнял команды «угонщиков» и не роптал, теперь же и вовсе раскис.

Захватив с собою Володьку Кутейщикова, повесившего себе на плечо рюкзачок со всякими взрывчатыми штучками, они вчетвером отправились на штурм башни «Ц».

Пробравшись лабиринтом ходов, вышли к коффердаму – узкому отсеку, разделявшему кормовой артиллерийский погреб и остальную часть корабля. Тоже мера противопожарной безопасности.

– Сюда! – сказал Адольф, нагибаясь к низенькой дверце у самой палубы.

В четыре руки дверцу отворили, пахнуло сыростью и затхлостью.

– Что там?

– Узкое пространство между днищем и артиллерийским погребом. Тут не пройти, только на четвереньках…

– Веди!

Шёнхерр живо стал на карачки и забрался внутрь. Едва Эйтингон хотел выругаться насчет того, что никто не позаботился о фонарике, как тот зажегся – в руке капитан-лейтенанта.

Прыгавший круг тускловатого света выхватывал из полумрака стальные швеллеры, тронутые ржавчиной, и Наума передернуло – он представил себе, как тонны пороха наверху вспыхнут вдруг и они тут просто изжарятся, как червяки на сковородке. Это если полузаряды просто сгорят, а вот если взорвутся…

Впрочем, в этом случае от них даже пепла не останется.

Тут Шёнхерр выбрался в еще один коффердам.

– Вот!

Кряхтя, Эйтингон выбрался и поднял голову. Ади указывал на узкий люк со штурвальчиком, к которому вели скобы трапа.

– Там снарядный погреб! Зарядный – под ним.

– Понял. А откроется?

– Должна! Я подумал, что Лайне не будет перекрывать этот ход, поскольку та дверца, через которую мы пролезли, раньше была заварена. Мы починили ее буквально два дня назад, и я никому еще об этом не докладывал. Возможно, Лайне не знает…

– А сейчас проверим!

Пупков мигом взобрался по трапу и крутанул штурвальчик. Дверца тихонько лязгнула и открылась. Виктор ощерился и полез внутрь, уложив две фразы в один жест: «Полезайте!» и «Тихо!».

Эйтингон забрался в перегрузочное отделение боеприпасов третьим, после Шёнхерра. Следом сопел Кутейщиков.

Вид здоровенных 380-миллиметровых снарядов пробирал до дрожи – каждый из них нес в себе туго спрессованную смерть.

Шёнхерр прокрался и заглянул в нижнее погрузочное отделение для зарядов. Там было пусто. Лишь слабая лампочка бросала свет на короб, в котором прятался конвейерный подъемник.

– Никого!

– Ти-хо!

– Моя очередь, – шепнул Пупков. И полез наверх.

Сверху доносился сдержанный шум – вентиляторов и голосов. Турбины затихли, не пуская дрожь по корпусу, и слышимость была хорошей.

Смазанные цепи тракта подачи заряда уходили наверх, туда же вела лестница – выше находилось рабочее отделение для окончательной подготовки боеприпасов, так сказать, третий этаж башни главного калибра. Над ним располагались механизмы наведения башни, ворочавшие в бою тяжеленные стотонные стволы.

А пост командира башни находился на самом верху башни, в ее задней части, за переборкой, перед которой масляно блестели огромные цилиндры противооткатного устройства.

В свете зарешеченного фонаря матово бликовал стол для подачи снарядов. Перед ним маялся сутулый матросик.

Эйтингон уже хотел было захватить его, чтобы разыграть примитивную сценку – матрос стучит «камарадам», те отворяют дверь, они с Пупковым врываются, – но Виктор рассудил иначе. Он спокойно вскинул пистолет с глушителем и нажал на спуск.

Матрос дернулся и мягко повалился на стол.

Наум вздохнул и сказал:

– Володя, твой выход.

Кутейщиков кивнул и достал из своего рюкзачка кумулятивную мину ручного запуска, уменьшенную копию противотанковых, вернее, противоднищевых. Весила она килограмма четыре и справиться с толстой стальной дверью могла спокойно – «угонщики» запаслись немалым количеством этих минок, величиной с миску. Планировалось использовать их в качестве «ключей», способных открыть – вскрыть! – любую дверь или крышку люка.

Владимир осторожно поднес мину к двери на уровне запоров – клацнули магниты. Кутейщиков отнял руки, прислушался. Неясный говор доносился из-за стальной переборки.

На всякий случай он потянул дверцу на себя – закрыто. Тогда, размотав тонкий прочный шнурок, он отошел к механизмам вертикального наведения, где скрывались остальные, тоже присел. Владимир глянул на Эйтингона, тот кивнул, и он дернул.

Мина сработала с коротким грохотом. Взрыв, породивший поток палящего огня, проплавил большое отверстие в броне.

Пупков подскочил первым. Не касаясь оплавленных, едко дымившихся краев, он резко ударил огромным гаечным ключом и подцепил им отошедший край двери. Та отворилась на хорошо смазанных петлях, и на пост, перекатом, ушел Наум.

Все было в дыму, прямо перед ним, на полу, валялся сильно обожженный труп. Трое живых надсадно кашляли в стороне, рядом с дальномером.

– Встать! Руки!

Один из кашлявших, с искаженным лицом, метнул пружинный матросский нож. Хлопнул выстрел.

Пуля не убила любителя ножиков – пробив грудь, она развернула и отбросила его. Двое других, плотных здоровяков с нашивками боцманматов, сразу, как по команде, подняли руки.

– Не стреляйте! – закричали они дуэтом. – Мы сдаемся!

– А я не беру пленных, – хладнокровно ответил Эйтингон.

И сделал два выстрела, слившихся в один. Здоровяки попадали, где стояли.

Подойдя к раненому, Наум глянул ему в глаза. Не лицо, а маска свирепости.

– Привет, Лайне, – сказал он.

– Сдохни!.. – прохрипел «Тигр».

– Обожду, – улыбнулся Эйтингон. – Если бы ты вышел на нас, как воин, один на всех или один на один, чтобы все по-честному, то я бы сохранил тебе жизнь. Но ты поступил подло, а я этого не люблю.

Подняв пистолет, Наум выстрелил обер-лейтенанту в лицо. Пуля оставила после себя маленькую дырочку, но удивительное дело – через это черное зияние словно вышла вся злоба, выедавшая изнутри Йозефа Лайне. Лицо разгладилось, принимая спокойное, несколько удивленное выражение, а слабая улыбка будто служила извинением.

– Шёнхерр, – утомленно сказал Эйтингон, – сообщи на мостик.

– Не нужно, – отозвался динамик голосом Топпа. – Мы все слышали. Лайне как раз угрожал спуститься в погреба и не выключил переговорное устройство… – Помолчав, будто замявшись, капитан добавил: – Спасибо… э-э… Том.

Из записок П. А. Судоплатова:

«В 1990 году М. Горбачев и А. Яковлев устроили широкую дискуссию по поводу советско-германского пакта о ненападении и секретных протоколов к нему. Поражает фарс организации слушаний по этому вопросу на съезде народных депутатов. В критические периоды мировой истории тайная дипломатия и секретные протоколы – неизбежные атрибуты внешней политики.

В отличие от рядовых парламентариев, и Горбачев, и Яковлев, и Шеварднадзе, в то время тайно договаривавшиеся с руководством США, Англии и Германии о кредитах, займах в обмен на уход СССР из Восточной Европы, прекрасно отдавали себе в этом отчет.

Вся возня вокруг секретных протоколов к советско-германскому пакту была затеяна весьма искушенными в делах тайной дипломатии людьми с целью отвлечь внимание общества от собственных провалов во внешней политике, от односторонних, ничем не оправданных стратегических уступок западным державам.

Ничем, кроме «искреннего» тупоумия и профессиональной некомпетентности, нельзя объяснить их расчеты на то, что страны Запада экономически помогут возрождению «демократии» в СССР в обмен на внешнеполитические уступки и одностороннее прекращение «холодной войны». За всем этим, по-моему, скрывалась наивная вера, что Запад поможет Горбачеву в условиях кризиса в Советском Союзе удержаться у власти».

Глава 19

Перемога

Первомайск Одесской области. 25 июня 1942 года

Три из шоринских пушек дотащил грузовик, прямо по тротуару – проезжая часть была забита подбитыми танками. Четвертую артиллеристы докатили сами.

«Голованыч» подхватил снаряд и лично зарядил орудие. Выстрелили сразу, почти не прицеливаясь, – некогда было. Пушка бабахнула, и разрыв снаряда словно эхом отозвался, свалив фонарь, который объезжали два танка.

Второй бронебойный угодил под башню немецкой «четверке». Броню не пробил, но башню заклинило – танк так и продолжал двигаться, повернув пушку налево, пока не задел стволом тот самый столб. Столб был чугунный.

Выяснить, кто сильнее, не удалось – орудие Гильбурда подбило танк с первого же выстрела.

– Учись, студент! – заорал Гильбурд, весело скаля чумазое лицо.

Голованов лишь кулаком погрозил. На счет «три» его пушка подпрыгнула, выплевывая снаряд, и влепила его в борт «тройке».

На этом удачи кончились, начались неприятности – снаряд, выпущенный танком, разбил крайнее орудие, убив Джафарова.

– Разворачивай, разворачивай!

– П-прямой н-н-наводкой – огонь!

– Три осколочных беглым!

– По танкам – огонь!

– Правее ноль-ноль пять!

– Левее! Четыре снаряда – беглый огонь! Отсекайте пехоту!

– Ханафий! В укрытие!

– Л-лев-вее!

Щит пушки прикрыл от осколков Нафикова и Бурноса.

– Комбатр! Снарядов нет!

– Отходим!

Четыре немецких танка горели, наполняя чадом привокзальную площадь. Из окон вокзала неожиданно застрочил пулемет, но Кричевцов не стал терпеть подобную наглость – снаряд вынес полстены, вместе с пулеметчиком.

Судоплатов видел, как стремительно тают силы его отряда, но сдаваться пока не собирался. Если вместе собрать танки обеих колонн, выйдет полноценный танковый взвод.

– Медведев! Танки – к перрону! Выцеливайте цистерны и вагоны с боеприпасами!

– Есть!

Взревев, партизанские «четверки» выбрались к путям. На перроне суетились фрицы, паля из автоматов и винтовок, некоторые залегли, открывая огонь из пулеметов.

Группа Михаила Кравца закидала их гранатами. Немцы отступили, надеясь на защиту танков, еще не покинувших платформы. «Четверки» и вправду шевелили башнями, выцеливая врага, но не стреляли, явно не разумея, где же он, враг?

Да, были свидетельства, что партизаны используют немецкую форму, немецкую технику, но как прикажете издали рассмотреть, кто свой, а кто нет?

А вот у партизан такие сомнения отсутствовали. Несколько цистерн, затесавшихся между товарных вагонов, привлекли внимание танкистов. Одним снарядом удалось пробить цистерну, расколотив колесную пару и повредив пути, но топливо не загорелось, разливаясь лужей.

Ничего, второе попадание сработало как спичка – бензиновое озеро вспыхнуло, расходясь волной голубого пламени. Тонны бензина, сгорая под следующей цистерной, нагревали ее, словно котелок над костром. И снова потребовалось внешнее воздействие, чтобы навести «порядок» – кто-то из немцев, падая, выдал короткую очередь из пулемета, пробивая цистерну. Брызнула струйка.

В следующую секунду грохнуло так, что все поневоле присели – синтетический бензин разнес цистерну, восклубился тучей огня, а тут и вагон вспыхнул, пошел множественный треск – это рвались патроны. Такую неприятность немцы еще могли стерпеть, но вскоре дощатая обшивка вагона разлетелась в стороны, вышибленная взрывом снаряда.

Огненные клубы, огненные смерчи – полуразрушенный вагон буквально исходил пламенем и раскаленными кусочками колотого металла.

Лопнула вторая цистерна, поднимая к небу грибообразное облако. Танковый взвод выстроился вдоль перрона и начал расстрел немецких танков. Наводчики били в борт, паля как в тире, избегая попаданий в четыре танка, находившихся в голове состава, – их Кричевцов берег для своих «безлошадных».

– Копылов! Пагава! Хватайте своих, забирайте танки! Живо!

Было видно, как далеко за виадуком и за депо, в стороне завода им. 25 октября, собирается внушительная толпа гитлеровцев. За их спинами виднелись «Опели» и башни танков. Правда, в атаку толпа не спешила, хотя их там было не меньше батальона.

– Кричевцов! Отходим!

– Щас, командир! Последний танк остался! Жалко же бросать!

– Живее, живее, давай! Немцы вроде артиллерию подкатывают!

– Щас мы!

Рванул вагон с боеприпасами, вынося крышу и борта. Дробный, прерывистый грохот взрывов наполнил воздух массой осколков и огненных полотнищ, дымных облаков и кружащихся обломков.

И тогда, словно спохватившись, вступили в бой немцы – стали кучно падать мины. Они взрывались на путях, иногда попадая в уже подорванные вагоны, падали на перрон, усеивая стены вокзала ямками и бороздками.

– Уходим!

Четыре уцелевших танка с красными звездами и четыре новых, пока еще с крестами на башнях, покатили вдоль путей, снесли какой-то сарай и вырвались на улицу Революции.

Несколько «Опелей» и два «Ганомага» поспешали следом. От двух колонн осталась одна – машины сворачивали на Одесскую и шли вверх, углубляясь в голтянскую застройку.

* * *

Вечерело, и странная война в городке прервалась до утра. Партизаны устроились в районе между колхозным рынком и заводом им. 25 октября. Находились они на возвышенности, широкие подъезды к месту стоянки хорошо простреливались, а передовые посты давали время основным силам приготовиться к обороне.

Однако ночь прошла на удивление спокойно. Пожары на железнодорожной станции продолжались до полуночи, красное зарево было хорошо видно от заводских цехов, где собирали судовые дизели.

Вокзал отсюда находился совсем близко – километр по прямой, не более, однако ночных атак Судоплатов так и не дождался, чему был рад. Люди вымотались за такой долгий день, им требовался отдых, хотя бы короткий.

Павел прошелся по темному цеху. В разбитые окна светила луна. Было тихо, только от центра города доносились отдельные выстрелы. Что там происходило, Судоплатов не знал, а парни Трошкина еще не вернулись.

Странно, но он был вполне бодр. Наверное, просто втянулся в армейскую жизнь. Да и его выбрыки, когда он заявлял тому же Науму, что он, дескать, не полководец и все это не его, были лукавством.

Да, в этой реальности командование армией было ему внове, но «в прошлой жизни» он окончил-таки военную академию и теоретически был подкован. Ко всему прочему, 1-я партизанская армия – это, можно сказать, большая мангруппа, огромный отряд разведчиков-диверсантов, а не полки солдат, передвижения которых следовало отмечать синими стрелками на штабных картах.

Нет, голубчик, партизанская армия – это как раз твоя стихия! Так что будь добр, воюй. Судоплатов вздохнул.

То ли он успел очерстветь, то ли просто привык к «фронтовой» жизни, но отношение его к потерям стало куда более спокойным, чем тогда, в рейде. Нет, ему по-прежнему больно и жалко терять товарищей, но ведь война…

Разведчик, да хоть и разведчик-диверсант, служит Родине в одиночку. Ему не на кого опереться, некому помочь. Даже в опергруппе их всего несколько человек, опергруппу и отрядом-то не назовешь. Однако тайная война диверсанта исключает атаки, когда надо покидать окоп и бежать с винтовкой наперевес, а пули так и хлещут навстречу, косым губительным дождем.

Получается, что партизанская армия – это очень верное, точное название. В ней объединились два начала – индивидуальное и коллективное, тактика мобильных групп соседствует, скажем, с танковыми атаками. У партизанской армии нет линии обороны – слишком мало людей, чтобы удерживать, к примеру, высоту или участок фронта. Да и не в этом их задача. Они должны нападать – и уходить. И снова атаковать, и снова отступать, растворяясь в лесу или в городе. Да и какой у них может быть фронт?

Придуманный разве, воображаемый. Тот, линию которого не выведешь на карте. Ну и что? Специфика такая.

Но бои-то идут, и победы за ними числятся, и урон противнику они нанесли изрядный, и еще нанесут.

Мелькнули мысли про «обратную амбаркацию», но Судоплатов отогнал их – рано им обратно. Надо еще хоть недельку продержаться…

– Товарищ командир!

Ясный голос Марины отозвался гулким эхо.

– Тише ты, – проворчал Павел. – Раскричалась…

– Товарищ командир, Четверкин вышел на связь!

– Ага! – повеселел Судоплатов. – Наконец-то… Что у него там?

– Говорит, потери меньше, чем ожидалось, но все равно, половина самолетов сбита. Сказал, что сможет выслать два, от силы три бомбардировщика, но только чтоб точно указали цель. Они под Винницей сейчас – сначала разбомбили немецкий аэродром, а потом сами сели. Говорит, им еще и подсвечивали, жаловались, что советская авиация устроила налет!

– Они хоть звезды на крыльях закрасили?

– Да, да! И нарисовали кресты, все, как вы сказали.

Павел кивнул, хотя Марина в темноте и не видела этого. Да, он пренебрег приказом обозначать трофейные самолеты красными звездами – пускай немцы принимают их за свои, хоть сбивать не будут.

– Четверкин сказал, что на аэродроме их сейчас заправят и навесят бомбы!

– Молодец. Скажи ему, пусть подождет немножко. Сейчас подойдут разведчики, и я буду знать, куда ему те бомбы сбрасывать.

«Первым делом, первым делом – самолеты…»

Павел подумал, что любовь на войне – вещь недопустимая по многим соображениям, но люди не желают откладывать жизнь на потом, тем более что понимают – она и оборваться может. Вдруг.

А Маринка – девочка хорошенькая… Кто с ней сейчас? Кажется, Трошкин подкатывал… Марина порвала с тем чернявым, даже не разговаривает с ним. Поругались, наверное.

Ну, не дело командарма вмешиваться в личную жизнь бойцов.

Просто Эмма его далеко, аж в Куйбышеве… В принципе, могла уже и вернуться из эвакуации. А толку? Он-то здесь…

– Товарищ командир! Трошкин прибыл.

– Давай его сюда.

Капитан возник, как сгусток тьмы.

– Прогулялись?

– Ага! – радостно сказал майор. – Немцы по-прежнему кучкуются на станции. Тушат пожар. Спустили пять или шесть уцелевших танков, занимают круговую оборону. Допросили «языка», говорит, что ихнему командиру подкрепления не обещают, а насчет авиации сказали обращаться к румынам. Немцев там около батальона. Танки подвезли, как я понял, из Херсона, личный состав подогнали из Николаева. Хотели отправить их всех в Ровно, а тут мы. Как я понял, с утра немцы собираются согнать местных работяг, чтобы те чинили им мост, – партизаны подорвали один пролет, но он не упал, а просто просел. Тротилу мало заложили, а больше и не было. Работы там дня на два, это точно.

– Немцы где размещаются?

– Квартирьеры пока ничем не заняты, мы им помешали расселить хотя бы офицеров. Ночуют на вокзале, в депо, в пакгаузах, в вагонах. Ждут утра.

– Не дождутся. Марина! Передай Четверкину, пусть отбомбится по железнодорожной станции, вокзалу и депо. Если немцы потушат пожар, то мы подсветим ракетами.

– Есть!

Подумав, что хватит с него «бродилова», Судоплатов устроился на куче брезента, решив прикорнуть на минутку.

– Товарищ командир! – шепот Марины вывел его из сна.

– Что? Сколько времени?

– Четыре часа. Трошкин сказал, что по времени самолеты вот-вот должны подойти.

– Понял.

Протирая глаза, Павел поплелся на свет фонарика, обозначавшего умывальник. Поразительно, но вода была. Бойцы набирали ее во фляжки, а Судоплатов подставил руки ковшиком и умылся.

Хорошо!

Утирая лицо, Павел натянул надоевшую уже немецкую фуражку с высокой тульей и покинул цех.

Еще не начинало светать, просто на востоке небо утрачивало непроницаемую черноту, окрашиваясь темно-синим.

– Трошкин.

– Здесь!

– Готовы?

– Так точно!

Судоплатов прислушался. Показалось ему, что ли? Да нет, гудит что-то…

Гул накатывался с севера, хотя в темноте невозможно было увидеть подлетавшие самолеты. Немцы тоже услыхали звук моторов – вспыхнул луч прожектора, суетливо обмахнул небосвод. Смутно блеснули стеклышки кабин.

Завыла сирена, объявляя воздушную тревогу, и смолкла, будто поперхнулась, когда прожектор выхватил из темноты кресты на крыльях «Юнкерсов».

– Приготовиться! – послышался голос Трошкина, в котором чувствовался азарт. – Давай!

Захлопали ракетницы, донеслось слабое шипение, и вот над железнодорожной станцией Голта вспыхнули яркие зеленые огни, бросая на землю, на пути изумрудные отсветы, протягивая черно-малахитовые тени.

Гул стал очень ясным, он падал с небес, пугая и грозя. И в какой-то момент в гудение моторов вплелся тонкий свист падающих бомб. Он рос, он набирал силу, переходя в вой, – и резко оборвался.

Ослепительные вспышки разорвали мрак, бросая дрожащие блики на фюзеляжи бомбардировщиков. Оглушительный грохот расколол предрассветную тишину.

Опять и опять рвались фугаски, перелопачивая пути, опрокидывая вагоны, проламывая крыши вокзала и депо. После секундной паузы вниз полетела новая порция бомб. По новой завыла сирена, словно голос невидимого чудища, что корчилось во тьме, страдая от ран.

Горело и взрывалось до самого утра. Забавно, что верные союзники рейха – румыны – так и не появились, не пришли на помощь соратникам.

И Судоплатов решил сам нанести визит румынскому префекту Голты.

* * *

Рано утром, когда алый шар солнца еще цеплялся за горизонт, Судоплатов повел бойцов в поход. Железнодорожный узел почти догорел, только дым все еще уходил к небу косыми столбами, серыми и черными, размываясь у облаков.

На улице стали появляться первомайцы. Их было мало, они боязливо выглядывали, не понимая сути происходящего.

Если это пришли освободители, то почему они в немецкой форме? Если это немцы, то откуда на танках красные звезды?

Павел не стал устраивать митингов, только помахал местным, высунувшись из люка. Да и что им было сказать?

Пошумели они, конечно, изрядно. Навели шороху, так сказать.

А концлагери в округе, где томятся тысячи людей? Их-то никто не освободил. Конечно, можно было бы подъехать на танках, снести колючую проволоку, перебить вертухаев… А дальше что?

Куда тем узникам деваться? Расходиться по домам? Так ведь румыны не дадут спокойно пожить – похватают опять. Выходит, надо сперва разбить всех этих оккупантов, а это случится не сегодня и не завтра.

К дому, где обитал префект, подполковник Изопеску, подъехали через полчаса. Как действовать, обговорили еще в дороге, так что по прибытии на место танки сделали по паре выстрелов, расчищая пространство, пулеметчики добавили, и командирский «Ганомаг» подъехал к самому крыльцу.

Партизаны в форме солдат вермахта попрыгали из «Опелей» и заняли круговую оборону. Румыны вздумали повозмущаться, тогда «союзники» сделали им укорот – перестреляли дерзких.

Молодчики Трошкина – в серо-зеленой форме с закатанными рукавами, обнажавшими загорелые, мускулистые конечности, в касках и со «шмайссерами» на груди – ворвались в префектуру и вывели во двор Изопеску.

– Что же вы творите? – плачущим голосом вопросил префект. – Великая Румыния делает все для упрочения союза с Великой Германией, а вы позволяете себе преступать все договоренности, господин оберштурмбаннфюрер!

– Штандартенфюрер, с вашего позволения, – церемонно ответил Судоплатов. – Повесить его.

– Позвольте нам! – по-русски взмолились партизаны Владимира Вайсмана.

– Валяйте, – великодушно разрешил Павел.

А те и рады стараться – схватили Изопеску, подняли, понесли…

И вот уже префект качается, марая галифе и подергивая ногами в блестящих сапогах.

– Все, ребята, – сказал Судоплатов. – Уходим в леса. Тут, оказывается, и леса есть. Миха, как они называются?

– Севранские, – важно сказал Кравец.

– Вот туда и двигаем, если топлива хватит.

– Хватит, товарищ командир, – заверил Кричевцов.

– Оттуда продолжим наши вылазки, – продолжил Павел. – Надо продержаться недельку, да хотя бы дней пять.

– Продержимся, товарищ командир!

– Тогда выдвигаемся.

* * *

Севранские леса не поражали необъятностью, как в России, но удивляли своей необычностью. Укорениться деревьям в сухой степи помогли речушки, петлявшие по лесу.

Южные дебри казались сказочными, какими бывают лишь заколдованные чащи – среди обычных сосен и берез, могучих осокорей и мелких грабов выделялись огромные дубы в четыре-пять обхватов и возрастом уж никак не меньше двухсот-трехсот лет.

По лесу можно было бы гулять, но буйный подлесок и мощные вьющиеся лозы, будто лианами оплетавшие стволы, делали чащобу непроходимой. Красот добавляли скалы, выпиравшие вдоль речек и затонов. Хорошо здесь было. И как-то спокойно: лес для партизана – первейшее укрытие.

На окраине Первомайска, в районе 3-й мельницы, партизаны схлестнулись с большим отрядом немцев. В итоге два танка было потеряно, а остальные пришлось бросить – бензин кончился. «Четверки» тщательно заминировали – они стали неприятным сюрпризом для немецких ремонтников, буксировавших и чинивших битую технику.

Зато удалось разжиться тремя грузовиками.

Партизанский лагерь разбили в лесу у скал, рядом с чистой водой, в окружении столетних дубов. Почти двести человек оставалось под командованием Судоплатова.

Все дни, оставшиеся до июля, они были заняты тем, что портили жизнь оккупантам – стреляли, взрывали, сжигали. И ничего немецкие власти не могли с этим поделать. Ни в Ровно, ни в самом Берлине понятия не имели, где же им взять силы для борьбы с партизанами, когда половина рейхскомиссариата Украина в огне? Практически в каждом крупном городе и в райцентрах активно действовало подполье. Правда, бомбардировки и артобстрелы со стороны партизан сходили на нет – кончались боеприпасы и топливо, выходила из строя матчасть, – но вот живой силы только прибывало.

Дивизия Ковпака носилась по всему Прикарпатью, навещая Львов и прочие «места боевой славы», белорусские партизаны отправляли целые караваны с оружием в помощь товарищам на Украине, несколько танков из состава 2-й Украинской партизанской дивизии вломились на аэродром под Киевом, перестреляв и передавив десятки самолетов, в том числе четырехмоторный «Кондор», на котором прилетела какая-то шишка.

В ночь на 1 июля Судоплатов приказал выдвигаться к полевому аэродрому в Чаусово, что под Первомайском. Доехали на последних литрах бензина. Один из «Опелей» заглох, пришлось «Ганомагу» брать его на буксир.

Щедро заминировав машины, партизаны оставили их дожидаться прежних хозяев.

Поздно вечером началась «обратная амбаркация». Партизаны разожгли три больших костра, выложив их треугольником, и стали прислушиваться к тревожной тишине.

Румыны, увязавшиеся было за отрядом на правом берегу Южного Буга, получили отлуп и не показывались.

Павел усидеть не мог – ходил и ходил. Оставаться в Первомайске было опасно – уже не хватало оружия, подходили к концу патроны, люди были измотаны, многие – ранены.

На штабе было решено, что все свое оружие, остаток патронов и гранат они передадут группам Кравца и Вайсмана, а сами…

– Летят! – перебил мысли крик «слухача». – Летят!

Украинская ночь была тепла и тиха, так что мерный гул самолетных моторов различался отчетливо.

– Побольше соломы в костер! Живо!

Костры вспыхнули еще ярче, и вот, казалось, над самыми головами пронеслась огромная тень ТБ-3, обдавая рукотворным ветром, запахом бензина и горячего металла.

А вот и еще один гигант, приминая траву колесами в рост человека, прокатился по полю. Третий, четвертый…

– Трошкин! Кричевцов! Медведев! По самолетам!

Пожав руки «провожающим» – бойцам из «Партизанской искры», Судоплатов сказал, широко ухмыльнувшись:

– Скоро встретимся!

На борт «туберкулеза» он попал последним. Усевшись на тощий «сидор», Павел прислонился к борту. Нет, не расслабился. Рано.

Тихоходный ТБ-3 не скоро одолеет земные просторы.

Партизаны переговаривались:

– Ларин, чего такой серьезный?

– Первый раз лечу, однако.

– Да ну? А ты ж сам говорил, что тебя вывозили в тыл на самолете!

– Так я ж тогда раненый был, не помнил ничего.

– Тоже верно.

– Ох, и погуляли мы…

– Да… Есть что вспомнить!

– А Шорин тут? Колька!

– Т-тут я…

– Гильбурд что-то говорил, да я не понял. Ранили «Голованыча»?

– Не-е, он неп-пробиваемый.

– Сволочи эти немцы! Сколько народу положили – ужас…

– Не ругай немчуру. Они хотя бы по-честному напали, нас бьют, мы им сдачи даем. А вот англичанка… Вот та – подлюка. Вечно они подзюкивают кого-то, чтоб нас – чужими руками!

– Во-во! Я, когда в Кара-Кумах служил, басмачей гонял. А кто их вооружал? Кто золотом платил, чтобы наших вырезали? Англичане!

– Ничё… Немцам надаем, прижмем и англичан…

Самолет задрожал, рокот моторов заглушил голоса. Покачиваясь, потряхивая свой хрупкий груз, ТБ-3 прокатился, разогнался, и – у-ах! – взлетел.

Мерно шинкуя воздух лопастями винтов, самолет набрал высоту, лег на курс.

Проползла под крылом невидимая в ночи земля, заблестел под луной лиман, и вот только море стлалось понизу.

Перелет прошел спокойно – ни зенитки не долбили, ни «мессеры» не гонялись. Все четыре ТБ благополучно сели на аэродроме близ Севастополя.

В Управлении НКВД, куда Павел явился, его уже ждала шифротелеграмма:

«Андрею.

Благодарю за службу. Вылетайте в Москву первым же бортом.

Павел»

Из записок П. А. Судоплатова:

«Не буду детально говорить о событиях, происходивших в 1940 году в Латвии, Литве и Эстонии. Но хотелось бы отметить главное – наши войска вошли туда совершенно мирно, на основе специальных соглашений, заключенных с законными правительствами этих стран. Другой вопрос, что мы диктовали условия этих соглашений, и не без активного участия нашей дипломатии и разведки.

Надо сказать и о том, что вряд ли нам удалось бы так быстро достичь взаимопонимания, если бы все главы прибалтийских государств – Улманис, Сметона, Урбшис и Пятс, в особенности латышское руководство – Балодис, Мунтерс, Улманис – не находились с нами в доверительных секретных отношениях. Их всегда принимали в Кремле на высшем уровне как самых дорогих гостей, обхаживали, перед ними, как говорится, делали реверансы.

Существенную роль сыграли и наши оперативные материалы, особенно для подготовки бесед Сталина и Молотова с лидерами Литвы и Латвии Урбшесом и Мунтерсом.

Мы могли позволить себе договариваться с ними о размещении наших войск, о новом правительстве, об очередных компромиссах, поскольку они даже не гнушались принимать от нашей резидентуры и от доверенных лиц деньги. Это все подтверждается архивными документами. Таким образом, никакой аннексии Прибалтики на самом деле не происходило.

Это была внешнеполитическая акция Советского правительства, совершенно оправданная в период, предшествующий нападению Германии, связанная с необходимостью укрепления наших границ и с решением геополитических интересов. Но они не могли быть столь эффективно проведены без секретного сотрудничества с лидерами прибалтийских государств, которые и выторговывали для себя лично, а не для своих стран, соответствующие условия».

Глава 20

Облава

Норвежское море, борт линкора «Тирпиц». 29 июня 1942 года

– Товарищ командир, Ивернев передать велел: вроде как догоняют нас.

– Кто? Эсминцы?

– Да нет, там зверь покрупнее – «Адмирал Шеер». Это тяжелый крейсер.

– Ага…

Эйтингон поднялся на мостик и осмотрел море в бинокль. Эсминцы были на месте, дрейфовали за кормой. Словно ждали кого-то. Понятное дело, тяжелый крейсер – это вам не хухры-мухры…

– Турищев далеко?

– Туточки я!

– Кто у нас там из летунов?

– Саахов, тащ командир.

– Давай, на гидроплан его, пускай осмотрится.

– Есть!

– Только предупреди его, чтобы ничего не передавал по радио. Не хочу, чтобы немцы знали о том, что мы знаем. Сказанул, да? Ступай.

– Уже!

Провозившись порядком, гидроплан «Арадо» все-таки запустили с катапульты, и Саахов взлетел. Проводив его взглядом, Наум процедил:

– Долго они там будут копаться?

– Кто? – не понял Турищев.

– Да эти, в машинном. Что, так и будем торчать?

– Айхлер клянется и божится, что они вот-вот закончат.

– Он уже третий раз подряд клянется!

– Полагаете, саботаж?

– Да черт его знает! Был бы я спецом… Вот что, вызови-ка мне… этого… Вальтера Зоммера. Он тут как раз по турбинам и котлам.

– Есть!

Вальтер Зоммер больше всего смахивал на отрока-переростка. Маленький, худенький, капитан-лейтенант говорил осторожно, тщательно подбирая слова, смотрел с опаской, да и жил как-то наособицу – отрывался от коллектива.

– Капитан-лейтенант, – начал Эйтингон, – хотели бы вы носить погоны корветтен-капитана и занимать пост главного корабельного инженера?

Подумав, Зоммер сказал:

– Разумеется. Это моя мечта.

– Я могу сделать так, что ваша мечта сбудется. Прямо сейчас!

– Простите, – сказал капитан-лейтенант, запинаясь, – но я не совсем понимаю…

– Объясню. В Советском Союзе ценят хороших специалистов, и я могу замолвить за вас словечко. Что мне нужно от вас? Одно могу сказать точно – предавать Германию я от вас не требую. Все, что мне нужно, – это чтобы машинное отделение «Тирпица» работало как часы! Чтобы линкор двигался, а не торчал, как памятник! У меня есть причины не доверять Айхлеру, но нет человека, который смог бы заменить главного инженера. А теперь скажите мне: вы потянете эту должность?

Капитан-лейтенант побледнел слегка и выпалил:

– Да!

– Тогда… Вот вам мой помощник, – Эйтингон положил руку на плечо Турищеву. – Привлекайте наших специалистов или немецких, в ком уверены, но я хочу, чтобы этот корабль в целости и сохранности дошел до Мурманска. И чтобы он развил полный ход как можно скорее!

– Яволь! – выдохнул Зоммер.

* * *

Минут через пять кран поднял «Арадо» из воды, и Саахов доложил:

– Идет полным ходом, но еще далеко. Видел его только спереди, так что не распознал. Тяжелый крейсер – это точно, но какой, не скажу. Или «Адмирал Шеер», или «Адмирал Хиппер». Через час будет рядом.

– Понятно… Иди, смени пока Белкина.

– Есть!

Быстрым шагом приблизился Турищев и сказал негромко:

– Зоммер уверяет, что там не просто саботаж, а настоящая диверсия – кто-то что-то сделал с какими-то трубками… В общем, не понял я ни черта. Короче, Айхлер знает о диверсии, но продолжает врать о мелком ремонте и профилактике. Думаю, он просто задерживает корабль, чтобы успел подойти «Адмирал Шеер».

– Может, это он и устроил диверсию? Поспрашивать?

– Поспрашивай. Потом.

– Да, Зоммер говорит, что большинство машинистов, и даже старшие, тут ни при чем, они бы все исправили, но Айхлер давит на них, запугивает гестапо…

– Все! Это уже слишком! Времени нет, чтоб церемонии разводить. Айхлера расстрелять! Мне еще тут только саботажников не хватало.

– Товарищ командир!

Это появился Ивернев.

– Что еще не слава богу?

– Там с эсминцев передают – нам предложено сдаться, развернуться и следовать в Нарвик. Иначе грозятся уничтожить «Тирпиц».

– Много хотят, – заметил Эйтингон, – но мало получат. Пошли в машинное…

В машинном отделении было душновато, хотя вентиляторы работали. Было необычно тихо.

Вокруг Вальтера Зоммера собрались машинисты, что-то нервно обсуждая. Другая кучка стояла в отдалении, хмуро посматривая на первых. С появлением Наума все уставились на него.

Оглядев всех, он сказал:

– Вы все находитесь на боевом корабле, стало быть, вы – солдаты. И я солдат. Понимаю, что цели у нас разные, но я хочу, чтобы до вас дошло – в настоящее время, вот сейчас, мы должны быть по одну сторону фронта. Сюда идет «Адмирал Шеер» с приказом уничтожить нас. Или это «Адмирал Хиппер». Как говорят у нас в России, хрен редьки не слаще. Эсминцы ждут подхода тяжелого крейсера, после чего, думаю, выйдут на дистанцию пуска торпед. Ну, у нас есть для них кое-какие неприятные сюрпризы… Хотя об этом – потом. Сейчас главное что? Правильно – закончить ремонт и запустить двигатели. Мы примем бой, и нам потребуется вся мощь турбин. Линкор не слишком потрясает мощью орудий, зато он быстроходен и маневрен. Нам, повторяю, это потребуется – нам и вам, поскольку, если «Тирпиц» пойдет на дно, сдохнут все. Ну, не знаю, как вы, а я лично не люблю плавать в холодной воде. Поэтому давайте обойдемся без криков и понуканий – занимайтесь своим делом и помните, что времени у нас мало, не более часа. Подойдет «Адмирал какой-то-там», и нам придется туго. Работаем!

– Работаем! – повторил Зоммер.

Что уж там больше повлияло – страх, привычка к дисциплине или еще что, а только машинная команда усердно взялась за ремонт.

Не задерживаясь, Эйтингон поднялся наверх и прошел на мостик.

Топп ругался с Турищевым, но, как только Наум переступил комингс, смолк.

– Корабль не сможет уйти, – сказал Вебер, – а неподвижный линкор – прекрасная мишень.

– Корабль не станет уходить, – парировал Наум. – Мы примем бой.

В толпе немецких офицеров послышался ропот.

– Что вы там бормочете? – возвысил голос Эйтингон. – Или рука не поднимется, чтобы дать сдачи? Вас идут не уговаривать, а убивать! Торпедами, снарядами, бомбами… Кстати, о бомбах. Кто тут дружит с зенитными орудиями?

– Капитан-лейтенант Фасбендер!

– Так вот, капитан-лейтенант, я бы хотел, чтобы вы собрали своих зенитчиков и заняли посты. Думаю, бомбардировщики не заставят себя ждать. Турищев! Кто из наших – комендоры?

– Да их много, человек шесть или семь, а Кузьмич, считай, полжизни пробыл на линкорах – он с «Марата».

– Давай их сюда. Шёнхерр! Придется тебе покомандовать «Цезарем».

– Йа!

– Герр Вебер, будьте любезны представить мне командиров башен.

– Обер-лейтенант Шмидт, командир башни «Дора». Обер-лейтенант Клоппман, командир башни «Антон». Обер-лейтенант Шеффер, командир башни «Бруно». А это, если позволите, мой помощник. Обер-лейтенант Бернхард Шмитц.

– Позволю. С вами на башни пройдут наши комендоры, по одному или по двое, так что берите себе, кого надо, из команды. И последнее. Намекну: мы не одни, нам есть кому помочь. Но именно помочь, а не сделать за нас всю работу!

– Товарищ командир! Это «Адмирал Шеер». Мы перехватили их переговоры с эсминцем «Фридрих Инн». Боюсь, никакого выбора нам не оставили. То ли в Берлине переиграли, то ли что, но у командира крейсера четкий приказ – атаковать «Тирпиц»!

Карл Топп недоверчиво воззрился на Ивернева, принесшего худую весть.

– Вы сказали – командира крейсера? – проговорил он неприятным голосом. – Может, вспомните, как его звали?

Ивернев нахмурил лоб.

– Капитан цур зее… м-м… двойная такая фамилия… На «М», кажется… А! Меендзен-Болькен! Да, так.

– Верно… И старина Вильгельм откроет огонь по камарадам?

– Можете не сомневаться, – пробурчал Эйтингон. – У этого… «Шеера» есть слабые стороны?

– Самая большая слабость тяжелого крейсера – его малая скорость. С большим трудом он сможет набрать двадцать восемь узлов. Зато у экипажа большой опыт – «Адмирал Шеер» ходил в рейдерские походы даже в Индийский океан.

– Пушки?

– Две башни – на носу и корме. Шесть 283-миллиметровых орудий. На нашей стороне большая мощь и большая скорость. Но пока что движенья нет!

– Будет!

* * *

Тяжелый крейсер был уже четко виден на горизонте, когда Зоммер доложил на мостик об окончании ремонта. Топп, поглядев на Эйтингона, тут же развил бурную деятельность.

Ситуация походила на ту, которая случается при лесном пожаре, когда волк и заяц, тигр и косуля будто заключают перемирие, спасаясь от общей опасности – огня.

Точно того же – огня – опасались и на «Тирпице». Никто не хотел умирать, ни немцы, ни русские.

По-прежнему корабль был разделен, бо€льшая часть матросов находилась в запертых отсеках, но для машинистов и артиллеристов сделали исключение.

Первым начал «Адмирал Шеер». Эсминцы отошли на фланги, освобождая дорогу тяжелому крейсеру, и грянул залп из носовой башни.

Три снаряда, каждый весом в триста кило, просвистели над «Тирпицем». Перелет!

– Я в «Дору», – сказал Наум, не имея сил терпеть, и кинулся на корму.

В башне, кроме него самого, находилось еще двое русских – Кузьмич с «Марата» и Сеня с крейсера «Молотов».

– К бою – товсь!

– По местам стоять – к бою!

– Есть готовность!

Было похоже, что немцы даже не заметили прихода «главаря угонщиков». Не до того.

Механизмы гудели и выли, из подбашенных отделений накатывали запахи смазки и порохов.

– Подавай! – гаркнул Кузьмич.

Под глухой вой моторов показался снаряд размером с хорошую бочку.

– Заряжай! – крикнул обер-лейтенант Шмидт.

Раскрылась пара казенников, вобрали в себя ребристую болванку, начиненную тротилом. Ее додали рычаги прибойников.

– Клади! Заряды… подавай!

– Заряды поданы!

Шелковые картузы с порохом, похожие на тугие мешки, сунулись следом за снарядами.

– Клади! Закрой!

Лязгнули затворы.

– Господин обер-лейтенант! Кормовая башня «Д» к открытию огня готова!

– От башни прочь! Башня вправо!

– Целик двадцать влево! Упреждение… Поправка…

Злобно взвыл ревун.

– Отскочи! Залп!

Грохот, сотрясший башню, был настолько могуч, что подавлял все чувства, заставляя весь мир вокруг шататься и трястись.

Наум открыл рот и замотал головой.

Открывшиеся замки напустили в башню синей кордитовой гари, мощные вентиляторы тут же взвыли, утягивая чад.

– Накрытие! – провопил Шмидт и хрипло захохотал, шлепая ладонью по трубе дальномера.

Линкор еще разок качнуло – это выстрелила башня «Цезарь».

– Ага! – закричал Кузьмич. – Мы им прямо в нос заехали! А эти как? А эти в борт захреначили! А чё ты хочешь? Пятнадцать дюймов – это тебе не жук начихал на скатерть! Подавай!

Эйтингон прильнул к перископу, углядев, как над носовой палубой «Адмирала Шеера» вздымается, закручиваясь, желто-черное облако. Тут же пыхнули огнем и дымом орудия крейсера, подвернувшего бортом.

И уже шесть стальных дьяволов, с воем рассекая воздух, унеслись к «Тирпицу». Пышные белопенные гейзеры взвились у правого борта линкора.

– Недолет!

– Боевыми! Заряжай!

– Клади! Заряды подавай!

Стельба велась почти что в упор, так что хватило и двух полузарядов на оба орудия.

– Готов!

– От башни прочь!

– Целик… Упреждение… Поправки…

Ударил по ушам ревун.

– Оскочи! Залп!

И вновь сотрясся корабль, и еще две губительных «посылки» были «доставлены» на «Адмирал Шеер». Один из снарядов угодил в броневой пояс, сильно прогибая толстую стальную плиту, словно исполинским молотом стукнул, а другой втесался в верхнюю палубу, проникая в надстройку – столб огня подкинул в небо скрученные винтом трапы, рваные листы тонкой – всего лишь в три пальца толщиной – брони, еще какие-то ошметки.

– Есть! Накрытие!

В это самое время эсминцы, развернувшиеся носами к «Тирпицу», двинулись полным ходом, нарезая пенистые буруны.

– Шмидт! – крикнул Эйтингон. – По эсминцам!

Обер-лейтенант обернулся, ничуть не удивившись присутствию Наума, кивнул лишь.

– Подавай!

Эсминцы неумолимо сближались. Выстрелы с носовой башни «Антон» лишь задели «Ганса Лоди». Заработали малые башни со 150-миллиметровыми пушками. Эти были куда скорострельнее – на эсминце «Теодор Ридель» начался пожар, а «Фридрих Инн» заработал снаряд в корму, отчего мигом сбросил ход.

В следующий момент подоспела помощь из глубин – торпеда, выпущенная одной из «Катюш» или «Эсок», сопровождавших линкор, попала «Риделю» под корму, из-за чего эсминец подбросило, обнажая винт, и опустило, задирая нос.

Вторая торпеда нашла «Пауля Якоби», а ее подружка добила корабль.

Тут как раз окутался дымом залпа «Адмирал Шеер», и вскоре «Тирпиц» содрогнулся – один из снарядов вскользь прошел по носовой палубе, снося ограждения, а другой вмазал в борт.

Эйтингона прижимало к переборке, потому он и не упал при резком маневре – Топпу удалось развернуть линкор, из-за чего третий снаряд, выпущенный под чутким командованием Меендзена-Болькена, прошел мимо, а тот, что все-таки попал, ударил под углом, оставив лишь вмятину на 320-миллиметровой плите.

– Заряжай!

– Клади! Заряды подавай!

– К стрельбе готов!

– От башни прочь!

– Залп!

Горел, дрейфуя, «Ганс Лоди». «Фридрих Инн» медленно погружался, задирая корму вверх. Масса воды, смешанной с дымом, поднялась у борта «Адмирала Шеера», накреняя крейсер.

– Не понимаю! – затряс головой Шмидт.

– Это наши подлодки работают, Генрих! – хлопнул его по плечу Кузьмич, списанный на берег в звании кавторанга. – Торпедируют, к такой-то матери!

– Мат-тери… – пролопотал Шмидт.

Советские субмарины опередили эсминцы, те просто не поспели с торпедами, зато открыли пальбу из артиллерии среднего калибра. Снаряд, пущенный с линкора, пробил горящую палубу «Ганса Лоди» – людей выкосило осколками или размазало по переборкам взрывной волной.

«Адмирал Шеер» медленно дрейфовал с сильным дифферентом на нос – форштевень почти полностью скрылся под водой, гоня волну, но артиллеристы никак не могли успокоиться.

Вот снова вырвалось пламя из стволов носовой башни. Топп был настороже – описав крутую дугу, линкор повернулся к крейсеру заостренной кормой. В итоге два снаряда взбили воду, вышибив вверх пенные гейзеры, а третий скользом прошел по крыше башни «Цезарь» и, ударив рикошетом, скрутил в кольцо трап левого борта, ведущий на ют.

Шмидт напряженно замер в неудобном положении – приникнув правым глазом к резиновому ободку прицела.

– Подавай!

Под глухой вой моторов из колодца поднялся зарядник, громадный, как комод.

– Заряжай! Клади! Заряд подавай!

– Заряды поданы!

– Клади! Закрой!

– Залп!

Обер-лейтенант вдавил педаль, и добрый центнер нитроглицеринового баллиститного пороха воспламенился, мгновенно расширяясь в узостях стволов.

Эйтингон не вздрогнул даже, представив себе, как сверлят воздух громадные снаряды, раскаленные и бешено вращающиеся.

Они ударили по «Адмиралу Шееру», словно накалывая вилами. Один пятнадцатидюймовый снаряд взорвался внутри кормовой башни, поджигая полузаряды, и те выметнулись через снесенную крышу выше мачт. Через секунду грохнуло еще пуще – сильнейший взрыв сорвал кормовую палубу, словно консервную банку вскрыл. Колоссальная туча черного дыма рванулась к облакам, и теперь уже притопленный нос начал задираться кверху, пока совсем не вышел из воды – тяжелый крейсер тонул, погружаясь кормой.

Всплыла подлодка «К-21». На ее узкую палубу выскочили матросы, расчехляя орудия, открыли огонь по недобитым эсминцам.

Это было как сигнал: уходите, мол, мы тут сами как-нибудь.

На негнущихся ногах Наум подошел к переговорному устройству и вызвал мостик:

– Уходим. Полный ход. Курс на север.

Немного погодя Топп отозвался:

– Дробь! Не наблюдать! Орудия на ноль! Чехлы надеть!

Из воспоминаний П. А. Судоплатова:

«Наш приход в Прибалтику во многом зависел от разгрома англо-французских войск в Западной Европе, поскольку прибалтийские государства ориентировались не только на немцев, но и на англичан. Крах иллюзий относительно поддержки со стороны Англии и Франции был для них не меньшим ударом, чем уступка нам Германией их территорий в качестве сферы интересов Советского Союза.

Но ориентация прибалтийских государств на Англию не прошла даром. Сопротивление советизации здесь приняло наиболее ожесточенный и долгосрочный характер после завершения войны. Англичане воспринимали уход Прибалтики из-под сферы своего влияния как временное явление. В Англии сосредоточилась эмиграция прибалтийских стран. Поэтому мы вынуждены были вести борьбу как с националистическими элементами, опиравшимися на немцев, так и с теми, кто поддерживал тесные связи с англичанами и французами.

К сожалению, народы Прибалтики не только в глазах Англии и Германии были разменной монетой в стратегических отношениях с Советским Союзом. Аналогичным было отношение к ним и со стороны правительства Швеции. Кстати сказать, Швеция была единственной капиталистической державой, которая «откликнулась» на присоединение Советским Союзом прибалтийских государств предоставлением нам масштабного кредита сроком на пять лет, имевшего для модернизации промышленности исключительно важное значение.

В обмен на гарантии своего нейтралитета и отказ от оккупации Финляндии шведское руководство и деловые круги признали страны Прибалтики де-факто органичной зоной геополитических интересов Советского Союза…»

Глава 21

Смерш

Москва, 5 июля 1942 года

Кружной путь из Крыма в Москву вымотал Судоплатова, так что на промежуточном аэродроме под Брянском комиссар госбезопасности 3-го ранга попросту вырубился. Проспал шесть часов, а тут как раз и самолет подали.

Так что в златоглавую Павел прибыл в состоянии относительной бодрости.

Доклады, ознакомление с документами и прочий круговорот текучки захватил Судоплатова, втянул в свое кружение, но Павел, отвыкший в лесах от присутственных мест, справлялся – посвежел, так сказать, «отдохнул на природе».

Первым делом Судоплатову торжественно вручили погоны генерал-лейтенанта – этому офицерскому званию соответствовал его чекистский чин комиссара 3-го ранга.

Павлу понравилось.

А еще подстегивала радость, радость с долей злого торжества – Красная Армия перешла в наступление на Южном фронте.

1-я танковая армия Клейста и 4-я танковая армия Гота поспешно отступали, за танками отходила пехота – 6-я и 17-я армии вермахта.

Очень помогла дезинформация, переданная немцам в ходе операции «Монастырь». Совсем как «в прошлой жизни», когда немцы были уверены, что РККА стягивает войска на Ржевском направлении, а русские ударили под Сталинградом. И выиграли.

Ныне история повторялась, с той лишь разницей, что немцы ослабляли свои позиции не в Поволжье, а на Украине.

И было нечто новое, фактор, который почти не действовал в знакомой Судоплатову реальности, – партизанские армии.

Операция «Меркурий», несмотря на все издержки, удалась на славу – партизаны уничтожили почти 170 тысяч немцев, румын, бандеровцев и прочих прихвостней. Война в тылу вынудила гитлеровское командование снимать с фронта целые дивизии.

В обычных боевых действиях, когда сила прет на силу, партизаны не выстояли бы против фрицев, но в том-то и дело, что они воевали по своим правилам.

Это все настолько ослабило немцев, что 9-я и 57-я армии Южного фронта продвигались на 40–50 километров в день.

3-я, 5-я, 6-я танковые армии врезались стальными клиньями в «доблестные войска вермахта», а ВВС РККА громили 4-й воздушный флот люфтваффе, бомбили скопления противника, обстреливали колонны, короче, захватывали господство в небе.

Войска Южного и Юго-Западного фронтов наступали в направлении на Днепропетровск, на Киев и Херсон, и немецкое командование поспешно громоздило «неприступный» Восточный вал – линия «Вотан» протянулась от Азовского моря до днепровских плавней, потом по среднему течению Днепра, на севере соединяясь с линией «Пантера», возводимой по реке Сож до Гомеля, а дальше полосой восточнее Орши, Витебска, Невеля, Пскова.

Приходили и вести от Эйтингона – этот авантюрист все-таки взялся за план «Ход конем» и захватил «Тирпиц». Хороший будет подарок Красному Флоту!

Короче, живи да радуйся. Мало того, еще и Эмма вернулась из эвакуации! Первые ночи после возвращения Павел плохо высыпался…

…Решив «сходить в народ», Судоплатов покинул здание комиссариата часа в два и отправился пешком, припоминая, как не столь давно точно так же шагал, направляясь к стадиону «Динамо». Туда он нацелился и теперь – подходили к концу тренировки отрядов 4-й ОМСБОН, а ему, как непосредственному начальству, не было известно, кого там набрали в бригаду.

Вроде бы спортсменов всех взяли, кроме разве что шахматистов, хотя и гроссмейстеры вполне способны трудиться в штабах – аналитиками. И от погранцов набрали народу, и от десантников, от морской пехоты – все люди закаленные, обученные и стрельбе, и рукопашке. А просто здоровых парней набирать…

Можно, конечно, но учить таких надо будет не пару месяцев, а год как минимум. Нет, маловато года…

На Кузнецком мосту Павел остановился. Просто захотелось постоять, посмотреть вокруг, послушать, окунуться в Москву. Лучше всего у него это получалось в метро, но можно и так – стоять, отрешаясь от суетного.

Мало-помалу тебя наполняет ощущение некоей сопричастности – к делам всех этих людей, что проходят мимо, к их личному уделу и к судьбе страны.

Вздохнув, Павел внезапно ощутил крепкую, сноровистую хватку – чужие, крепкие руки взяли его, не позволяя вырваться или достать оружие.

В то же мгновенье подкатил черный «ЗИС», и двое держиморд, схвативших Судоплатова, ловко запихали его на заднее сиденье.

Один из парнюг сел справа от Павла, заученным движением отнимая «Вальтер», другой просунулся на место рядом с водителем.

Слева от Судоплатова тоже сидел верзила в штатском.

– Трогай! – прогудел скорохват на переднем сиденье.

Водитель молча повел машину, набирая скорость.

– Ну, и что это значит? – холодно поинтересовался Павел.

– Вам все объяснят, – прогудел «Передний», не оборачиваясь.

– Кто?

– Кому положено.

Судоплатов откинулся на спинку, буркнув:

– Подвинься, бегемотина.

«Правый», ни слова не говоря, отодвинулся малость.

А Павел сосредоточенно думал. Страха он не испытывал, а вот злость закипала нешуточная – весь день изговнякали, сволочи!

И кто же это такой смелый, что может задерживать комиссаров 3-го ранга, то бишь генерал-лейтенантов? Этот неизвестный явно не из их конторы и не из милиции. Исключено. Остается лишь одно заведение…

СМЕРШ.

Как-то он упустил из виду эту конторку… «В прошлой жизни» СМЕРШ появился лишь в 43-м, но уж больно клячу истории пришпорили. Все резко убыстрилось, и планы, которые Абакумов давно вынашивал, были реализованы на год раньше – подведомственное ему Управление Особых отделов НКВД было реорганизовано в Главное управление контрразведки Наркомата обороны. Так Виктор Семенович убивал двух зайцев одним дуплетом – уходил из-под руки Берии и становился тому конкурентом.

Правда, Абакумов предлагал назвать новый главк не СМЕРШ, а СМЕРНЕШ, что означало «Смерть немецким шпионам», однако Сталин был против. «Речь идет не только о борьбе с немецкими шпионами, – сказал вождь, – у нас пасутся разведки и других стран. Назовем просто СМЕРШ». На том и порешили.

Абакумов копал под самого Берию, потому и с Судоплатовым в друзьях не ходил. Гонору и амбиций у Абакумова хватало, так что союзников он не слишком искал и жаловал.

В принципе, Павел всегда держал нейтралитет, не вступая в разборки с начальником СМЕРШа. Терпеть не мог Абакумова, его черствость, равнодушие к людям, мстительность. С другой стороны, нельзя же отрицать, что именно Абакумов серьезно улучшил работу военной контрразведки, а тружеником Виктор Семенович был великим.

Когда банда Хрущева – Маленкова – Булганина дорвалась до власти после смерти Сталина, Абакумова тоже арестовали, но тот показал себя настоящим мужчиной, с твердой волей и характером. Даже под пытками он никого не сдал. Абакумова продержали три месяца в холодильнике в кандалах, но палачам он не покорился.

Это достойно уважения, вот только какого хрена будущему герою хрущевских застенков нужно от него?

«ЗИС-101» между тем заехал под арку и развернулся в тесном внутреннем дворе. Ворота закрылись, и машина осталась в сумрачном квадрате стен. Их в три этажа пробивали узкие проемы окон. И куда это его?..

– Выходим, – приказал «Передний» и добавил: – И чтобы без глупостей.

– Глупость уже совершена, – парировал Судоплатов. – И не мной.

– Разговорчики, – буркнул «Передний», насупясь.

– Веди давай.

«Передний» повел. Во двор выходило три двери, Судоплатова провели в среднюю. Короткий темный коридор выводил к лестнице, по ней Павел и «сопровождающие его лица» поднялись на второй этаж. Еще коридор, посветлее. Дверь, обитая дерматином…

«Левый» проворно вышел вперед, распахивая дверь перед Судоплатовым, и Павел перешагнул порог.

– Спасибо, – прозвучал властный голос. – Оставьте нас.

Дверь тихонько закрылась, и Судоплатов осмотрелся. Его привели в большой кабинет, составленный из трех комнат анфиладой. Аляповатые колонны с занавесями служили перегородками.

Солнце засвечивало в высокие стрельчатые окна, заливая послеполуденным сиянием длинный стол, крытый зеленой скатертью. Шкаф со стеклянными дверцами, стоявший в простенке, бликовал, пряча за отражением завал папок.

Повернувшись, Павел увидал хозяина кабинета.

Абакумов, кто ж еще…

Виктор Семенович был коренаст и плотен, военная форма на нем сидела как влитая. Забавно, что всего его подчиненные сменили свои спецзвания на армейские, и только сам начальник СМЕРШа оставался комиссаром госбезопасности 2-го ранга.

– Потрудитесь объяснить, что происходит, – чопорно проговорил Судоплатов.

Абакумов пожал плечами и прошел к столу.

– Садитесь, – сказал он.

Павел устроился напротив окон. Солнце било в глаза, как лампа на допросах с пристрастием.

Абакумов, делая вид, что задержанный ему совершенно неинтересен, стал листать одну из папок. Судоплатов усмехнулся.

Типично чиновничий прием – показать твою ничтожность и понаслаждаться собственной властью.

Решив поставить эксперимент, Павел спокойно поднялся со стула и потянулся.

Абакумов тотчас же откинулся в кресле и резко сказал:

– Немедленно сядьте на место!

Из-за двойной колонны тут же показался бледный малый в погонах лейтенанта. Лицо его выражало эмоций не больше, чем сушеная груша. Эксперимент удался.

Судоплатов непринужденно сел.

– Засиделся что-то, – сказал он.

Абакумов внимательно посмотрел на него.

– Я исхожу из того, – медленно проговорил он, – что все меня должны бояться. Тогда друзья не станут врагами, а враги начнут делать ошибки.

– Умно, – оценил Судоплатов, – хотя и довольно примитивно.

Начальник СМЕРШа усмехнулся:

– Однажды я встретил вас на приеме в Кремле и понял, что вы ничего не боитесь.

– Преувеличение, Виктор Семенович, сильное преувеличение.

Абакумов покачал головой:

– Нет, Павел Анатольевич, вовсе нет. Вы – единственный, кто не боялся товарища Сталина. Я видел это. Вы как будто стали другим… Не сейчас, раньше, еще перед войной. Стали по-другому двигаться, говорить, в вашей речи появилось много новых слов, да и действовать вы стали иначе. Вы, Павел Анатольевич, и раньше труса не праздновали. Я помню, когда в кабинете товарища Сталина обсуждали, что делать с Коновальцем, и вы предложили подарить этому бандеровцу коробку конфет, до которых тот был большой охотник, разумеется, со взрывчаткой внутри… Я хорошо помню – вы были осторожны, сдержанны, как и любой настоящий мужик, вызванный к вождю. Это было обычно, это было понятно. Но теперь… Вы держитесь с Иосифом Виссарионовичем просто и спокойно, вы раскованны, в вас нет опаски ляпнуть не то! Вы как будто уже и не вы!

– А кто? – улыбнулся Судоплатов.

– Вот я и хотел бы это узнать! Что с вами приключилось? Пускай Берия не замечает произошедших с вами перемен, но я-то наблюдательней наркома! Впрочем… Да, все эти загадки мы оставим на потом. Мне все это очень интересно, но сюда вас привели не к бывшему коллеге, а к начальнику главка.

– А-а… – протянул Судоплатов. – Так я шпион?

– Не знаю пока! – ухмыльнулся Абакумов. – Но узнаю.

Решительно сдвинув папки, он навалился на стол и уставился на Павла. Смотрел не мигая. Потом медленно откинулся на спинку.

Помолчал и спросил скучным голосом:

– За что вы убили Хрущева?

Судоплатов похолодел, но нашел в себе силы улыбнуться.

– Ничего себе, заявочки! Вы в своем уме? Какое убийство? У Никиты случился сердечный приступ! И при чем тут я? А-а, ну да, я же тогда был в том же кремлевском зале! Господи, глупость какая…

– Вот-вот, – спокойно подхватил Абакумов. – Раньше вы никогда не поминали бога. Вы же атеист… были? А что касается сердечного приступа… Я потом говорил с врачами. Так вот, сердце у Хрущева было здоровое. Оно разорвалось оттого, что Никите Сергеевичу парализовало легкие, и он не смог дышать! К сожалению, я слишком поздно занялся этим делом, поэтому ничего не разузнал по горячим следам, а эксгумация мало что дала. Памятуя о том, что вы диверсант, полагаю, был применен яд кураре. Незаметный укол – и готово. Но зачем?

Павел покачал головой.

– Ну и фантазер же вы, Виктор Семенович… – протянул он. – Кураре… Зловещие враги… Коварное убийство… Вам бы романы писать.

Абакумов осклабился. Бешеное веселье плясало в его глазах.

– А я только начал, Павел Анатольевич! Делом Хрущева я занялся зимой. Как только я сделал первые выводы, стал копать дальше. Знаете, что меня сразу заинтересовало? Чья смерть? Не догадываетесь? Ивана Серова! Правая рука Никиты Сергеевича, Серов был убит в мае 41-го, и ныне я уверен, что это была первая ваша жертва.

– Послушайте, Виктор Семенович, – утомленно вздохнул Судоплатов, – прежде чем бросаться подобными обвинениями, вы бы постарались найти хоть какие-нибудь доказательства, что ли. А то несете весь этот бред, а я слушай…

– Доказательства вам? Будут доказательства, не беспокойтесь! Признаться, я какое-то время чуть не записал вас в немецкие шпионы, но нет, эта версия была совершенно неправдоподобна. Я же точно знаю, что это именно вы убили Гиммлера! Да и Гудериана застрелили тоже вы, а таких вольностей немцы не позволят никаким агентам. А теперь вспомните июнь 41-го. Минск.

Павел весело улыбнулся:

– Вы и убийство Павлова на меня повесить решили? А не слишком ли?

– Не слишком, Павел Анатольевич, – мотнул Абакумов лобастой головой. – Да что Павлов! Павлов – фигура не такая уж и крупная. А вот когда я понял, что вы совершили двойное убийство… Помните? Той осенью? В Кратово? Вы тогда убрали Маленкова и Булганина.

Судоплатов головой покачал.

– Ух, какой я… Аж жуть. Извините, Виктор Семенович, но это уже перебор! Ну, можно было изобразить меня убийцей Хрущева или… этого… Павлова, и то вышло бы слишком. Но чтобы целую толпу государственных и военных деятелей… И я их один порешил? Это уже чересчур! Это уже на роман не тянет, много излишеств. Больше похоже на сказку, злую и глупую. Одним махом пятерых побивахом.

Абакумов снова ощерился. Благодушествуя, потер ладони.

– Хорошо держитесь. Я же говорю – другим человеком стали. Знаете, есть у немцев такой Отто Скорцени?

– Слыхал.

– Скорцени называют «главным диверсантом Гитлера». А вас стали именовать «главным диверсантом Сталина». Понимаете, Павел Анатольевич, все, что я о вас накопал, я не для какого-нибудь процесса берегу. Я боюсь, что одной из ваших жертв станет товарищ Сталин.

Судоплатов поморщился.

– Прекратите молоть чушь! – сказал он с точно рассчитанной долей раздражения в голосе. – Должны же быть пределы для глупости!

Абакумова это нисколько не задело. Продолжая излучать довольство, он сказал:

– Да, вполне возможно, что я чушь сморозил. Возможно. Но те трупы, о которых я упомянул, – на вас, Павел Анатольевич! Идите пока. Посидите, подумайте. А потом я вас вызову. Хочу, знаете ли, разобраться, кто вы и откуда.

Начальник СМЕРШа нажал кнопку под столешницей, и в дверях тут же нарисовался «Передний».

– Проводите задержанного. Организуйте ужин и все остальное.

– Слушаюсь! Пройдемте, гражданин.

Судоплатов криво усмехнулся. Вспомнилась его отсидка – годы тоски, издевательств, ожидания жизни. Часы складывались в дни, дни – в месяцы. Год, другой, десятый…

Страна шла в никуда, сворачивая, пусть с жестокого порой, но светлого пути, а людям было невдомек, что рост прекратился, что началось гниение. Даже танки на улицах Новочеркасска никого не вразумили.

Люди вселялись в новые дома, радовались полету Гагарина, добывали первую сибирскую нефть, а он сидел и не жил, а лишь старел, больной, изувеченный, неблагонадежный, а потому неугодный.

Павел сжал зубы. Сколько раз, сидя в камере, он мечтал сбежать! Увы. В лихие, чисто конкретные 90-е покинуть нары было проще простого – сунь взятку и шуруй. Но в 60-х будущий беспредел лишь намечался.

Хрущев развалил плановую экономику, под запрет попали не только личные подсобные хозяйства да кустари-одиночки, но и кооперативы. Китайцы были умней, при Дэн Сяопине их кооператоры стали теми дрожжами, на которых взошла экономика КНР. А у нас случился «застой», потом идиотская «перестройка» – и распад, развал, распродажа и разграбление…

Судоплатов поморщился. Не о том думаешь!

Бежать надо отсюда, бежать, пока не поздно.

Тут конвоир отпер дверь и пригласил Павла войти. Генерал-лейтенант послушался, и дверь за ним захлопнулась. Со скрежетом провернулся ключ.

Камера была невелика и больше напоминала комнату. Да это и была комната. С отдельным санузлом, с обстановкой – диван, стол, стул. И с крепкой решеткой, вделанной в обычную оконную раму. За окном темнел двор, у подъезда тускло бликовал «ЗИС», похожий на огромного жука-навозника.

Бежать… Вопрос даже не в том, как бежать. Вопрос – куда? За границу уйти он сможет – в тот же Иран, например. Вот только желания покидать страну у него нет. И не будет.

И как тогда быть? Абакумов не дурак, он оперативник, как говорится, божьей милостью. Наверняка накопал на него не только кучу компромата, но и улики подыскал.

Судоплатов покачал головой. Изумительно…

Получалось так, что у него не было права бежать, даже если представится такая возможность. Нужно понять сначала, узнать, что Абакумову известно, до чего он дошел в своих выводах. А бегство будет выглядеть однозначным признанием вины.

Простит ли ему Сталин убийства «деятелей»? Вполне возможно – Иосиф Виссарионович не шибко любит конкурентов. И когда те вдруг отправляются на тот свет, испытывает облегчение.

Так было с Троцким, так было с Кировым. Либералы и в настоящем, и в будущем обвиняли Сталина в убийстве Кирова, не пробуя даже разобраться. А пристрелил Сергея Мироновича ревнивый муж Мильды Драуле, с которой у Кирова был бурный роман.

У Сталина с Кировым были очень доверительные, истинно братские отношения. И никогда бы «мальчик из Уржума» не поднялся так высоко, если бы Коба не помогал ему расти. Сталин сам воспитывал, можно сказать, соратника. Но всегда ли Киров будет смотреть на вождя снизу вверх? Согласится ли Сергей Миронович постоянно играть вторые роли?

Поэтому смерть Кирова огорчила Сталина, но и родила в глубине души облегчение. С другой стороны, у вождя не осталось преемников. Умер Сталин – корабль «СССР» остался без капитана. Вот и передрались трое «великих кормчих» – Хрущев, Булганин и Маленков, хотя ни один из них не был достоин взойти на капитанский мостик. Ну, вот и не взойдут!

Пройдет десять лет, Иосифа Виссарионовича похоронят, и кто поведет СССР? Кто будет выдерживать заявленный курс?

Теперь больше всего шансов у Берии…

Судоплатов покачал головой – какие только мысли не приходят в голову. Присев на диван, он разулся и дал отдых ногам.

Интересно, подумал Павел, наблюдают ли за ним? Наверное, наблюдают…

Абакумов вовсе не фантазер, но и тупым служакой его тоже назвать трудно. Ум у него есть, а вот воображение…

Интересно все же, к каким выводам он пришел? В чем подозревает Судоплатова П. А.? Это ему удастся узнать не раньше завтрашнего утра – известный ход. Как же, жертва напугана, в тревоге и панике, будет всю ночь ворочаться, гадая, что с ней сделают. Не дождетесь.

Очень трудно напугать человека, который уже умирал, кому жизнь дадена дважды.

Из записок П. А. Судоплатова:

«Обвинение в попытке стать над партией, первоначально выдвинутое против Абакумова, в июне 1953 года было сполна использовано Маленковым и Хрущевым при смещении Берии.

Роль спецслужб как инструмента борьбы за власть была творчески переосмыслена новым руководством, прежде всего Маленковым и Хрущевым. Именно Маленков – глава правительства – отдал приказ об аресте Берии 26 июня 1953 года.

История с манипуляциями компроматами завершилась молниеносной расправой с Берией, маскируемой выдвижением против него мифических обвинений в шпионаже и попытках захвата власти, хотя Берия находился под бдительной опекой своих замов Круглова и Серова (ставленников Маленкова и Хрущева).

До 1954 года, когда Никита Хрущев стал фактическим лидером страны, вся канцелярия, следственные материалы и особые архивы находились у Маленкова. Круглов возглавил МВД, а Серов – КГБ. Таким образом, Никита Сергеевич получил все рычаги информационно-аналитического и силового контроля над страной.

Когда речь шла об удержании личной власти в борьбе с мощными соперниками, Хрущев лично контролировал спецслужбы. Разгромив «антипартийную группу», затем отстранив маршала Жукова от руководства Министерством обороны, Никита Сергеевич почувствовал себя вне опасности».

Глава 22

Воздушная тревога

Норвежское море, борт линкора «Тирпиц». 30 июня 1942 года

После боя с «Адмиралом Шеером» положение на линкоре нормализовалось. Создалась ситуация, в которой по молчаливому согласию большинства поддерживалось мирное сосуществование немцев и русских.

Мюллер, имевший склонность к сентиментальности, уверял, что этому способствовало общее участие в бою. Братались же, дескать, в 17-м? Эйтингон напомнил Гансу, что «братание» в Первую мировую было задумано германским Генштабом. Были даже напечатаны рекомендации для немецких офицеров, как именно брататься, то есть разлагать дисциплину в рядах противника.

Сам Наум был далек от умиления и сюсюканья на тему дружбы народов – этим народам только волю дай, мигом передерутся.

Поэтому изначально выбранный принцип «разделяй и властвуй» соблюдался неукоснительно – офицеры и матросы «Тирпица» работали под строгим наблюдением и наименьшим количеством привлеченных, после чего их запирали снова.

Офицеры-то ладно, а вот матросы и унтера были даже довольны поворотом в их службе. Нет, плен им, конечно, был не по душе, но, с другой-то стороны, пленный в бою не участвует. Стало быть, у него куда больше шансов вернуться домой живым и невредимым.

А то, что их запирали по кубрикам и отсекам, – так это и вовсе здорово. Можно выспаться как следует, а не бегать по всему кораблю, начищая все тутошние медяшки и железяки.

* * *

Явившись с утра на мостик, Эйтингон застал там Топпа, штурмана Вернера Кёппе и скучавшего Турищева. Капитан цур зее после вчерашнего сражения малость успокоился, как будто смирился со своим новым статусом.

Да и что ему было делать? Не защищать корабль он не мог – за ним находились две тысячи душ, но, вступив в бой с германским крейсером, командир линкора автоматически становился преступником. Назад дороги не было.

Возможно, именно это соображение и определило спокойное поведение экипажа «Тирпица». В самом деле, зачем им поднимать бунт, если в рейхе их уже зачислили в предатели? Смысл какой?

В Фатерлянде их ждала или отправка в концлагерь, или расстрел. Оставался один путь – на север, к советским берегам. Страшно было, неприятно, но выбор между казнью на родине и жизнью на чужбине, хоть и в плену, являлся несложным делом.

– Господин капитан, – сказал Эйтингон, – предлагаю взять мористее, уйти от берега подальше.

– Это удлинит время нахождения в пути.

– Верно, но заодно удлинит и срок нашей жизни. Субмарины помогли нам потопить крейсер, но кто поможет отбиться от бомбардировщиков?

Карл Топп нахмурился.

– Считаете, будет налет?

– Почти уверен. Спокойно уйти нам не позволят.

– Лево руля! – скомандовал капитан.

Вахтенный живо переложил руль, отворачивая от берега в сторону моря. Чем дальше в океан, тем меньше вероятность бомбежки.

Минут десять прошло в полном молчании. Топп вел корабль, Эйтингон вспоминал жену, Турищев, похоже, дремал.

– Господин Том, – сухо заговорил Карл, – что ждет меня и весь экипаж в Мурманске?

– Плен, что же еще. Роскоши и кулинарных изысков не обещаю, но мы, в отличие от фюреров всех мастей, соблюдаем конвенции не только в отношении англичан и прочих разных шведов. Для нас все равны. Да вы не беспокойтесь, война не затянется. Кончится – и по домам. Думаю, вас с экипажем оставят в Мурманске – будете обучать краснофлотцев, ибо кто, кроме вас, знает «Тирпиц» лучше?

Топп фыркнул. Помолчав, он спросил:

– Помните, вы рассказывали, как вермахт уничтожает мирное население? Это было сказано… как это у вас говорят… для красивого словца?

– Для красного, – поправил Наум и вздохнул. – Я не воевал на фронте, но пришлось побегать по тылам, так что навидался на всю жизнь. Поверьте, я не ставил своей задачей очернить немцев или выставить их нечистой силой. Просто встает в памяти виденное, вот и все. Помню, в Белоруссии, заходим в одну деревню – сожжена, одни печи кирпичные торчат из пепла. А на окраине – сгоревший амбар. Фашисты загнали туда все население деревни, человек пятьдесят стариков, женщин и детей, заперли и подожгли.

Идем дальше, снова сожженная деревня, побольше, но та же картина – печи торчат, как памятники погибшим, а сами погибшие сгорели в амбаре или в клубе. Насмотрелся, короче. Видел однажды, что осталось от казненных партизан – их за руки и ноги привязали тросами к танкам и разорвали. Видел зверски изнасилованных девочек, видел распятых мальчиков… Это фашизм, Топп, а у фашизма нет нации. Как только кто-то объявляет свой народ исключительным, а соседей – недочеловеками, тут же начинаются веселенькие штучки вроде газовых камер или обливания ледяной водой на морозе. Так погиб наш генерал Карбышев – его раздели зимой, вывели на холод и обливали, пока он сам не превратился в лед. Самое поганое, Топп, заключается в том, что многие у вас, да и у нас, чего греха таить, одобряют все эти мерзости. Из таких и вырастают фашисты.

– Трудно поверить, что демократия вот так вот, незаметно для глаза, трансформировалась в диктатуру…

– Стоп-стоп-стоп! Кто вам сказал, что демократия тут ни при чем? Очень даже при чем! Что такое, по-вашему, либерализм? Стремление к свободе? Допустим. А есть ли ограничения у этого стремления? Нету! Вот и получается, что фашизм – это производное либерализма. Свобода собраний, свобода вероисповедания, свобода слова… А почему не свобода убивать? Свобода мучить? Что препятствует этой свободе? Совесть? Немцев освободили от химеры совести! Закон? Напишем новые законы – против евреев, против большевиков и славян. Признаем их неполноценной расой – и дранг нах остен!

– А разве большевики сами не выступили против богатых? Против дворян?

– Не путайте, Топп. Большевики выступили против врагов народа, а уж принадлежат ли они к аристократии или к капиталистам, неважно. Дворяне… Между прочим, Шапошников, который в Генштабе, дворянин. А писатель Толстой – граф. Что же до богатых… Вы просто привыкли, Топп, что есть Круппы, Тиссены и прочие, ворочающие миллионами, и есть нищие, бездомные, отверженные. А у нас иные привычки – что нету больше хозяев, что мы все, жители огромной страны, товарищи. Да, мы живем беднее немцев, французов, англичан, но это временно. А по мне, так заботиться о желудке или о новом автомобиле – дело десятое…

– Воздушная тревога!

По кораблю разошелся звон боевых колоколов.

– Фасбендер!

– Мы готовы!

– Много… этих?

– Три девятки бомбардировщиков! Полагаю, идут с Банака!

– К бою! Дымовую завесу выставить!

Эйтингон выскочил под небо – на востоке словно кто штришки в небе проставил.

– Вебер! Организуй главный калибр!

– Яволь!

Зенитное вооружение «Тирпица» было не ахти, немцы вообще пренебрегали противовоздушной обороной кораблей – сохранилась такая дурная традиция с Первой мировой, хотя современные самолеты сильно отличались от тогдашних аэропланов.

По всему линкору были расставлены восемь спаренных установок 105-миллиметровых орудий, вот и вся ПВО.

Свое веское слово должны были сказать и пушки главного калибра – их стволы могли задираться вверх на тридцать градусов.

– Товарищ командир! «Юнкерсы-88»!

– Понял.

Эйтингон вскинул бинокль и различил знакомые силуэты с «жучиными глазами» кабин. Дымовая завеса застила небо, но ветер задувал свежий и рвал «дымовуху» в клочья.

Красиво развернулись башни – все четыре плавно задрали громадные стволы.

– Огонь, огонь! – процедил Наум, вернувшись на мостик. – Чего они тянут?

Ревун известил о готовности, и Эйтингон живо заткнул уши. Даже здесь, в рубке, мощь главного калибра впечатляла.

Сотрясся весь корабль, «лисьи хвосты» выстрелов вырвались кверху, и накатил чудовищный грохот. Снаряды с временными взрывателями искали цели.

– Давай, давай…

На месте одного из бомбовозов вспухло облачко огня. Еще два, еще одно… Четыре черных шлейфа, переплетаясь и расплетаясь, протянулись к поверхности моря.

– Так их!

Вторым залпом удалось снять еще парочку «Юнкерсов». Все, теперь бомбовозы были в недосягаемости башенных орудий.

Слово зениткам.

Замолотили 105-миллиметровые пушки, вверху повисли хлопья разрывов. Еще парочка «Юнкерсов» слетела с небес. Один из сбитых самолетов оказался ведущим – ведомые, словно стадо, утратившее вожака, разбрелись, стали сбрасывать бомбы в море, чтобы облегчиться, и поворачивали назад – дураков нема помирать.

Однако остатки двух прореженных девяток продолжили сближение. Зенитки долбили без устали, замолотили 37-миллиметровые спарки-скорострелки.

Вот одному из «Юнкерсов» сильно не повезло – снаряды оторвали ему крыло. Вращаясь, как кленовое семечко, бомбардировщик полетел вниз.

И все же пятнадцать или шестнадцать самолетов – от волнения Наум не мог точно сосчитать – неумолимо надвигались на корабль. И вот они, бомбы, посыпались черными семечками.

Эйтингон едва успел ухватиться – Топп уводил «Тирпиц» из-под удара. Резко развернуть линкор не получится, слишком велика эта громада, явно не катер, но все же маневренность была свойственна «Тирпицу» – описав крутую дугу, корабль взял ближе к невидимому берегу.

Бомбы попадали в море, вздымая гигантские гейзеры воды, пены, пара и дыма. И все же три фугаски рухнули на палубу.

Одна из бомб взорвалась около башни «Антон», повредив барбет, еще две сработали ближе к носу, проломив палубу толщиной в пять сантиметров, но артпогреба не задев. Да и палуба над погребами была толще вдвое – обычной осколочно-фугасной бомбой не возьмешь.

Тем не менее палуба была распорота, обшивка корабля испещрена осколками, кое-где кабеля перебило. Возникли проблемы в отделении турбогенераторов № 2.

Часть летчиков уловила изменение курса линкора и не стала открывать бомболюки – «Юнкерсы», кренясь, пошли на второй круг.

– Саахов! – крикнул в микрофон Наум. – По самолетам!

– Понял! – донеслось в ответ.

Истребители из гидропланов «Арадо» были никудышние, и в столкновении с «Мессершмиттами» им бы быстро пришел конец, но все же пара крыльевых 20-миллиметровых пушек да столько же пулеметов делали гидросамолеты хотя бы по минимуму грозными.

Правая и левая катапульты запустили два гидроплана, немного погодя еще парочка самолетов стала набирать высоту.

Особой скороподъемностью «Арадо» похвастаться не могли, но и противостояли им довольно-таки неуклюжие «Юнкерсы». Бомбовозы сразу протянули трассирующие очереди, пытаясь поймать «Арадо» в прицел, но те не давались.

Двойка гидросамолетов, запущенная первыми, подобралась к «Юнкерсу», занимавшему крайнее место в строю, и скрестила на нем пушечные очереди – снаряды рвали фюзеляж и правое крыло.

Бомбардировщик стал уходить вниз – и попался второй паре «Арадо». Очередь разбила «Юнкерсу» правый мотор, бомбовоз тут же высыпал свой взрывчатый груз в море, пытаясь уйти, но серая морось, сеявшаяся из пробитых баков, вспыхнула, охватывая пламенем крыло и кабину. Да и куда улетишь с одним двигателем? В море.

Видимо, командир оставшихся бомберов был человеком жестким, удирать не стал, а повел «Юнкерсы» в атаку, несмотря ни на что.

«Арадо» повредили одному бомбардировщику хвост, другому крыло, третьему расколотили кабину – этот долго не продержался, стал снижаться, а потом и падать.

Тут меткая очередь с «Юнкерса» зацепила один из гидропланов – самолет задымил и пошел вниз, скользя над водой прямо по курсу линкора. Это было неприятно, но у «Арадо» перед «Юнкерсами» было большое преимущество – самолет был приспособлен к посадкам на воду.

Бомбардировщики завершили второй круг и высыпали фугаски.

Ни маневры, ни завеса не помогли – бомбы нашли свою цель.

Одна из фугасных дур взорвалась над 9-м отсеком, где располагалось котельное отделение № 1 правого борта. Ни котлы, ни правая турбина не пострадали – чтобы достать до них, надо было сбрасывать 1600-фунтовые[26] бронебойные бомбы или хотя бы 500-фунтовые полубронебойные.

К тому же фугаски падали со слишком малой высоты и не могли набрать нужной скорости, чтобы пробить броневую палубу. Одна из бомб и вовсе не взорвалась – ударилась со всей мочи, подпрыгнула и плюхнулась в море.

Но все равно, бед наделать они успели – правая катапульта и кран были уничтожены, левая средняя 150-миллимитровые башня вышла из строя, осколки повредили шахты дымоходов и воздуховоды котельных вентиляторов в 10-м и 11-м отсеках.

Еще один «Арадо» задымил и сел на воду, зато огнем пушек и пулеметов гидропланам удалось «спустить» пару бомбовозов. Свой вклад внесли и зенитки. Уходили в сторону берега четыре «Юнкерса», все, что уцелели.

Башня «Бруно» выдала залп, и вышел он весьма удачным. Один из снарядов разорвался между двумя самолетами. Того, что летел правее и ближе, опрокинуло, закружило, ломая крылья, а летевшего слева буквально разорвало осколками. Второй снаряд угодил прямо в «Юнкерс», разнеся тот на клочки и лишь слегка задев последний из бомберов.

Однако ему, кажется, хватило – легчайший белесый шлейф потянулся за самолетом. «Юнкерс» начал терять высоту. «Долетит – не долетит»?

Эйтингон вздохнул. Ему было неприятно, что линкор для РККФ прибудет с огрехами. Впрочем, время для ремонта еще есть.

– Отбой воздушной тревоги!

* * *

…2 июля «Тирпиц» под флагом и гюйсом РККФ вошел в Ваенгу[27]. Немецкий экипаж свели на берег и разместили в деревянных бараках. Не обрекая, впрочем, на особые лишения.

Крупного ремонта линкору не требовалось, а те повреждения, что были ему нанесены, планировалось полностью устранить в течение недели.

Краснофлотцы заполнили палубы и отсеки линкора, осваивая новую технику. Целая толпа техников проходила по кораблю, заменяя все таблички на немецком. Сами немцы в ранге военспецов тоже не вылезали с корабля, растолковывая русским, что тут и как.

Энкавэдэшников на борту толклось не меньше, чем флотских – никому не было интересно потерять линкор.

5 июля Эйтингон сдал все дела, освободился и явился в порт со спокойной совестью. Пришвартованный «Тирпиц» впечатлял.

Хотя название «TIRPITZ» было убрано еще вчера, а сегодня пара матросов в подвесных люльках тщательно обводили новое имя, данное трофейному линкору: «ЛЕНИН».

Из воспоминаний П. А. Судоплатова:

«На рубеже 50–60-х годов Лубянка заметно помолодела, модернизировав идеологический и политический сыск.

Работа КГБ, помимо борьбы со шпионажем и агентурой иностранных разведок, сбора развединформации за рубежом, в целом обеспечивала охрану порядка, спокойствие державы и безопасность высшего руководства страны.

Но именно в этот период, перестав в массовом порядке громить противников Советской власти, спецслужбы впадали в спячку и отучались работать в условиях чрезвычайного положения. Когда ветры горбачевской перестройки начали раскачивать власть, оказалось, что ни власть, ни ее приводные ремни в лице КГБ не готовы к реальным переменам.

Сохранялась иллюзия сталинских времен: достаточно иметь в своих руках все рычаги контроля над спецслужбами – и все задачи будут решены, все останется на своих местах. На последнем этапе хрущевского десятилетия начали складываться новые группировки – брежневская, косыгинская и т. д. В довершение к этому Хрущев назначает секретаря ЦК и бывшего главу КГБ Александра Шелепина куратором органов госбезопасности. Личный контроль подменяется контролем на бумаге. Заговор руководства против Хрущева и смена лидера прошли без эксцессов…»

Глава 23

«Дело Абакумова»

Москва, 6 июля 1942 года

Эйтингон должен был вернуться в Москву 8-го числа, на ту же дату был запланирован и его доклад Берии. Но удалось сократить путь – авиаторы помогли – и он добрался до пункта назначения на два дня раньше. Настроение от этого стало резко приподнятым – уже и Павел прилетел, и прочие знакомцы – Трошкин, Ермаков, Медведев, Приходько, Ларин. Кто по делам, кому светило награждение или, что грустнее, лечение.

Наум ухмыльнулся. С друзьями-товарищами он обязательно встретится, но сначала заявится домой к своей Музочке!

Предвкушая отдельные детали близящегося свидания с законной супругой, Эйтингон ехал в такси и наблюдал за жизнью столицы СССР.

Ленинград, откуда он недавно вылетел, еще не до конца очухался, не отошел от страшной зимы, сохраняя все черты прифронтового города, а вот Москву не узнать – на улицах много девушек в легких платьях, слышен смех, очереди выстраиваются к лоткам с мороженым и к бочкам с квасом – жарко.

Покинув таксомотор, Наум бегом поднялся на свой этаж и позвонил. Улыбаясь, прислушался. Идет!

Дверь отворилась, выглянула Муза. Ее озабоченное лицо поменяло выражение. Моментально выходя из образа замужней дамы, Муза взвизгнула и бросилась целовать Наума, а тот, как юный пионер, всегда был готов…

– Приехал, приехал!

Внезапно женщина отстранилась, виновато посматривая на Эйтингона. Наум не собирался упускать свое сокровище – облапив Музу, он прижал ее к себе и понял, отчего она так смотрела на него – смущаясь, извиняясь будто.

Из комнаты вышла Эмма Судоплатова, напряженная и расстроенная. Ее покрасневшие глаза выдавали недавние слезы.

– Эммочка, кто тебя обидел? Ты ж у нас генеральшей стала!

Женщина лишь помотала головой, и слезы потекли опять.

– Что случилось? – уже серьезно спросил Наум, чувствуя, что мечтания о приятном деньке и чувственных удовольствиях тают.

– Павел пропал, – негромко сказала Муза.

– Как это? Стоп-стоп, не обе сразу! Эмма, рассказывай.

«Генеральша» прерывисто вздохнула, собралась и стала излагать.

– Вчера после обеда ко мне заходил Трошкин, хотел повидаться с Пашей. Я ему сказала, что Паша на работе, и Женя отправился туда, пропуск у него был. А где-то в третьем часу прибежал и говорит – меня, мол, дежурный завернул. Мол, только что вышел генерал-лейтенант. Сказал, что ему надо быть на «Динамо», но от машины отказался, отправился пешком. Дежурный еще поторопил Женю – мол, догоните еще, товарищ Судоплатов направился к улице Горького, он всегда так ходит, чтобы ноги размять. Трошкин говорит – я сразу дунул, а на Кузнецком мосту вижу – стоит командир, то ли ждет кого, то ли просто воздухом дышит. И тут подъезжает черный «ЗИС», а двое прохожих хватают Павла – и в машину! И все, и с тех пор о Паше ни слуху ни духу…

– Та-ак… – протянул Эйтингон. Пройдясь по тесной прихожке, он остановился и задумался. – Наши тут ни при чем. Если что, Павлушу в кабинете бы взяли…

– За что? – застонала Эмма.

– Да ни за что! Ну-ка, скажите: вы верите Павлу?

Обе женщины посмотрели на него с горчайшей укоризной.

– Вот, так и дальше глядите, – хладнокровно сказал Наум. – Павел чист и праведен. Его могли подставить – это да. Вот что… Если Павел даже и нарушил закон, я его найду и вытащу. Если за ним ничего нет – тем более. Трошкин где?

– В гостинице, наверное… Вот, он оставил телефон Шереметева.

– Ну-ка… – быстро набрав номер, Эйтингон приложил трубку к уху. – Алло! Гаврик, ты? Привет… Я, я! Кто ж еще… Ты в курсе? Насчет Павла? Спокойно, спокойно! Трошкин где? Скажешь ему, чтобы подходил… м-м… Помнишь ту пивную, где мы весной пересеклись? Туда пусть и подходит. Остальное при встрече. Давай…

Положив трубку, он быстро поцеловал Музу и Эмму.

– Все, я побежал! Будут новости – сообщу. Пока!

Не давая времени женщинам всполошиться, Наум покинул квартиру и спустился во двор.

«Та пивная» находилась не столь уж далеко, поэтому Эйтингон решил потренировать ноги.

Сожаление об испорченном дне прошло, другие мысли тревожили Наума. Подозрений хватало, версий тоже.

Шереметева с Трошкиным он обнаружил поблизости от пивной и поманил за собой в заведение. Там было довольно шумно, сюда забегали не только пенсионеры, но и всякого рода деятели тыла, бывали и фронтовики. Чисто было в пивной, и частенько подавали отменных раков. Пиво также наливали неразбавленным. Ну, почти.

Заказав по бокалу, Эйтингон первым делом распотрошил рака, а вот пивко лишь пригубил – не любитель был.

– Не будем тянуть кота за известные места, – без улыбки начал Наум. – Женя, ты хорошо рассмотрел тот «ЗИС»?

Трошкин кивнул.

– Черный, новый. Номеров не разглядел – далеко был.

– А куда он поехал?

– Свернул на Неглинную, в сторону Трубной.

– Значит, так. Ты сам из милиции, вот и вспомни былое. Надо пройти за этим «ЗИСом», проследить, куда он двинул и докуда доехал. Помнится, на Неглинной пост ОРУД стоял…

– Пройдусь, – кивнул Евгений, – вызнаю, что смогу.

– Насчет пройтись это ты хорошо придумал, но гулять будем как-нибудь потом. Я вызову три… нет, пять «эмок», чтобы не бегать, а ездить.

– А не много – пять? – засомневался Шереметев.

– А ты оглянись! – хмыкнул Наум.

В пивную, принимая скучающий вид, заходили Ермаков, Ларин и Приходько.

– А-а… Ну, да. Я о чем и говорю…

Полчаса спустя задания получили все, а тут и транспорт нарисовался. Договорились встретиться через час в Сокольниках.

* * *

Ровно через три часа пять «эмок» съехались к парку. Трошкин с Шереметевым и Ермаковым прошли весь путь следования таинственного лимузина. Таких машин в Москве было довольно много, но это лишь на первый взгляд. «ЗИС-101» – штука заметная.

Его замечали орудовцы и глазастые бабушки, пацаны и торговки квасом. Так Трошкин и добрался до «конечной остановки».

– Это особняк в три этажа, – докладывал он оживленно, помогая себе руками, – внутри – двор. Туда под арку ворота. Закрытые. Я в щелку подглядел – «ЗИС» там. Тот самый! Я сразу увидал белую отметину на переднем крыле – как будто известкой мазнули! Мы с Гавриком местных поспрошали… Ну, как поспрошали… Поговорили за жизнь, посудачили, вскользь упомянули про тот самый «ЗИС» – вот, дескать, жируют шишки всякие! В общем, выяснилось, что как заехала машина, так больше и не выезжала. Я оставил Гаврика подежурить.

– Стало быть, – приободрился Эйтингон, – Павел Анатольевич все еще там.

– Могли и по дороге высадить, – прикинул Ермаков.

– Та навищо його высажуваты? – подивился Приходько. – Там вин, там!

– Значит, так, – Наум оглядел всех. – Это дело я беру под свою ответственность. Мы все знаем, чьи ушки торчат за похищением Судоплатова…

– А мени до сраки, хто там торчит! – разволновался Микола. – Треба вытащиты товарища командира. Ось так!

– Да я согласен, – улыбнулся Эйтингон, – и пойду до конца, кто бы в том особнячке ни засел.

– И я! – поднял руку Приходько.

– Мы все пойдем! – решительно сказал Трошкин.

– Я и не сомневался, – кивнул Наум. – Тогда готовимся. Как стемнеет, выдвигаемся!

* * *

Едва завечерело, как «опергруппа» выехала на место. Машины оставили на соседних улицах и собрались вместе.

Густые заросли сирени скрыли всех. Трехэтажный особняк напротив был темен и будто брошен.

– Никто не выезжал, – приглушенно доложил Шереметев, – приехал еще один «ЗИС», и один тип выходил, в магазин смотался и вернулся. Знаете, кто? Серега Крупский.

– Крупа? – поразился Трошкин.

– Знаешь его? – спросил Наум.

– Да чего его знать! Крыса та еще. Его перевели в «СМЕРШ», хотя оперативник он никудышний.

– Вряд ли в этом милом домишке служат опера, – усмехнулся Эйтингон. – Приступим. Только помните: всех, кто нас там увидит, надо будет валить. Иначе нас самих усадят рядом с Павлом, как соучастников и пособников.

– Да пошто вы нас все увещеваете? – усмехнулся Ларин. – И так все ясно. Схватили Павла Анатолича? Стало быть, поганки. Перебьем, однако…

– Ну, раз вы все понимаете, вперед!

Ломиться в ворота никто не стал. Ермаков ловко залез по водосточной трубе на карниз второго этажа, с помощью стеклореза и собственного локтя «отворил» оконную раму. Осмотрев помещение, сбросил вниз прихваченную веревку.

Вскоре вся группа очутилась в темной комнате, где пахло бумагой и кошками. На то, чтобы отворить дверь, запертую снаружи, потребовалось полсекунды. Щелчок – и Наум выглянул в неширокую щель. Он увидел длинный коридор, ряд дверей по одну сторону и широкие окна – по другую. Две тусклые лампочки давали мало света, едва выделяя казенные темно-зеленые панели и беленый верх.

«Ну, тем лучше, – подумал Эйтингон, – нам светиться ни к чему».

– За мной, – шепнул он. – Трошкин налево, Ларин направо!

Бывший милиционер и бывший охотник скользнули, пригибаясь, вдоль стены и вскоре вернулись.

– Никого! – доложил Евгений.

– Однако, мужик, – сообщил Иван. – Видно, что сторожить приставлен. А пол там хороший, не скрипит.

Эйтингон подумал и сказал:

– Трошкин… А ну-ка, глянь своим глазом. Не ваш ли знакомец там сторожем подрабатывает?

Капитан бесшумно прокрался и выглянул. Ему хватило одного мгновения, а после он обернулся и кивнул.

– Он! – сообщил Трошкин, вернувшись. – «Крупа»!

– Будем брать, – решил Наум.

Осторожно, бочком, он выглянул в окно. Во дворе горел яркий фонарь, и за окнами просматривались коридоры второго этажа – напротив и слева, а вот тот, где маялся Крупа, имел иную планировку – там комнаты и кабинеты располагались по обе стороны.

– Никого вроде. Ты, Гаврик, и ты, Федя, идете вкругаля и заходите с тыла. Крупа вас не заметит, он будет смотреть на меня.

Эйтингон, готовясь к операции, хотел сначала обрядиться в камуфляж, но потом передумал и остался как есть – в галифе и в кителе полковника.

Зайдя в комнату, через которую они проникли в особняк, Наум подсветил маленьким фонариком и выбрал себе папку посолиднее.

– Начали!

Дождавшись, пока за окнами по ту сторону двора мелькнет платок, Эйтингон решительно свернул за угол и пошагал прямо к «сторожу». Тот удивился малость, обнаружив полковника, энергично приближавшегося к нему. Лицо полковника выражало озабоченность, его губы шевелились, вычитывая что-то из открытой папки, которую он держал в руках.

Остановившись напротив Крупского, Наум поднял голову и спросил будничным тоном:

– Судоплатов еще здесь?

– Здесь… – вымолвил верзила, растерявшись. – А…

Договорить ему не дали – пистолет с глушителем, который Эйтингон держал под папкой, коротко прошипел.

Крупа вздрогнул, дернулся, словно желая прикрыть рану в груди, но сердце уже остановилось. Упасть верзиле не дали – подоспевшие Ермаков с Шереметевым подхватили никнувшее тело.

Наум махнул им рукой – в комнату, и подозвал Ларина с Приходько.

– Страхуете.

Неожиданно за дверью послышался чей-то голос, и створка приоткрылась. Спиной показался еще один громила, широкоплечий, с бритой головой.

– Слушаюсь, – прогудел он и аккуратно прикрыл дверь.

Наум хотел было застрелить и этого, но передумал и ударил по бритой голове рукояткой пистолета.

Подбежавшие Иван с Миколой подхватили громилу.

– На допрос, – велел Эйтингон.

И опять они вернулись во «входную» комнату. Вялого громилу живо связали, а рот заклеили куском лейкопластыря.

Пинком приведя в чувство «языка», Наум присел и ласково сказал:

– Ну, здравствуй, друг ситный. Говорить будешь? Кивни! Не хочешь? А я тут плоскогубцы нашел… Ржавые, правда, но зажать, как следует, сосок смогут. Приступать? – Эйтингон рванул рубашку на пленном и сжал пассатижами розовый пупырышек.

Громила замычал и задергался. Потом что-то щелкнуло у него в мозгу, и он истово закивал.

Наум отложил свой инструмент и легонько сжал пальцами кадык у «языка».

– Сейчас я отлеплю пластырь, и мы с тобой поговорим. Но прежде чем я это сделаю… В общем, китайцы преподали мне один урок – как пальцами вырывать гортань. Я этот урок выучил на «отлично», поэтому, если ты вздумаешь орать и звать на помощь, то у тебя этот номер не пройдет – станет нечем орать. Дошло?

Сорвав пластырь, Эйтингон спросил:

– Как звать?

– Михаил… – просипел громила. – Порошенко.

– Там, откуда ты вышел, кабинет?

– Так точно.

– Судоплатов на допросе?

– Так точно.

– Кроме него и… хм… следователя, там больше никого нет?

– Никого.

Уловив движение глаз, Наум посильнее сжал горло.

– А если подумать? – промурлыкал он.

– Т-там… Степан. Фамилии не знаю. Говорят, из немцев. Всюду ходит за Абакумовым. Очень хорошо стреляет и пользуется ножом.

– Я смотрю, там слева пара дверных проемов заштукатурена. Кабинет расширили? Или что?

– Расширили.

– А справа что за дверь?

– Там комната отдыха.

– Она соединяется с кабинетом?

– Так точно.

– Сколько охраны внизу?

– Трое.

Эйтингон отстранился, убирая руку с гортани Порошенко, и вдруг резко ударил костяшками пальцев, ломая тому и горло, и позвонки.

– Работаем. Микола, накинь на себя пиджак Крупского или этого – постоишь у двери. Никого не впускать и не выпускать.

– А як же!

Жестами распределив роли, Наум доверил вскрытие дверей Трошкину – классный взломщик вышел бы из этого блюстителя закона.

Бесшумно пройдя в комнату отдыха, Эйтингон приблизился к внутренней двери. Коснулся ее – не заперто. Присев, он глянул в замочную скважину.

Ага! Судоплатов сидел перед большим столом, за которым развалился Абакумов.

– …Я не буду клясться и божиться, что ни в чем не повинен, – скучным голосом говорил Павел, – вам это не интересно. Лучше скажите мне, есть ли у вас хоть какие-то доказательства моей вины в тех преступлениях, которые вы на меня вешаете? Что, есть улики? Или нашлись свидетели? Нет же, верно? Тогда зачем весь этот балаган? Подломить меня решили? Не получится. Вы даже не представляете себе, какой у меня опыт по этой части! Бить будете? Так я же не стану это терпеть, сдачи дам! Убьете? Так хоть помру мужиком. Чего вы добиваетесь, Виктор Семенович?

Эйтингон отстранился и поманил Трошкина. Тот наклонился.

– Абакумов за столом, – прошептал Наум. – Боюсь, там кнопочка какая-нибудь, еще вызовет охрану. Войдем, когда этот смершевец встанет. И Степки не видно…

– Понял. Ждем.

Эйтингон прислушался.

– Ах, Павел Анатольевич… – притворно вздохнул Абакумов. – Вы что думаете, мы тут зря хлеб свой едим? Не зря, смею вас уверить. Были бы трупы, а улики найдутся! А уж свидетелей будет…

– Не сомневаюсь в ваших талантах, – без улыбки сказал Судоплатов. – Вы вчера обещали раскрыть тайну моих преступлений. Хотелось бы услышать, к каким выводам вы пришли.

– Да просто все, – пожал плечами Абакумов. – Вы частенько бывали за границей, а когда началась война, дважды отсутствовали, якобы участвуя в боевых действиях. Нет, нет, я верю, что вы воевали, и все такое, но с кем вы контактировали в это время? С кем выходили на связь? Особенно в зоне румынской оккупации?

Не с американцами ли? Или с англичанами?

Павел невесело рассмеялся:

– Господи, как все примитивно! Вы, говорят, толковый оперативник, но это все тактика, а вот в стратегии вы, простите, полный нуль. Вы же никак не можете вырваться из плоскости обыденных рассуждений! Раз Судоплатов не агент немцев, значит, тут замешаны штатовцы или британцы. Все! Вы даже не стали анализировать связь между всеми теми убийствами, которые вешаете на меня. А ведь она есть, эта связь, только вы ее уловить не в состоянии. Вы никак не подниметесь над ситуацией, не взглянете на нее в трех измерениях, что ли. Вам даже в голову не пришло задать самому себе вопрос: а зачем он убивал этих деятелей? Чего для? И почему именно их, а не Ворошилова, скажем, или Тимошенко? Калинина? Молотова? А ведь жертвы были выбраны отнюдь не по жребию. Однако от вас, Виктор Семенович, оказались скрыты и мотив совершенных убийств, и цель, и смысл.

– Хватит об этом! – резко сказал Абакумов. – Суду будет достаточно тех доказательств, которые мы приведем. А мы, кстати, не собираемся ограничиваться только теми свидетелями, которые говорят по-русски. На процессе выступят агенты «Интеллидженс сервис», они подтвердят ваши связи с англичанами!

– Это низость, Виктор Семенович, – спокойно проговорил генерал-лейтенант, – и явное свидетельство вашего непрофессионализма. Разочаровали вы меня.

Начальник СМЕРШа фыркнул, достал пистолет и положил его на край стола, словно провоцируя Судоплатова. В дальней части кабинета, выйдя из-за колонн, замаячил бледный малый. Наверное, тот самый Степан.

– Ларин! «Наган» есть?

– Имеется.

– Готовься.

Абакумов встал из-за стола и сделал несколько шагов, приближаясь к Павлу. Эйтингон заметил, как генерал-лейтенант медленно подтягивает правую ногу, готовясь прыгнуть. Пора!

– Пошли! – скомандовал Наум и резко толкнул дверь.

Первым порог перешагнул Ларин, стреляя от бедра из «нагана» с глушителем. Пок! – и пуля вошла Степану под лопатку.

У того хватило сил развернуться, вытягивая руку с оружием, но выстрела так и не последовало – верный телохран Абакумова умер.

Сам Виктор Семенович сделал движение к столу, чтобы схватить револьвер, но дуло «нагана», направленное на него Лариным, убедило главного смершевца не дергаться.

Эйтингон шагнул вслед за Иваном, подмигнул Судоплатову, натягивая на руку тонкую лайковую перчатку, и прибрал «наган» со стола.

– Вы что себе позволяете, товарищ полковник? – хрипло выговорил Абакумов. – Я сделаю все, чтобы вы кровью харкали на допросах, как гражданин Эйтингон!

Не обращая на него внимания, Наум распорядился:

– Федя, Женя – уводите Павла Анатольевича. Трупы собрать в «ЗИС», вывезти за город. Машину в кювет, и поджечь. Ларин, ты тоже иди. Мне нужно поговорить с гражданином Абакумовым.

Все вышли, а Эйтингон, пошарив под столом, нащупал тревожную кнопку и оборвал провод.

– Присаживайтесь, – велел Наум.

Начальник СМЕРШа опасливо приблизился к столу и медленно опустился в кресло.

– Руки на стол. Вот так, хороший мальчик. Я тут подслушал ваши откровения и понял, что вы заигрались. Павел – истинно советский человек, не чета вам. Да, у него есть тайна, которая мне известна, а вот вы даже на миллиметр не приблизились к разгадке. Намекну: Павлу известно о том, какие пакости вы совершите в будущем.

Абакумов вдруг резко побледнел. Дошло ли до него, или Виктор Семенович просто переволновался, а только для Наума все это уже не играло никакой роли. Он говорил не для того, чтобы поиздеваться над жертвой. Просто надо было чем-то заполнить паузу, выиграть минуты, нужные товарищам для благополучного ухода.

Но вот «ЗИС-101» отъехал от подъезда, высветив фарами запертые ворота, и могутный Приходько скрестил руки: заканчивай!

Одним быстрым движением Эйтингон приставил дуло табельного «нагана» к голове Абакумова и нажал на спуск.

Голова дернулась и бессильно повисла. Наум аккуратно вложил револьвер в руку начальника главка и смерил глазами линию огня. Да, похоже на то, что Абакумов сперва пристрелил Степана, а после покончил с собой.

Убийство, конечно, не идеальное, но на то, чтобы лучше замести следы, не оставалось времени.

В последний раз оглядев кабинет, обойдя его весь, Эйтингон вышел в коридор и быстро добрался до лестницы.

Внизу было тихо и пусто.

Осмотрев двор, Наум выбрался на улицу и пошагал к переулку, где ему мигнула фарами «эмка». За рулем сидел Трошкин и весело скалился, а на заднем сиденье развалился Судоплатов.

Эйтингон устроился рядом и выдохнул:

– Трогай!

Лишь теперь рука Павла нашла его руку и крепко ее сжала.

– Спасибо!

– Не за что!

– Мы своих не бросаем! – отозвался Трошкин, стараясь не гнать.

– Ах, ты! – скривился Наум. – Я ж обещал позвонить Эмме, что все в порядке!

– Ничего, – утешил его Судоплатов, – скажешь ей это лично.

Из воспоминаний П. А. Судоплатова:

«Послевоенный период деятельности Сталина заложил основу усложнения механизма руководства экономикой и социально-политической сферой. Создавались целые направления, новые отрасли народного хозяйства. Обострение борьбы между приближенными Сталина вылилось в новые репрессии и разгром некоторых «антипартийных группировок» (например, «Ленинградское дело»). В результате против самого министра Абакумова фабрикуется дело о заговоре МГБ против руководства страны. Итак, спецслужбы снова оказались под огнем различных фракций в Политбюро и Секретариате ЦК партии.

«Дело Абакумова» и привязанный к нему «сионистский заговор в МГБ», фоном для которого стала антисемитская кампания, – апофеоз политических разборок накануне смерти Сталина. Весной 1953 года Берия, на три месяца поставленный у руля Лубянки во главе расширенного МВД, искусственно выделил «дело врачей» из дела МГБ. Ведь врачи были подшиты к заговору лишь как инструмент, с помощью которого Абакумов якобы готовил захват власти.

Все, что могло как-то обелить Виктора Абакумова, не устраивало ни Берию, ни Хрущева, ни других, кто разбирался с этим делом, – вплоть до комиссии со Старой площади, возглавляемой М. С. Соломенцевым, а на излете перестройки – А. Н. Яковлевым. Только совсем недавно стало документально известно о существовавшей с 30-х годов в недрах Политбюро комиссии по судебным вопросам. Репрессивные мероприятия, проводимые спецслужбами, а также нацеленные против самих органов госбезопасности и их номинальных руководителей, направлялись не узкой группой кураторов секретных служб, а всем Политбюро. Но последнее слово всегда принадлежало Хозяину – Сталину, Хрущеву, Брежневу, Горбачеву…»

Глава 24

Москва, Кремль

24 декабря 1942 года

…С июля по октябрь шла битва за Днепр.

Освобождение Донбасса вернуло советской промышленности уголь и заводы, что стало существенным подспорьем.

46-я и 8-я гвардейская армии РККА, при поддержке 17-й воздушной армии и Авиации дальнего действия, освободили Днепропетровск и форсировали Днепр, заняв два плацдарма на правом берегу.

Немецкие войска напрягали все силы для удержания Кривого Рога, но наступление Красной Армии, казалось, шло неумолимо – обе армии, 46-я и 8-я гвардейская, прорвали оборону противника и стремительными ударами атаковали криворожскую и никопольскую группировки врага. Но гитлеровцы все еще были сильны – перебросив на опасный участок три танковых дивизии, одну моторизованную и одну пехотную, они сильными контрударами сковали наступавшие войска.

После продолжительных боев 3-я гвардейская, 6-я и 12-я армии РККА прорвали внешний и промежуточные рубежи обороны запорожского плацдарма, где Клейст и фон Манштейн собрали 1-ю танковую армию. Будто в зеркальном отражении, ей противостояла 1-я танковая армия РККА.

Генерал Малиновский, вопреки канонам воинского искусства, решил штурмовать Запорожье ночью и ровно в 22.00 повел войска в бой. Немцы были ошеломлены, попытались переправить свои части на правый берег Днепра, однако к двум часам ночи советские танки ворвались на южную окраину города. К исходу следующего дня Запорожье было освобождено.

В конце сентября войска Воронежского фронта (генерал армии Ватутин) в составе 38-й, 13-й, 40-й, 27-й и 60-й армий, поддержанные 3-й и 5-й танковыми армиями, а также 2-й воздушной армией, захватили плацдармы на правом берегу Днепра, севернее и южнее Киева. К исходу первого дня боев Красная Армия уже входила в киевский пригород Пуща-Водица. С утра 1 октября противник начал отход из города по шоссе на Васильков.

В первой половине ноября войска вышли на линию Чернобыль – Житомир – Фастов, глубоко вклинившись в оборону противника на стыке групп армий «Центр» и «Юг».

В это самое время бойцы Брянского, Западного и Калининского фронтов также перешли в наступление, не давая немцам перебрасывать свои войска на Днепр.

Войска Северного фронта заняли всю южную Финляндию, выходя к Ботническому заливу. Корабли Балтийского флота отшвартовались в Гельсингфорсе, Або и Мариенхамне, полностью взяв под контроль Аландские острова. Начались авианалеты на Моонзундский архипелаг – острова Эзель и Даго, на Таллин, Ригу и Либаву.

Корабли Северного флота во главе с новым флагманом – линкором «Ленин» – атаковали Киркенес и Петсамо, поддержанные авиацией и пехотой. Немецкой 20-й горной армии удалось отстоять порт Лиинахамари, но поставки никелевой руды в рейх были сорваны.

Гитлер утратил надежду на победу. Той армии, что наступала в 41-м, уже не было – вермахт понес чудовищные потери, лишившись опытных солдат и офицеров, а новое пополнение было обучено наспех, навыков не имея вовсе.

Тем не менее силы у Германии были велики – приходилось напрягаться и бить со всей дури, чтобы отстоять Советскую родину.

* * *

Шум вокруг самоубийства Абакумова никто не поднимал. Расследование шло вяло, сгоревший «ЗИС» и два трупа в секретном «домзаке» никак не стыковались. Следователи склонялись к тому, что к трагедии привели некие внутренние разногласия.

Что интересно, ни одна версия не учитывала один маленький факт – прорезанную дыру в стекле на втором этаже. Вероятно, следователи даже мысли не допускали о возможности нападения на «домзак».

Лично Судоплатов был уверен, что НКВД спустит «дело Абакумова» на тормозах – Виктор Семенович проявлял слишком много прыти. Часто докладывая Сталину об успехах СМЕРШа, он не упускал случая выставить ведомство Берии как сборище неумех и ротозеев, копал под самого Лаврентия Павловича.

Так что внезапный «суицид» стал подарком для наркома.

Разного рода проверки и «меры по усилению бдительности» прошелестели и утихли еще до августа.

Всю осень Судоплатов разрывался между севером и югом – наводил порядок на оккупированной территории Финляндии, одновременно укрепляя 1-ю партизанскую армию.

Едва войска вошли в Гельсингфорс, который финны переиначили в Хельсинки, как Иосиф Виссарионович призвал к «мягкой советизации» Суоми. Стратегия предлагалась двоякая – жестоко подавлять малейшее выступление против новых властей, но всячески поддерживать местное население, желающее жить в мире с освободителями.

Сталин просто использовал опыт, полученный на Западной Украине и в Прибалтике, не желая, чтобы в Финляндии объявились свои бандеровцы и «зеленые братья».

А курс был такой – после войны в состав Советского Союза должна была войти Финская ССР. Уже и флаг придумали – белая и синяя полосы по нижнему краю красного полотнища.

Пока же шла война, и городские комендатуры в Гельсингфорсе, Або, Улеаборге искали опору в местных, подтягивая активных товарищей.

Мира и спокойствия, конечно же, не было – фашистские недобитки, чьи мечты о Великой Финляндии были так грубо порушены, мстили «русским оккупантам». Убивали, нападали, грабили, жгли.

Опергруппы 4-й ОМСБОН были переброшены в местный край лесов и озер. Бандитов не ловили, не отправляли в Сибирь на перевоспитание, а уничтожали.

На Украине тоже было весело. Немцы медленно отступали от Днепра, исповедуя тактику выжженной земли. Раз сами не сумели удержать лакомый кусок, то пусть и русским он достанется горелым.

Устраивать поджоги и минировать дома, плотины, заводы мешали партизаны – та самая земля, которую фашисты намеревались выжечь, тлела у них под ногами. Стычки происходили постоянно, бои шли днем и ночью.

Поезда с награбленным добром останавливали и разгружали, загоняя в тупики, воинские эшелоны пускали под откос.

Темной октябрьской ночью через линию фронта, в Цуманские леса, перегнали три девятки трофейных «Юнкерсов». Комполка Четверкин очень обрадовался и с утра «нанес» визит в Здолбунов, Ровно, Луцк. Бомб, в отличие от «средств доставки», хватало.

Судоплатов служил как надо и радовался.

Избежав Харьковской катастрофы, обороны Севастополя, битвы за Кавказ и Сталинградской эпопеи, Красная Армия сберегла год времени и миллионы жизней. Можно еще, сидя на досуге, подсчитать тысячи сохраненных танков, самолетов, орудий, но эти железяки не вызывали в душе чувства глубокого удовлетворения.

Ровно за неделю до Нового года Судоплатова и Эйтингона вызвали в Кремль.

Дело шло к Новому году, и нынче в воздухе витало куда больше надежд, чем зимой 41-го.

Уже никто не сомневался в окончательной победе над фашизмом, и приходилось даже делать внушения чересчур ретивым – враг все еще оставался сильным, коварным, опасным.

…Павел бродил по Свердловскому залу, улыбался, здоровался, кивал знакомым и незнакомым, встречным и поперечным.

Церемония вручения орденов Ленина и Суворова уже не захватывала воображения – было просто приятно. Вообще-то орден Суворова полагался полководцу, но разве он не ходил в командармах, хоть и временно?

После совместного фотографирования орденоносцев с Калининым Павла с Наумом пригласили «наверх».

В кабинете Сталина было накурено, но не душно – народу пришло не слишком много. Присутствовали Берия и Василевский, Жуков и Малиновский. Были и «новенькие» – Черняховский, Горбатов, Рыбалко.

Иосиф Виссарионович расхаживал, как именинник.

– Здравствуйте, товарищ командарм, – пошутил он, обращаясь к Судоплатову. – Кого прочите на свое место?

– Здравствуйте, товарищ Сталин. Считаю, что с обязанностями командующего 1-й партизанской армией справится Дмитрий Медведев. Опыт у него есть.

Сталин кивнул. Поведя рукой с погасшей трубкой в сторону Малиновского, он сказал:

– Южному фронту, товарищ Малиновский, мы уделяем особое внимание. Именно там мы начали наступление. Что дальше?

Родион Яковлевич кивнул и подошел к большой карте, испещренной стрелками, исчерченной линиями противостояния.

– Войска Южного фронта будут наступать в оперативном взаимодействии с кораблями Черноморского флота, – уверенно начал он. – Предполагаем высадить одновременно морской и воздушный десант на территорию Румынии и, поддержав его стремительным наступлением с фронта силами 1-й танковой армии и мотопехоты, под плотным прикрытием 17-й воздушной армии, осуществим захват нефтяных полей в Плоешти, лишив Германию нефти, необходимой для авиации и танков. Далее предполагаем стремительно наступать на запад южнее Карпат с целью выхода в южную Германию. Действия Южного фронта должны будут поддержать Дунайская речная флотилия, со стороны моря – десант кораблей Черноморского флота, которому предписывается захватить порт Констанцу. Наступлению также будут способствовать ВВС фронта, первоочередными целями которых станут приграничные передовые группировки сухопутных сил Румынии и Германии, нефтедобывающие и нефтеперерабатывающие заводы Плоешти, порт Констанца, пункты базирования румынских и немецких авиации и флота. У меня все.

Сталин кивком поблагодарил Малиновского и показал на столик, где в бокалах густело красное вино.

– Випьем, товарищи, за нашу победу! – сказал он краткий, но емкий тост.

Бокалы сошлись, издавая хрустальный звон, и в эту самую минуту стали бить часы, словно предвещая последнюю полночь 1942-го.

«С Новым годом, – пожелал Павел, – с новым счастьем. С новыми победами!»

Примечания

1

В нашей реальности первая и единственная ОМСБОН была создана осенью 1941 года.

2

В группе числилось 40–50 самолетов.

3

Такого не существовало, но были другие края, где действовала советская власть, работали колхозы, школы, библиотеки.

4

Один из псевдонимов Н. Эйтингона.

5

Rzd – сокращенное название немецкого разведцентра в Смоленске. And – сокращение от «Александр».

6

В нашей реальности немцы заняли Крым в октябре 1941 года.

7

IV управление – партизанское, зафронтовое (разведка, террор и диверсии в тылу противника).

8

В нашей реальности дивизия получила имя дважды Героя Советского Союза С. Ковпака.

9

К сожалению, в нашей реальности 107-мм танковое орудие конструкции Грабина (ЗИС-6) было изготовлено в количестве всего шести штук, так и не пойдя в серию, хотя и было одобрено Сталиным.

10

В нашей реальности пулеметы системы Горюнова (СГ-43) появились лишь в 1943-м. Интересно, что сам Дегтярев признал изделие Горюнова лучшим, – вот пример отличия соревнования от конкуренции.

11

Оперативный псевдоним Судоплатова.

12

Подлинные слова Садовского.

13

Всем крупнейшим операциям вермахта обычно давался цветной код. Fall Rot (красный вариант) – операция по захвату Франции. Fall Gelb (желтый вариант) – операция по захвату Бельгии и Нидерландов. Fall Grün (зеленый вариант) – Чехословакии, и т. д. Летнему наступлению в СССР было присвоено кодовое название «Фалль Блау» (Fall Blau) – синий вариант.

14

Ныне Печенга.

15

«С» – средняя. Подлодка именовалась как «Сталинец», в обиходе – «эска». «Катюша» – большая подлодка типа «К» – крейсерская.

16

Позже – «Пе-8». В нашей реальности к описываемому времени имелось всего 1–3 транспортных ТБ-7.

17

В 1942 году Р. Шухевич замещал командира 201-го батальона немецкой охранной полиции (бывший «Нахтигаль») в звании гауптштурмфюрера. Командиром батальона являлся Эрих фон дем Бах, оберштурмбаннфюрер СС. Бандеровцы наивно полагали, что Гитлер позволит им создать «самостийну та незалежну» Украину, поэтому тихонько переводили 201-й батальон в состав «Украинского легиона», основы будущей УПА – Украинской повстанческой армии, главнокомандующим которой стал Шухевич (в нашей реальности).

18

По классификации ОУН – Северо-запад Украины, Волынь и Полесье.

19

Самым, пожалуй, позорным был факт эвакуации – командующий ЧФ первым сбежал из Севастополя на самолете, а партхозактиву и командованию были предоставлены две подлодки. Никого из защитников Севастополя, даже раненых, эвакуация не касалась.

20

Обер-лейтенант цур зее – звание в Кригсмарине (ВМФ Германии), соответствующее старшему лейтенанту. Звание матроса-гауптефрейтора присваивалось после 4,5 года службы.

21

Корабельный инженер в звании капитана 2-го ранга.

22

Позже – Николаевской.

23

Возвращение десанта на корабли с вражеского берега.

24

53–55 км в час.

25

70 км в час.

26

1600 фунтов – 726 кг.

27

Ныне Североморск.

Content

Валерий Большаков
Супердиверсант Сталина. И один в поле воин

Пролог

Глава 1 План

Глава 2 Гость из будущего

Глава 3 Операция «Монастырь»

Глава 4 Операция «Перевал»

Глава 5 Западенцы

Глава 6 Налет

Глава 7 Запах нефти

Глава 8 «Зеленый шум»

Глава 9 Голуби войны

Глава 10 Каратели

Глава 11 «Престол»

Глава 12 Синий вариант

Глава 13 Два рейда

Глава 14 «Ход конем»

Глава 15 Грань хаоса

Глава 16 На абордаж!

Глава 17 Операция «Меркурий»

Глава 18 Улыбка тигра

Глава 19 Перемога

Глава 20 Облава

Глава 21 Смерш

Глава 22 Воздушная тревога

Глава 23 «Дело Абакумова»

Глава 24 Москва, Кремль

Примечания