Лили Блек

ПТЕРОДАКТИЛЬ

В редакцию газеты «Вечерний Энск» пришло письмо из ближайшего колхоза. Местный орнитолог-любитель, он же — председатель этого колхоза, сообщал о том, что в деревне завелся динозавр. Не просто динозавр, а птеродактиль. Возможно, если бы это был другой вид динозавра, например, мастодонозавр, то его могли бы и не заметить. Ну, появилась еще одна лягушка в пруду. Ничего особенного, разве что крупновата немного, метровый череп — не шуточки. Но в наше время экологических катастроф возможны различные мутации, так что у древней квакши вполне были шансы остаться незамеченной. Но не то — птеродактиль. Летающему ящеру не повезло, он выбрал для жительства колхоз, председатель которого увлекался орнитологией и проводил все свободное время где-нибудь в поле, с биноклем в руках, наблюдая за птичками, поедающими будущий урожай.

Председатель колхоза, захлебываясь от восторга, писал о том, как часами подкарауливал летающую рептилию, затаившись то в зарослях кукурузы (интересно, правда, как можно затаиться в кукурузе ростом по колено), то сидя на ветке яблони (молодые посадки трехлетней давности), то просто забравшись в придорожные кусты (а вот это весьма и весьма возможно, поскольку кусты вокруг проселочных дорог, ведущих в деревню, были необычайной пышности). Упорный орнитолог просил прислать корреспондента для «освещения проблемы летающих ящеров в современном обществе», и кого-нибудь из ученых, для «изучения возможности практического использования ископаемых животных в народном хозяйстве, в частности, во вверенном моему (это председателя, значит) попечению колхозе». К письму прилагалась подпись — Сидоренко Федор Онуфриевич, председатель колхоза «Рассвет», бывший «Флагман перестройки», а ранее — «Путь к коммунизму». Кроме письма и подписи имелась пачка фотографий. Федор Онуфриевич, как оказалось, был еще и фотографом-любителем, поэтому самым аккуратнейшим образом, с дотошностью настоящего ученого, заснял все появления птеродактиля, которые наблюдал вышеописанными способами.

Вот если бы не эти фотографии, то в газете бы только посмеялись, посчитав письмо исключительно пьяным бредом деревенского жителя. Даже весьма вероятно, письмо Федора Онуфриевича появилось бы в печати с комментарием какого-нибудь корреспондента о том, что делает с людьми белая горячка, как тяжела жизнь простого колхозника, если председатель колхоза регулярно прикладывается к рюмке или к стакану, а все бы это заканчивалось призывами — «Пьянству — бой!» и «Искореним алкоголиков из руководящего эшелона!» Однако фотографии убеждали. И вместо разгромной статьи последовал визит Пупкина Виталия Станиславовича, молодого человека лет двадцати семи-двадцати восьми, а в общем — несколько неопределенного возраста, любящего мартини и джинсово-кожаный прикид, корреспондента этого самого «Вечернего Энска», в деревню Захлябино, где и проживал председатель колхоза «Рассвет», бывший «Флагман перестройки», а ранее — «Путь к коммунизму».

Еще в стареньком расхлябанном «ПАЗике», который, астматически хрипя, вез Виталия Станиславовича из Энска в Захлябино, корреспондент обратил внимание на весьма напыщенного молодого человека определенного возраста (а именно — двадцать девять лет, четыре месяца и двенадцать дней), едущего в ту же деревню. Так как пассажирами автобуса были, в основном, колхозники, возвращающиеся с рынка, то молодой человек в сером костюме-тройке, белой рубашке и при галстуке (это в тридцатиградусную жару!) невольно привлекал внимание. В голове Виталия Станиславовича замельтешили ужасные мысли о том, что проклятый Федор Онуфриевич написал письмо не только в «Вечерний Энск», а еще и куда-нибудь в столичную газету, которая тоже решила прислать корреспондента. Он уныло подумал о том, что если данный молодой человек в костюме и при галстуке действительно является корреспондентом столичной газеты, то сенсация может и не получиться. А ведь Пупкин уже мечтал о том, как центральная пресса начнет драться за право напечатать его репортаж о птеродактиле. Где-то на задворках приятных мечтаний Виталия Станиславовича даже теплилась мысль о том, что этот захлябинский птеродактиль позволит ему перейти в более престижную газету, получать более высокую зарплату, что, несомненно, очень бы понравилось его жене и Зиночке из промтоварного магазина. Он вспомнил, как радостно всхлипывала Зиночка, провожая его в Захлябино, ее широко распахнутые доверчивые голубые глаза и розовые губки, накрашенные помадой № 9 производства одной из московских фабрик, прошептавшие на прощанье: «Витасик, я верю в тебя! Привези мне десятка два деревенских яиц, лапупсечка мой!»

Молодым человеком в костюме и при галстуке был Кузькин Леонид Борисович, младший научный сотрудник НИИ, мечтающий о кандидатской диссертации, палеонтолог. Прослышав о птеродактиле в Захлябино, он немедленно оформил отпуск за свой счет и бросился на поиски сенсационных материалов, могущих стать научным открытием. Леонид Борисович, подобно Виталию Станиславовичу, мечтал о славе, Нобелевской премии, переезде в столицу, звании академика и прочих простых радостях жизни. Зиночкой он обременен не был, однако был женат и являлся отцом двух маленьких Кузькиных-близнецов. Зарплата младшего научного сотрудника не позволяла его жене носить норковые манто, посещать шикарные рестораны и покупать сыновьям конструкторы Lego. Поэтому Леонид Борисович был ежедневно руган своей ненаглядной супругой, под аккомпанемент непрекращающегося нытья отпрысков: «Хотим игрушку! Хотим мороженое! Хотим в парк! Хотим… хотим… хотим…» Древнее пресмыкающееся давало шанс. Это была, как говорится, путевка в жизнь, потому как то существование, которое влачил Кузькин в родном НИИ и дома, жизнью назвать сложно. Леонид Борисович поглядывал на Виталия Станиславовича, мучимый смутными сомнениями.

Ведь если в столичных НИИ прослышали о динозавре и послали своего сотрудника для изучения феномена, то лично ему, Кузькину, ничего больше не светит, и он может спокойно отправляться к кузькиной матери, не теряя зря времени и кровных денег. Его немного смущало, что Виталий Станиславович не очень похож на ученого, в своих застиранных до белизны джинсах и черной маечке с надписью «Kiss me!». Однако, кто их знает, этих столичных ученых. Может, у них теперь мода такая.

Вот так они и доехали до Захлябино, Виталий Станиславович и Леонид Борисович, с подозрением косясь друг на друга. Столкнувшись на выходе из автобуса, дружно пробормотали извинения, меряя один другого взглядом. Виталий Станиславович сказал: «Пардоньте великодушно!», а Леонид Борисович: «Извините, пожалуйста!» На этом они разошлись каждый в свою сторону. Но, как известно, все дороги ведут в Рим. В данном случае, все дороги вели в правление, на поиски председателя колхоза. В кабинете Федора Онуфриевича Пупкин и Кузькин столкнулись еще раз.

Опять в дверях. На этот раз Леонид Борисович сказал: «Пардоньте!», а Виталий Станиславович: «Извините!»

В кабинете же, после взаимных представлений, ситуация разъяснилась, и Леонид Борисович уже благосклонно и с уважением посматривал на Виталия Станиславовича, получая взамен такие же взгляды. Слушая председателя колхоза, веером разворачивающего на столе фотографии летающего ящера, они окончательно прониклись взаимной симпатией, подогреваемой мыслями о возможном взаимовыгодном сотрудничестве. Виталию Станиславовичу казалось лестным, если его имя будет упомянуто в серьезном научном труде, а Леонид Борисович размечтался о том, что в газетной статье его назовут «подающим большие надежды молодым ученым».

— Мгм… так тут у вас, оказывается, птеранодон завелся… — задумчиво промычал Леонид Борисович, рассматривая очередную фотографию, с ловкостью профессионального фокусника брошенную перед двумя приезжими Федором Онуфриевичем.

— Простите, — вмешался тут же Виталий Станиславович. — Что есть — птеранодон? Тут речь шла, если я не ошибаюсь, о птеродактиле. — Пупкин достал блокнот и приготовился записывать высокоученые объяснения.

— Птеранодон есть летающий ящер, — терпеливо объяснил Леонид Борисович, внимательно следя, чтобы каждое его слово было записано. — Отличительная особенность — длинный костяной гребень на затылке, что мы наблюдаем в данном случае, и размах крыльев до десяти метров при относительно небольшом туловище, что опять-таки видно из фотографии. Вы с какого расстояния снимали? — Кузькин строго посмотрел на Федора Онуфриевича.

— Ну, не знаю, — замялся председатель. — Я ж не мерил. Я тамочки, в кустах сидел, а он — над полем, над полем!

— Ясно, — все так же строго кивнул Леонид Борисович. — Нужно будет сделать привязку к местности.

— Да хоть сейчас! — радостно встрепенулся Федор Онуфриевич.

— А в какое время появляется этот ваш ящер? — опять вмешался в беседу Виталий Станиславович, строча в блокнотике без передышки.

— Так вечером в основном, после рабочего дня, — развел руками Сидоренко.

— Сознательный какой! — засмеялся Пупкин. — Создает все условия для наблюдателей, чтобы без отрыва, так сказать, от производства. А, простите, Леонид Борисович, не расскажете ли вы, какие вообще бывают эти самые летучие динозавры?

— Были, уважаемый Виталий Станиславович, были, — автоматически поправил Кузькин и пустился в длинные рассуждения о сравнительных особенностях строения скелета птеродактилей, птеранодонов и рамфоринхов. Длинные хвосты рамфоринхов с лопастью на конце зачаровали журналиста, а описание длинных выгнутых вперед зубов заставило содрогнуться. Бросив взгляд на фотографию и убедившись, что неведомое крылатое на ней не имеет подходящего хвоста, а также зубов, Пупкин несколько успокоился. Федор Онуфриевич нервно вытирал выступивший на обширной лысине пот большим клетчатым платком, внимательно слушая ученого. В конце концов он не выдержал и, откашлявшись, предложил:

— А, простите меня, уважаемые, как вы насчет обеда?

Виталий Станиславович и Леонид Борисович разом оживились и немедленно согласились отложить разбирательство с динозавром на вечер. Во время обеда, состоявшегося в доме председателя, они договорились, что зайдут за Федором Онуфриевичем перед закатом, когда наиболее вероятно появление ящера, а поселятся они у тетки Сидоренко, проживающей по соседству и с удовольствием предоставящей две комнаты в распоряжение ученых людей из области за чисто символическую плату.

Правда, услышав размер этой платы, оба ученых человека поморщились, но известие о том, что в эту сумму входит и трехразовое питание, опять вернуло блаженные улыбки на лица. С тем они и распрощались до вечера. Федор Онуфриевич остался дома, а Виталий Станиславович и Леонид Борисович отправились отдыхать.

Вечером, как и было договорено, Кузькин с Пупкиным стучались в дверь дома Федора Онуфриевича.

Дверь никто не открыл. Они еще некоторое время потоптались на пороге, потом Виталий Станиславович, как более решительный человек, толкнул эту самую дверь ногой. Дверь тут же распахнулась. «Не зря все время жена напоминает — «Закрывай дверь!» — подумал Леонид Борисович, — «А если б это какие воры были? Так бы и вынесли все…»

Пройдя к комнате, в которой обедали днем с Федором Онуфриевичем, они в недоумении замерли на пороге. Дело в том, что Сидоренко находился там и занимался весьма странным делом. Он бережно прикреплял к крыльям вороны (да-да, обыкновенной вороны) какое-то сооружение, напоминающее воздушного змея. На голове вороны уже красовался переливающийся акварельными красками гребень из картона, а к хвосту было привязано нечто, напоминающее бельевую веревку с кисточкой на конце.

— Ты уж потерпи, Прошенька, — умоляющим голосом говорил председатель, манипулируя с вороньими крыльями. — Совсем чуточку осталось. Потерпи…

— Пр-р-роша! — недовольно каркнула ворона.

Ситуация была ясна и прозрачна, как водка в граненом стакане. Банальная фальсификация мгновенно подкосила все мечты Виталия Станиславовича и Леонида Борисовича. Перед их глазами, крутясь и показывая длинные красные язычки, промелькнули Нобелевская и Пулитцеровская премии, переезд в столицу, столичная газета и академическое звание, разочарованное личико Зиночки из промтоварного магазина и сопливые мордашки Кузькиных-близнецов, и многое, многое другое, чему уже не суждено было сбыться.

— Да как же так! — воскликнул Леонид Борисович, врываясь в комнату.

— Да вы просто мошенник! — вторил ему Виталий Станиславович, отставая всего лишь на четверть шага.

Председатель беспомощно заморгал близорукими глазами, прижимая к груди разукрашенную ворону.

— Да я не для себя же! — почти плача сказал Федор Онуфриевич. — Я ж все для колхоза!

— Для какого еще колхоза? — возмутился Виталий Станиславович, представляя тяжелое объяснение с женой.

— «Рассвет», бывший «Флагман перестройки», а ранее — «Путь к коммунизму», — с готовностью ответил председатель.

— Это мошенничество! — взвизгнул Леонид Борисович, представив несостоявшуюся покупку конструктора Lego.

— Мошенничество? — неожиданно разъярился Сидоренко. — А то, что дороги развалились, а люди зарплату не получают — не мошенничество? А то, что на пенсию не прожить — это как? Я всего-то хотел, чтобы сюда народ понаехал. Тогда бы нам кредит дали, дороги отремонтировали, короче, поправили бы хозяйство. А вы — мошенничество! — он стих так же неожиданно, как и начал кричать, равнодушно махнул рукой и начал снимать с вороны картонный гребень. — Пишите теперь, что я — жулик, все равно уже…

Виталий Станиславович и Леонид Борисович переглянулись. В том, что сказал председатель, был какой-то глубинный смысл.

— Хм… — тихо сказал Кузькин. — Знаете ли, уважаемый Федор Онуфриевич, подходящего под данную особь размера были все же птеродактили, а у них не было костяного гребня, в отличие от рамфоринхов.

— Да, — поддержал приятеля Виталий Станиславович. — И из бумаги вы зря крылья делаете. Я вот когда-то планеризмом увлекался, так могу из тонкой кожи на каркасе такую куколку слепить, что куда там динозавру!

Председатель с изумлением смотрел на Леонида Борисовича и Виталия Станиславовича, а перед их глазами опять витали премии, институты, газеты и столица, столица, столица…

Через несколько лет, сидя в одном из ресторанов столицы, уважаемый ученый, академик, лауреат и так далее, Кузькин Леонид Борисович говорил своему лучшему другу, главному редактору одной из престижных столичных газет, депутату, лауреату и так далее, Пупкину Виталию Станиславовичу:

— А ты знаешь, Виталик, мне вот Федор Онуфриевич телеграмму прислал. Грустно. Умер Прошка-то.

— Как умер? — поразился Виталий Станиславович, разливая водку по стопочкам. — Вороны ведь до ста лет живут, я где-то читал.

— Так то ж вороны, Виталик, — строго покачал головой Леонид Борисович. — А продолжительность жизни птеродактилей науке не известна.

— Да, жаль Прошку, — печально произнес Виталий Станиславович, поглаживая депутатский мандат в кармане пиджака. — Ну что ж… Помянем… А как сам-то Федор Онуфриевич?

— Здоров, в порядке. Вот недавно новый «Мерседес» купил, — отозвался Леонид Борисович. — Давай действительно, за упокой души Прошкиной выпьем. Хороший он был динозавр…

Стопки глухо звякнули, отмечая кончину единственного современного птеродактиля, который умер, обожравшись гнилыми селедочными головами, выброшенными на помойку после очередного банкета в особняке Сидоренко Федора Онуфриевича, председателя колхоза «Динозавр», бывший «Рассвет», бывший «Флагман перестройки», а ранее — «Путь к коммунизму»…

Content

Лили Блек
ПТЕРОДАКТИЛЬ