Лили Блек

МОЯ МАМА — ВЕДЬМА

Моя мама — ведьма. Вы мне не верите? А напрасно. Девочки, с которыми я сейчас живу в одной комнате, верят. И очень меня боятся. Правда, зря. Я ведь не кусаюсь, честное слово. И я очень хорошо воспитана, знаю, когда нужно поздороваться и попрощаться, когда нужно сказать «спасибо» и «пожалуйста». Я знаю, что не нужно кричать, драться, спорить, отбирать игрушки у младших.

Нет, в самом деле, меня очень хорошо воспитали. Вот и сейчас, мне не нравится, что меня забрали в этот дом, где я должна жить в одной комнате с еще десятком девочек, когда раньше у меня была своя комната, свои собственные игрушки, компьютер, множество видеокассет с мультфильмами, которые мне очень нравились. Здесь же ничего этого нет, но я молчу и говорю «спасибо» и «пожалуйста» в нужный момент. Я знаю, что нужно только подождать. Скоро я вырасту и уеду к тете Наташе, которая живет в другом городе. Я помню ее адрес, мама много раз проверяла, хорошо ли я все запомнила. Вы тоже хотите знать адрес тети Наташи? Простите, но это невозможно. Мама строго-настрого наказала никогда никому не говорить.

Меня уже раньше спрашивали, не знаю ли я каких-нибудь адресов или имен маминых знакомых. Ну, разумеется, я не знала! Ведь мама сказала, что это никому нельзя рассказывать. Никогда. И я не рассказала всем этим бесчисленным мужчинам и женщинам, которые задавали мне этот вопрос. И множество других вопросов. Я даже удивлялась — как им не надоест спрашивать? Но меня хорошо воспитывали, как я уже говорила, и я только вежливо качала головой и говорила: «Простите, но я ничего не знаю. Извините, но мама мне ничего не рассказывала». И они мне поверили. Ведь так сложно не поверить такой вежливой девочке. А если вежливость подкрепляется еще и большими голубыми глазами и двумя светло-русыми косами с алыми бантиками, то совершенно невозможно предположить, что такой ребенок может солгать. Мама мне об этом тоже говорила. Поэтому я всегда следила за тем, чтобы мои волосы были тщательно причесаны, лицо умыто, а бантики — аккуратно завязаны.

Я только не знаю, зачем они приводили ко мне всех этих врачей. Они называли это — «тест». Нет, слово-то само я понимаю. Ведь у меня был свой компьютер, я же говорила уже, правильно? Но ведь я — не компьютер, зачем же меня тестировать, да еще так глупо? Они показывали мне какие-то картинки, на которых не было рисунков, а только яркие пятна. А еще были картинки-кляксы. Мне светили в глаза специальным фонариком и стучали по коленкам резиновым молоточком. Но я все это терпела, ни разу не выказав своего недовольства, точно так, как учила меня мама. И, в конце концов, я оказалась здесь. В этом странном доме, в котором у меня нет своей комнаты, а есть общая спальня, где живут еще девочки. Вообще-то, в этом доме живут дети разного возраста, от самых маленьких, до таких, которые старше меня. Они называют это — «приют». Мама предупреждала о существовании таких домов.

Я долго ждала, что мама придет и заберет меня обратно, в нашу уютную квартиру. Но она все не приходила. Я спрашивала у тех людей, которые задавали мне вопросы, когда же появится мама, но они не отвечали, только гладили по голове и поправляли бантики в косичках. А когда меня привезли в этот приют, то воспитательница сказала, что мама никогда за мной не придет. Сначала я не поверила, но потом увидела газету, в которой было рассказано о наших собраниях, и поняла, что воспитательница сказала правду, и я больше никогда не увижу маму. Именно на такой случай мама заставила заучить меня адрес тети Наташи. Я помню все, чему учила меня мама…

Что за собрания, о которых я только что говорила? Ну, это происходило регулярно. Собирались мамины знакомые для отправления Ритуала. Они были такие же, как моя мама, и я стала такой же.

Мы — ведьмы.

Мама привела меня туда, когда мне исполнилось шесть лет. Я помню этот день, как будто все происходило вчера. До этого мама, уходя из дому, говорила, что идет к своим подругам. Я привыкла и никогда не плакала. Мама обещала, что когда-нибудь и я смогу пойти с ней. И вот — я пошла.

Там было много незнакомых людей, но попадались и знакомые лица. Дядю Сашу и тетю Лену я часто видела у нас в гостях. Потом я запомнила и остальных. Мама говорила, что они — наша семья. И это так и есть. Сейчас я думаю о тех, кто лишил меня семьи, и мое воображение рисует сладкие картины мести. Но я подожду. Главное — не забыть никого. Ни одного из тех, кто задавал мне дурацкие вопросы, ни одного врача, который подсовывал мне идиотские картинки. А уж воспитательницу, которая все время придирается ко мне и называет «ведьминым отродьем», я никогда не смогу забыть.

В тот самый первый день, когда мама взяла меня с собой на собрание, туда принесли ребенка.

Совсем маленького, грудного. Наверное, ему было только несколько недель, не больше. До этого я никогда не видела таких маленьких детей. Он был такой смешной. Эти маленькие ручки и ножки, которыми он беспорядочно размахивал, когда его распеленали и положили на стол посреди комнаты, удивили меня тем, что на каждой ручке, на каждой ножке, было по пять пальчиков, таких крошечных, совсем-совсем крошечных. И он плакал. Громко, очень громко. Кричал, захлебываясь своим криком, раскрыв широко маленький ротик, некрасиво краснея всей кожей от своего крика.

Может быть ему было холодно или он хотел есть, я не знаю. Все окружили стол и начали петь, сначала тихо, потом все громче и громче, перекрывая крик этого ребенка. Что пели? Этого я вам не скажу. Нет, я знаю слова и мелодию, я даже сама могу это спеть. Но мама говорила, что нельзя рассказывать об этом непосвященному, не принимавшему участие в Ритуале. Так что, не просите меня, я не могу сказать.

Да, так вот, об этом ребенке. Все пели, я чувствовала, как звуки голосов сплетаются в какую-то картину, я просто видела эту картину, понимаете? Видела! Это было прекрасно — алые сполохи на черном переливчатом бархате. Я раскачивалась в такт звукам, даже хотела подпевать, но могла только тянуть мелодию, не зная слов. Да, тогда я еще не знала слова…

Потом из круга вышел дядя Сережа. Мы познакомились потом, он был моим лучшим другом, а в тот день это был просто незнакомый мужчина, про которого мама сказала, что он — хороший.

Он подошел вплотную к столу, на котором лежал плачущий ребенок и поднял руку. Сначала я не поняла, что же он сжимает в пальцах. Потом увидела — нож. Странный такой нож. Совсем не такой, как были у нас на кухне. Этот нож был не металлический, а костяной. По тонкому лезвию змеились непонятные знаки. Он был изящен, этот нож, который дядя Сережа одним плавным движением погрузил в грудь ребенка.

Наступила тишина. Я помню, мне казалось, что эта тишина — материальна, ее можно трогать руками и даже отрезать кусочек, попробовать на вкус. Она давила, как толстое одеяло в жаркую летнюю ночь. Это потому, что в один момент прекратилось и пение людей, и крик ребенка. Я плавала в волнах тишины, пока не услышала тихий хрип и бульканье, исходившие от стола. Мама подтолкнула меня вперед, к дяде Сереже. Я увидела, как он аккуратно разрезал младенца вдоль, рассек грудную клетку точно посередине, вскрыл животик. Но ребенок был еще жив, он хрипел, а внутри него булькала кровь. Тихо-тихо. Я видела его красные вздрагивающие внутренности, видела как кровь толчками растекается по крошечным ручкам и ножкам, заливая едва дрожащие малюсенькие пальчики. От запаха этой крови кружилась голова, и во рту появился кисловатый привкус.

Дядя Сережа взял мою руку и потянул ее к ребенку. Я подчинилась, словно во сне. И я помню это первое касание, когда мои пальцы погрузились в теплую мокрую плоть, я помню вязкость крови и скользкость кишок. И сердце. Сердце этого ребенка под моей изучающей рукой. Оно еще билось.

Непередаваемое ощущение! Я даже не могу это описать, это нужно почувствовать самому. Я как-то сразу поняла, чего от меня ждет дядя Сережа и все, стоящие вокруг. Я сжала это крошечное сердечко в своей ладони и рванула руку вверх, поднимая ее над головой, с зажатым в пальцах комочком.

Услышав общий вздох, я поняла, что все сделала правильно. Дядя Сережа одобрительно кивнул мне, и я повернулась к остальным. Мама смотрела на меня с гордостью. Я все еще держала над головой это сердце, и мне казалось, что оно бьется, затихая под моими пальцами. Кровь потекла по моей руке, несколько капель упали на лицо, на губы, и я слизнула их, чем вызвала еще один восторженный вздох всех. Кто-то подставил специальное блюдо, на которое я положила это сердце, уже переставшее вздрагивать…

Уже дома я спросила у мамы, все ли сделала правильно.

— Да, доченька, — ответила она. — Ты у меня просто умница.

Меня беспокоил вопрос, хорошо ли то, что произошло там, на собрании. Ведь этот ребенок умер.

— Но ты же ломала кукол, чтобы посмотреть, как они устроены? — сказала моя мама. — Вот и тут — то же самое. Это — как кукла, не более того. Я горжусь тобой, доченька.

Я поняла, что мама права. Моя мама всегда была права, я привыкла ее слушаться. И потом, это была такая интересная игра, смотреть, что у них внутри, у этих живых кукол.

Там, в газете, которую я видела у воспитательницы, написано, что их было сорок восемь. Тех, кто умер на наших ритуалах. Я не помню. Возможно, они правы, возможно — нет. Может быть, их было больше или меньше. Мы не считали. Зачем был нужен этот подсчет? Некоторых я помню, многих забыла. Вот женщину с родинкой я помню хорошо. Наверное, это потому, что мне очень понравилась родинка. Знаете, такая небольшая, темно-коричневая, даже шоколадная, чуть ниже ключицы на плече. Она так красиво смотрелась на белой коже. Я захотела, чтобы у меня была такая же. Я хотела быть такой же красивой, как эта женщина с родинкой и волнистыми пепельными волосами.

Волосы у меня тоже красивые, но вот родинки такой нет. Только немного веснушек на носу. Мне разрешили срезать у нее этот кусочек кожи, с родинкой. Я хранила этот отрезанный клочок в шкатулке, смазывая кремом, чтобы кожа не засохла, и часто прикладывала к своему плечу, примеряя — как подошла бы мне такая родинка. Жаль, что у меня такой нет, она красиво выглядела на фоне моей кожи. Я даже хотела приклеить к плечу этот кусочек, но мама не разрешила, сказав, что все равно не будет держаться…

Я не знаю, где теперь моя мама, дядя Сережа и все остальные. Я только понимаю, что больше никогда не увижу их. В тот день, когда чужие люди увезли маму, она сказала мне:

— Доченька, будь умницей и помни все, чему я тебя учила.

Я помню, у меня очень хорошая память. Теперь мне четырнадцать лет и уже год, как я живу в этом приюте. Скоро, очень скоро я вырасту и поеду к тете Наташе. Я знаю, что она меня ждет, потому что однажды пришла открытка на мое имя, никем не подписанная и без обратного адреса. Это прислала она, тетя Наташа. Я приеду к ней, у меня будет новая семья, и я опять буду чувствовать это непередаваемое словами ощущение биения чужого сердца под ищущими пальцами.

Нет, я не могу это описать, это нужно почувствовать самому…

Content

Лили Блек
МОЯ МАМА — ВЕДЬМА