Сирил Массаротто

Маленькая ложь Бога

День первый

Пролог

На момент моей смерти

Когда мне исполнилось тридцать лет, я подружился с Богом. Мы стали приятелями.

Эта дружба длилась три десятилетия: тридцать лет смеха, полного взаимопонимания и доверия. Так могло бы продолжаться и гораздо дольше, но, к сожалению, я только что умер.

Ничего особенного, смерть как смерть: острое нарушение мозгового кровообращения, короче говоря, инсульт. На деле — пара головокружений, потом обморок и — раз! — конец. Занавес.

Я страшно разозлился, что умираю таким молодым, ну да ладно, надо признать, что все прошло неплохо, я не почувствовал ни малейшей боли. Это меня несколько утешило, поскольку я всегда был страшно чувствителен к физической боли; если проще, Бог говорит, что я кривляка, ну да это ведь Бог, он такой — любит надо мной приколоться.

А может, уже надо говорить, что он любил надо мной приколоться? Может, мне пора говорить о себе уже в прошедшем времени — раз я умер?

Надо сказать, что все это довольно-таки неприятно. Хотя я уже давно был в курсе того, что с нами происходит, когда наша жизнь кончается, я все же был потрясен. Гораздо больше, чем можно было бы себе представить.

Я думал, что перенесу свою смерть легко, а на деле оказалось, что нет: умирать — дело серьезное.

В моей жизни было немало волшебных минут, незабываемых радостных мгновений, но были и страшные драмы, непреодолимые невзгоды — думаю, как и у всех мужчин и женщин на этой земле. Но в отличие от всех остальных мужчин и женщин мне невероятно повезло, потому что во все эти мгновения рядом со мной был Бог. Он был у меня не в мыслях, не в душе, нет, он на самом деле был рядом. Я не обращался к нему ни с просьбами, ни с молитвой, все это было абсолютно ни к чему: мне достаточно было просто поговорить с ним. Я знал, что он — мой настоящий друг, что он всегда рядом, всегда готов поддержать и понять меня, и это делало мою жизнь совершенно особенной.

Теперь же, когда я умер, я, наоборот, знаю, что мне предстоит отказаться от всех привилегий, которые давала мне дружба с Богом: больше никаких поблажек, я такой же жмурик, как и все остальные. Потому что я прекрасно знаю (мы говорили с ним об этом десятки, нет, сотни раз), что там бывает после смерти: ничего.

Совсем ничего

Ни рая, ни ада.

Только надгробная плита.

Узнав про это «ничего», я был в шоке. Хотя до встречи с ним я не был верующим человеком, но все же где-то в подсознании у меня имелось некое смутное представление о том, что будет после — нечто туманное, вроде награды для тех, кто в течение жизни поступал хорошо, и попутно — наказание для остальных.

Так вот нет. Ничего подобного.

Однако, если после смерти и правда ничего нет, я знал уже давно, что в момент самой смерти что-то все же есть. Что-то очень важное. Последнее, что нужно сделать, — дать ответ на Вопрос.

Ах, этот Вопрос! Сколько времени при жизни я ломал себе над ним голову, пытаясь представить его себе! Всеми мыслимыми и немыслимыми способами я подмазывался к Богу, чтобы тот хотя бы заговорил о нем, в надежде, что он даст мне ниточку, какой-то знак — малюсенький. Но у меня так ничего и не вышло — надо отдать ему должное: у Бога есть принципы, и он ими не поступается.

В самый момент моей смерти, то есть всего несколько секунд назад, Бог задал мне наконец свой знаменитый Вопрос, тот самый, который он задает каждому из нас.

Вопрос Вопросов.

Сказать, что я был изумлен, — это ничего не сказать: оказывается, мне предстоит решить, должно ли человечество существовать дальше, да или нет.

Вот так.

Очень просто.

Просто, да все же не легко. Потому что дело в том, что ответ каждого умершего падает на чашу весов, где уже находятся миллиарды предыдущих ответов. И если в один прекрасный день число «нет» перевесит число «да», человечество окончательно погибнет.

Так что все очень даже серьезно.

Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать, что речь и правда идет о Страшном Суде, с той лишь разницей, что здесь не Бог судит людей, а люди попросту судят самих себя. И от голосования не отвертишься — да-да, я спросил на всякий случай.

Как только мы даем ответ, наша последняя задача считается выполненной, и мы умираем насовсем. Таковы условия договора.

Я обратил внимание Бога на то, что для последних мгновений нашей жизни обстановочка получается средненькая, что он мог бы уж постараться и устроить что-то вроде небольшого праздника, пирушки, но у него, похоже, не было настроения шутить, и тогда я тоже принял серьезный вид и стал размышлять над тем, что же мне ответить на Вопрос Вопросов.

Протянув немного время, что, как мне кажется, было вполне законно, я пришел к выводу, что, хотя бы ради тех, кто мне дорог, ради моего сына Лео, внучки Ивуар, а также в память об Алисе, моей дорогой Алисе, с которой я так надеялся встретиться когда-нибудь там, наверху, — то есть здесь, я могу дать только один ответ. Конечно же, человечество должно жить дальше.

Тогда я просто ответил: «да».

И закрыл глаза, смакуя последнее мгновение своего существования. Я только что произнес свое последнее слово, внес свой вклад в огромное дело: я рассудил, что человечество должно жить дальше. «Да» — прекрасное последнее слово, гуманный поступок, дающий остальным надежду на будущее, которого у меня больше не было.

Я уходил из жизни с легким сердцем, на пределе восторга.

Я стоял с закрытыми глазами, крепко зажмурившись, как бывает, когда боишься, что тебя сейчас ударят, и не знаешь, с какой стороны последует удар, в ожидании… не знаю, боли, что ли, в тот момент, когда моя душа растворится в небытии, чего-то вроде электрического разряда, или это будет как испарение? Но ничего не произошло. Похоже, это будет дольше и тяжелее, чем можно было ожидать, подумал я и, втянув голову в плечи, стал ждать, когда дамоклов меч упадет на меня и разорвет мне душу.

Я ждал.

Ждал.

Маленькая ложь

Я жду уже секунд двадцать — целую вечность. Но ничего не происходит. Тогда я осторожно приоткрываю один глаз: Бог стоит напротив меня, как и стоял. И так странно на меня смотрит.

— Я все еще здесь?

— Да.

— Ну, так давай, делай что там положено, хлопай в ладоши, щелкай пальцами, чтобы я исчез! Я готов.

— Знаешь…

— Что? Ты еще не решил? Ты хочешь меня оставить?

— Ну, я бы выразился несколько иначе, но в общем, да, что-то в этом роде…

— Правда? Ты хочешь сделать мне поблажку? Ох, дружище, ну ты меня и обрадовал! Нет, правда, лучше тебя нет на свете!

— На самом деле это не совсем поблажка…

— Да назови это как хочешь, мне плевать! Дай-ка я тебя обниму…

— Погоди, успокойся и послушай меня пару секунд…

— Слушаю, слушаю — сколько хочешь!

— Так вот, чтобы ты знал — это для всех одинаково.

— Что — одинаково? О чем ты?

— Ну как тебе объяснить, чтобы ты не нервничал… Я про жизнь после смерти. Получается, что я говорил тебе не совсем правду, не всю правду.

Я не верил своим ушам… Неужели все это время он что-то скрывал от меня?

Тридцать лет мы были вместе, делили на двоих все переживания, радости и невзгоды, тридцать лет каждый вторник он приостанавливал вечером время, чтобы мы могли побыть вдвоем, поболтать обо всем и ни о чем, главное — посмеяться вдоволь, и вот теперь — такое?

Неужели все эти тридцать лет мой лучший друг так чудовищно лгал мне, а я ему верил?

— Как это — «сказал не совсем правду»? Надеюсь, ты шутишь?

— Нет, я серьезно.

— Ты мне солгал.

— Да. Но ты же знаешь, я всем вам лгу. Ты сейчас поймешь…

— Ничего я не собираюсь понимать! Нельзя вот так играть с человеческими чувствами! Ну и ну! Поздравляю! Браво! Ну ладно я, мы знаем друг друга, но остальные-то, остальные! Они впервые встречаются с Богом в самый страшный момент своей жизни, если можно так выразиться, и ты с ходу врешь им в глаза! Хорошенькое дельце! Просто класс! Мои поздравления, Господи Боже мой!

— Я так и знал, что ты разнервничаешься…

— Хочу тебе напомнить, что ты начал с того, что заверил меня, будто бы Вопрос вопросов…

— Стоп!

Он поднимает руку, жестом призывая меня замолчать. Немного помедлив, я все же уступаю ему слово. Если честно, то мне и самому любопытно, что он скажет, а поворчать я и после успею…

— Вопрос Вопросов, будущее человечества — все это правда. Ты покончил со своими земными делами. Но душа твоя никуда не исчезнет. Во всяком случае, не сразу. Да ты скоро сам все поймешь. А теперь, пожалуй, продолжим церемонию перехода в мир иной, если ты не против?

— Я так понимаю, что у меня нет выбора?

— Практически нет.

— Так чего же тогда меня спрашивать? Валяй!

Бог отворачивается и какое-то время стоит спиной ко мне, словно сосредоточиваясь на чем-то. Затем обеими руками очерчивает полукруг прямо перед собой в направлении непроницаемой массы облаков. Облака начинают медленно двигаться, и вдруг сквозь них прорезается золотой луч, потом другой. А потом десятки лучей начинают бить отовсюду, так что мало-помалу все пространство перед Богом заливается золотым светом, который медленно сгущается, принимая форму огромной арки, за которой виднеется длинная лестница, спускающаяся к зеленому лугу.

И тут он оборачивается ко мне, протягивает руку к арке и торжественно, самым серьезным тоном говорит: «Человек, дитя мое, плоть от плоти моей, брат мой, добро пожаловать в Смерть».

Я жду продолжения, но ничего не происходит. Тогда я позволяю себе вопрос:

— И что, это срабатывает?

— Что именно?

— Да вот это: «Добро пожаловать в Смерть». Считается, что это должно впечатлять?

— Ну, не скрою, кое-какой эффект это производит…

— Как мало людям надо!

— Ну, конечно, они же не вы, господин привереда…

— Да, привереда, потому что мне надоело твое вранье! Я-то думал, что всё, конец, а тут, оказывается, полагается еще добавка!

— Да погоди ты, сейчас все поймешь! Уж поверь, что, если я не сказал тебе, что после жизни есть что-то еще, у меня были на то свои соображения!

— Еще бы, ты же — Бог, у тебя всегда есть свои соображения… Короче, что это за место такое?

— Пойдем туда, и я все тебе объясню, согласен?

— Это что, экскурсия?

— Ну да, что-то в этом роде.

— Ну, давай, я за тобой.

— Нет, ты должен пройти первым.

— Вот как?

— Ну да. Так надо: Бог не должен входить в Смерть прежде…

— Мертвеца.

— Именно.

— Скажешь, это — логично? Ну, ладно, иду первым.

Я спускаюсь по белым ступеням, а сам думаю: что же меня там ждет? Я только что пережил потрясение — сначала от собственной смерти, затем — от Вопроса Вопросов; потом я уже было решил, что вот-вот исчезну насовсем, а теперь вот еще и… это — не знаю, что и как называется.

Столько переживаний за несколько минут — не много ли на одного человека? Могу себе представить, что происходит с остальными! Ведь им, кроме всего этого, приходится еще и примириться с мыслью, что Бог таки существует! Бедняги… У них явно ум за разум должен заходить!

Как бы то ни было, я все еще живу, вернее — существую так или иначе, и, думаю, в глубине души мне от этого легче. Кроме того, со мной мой Друг; и несмотря на его вранье, я рад быть рядом с ним. Спускаясь по ступенькам, я оборачиваюсь, он улыбается мне своей доброй улыбкой, и я, как всегда, сразу начинаю размякать. При виде его, точно такого же, каким я впервые его увидел, мое не бьющееся больше сердце немного теплеет. Однако я не собираюсь показывать ему это — ни в коем случае! Я не уступлю, он должен знать, что я рассердился не на шутку!

Так что я изо всех сил стараюсь не улыбаться ему в ответ, а наоборот, хмурюсь еще больше. На языке у меня вертится сто, нет — тысяча вопросов, но я ни за что не доставлю ему такого удовольствия.

Решено: с этой минуты я не издам больше ни звука.

«А это еще что такое?»

Моя решимость молчать продержалась секунд сорок пять. Ничего страшного, бывало и хуже: например, как-то в Новый год я принял благоразумное решение ровно в полночь бросить курить и тут же закурил, чтобы его отпраздновать. Надо все же сказать, что от такого зрелища и немой заговорил бы: бесконечная лестница медленно закручивается в гигантскую спираль, последние ступени которой теряются где-то далеко внизу. У подножия этих ступеней ярко зеленеет молодая травка неведомого сада, усаженного, сколько хватает глаз, прекрасными цветами и деревьями. Сквозь сад, извиваясь и журча, тихо бежит хрустально-светлая речка.

— Это Сад.

— Эдем?

— Нет.

— Так что же?

— Просто Сад.

— Ну ты и зануда, честное слово… Так что, я теперь тут и останусь?

— Да.

— Ну-у-у…

— Что такое?

— Ну-у-у, на вид он, конечно, красивый, этот твой Сад, но выглядит при этом не слишком густонаселенным…

— Ты скоро убедишься, что вещи вовсе не обязательно таковы, какими кажутся на первый взгляд.

— Ну, до Диснейленда ему явно далеко!

— Окажи мне любезность, пожалуйста.

— Ты считаешь, что заслужил ее?

— Тогда скажу иначе: окажи себе любезность.

— Какую?

— Погоди минутку. Успокойся, перестань злиться. И не спеша полюбуйся тем, что видишь.

Я замедляю шаги и делаю глубокий вдох.

Значит, перестать злиться.

Просто полюбоваться тем, что я вижу.

Тем, что я всегда считал невозможным, даже когда уже знал, что Бог существует.

Раем.

Выдохнув постепенно весь воздух, я снова набираю полные легкие.

— И правда — красиво…

— Не то слово. Знаешь, практически все, спускаясь по этим ступеням, плачут, они испытывают настоящее потрясение, попав сюда и осознав, что с ними происходит… Но по мере того как они приближаются к Саду, в них что-то меняется. Слезы все еще текут по их щекам, но это уже не те слезы. У некоторых они постепенно превращаются в улыбку. Потому что этот вид утешает их.

Мне понятны чувства тех, кто прошел здесь до меня, — всех этих мужчин и женщин, как и я, впервые оказавшихся в этом месте.

На том свете.

Я пытаюсь представить себе Алису, мою Алису, ее потрясение, когда она спускалась по этим ступеням двадцать один год назад, после того как ее убил тот шоферюга; представить, как разрывалось ее сердце от разлуки с нами — со мной и с Лео, от того, что ей приходится оставить нас одних. От сознания, что никогда ей не быть вместе с нашим карапузом, которому тогда только исполнилось четыре года. Как это, наверно, было страшно для нее. С другой стороны, может быть, вид этого сада хоть как-то ее утешил? Может быть, ей стало легче, когда она узнала, что однажды — чем позже, тем лучше — мы встретимся здесь все втроем…

А мама? Сорок шесть лет прошло… Почти сорок семь. Она так мучилась от рака, это было для нее освобождением… Подумать только: ее ноги касались этой самой ступеньки, по которой теперь иду я… Мама… Уж она-то полностью осознавала, что с ней происходит. Что все это значит: Бог, смерть, сад… Думаю, она поняла. Ей понравилось то, что она увидела.

А отец? Как воспринял все это он? Он, сделавший мне самый страшный подарок, покончив с собой в день моего восемнадцатилетия, потому что продолжать жить дальше ему было невыносимо. В прощальном письме он признался, что до моего совершеннолетия еще как-то держался, но больше сил у него нет — ни на один день. Интересно, как он воспринял известие о том, что после его поступка жизнь не остановилась? Он тоже плакал, сходя вниз по этим ступеням? И что это были за слезы? Слезы отчаяния? Или сожаления? Пожалел ли он хоть на миг, что бросил меня одного, ведь у меня больше никого не было?

Но тут Господь Бог прервал поток моих мыслей, пока они не стали слишком мрачными:

— Отметь — я сказал, что практически все люди плачут. Но всегда есть исключения!

— Ну да! Возможно, я тебя разочарую, но боюсь, что в моем случае ты слез не дождешься!

— Я так и думал. Надо также сказать, что у тебя и шок был не такой сильный. Ты о многом знал заранее.

— Да, о многом. Только не о рае!

— Я тебе и раньше говорил, и сейчас повторяю: нет никакого рая. Так же как и ада.

— Тогда что же это за сад?

— Это — Смерть.

— Ну, ладно, хорошо, ты просто играешь словами. Прекрасный сад без конца и без края, речка, вьющаяся среди цветущих деревьев… Называй это как тебе угодно, но у нас именно так всегда описывали рай.

— Рай — это не декорация! Если это место действует так умиротворяюще, то только потому, что здесь люди должны находить мир и покой.

— Почему это «должны»?

— Я потом тебе объясню. Главное, заруби себе на носу: ты не в раю.

Мои ноги наконец покидают белый мрамор ступеней и ступают на зеленую траву. Я иду по саду — в первый раз. Роса приятно холодит босые ступни. За спиной снова раздается голос Бога:

— Человек, дитя мое, часть меня самого, брат мой, добро пожаловать в Сад. И в честь прибытия прими этот драгоценный дар. — Он протягивает руку вверх ладонью, на которой появляется маленький светящийся шарик. Шарик быстро растет, и вот это уже целый шар размером с глобус, внутри которого, словно кипящая лава, переливается оранжевый свет.

— Спасибо, не надо.

— Как это — «спасибо, не надо»?

— Не хочу я твоего подарка.

— Но послушай, это не простой подарок, это — Власть!

— А мне плевать.

— Пожалуйста, не надо с этим играть, сейчас не время!

— Я приму твой подарок, когда ты скажешь мне всю правду.

— Какую правду?

— Ты прекрасно знаешь! Настоящую причину, по которой ты врал мне все это время.

— Это просто невероятно, до чего ты упрямый! А немного подождать ты не можешь? Подождать и пройти всю процедуру, как все?

— «Пройти процедуру»? Это что, приказ, господин полицейский?

— Ладно, хватит, ты прекрасно знаешь, что я хочу сказать!

— Да. И ты тоже знаешь, что я хочу от тебя услышать. Тридцать лет вранья — это все же…

— Ладно, отлично. Но прежде позволю себе напомнить тебе, что все эти годы у меня не было иного друга, кроме тебя. Я выбрал тебя, одного тебя изо всех людей, потому что знал, что, несмотря на наше знакомство, ты останешься таким же, каким был. Знакомство со мной не было самым главным в твоей жизни: главной была Алиса. И в этом ты всегда был исключителен. Уникален.

— Пожалуйста, без лести, это вовсе ни к чему…

— Я серьезно. И говорю это не для того, чтобы доставить тебе удовольствие, а чтобы ты лучше понял то, что, кроме тебя, не знает обо мне никто из людей.

— Да ладно, слушай. Иудеи, христиане, мусульмане…

— Постой! Они не знают, они — верят.

— Это одно и то же…

— Вовсе нет! Иначе их называли бы не «верующие», а «знающие»! Так что даже те, кто верит в меня сильнее всех, не знают. Знание приходит со Смертью.

— И что?

— Представь себе на секунду, что я решил открыть людям свое существование. Допустим такую ситуацию: я прихожу на землю и являюсь перед всеми. Как по-твоему, что тут произойдет?

— Ух ты! Трудный вопросик! Реакций и сценариев могут быть тысячи!

— Именно. Но все же в одном можно быть совершенно уверенным: ничего никогда не будет, как раньше. Ни один человек не будет жить так, как жил до этого.

— Ну, это-то ясно!

— Ну так вот, этого-то я как раз и не хочу, и ты это знаешь. Я вам не хозяин, вы — не марионетки в моих руках. Вы свободны в ваших поступках, в вашем выборе. И пусть ты — исключителен и уникален, но, узнав, что после смерти что-то есть, ты стал бы жить по-иному. Ты не смог бы оставаться прежним. Вот почему я не стал говорить тебе об этом. Чтобы ты сохранил свободную волю.

— Ну да, свободная воля — это святое… Ладно, я все понял. Логика тут есть.

— Правда?

— Ну да, конечно, ведь это для моего же блага. В сущности, эта ложь была нужна, чтобы я жил нормальной жизнью. Ну, насколько это возможно.

— Именно. Я рад, что ты понимаешь, дружище.

— Я тоже. Приятно узнать, что на то была веская причина!

— Великолепно! Ты больше на меня не сердишься?

— Да нет же, совсем не сержусь! Забыли! И кстати, хочу быть с тобой откровенным: твоя формулировка «Добро пожаловать в Смерть!» звучит довольно-таки жалко, а вот движение руками и свет, превращающийся в дверь среди облаков, — это класс!

— Ты находишь?

— Ага. И эта белая лестница — что надо, супер!

— Ах, мне очень приятно.

— И правильно, потому что это и правда — настоящий рай!

— Но это — не…

— Ну да, ну да. В общем, ты меня понял…

— Ну, хорошо, теперь, когда обиды забыты, все может идти своим чередом?

— Конечно! Прошу тебя, продолжай свою процедуру.

Он с досадой качает головой, но снова протягивает ко мне руку, на которой появляется светящийся шарик.

— Человек, дитя мое, плоть от плоти моей, брат мой, добро пожаловать в Сад. И прими этот драгоценный дар.

— Спасибо.

Я накрываю шарик рукой, и его свет, насквозь пронизав мою ладонь, поднимается вверх по руке и разливается наконец по всему телу. Ощущение мягкого тепла и удивительно, и приятно.

— Так что это за дар?

— Сфера наблюдения.

— То есть?

— Она позволит тебе стать Смотрителем.

— Ты говорил что-то про власть, это правда?

— Да.

— Так что же, когда мы умираем, мы получаем какую-то власть? Вот здорово! А что мне делать с этой сферой? Объясни!

— Ты можешь наблюдать за кем-нибудь, присматривать.

— Ты хочешь сказать, за кем-нибудь живым? Кто остался на земле?

— Да. Ты выбираешь человека, там, внизу, того, с кем хочешь сохранить связь. Нерасторжимую.

— А что именно я могу делать для этого человека?

— Вот в этом как раз и заключается главная сложность, потому что настоящего конкретного влияния не существует. Пойми: быть Смотрителем живого человека не означает, что ты можешь сделать так, чтобы у него все шло отлично, чтобы он был совершенно счастлив и каждую неделю выигрывал в лотерею, — это было бы слишком просто. Нет, данной тебе Властью ты сможешь осуществлять, так сказать, доброжелательное присутствие, быть дружественным ухом среди тишины, невидимым плечом…

— Ангелом-хранителем?

— В некотором роде. Я предпочитаю не использовать это выражение, потому что ангелов не существует.

— Но согласись, что концептуально это очень похоже! И это даже несколько смущает… Выходит, что люди, там, внизу, которые верят во все эти штучки и над которыми за это потешаются, в сущности, правы! Наверху действительно кто-то есть, кто присматривает за ними!

— Да, можно сказать, что они не совсем ошибаются. Но вернемся к тому, что нас интересует в данный момент, к данной тебе Власти. Ты должен понять, что к ней нельзя относиться легкомысленно, она позволяет тебе играть очень важную роль! Тот, у кого есть Смотритель, никогда не будет по-настоящему одинок. И поверь мне, это большое счастье.

— А у меня был Смотритель?

— Конечно. Вернее — Смотрительница.

— Мама?

— Да. Она долго за тобой присматривала.

— Ты говоришь об этом в прошедшем времени… Означает ли это, что через какое-то время ты перестаешь быть Смотрителем?

— Детали обсудим позже, хорошо?

— Ладно… В любом случае, признаюсь, что мне очень нравится эта Власть. Она греет мне душу. Я смогу отсюда сделать что-то для кого-то, кого люблю, там, внизу… Здорово. В общем, я уже выбрал, это будет Лео!

— Нет!

— Что?

— Нет, не Лео!

— Ну вот, начинается! Опять твои штучки! И почему же я не имею права присматривать за собственным сыном, скажи на милость?

— Потому что это место уже занято.

— Ах! Алиса…

— Конечно. А каждый живой человек имеет право только на одного Смотрителя. Тебе придется подыскать кого-нибудь другого.

— Но постой, если Алиса присматривает за Лео, значит, она где-то есть! Тогда я смогу ее увидеть?

— Нет, Алисы и твоей матери здесь нет. Но я уже сказал: о деталях поговорим после.

— Отлично.

Какое счастье!

Алиса… Знай я это раньше, насколько мне было бы легче! Теперь понятно, откуда в моем Лео было столько жизненных сил, столько радости, несмотря на то что он так рано остался без матери… За ним присматривала Алиса. Пока я проливал слезы у себя в комнате, она была рядом с ним; пока я в одиночестве топил горе в вине, она обнимала его и согревала своей любовью.

Мой сын никогда не был один. Как хорошо убедиться в этом!

— Ну вот, церемония твоего прибытия наконец завершена. Теперь можешь делать что хочешь, например, пойти осмотреть Сад…

— Ты побудешь со мной еще немножко? Пожалуйста!

— Хорошо… Но только потому, что ты — это ты!

Маленькие секреты Сада

Мы уже несколько минут шагаем по Саду, не торопясь, молча. Красота кругом необыкновенная, но больше всего поражает царящая тут тишина.

— Как тут тихо… Ничего не слыхать, даже река не журчит.

— Да, правда. Ни малейшего шума.

— А ты не мог бы добавить пения птиц, например?

— Нет. Я ничего не добавляю и не убираю. Тишина — одно из необходимых условий этого места: ничто не должно мешать твоим раздумьям.

— Это имеет отношение к власти?

— Да.

— Что? Всё ради этого? Тогда зачем такой простор, зачем этот прекрасный декор?

— Декор, как ты выразился, — это живая природа.

— Ты прости, но эта природа больше смахивает на мертвую… Прямо не пейзаж, а натюрморт какой-то…

— Возможно, ты прав. Впрочем, птиц ты не слышишь потому, что их здесь нет. Здесь нет ни животных, ни насекомых ни в каком виде. Только эта неподвижная природа, ибо для размышления и самоанализа нет ничего лучше… Что же до размеров этого места, так это тоже вызвано необходимостью: у вас ни в коем случае не должно создаться впечатление, будто вы сидите друг у друга на голове.

— «Друг у друга»? Значит, тут есть кто-то еще?

— Да.

— Но где же они все?

— Там и там. И вот тут тоже. Повсюду.

— Я их не вижу!

— Тебе стоит только захотеть, и ты их увидишь.

— Ты хочешь сказать, что мне нужно только подумать о них, и все эти люди появятся?

— Да.

Я едва успел сосредоточиться, чтобы пожелать увидеть тех, кто меня окружает, как вокруг стали появляться фигуры. Мужчины и женщины, десятки, сотни.

Вот их уже тысячи — сколько хватает глаз. Одни сидят, другие лежат на траве, третьи медленно прогуливаются. Одеты все одинаково — закутаны в широкие белые тоги, такие же, как у Бога. Ой, а я и не заметил — на мне-то такая же. Выглядит классно и, на мой взгляд, отлично подходит к окружающему декору.

— Кто все эти люди?

— А ты как думаешь? Такие же умершие, как и ты!

— Они меня видят?

— Если захотят — увидят.

— Как-то я плохо понимаю смысл этого трюка…

— Все просто: если тебе хочется быть одному, ты один, но если ты тяжело переносишь одиночество, тогда можешь в любой момент поменять твой выбор и увидеть других умерших. Но общаться между собой вы не можете.

— А что, это запрещено?

— Нет, это просто невозможно. Если ты заговоришь с кем-нибудь, он тебя не услышит. Станешь делать ему знаки — он их не увидит. Никакое взаимодействие невозможно. Поначалу это будет мешать, но ты быстро привыкнешь.

— Странно… Как будто все мы друг для друга — призраки.

— Цель та же, что и в вопросе с тишиной: создать благоприятные условия для раздумий. Если бы умершие могли беседовать между собой, они только и делали бы, что рассказывали друг другу про себя, про то, как жили на земле, и конца бы этому не было… А ведь вы здесь совсем не для этого, повторяю. Это место вовсе не тихая гавань, где вы вновь встречаетесь с теми, кого любили когда-то.

— Но куда они деваются, те, кого мы любили?

— Всему свое время…

— Да уж, чувствую, что я не раз еще услышу это от тебя! И мне это скоро начнет действовать на нервы!

— Скоро я тебе все объясню, не беспокойся. Всему свое время.

Я слишком хорошо его знаю: настаивать бесполезно, он ничего не скажет. За те годы, что мы с ним вместе, к каким только хитростям я ни прибегал, чтобы расколоть его. Иногда, даже частенько, мне это удавалось, но боюсь, что теперь все мои уловки он уже знает наизусть. У меня ничего не осталось в запасе.

Ну и пусть.

— И все же в порядке исключения, дабы позволить господину утолить его неутолимую жажду знаний, хочу сделать тебе откровение.

— Типа сенсации?

— Да, типа того. Но внимание: к Саду это не относится! Это касается тайн земных.

— Здорово!

— Но это — в порядке исключения, хорошо?

— Естественно!

— Потому что, предупреждаю, это — тяжело…

— Ну, давай же, говори скорее!

— Хорошо. Ты ведь слышал о снежном человеке?

— Что? О йети? Конечно, слышал!

— А Несси — тебе это о чем-то говорит?

— Это чудовище из озера Лохнесс, что ли?

— Да.

— Ну тогда, конечно же, я его знаю! Погоди… Только не говори мне… Йети, Несси…

— Нет, скажу, дорогой мой друг: все это наиполнейшая чушь!

И едва докончив фразу, он покатился со смеху. Это просто невероятно, как он бесит меня своими шуточками!

— Какой ты все-таки!..

— Ха-ха-ха! Нет, честное слово, ты такой смешной! Тебе можно наплести что угодно!

— Да, правда! Я такой дурак, что даже поверил, будто после смерти ничего нет…

— Фу, какой брюзга… Когда надо испортить настроение, тебе действительно нет равных!

Я отхожу от него с обиженным видом, но через несколько шагов меня поражает одна особенность, которую я замечаю на лицах встречных. Я останавливаюсь, верчу головой по сторонам, вглядываюсь в каждого мужчину, в каждую женщину — у всех одно и то же. Непонятно.

— Скажи-ка, Бог, мне кажется, или все эти люди — молодые?

— Тебе не кажется. Они действительно молоды. Большинству из них от двадцати до тридцати пяти лет.

— Так что же тогда я делаю среди этих молодых людей? Мне-то уже шестьдесят, я тут явно не к месту!

— А это одно из преимуществ Смерти: она раскрывает тебя в самом выгодном свете. Стоит тебе ступить на траву Сада, как ты становишься таким, каким был на пике формы — как физической, так и интеллектуальной. Это не для того, чтобы сделать вам приятно, как ты догадываешься: это чтобы…

— Чтобы создать оптимальные условия для раздумий, я понял.

— Прекрасно!

— Но здесь нет детей! А что же тогда происходит с теми, кто умер до того, как стал взрослым?

— Они просто-напросто становятся такими, какими должны были бы стать, если бы остались жить.

— Понятно. Но мы, те, что помолодели, не лишимся, по крайней мере, наших воспоминаний?

— Что ты, конечно, нет! Вновь обретенная острота ума делает воспоминания только четче! Да ты и сам знаешь!

— Как это?

— Ты помнишь свой последний день рождения? Когда тебе исполнилось шестьдесят лет?

— Еще бы!

— А ведь сейчас тебе всего тридцать три!

— Да ну! Не может быть!

— Говорю тебе! Все твои шестьдесят лет воспоминаний остаются, конечно же, при тебе, но в остальном ты снова стал тем молодым парнем, каким я тебя узнал!

— Когда я работал в секс-шопе? Но это же гениально!

Я инстинктивно гляжу на свои руки: они изменились. Пальцы стали тоньше, вены не так выступают, кожа, возможно, чуть светлее. Странное впечатление.

— Значит, я был на пике в тридцать три года?

— Да.

— Скажи, пожалуйста, а ведь здесь, на этом свете, гораздо лучше, чем на том! Сколько раз я думал: «Вот бы отправиться назад во времени, но так, чтобы все, что я узнал за жизнь, осталось со мной!» — и, пожалуйста, так и случилось!

— Да, только тебе с этим нечего делать…

— Вот обидно! Если подумать, я ведь и правда был тогда в неплохой форме! Ко всему прочему, это в тот год я женился… Вот с этой физиономией я и покорил тогда Алису, помнишь?

— Еще бы я не помнил! Я ведь, кажется, тогда подкинул тебе парочку идей для ее соблазнения!

— Да-да! Я хочу взглянуть на свое лицо… Пойдем к реке, вода такая чистая, я посмотрюсь в нее!

— Подожди!

Я опрометью бросаюсь к ручью, протекающему в двух-трех сотнях метров справа от меня, и убеждаюсь, что мне и правда лет тридцать или около того: никогда не думал, что снова смогу так быстро бегать и с такой легкостью. Легкость, бодрость ощущаются во всем теле, оно больше не кажется мне тяжелым вагоном, который я был вынужден с трудом таскать за собой, нет, это — локомотив, толкающий меня вперед.

Пьянящее ощущение: свежий ветер на щеках, влажная трава под босыми ногами; странное впечатление возрождения к новой жизни, а ведь я только что умер.

У самого берега я замедляю бег и оглядываюсь на Бога, который стоит на том же месте, неодобрительно покачивая головой. Я жестом подзываю его к себе, и в мгновенье ока он оказывается рядом.

— Я же сказал тебе подождать… А ты будто с цепи сорвался. Ну да, ты помолодел, но тебе все же не четырнадцать лет! Бегать по Саду, честное слово… Чувствую, я с тобой еще хлебну.

— Поставь себя на мое место! Мне так не терпится увидеть себя! И кажется, не мне одному…

На берегу застыли сотни таких, как я, одни — присев на корточки, другие — и таких больше — лежа; я отступаю на несколько шагов и вижу, что по обоим берегам реки, сколько хватает глаз (смотри-ка, а я ведь и вижу теперь гораздо лучше!), люди пристально вглядываются в зеркальную поверхность.

— Смотри, как они увлеченно разглядывают собственное отражение! Целый букет нарциссов!

— Ты не дал мне пояснить…

— Минутку, я только взгляну на себя, а потом ты все скажешь!

— Нет, пожалуйста, сначала выслушай меня, и…

Не дослушав до конца, я бегу к самой кромке воды, встаю на колени и склоняюсь над рекой. Водная гладь необыкновенно чиста — ни волны, ни морщинки. Мне удивительно видеть эту физиономию, удивительно вновь обрести молодость, коварно ускользнувшую от меня, так, что я даже и не заметил.

— Эй, Бог, ты только погляди на этого красавчика! Нет, честно, признайся, что я…

Внезапно воды расступаются, мое отражение исчезает, а на его месте открывается черная бездна. Что-то происходит, но я не понимаю, что именно; я едва успеваю отшатнуться, но тут же понимаю, что слишком поздно.

Тьма поглощает меня.

Меня засасывает в реку.

Я падаю с безумной скоростью: такое впечатление, что меня что-то безудержно тянет вниз, как будто засасывает черная дыра.

Мне хочется орать, но страх и скорость падения парализуют меня. К счастью, через несколько мгновений я различаю внизу некое свечение, которое по мере моего приближения постепенно превращается в свет.

Вскоре я окончательно выныриваю из тьмы и раскрываю рот при виде открывшегося мне зрелища.

Это земля.

Я падаю на землю.

Я приближаюсь к ней на полной скорости, перед моими глазами встают очертания океанов и материков, я пролетаю сквозь атмосферу. Еще несколько секунд — и я разобьюсь самым постыдным образом, но, несмотря на страх, я начинаю понимать, что невольно направляюсь к моему полушарию, моему континенту, моей стране, моему региону, моему городу, моему кварталу, моему…

К моему дому!

Как только я это замечаю, падение замедляется, и чем ближе становится земля, тем медленнее я падаю.

Да, это мой дом, я не сошел с ума! Я узнаю свой садик, вон там, а перед ним — моя машина…

Хоть я падаю и медленно, но столкновение с крышей неминуемо, сейчас будет больно…

Но нет.

Я пролетаю сквозь черепицу и балки, как призрак. Теперь у меня такое ощущение, будто я парю в воздухе.

Вот и второй этаж, моя комната.

Уму непостижимо: я дома. У себя в доме.

Но мое падение потихоньку продолжается. Я пролетаю лестничную клетку и оказываюсь на первом этаже… Все, я больше не падаю, не парю в воздухе: я стою на полу у себя в гостиной.

О боже…

Посреди комнаты — опрокинутый стул.

А рядом со стулом я вижу распростертое тело.

Мое тело.

Мой труп.

Меня пробивает дрожь.

Это — я, мое мертвое тело распростерто передо мной самим. Никакой крови, но зрелище все равно устрашающее. Если бы я был убит, это не могло бы произвести на меня более удручающее впечатление. Понимать, что это — всё, конец, что эта плоть — моя плоть — ничего больше не заключает в себе… ужасно.

Я действительно мертв.

А сколько же времени я мертв? Было около полудня, дети должны были прийти к половине третьего. Что там показывают большие часы в гостиной? Час дня. Час, всего лишь час прошел с момента моего перехода от жизни к смерти! Да уж, Бог не любит проволочек! Раз — и готово, хорошо и быстро.

Час дня… Это означает, что через полтора часа Лео, Марион и малышка Ивуар будут здесь. Они станут звонить, стучать, а затем, не получив ответа, воспользуются своим ключом. И мой сын увидит меня таким — распростертым на полу. Все просто. А может даже, первой в комнату войдет Ивуар. Ей два с половиной годика, и она обожает, чтобы мама с папой открыли ей дверь, а она бросилась в объятия к своему дедушке.

К дедушке. Все, нет больше у моей внучки дедушки.

А у сына — отца… Конец. Так я и умер, не сказав ни слова, не заметив, как все случилось. Никогда не думал, что умру таким молодым! И ведь я не оставил завещания, не сделал никаких распоряжений — ничего. Жил, как будто считал себя бессмертным, — парадокс, учитывая, сколько близких я потерял за свою жизнь.

Умер, так и не сказав ничего никому. Да я и не разговаривал с ними никогда по-настоящему, все всегда умалчивал, никому не открывал душу. Конечно, они знают, что я их любил, но у меня никогда не получалось выразить мои чувства. Только несколько раз я сказал Лео, что люблю его, но только по телефону, перед тем как повесить трубку. Это, конечно, потому, что по телефону мы друг друга не видим, не смотрим друг на друга, и наши чувства не скованы этой чертовой стеснительностью, этим парализующим страхом, который мешает отцу и сыну сказать: «Я тебя люблю» — вот так просто, глядя в глаза друг другу.

А теперь — слишком поздно. Другой возможности уже не будет. Ни у меня, ни у Лео, ни у Ивуар…

Бедные. Ужас, что я им устроил.

Мне хочется плакать; и я чувствую, как на глаза медленно наворачиваются слезы.

Вот одна уже катится по щеке. Но не успевает она докатиться до уголка рта, как невиданная сила тянет меня кверху.

Я взмываю ввысь еще стремительнее, чем падал, земля удаляется, исчезает совсем, и, едва достигнув кромешной тьмы, я снова оказываюсь на берегу реки.

— Что происходит? Мне привиделось, или?..

— Нет, ничего тебе не привиделось.

— Меня выбросило на землю!

— Занятно, правда?

— Не то слово… В жизни не испытывал такого ужаса!

— Так тебе и надо, не послушал меня — и вот. Я как раз собирался тебя предупредить, что, когда вы в первый раз подходите к реке, она отсылает вас к вашему прежнему «я», и этот переход получается трудноватым…

— Если бы только переход! Я только что увидел себя мертвым, там, внизу, и, можешь мне поверить, это был еще тот шок!

— Да, знаю. А ведь ты умер чистенько, если можно так выразиться. Теперь представь себе погибших в автокатастрофе, на пожаре, раздавленных — каково им увидеть себя в таком состоянии… Это страшно тяжело, даже при том, что, попадая в Сад, они становятся красивыми, какими только можно быть.

— В любом случае, теперь буду держаться от этой реки подальше… Мне вот только интересно, что же эти-то в нее так уставились, можно подумать, что все они — любители острых ощущений!

— Нет, не беспокойся, в следующий раз тебя никуда не затянет! И потом, чтобы ты знал, внизу оказалась просто твоя проекция, а сам ты вместе с остальными продолжал стоять, склонившись над рекой. В будущем ты сможешь, как и они, спокойно смотреть вниз — и всё.

— Смотреть вниз?

— Ну да, для этого и существует Река. Чтобы видеть, что происходит на земле.

— Так вот чем занимаются все эти люди! Они наблюдают за землей?

— По правде говоря, они не только наблюдают…

— Вот как?

— Да, но…

— Но — что?

— Это сложно…

— Так ты объясни, я пойму!

— Видишь, почему я не хотел, чтобы ты сразу мчался к Реке? Мне нужно было время, чтобы, прежде чем говорить на эту тему, рассказать тебе еще кое о чем, и…

— Ну, давай же, Бог, пожалуйста, скажи! Чем заняты все эти умершие, склонившиеся над землей?

— Они изменяют мир.

Я вскакиваю на ноги и оборачиваюсь к нему:

— Изменяют мир? Ты хочешь сказать, своей властью, присматривая за теми, кого они избрали? И делают так, чтобы этим людям жилось лучше? Так?

— Да. Но не только…

— Ну, давай же, не тяни, как раньше!

— Повторяю: проблема в том, что все пошло не так, как должно было… Предполагалось, что ты будешь узнавать обо всем понемногу, что сначала ты привыкнешь к этому месту, проникнешься его тишиной, покоем…

— Ну, выкладывай же наконец!

— Знаешь что, мог бы и повежливее попросить! Короче. Дело в том, что Сфера наблюдения — это только Первая Власть. Ее задача утешить вас, обогреть, показать, что даже в Смерти вы сохраняете связь с миром живых. Таким образом, вам легче принять свою участь и проистекающее из нее ваше новое состояние. Но на самом деле…

— Да?

— Есть еще две ступени Власти. А все три Власти вместе позволят тебе, как они позволяют любому умершему, изменять мир.

«Три власти» и «изменять мир»: от одного звучания этих слов меня кидает в дрожь. Находясь в этом саду, я смогу совершать чудеса. Я — Аладдин, а Бог — джинн из лампы, который исполнит три моих желания. В одно мгновенье в голове у меня проносятся сотни, нет — тысячи возможностей; меня охватывает такой восторг, что я почти готов забыть, что умер.

— Значит, все мы, и я тоже, можем напрямую вмешиваться в то, что происходит на земле?

— Да. Для этого и существует это место, это — то, что дает вам Смерть.

— Тогда мне хочется сказать: «Спасибо, смерть!» И значит, мы смотримся в реку, чтобы реализовать данные нам власти? Так?

— Именно. И в первую очередь, Власть Смотрителя.

— Ясно… Теперь мне становится понятнее, почему у всех здесь такой сосредоточенный, такой озабоченный вид. Это ведь страшная ответственность — влиять на судьбы мира! А как это действует? Надо загадать желание?

— Нет, все совсем не так поэтично, более… прагматично, что ли. Надо просто принять для себя решение. Сделать свой выбор.

— И я могу сделать это прямо сейчас — выбор то есть?

— Конечно же, нет.

— Почему?

— Потому что на этом этапе тебе еще не позволено знать о существовании двух других ступеней Власти. Ты должен сосредоточиться исключительно на данной тебе Власти Смотрителя. Сначала ты должен научиться выбирать, привыкнуть, понять всю суть данной тебе роли Смотрителя, затем — научиться ее применять. Все остальное — потом.

— Опять твои штучки!

— Нет, так надо. Ты не должен забивать себе голову догадками, предположениями, расчетами. Всему свое время. Когда ты удостоишься второй Власти, то сможешь опять же сконцентрироваться исключительно на принятии решения, на расчете возможных последствий, которые оно будет иметь там, внизу… Ну ладно, я оставлю тебя на время одного: приведешь свои чувства в порядок, поразмыслишь, продолжишь знакомство с Садом…

— Какое там знакомство… Речка, которая засасывает тебя куда-то, плюс этот натюрморт — нет уж, спасибо! Я бы лучше еще поговорил о ступенях Власти!

— Не руби с плеча. Поверь, сюрпризы для тебя еще не кончились! Ладно, я тебя оставляю.

— Нет!

— Что — нет?

— Ты меня знаешь: я же с ума сойду от всех этих дел!

— Да уж, не сомневаюсь.

— Ну так напрягись, сделай для меня одно маленькое исклю…

— Ты правда этого хочешь?

— Да, не-пре-мен-но! И пожалуйста, без этих твоих штучек! Никаких йети, ладно? Мне нужна информация — настоящая!

— Ну, хорошо. Ты хочешь, чтобы я сказал, где находятся Алиса и твоя мать?

— Ну да, конечно!

— Их здесь нет.

— То есть?

— Просто они приняли решение покинуть Сад. Здесь никого не держат против воли. Вам достаточно только сказать, что вы хотите уйти в любой момент, и ваше желание будет исполнено.

— Правда? И отсюда можно уйти, даже не воспользовавшись Властью?

— Конечно. Вы свободны и можете отказаться от предложенных вам трех даров. К твоему сведению, твоя мать и Алиса воспользовались всеми тремя ступенями Власти и решили, что исполнили свое предназначение полностью. И только после этого решили уйти. Уже давно…

— А куда попадаешь, когда уходишь из сада?

— Никуда.

— Как это?

— Вы никуда не попадаете. Из Сада уходят насовсем: это не Жизнь и не Смерть.

— Ты хочешь сказать, что это — конец, окончательный?

— Да, конец Бытия.

— Ого… И как это происходит?

— Слушай, а может, мы немного притормозим с откровениями? Я оставлю тебя поразмыслить надо всем этим, а об остальном поговорим позже, а?

— Ладно.

— Ну, давай, пока. И отдохни немного!

И вот я один в огромном саду, который, как выясняется, вовсе не райский. Хотя похож, даже очень — кажется, Бог любит поиграть словами.

Я делаю глубокий вдох и тяжело выпускаю из себя воздух, но никакого шума не слышно, и из ноздрей не выходит ни малейшего дуновения. Это странное ощущение напоминает мне, что я и правда умер.

Ладно.

Значит, сейчас я не спеша разберусь со своими чувствами, оправлюсь от потрясения, проникнусь покоем сада и займусь тем, чем посоветовал мне заняться Бог: стану размышлять.

Но о чем? Теперь я знаю почти всю правду: о жизни, о смерти, о Вопросе Вопросов, о Тройной Власти… Не буду же я тут философствовать, витая в облаках! К чему мертвому рассуждать о смысле жизни? Это было бы просто глупо! Хотя ситуация, возможно, наиболее благоприятствует таким размышлениям: уж что-что, а теперь я и правда могу взглянуть на эту тему со стороны… А может быть, мне надо поразмыслить о собственном пребывании в Саду… Что мне здесь делать? Для чего все это?

Задолго до того, как Бог мне соврал, еще даже до нашей с ним встречи, мне случалось представлять себе смерть — как и всем, я думаю. Когда я был маленький, смерть ассоциировалась для меня с увиденной мельком картиной: дедушка лежит неподвижно на большой кровати, а вокруг горят свечи. Дальше этого дело не шло: хоть я и имел перед собой полное отсутствие жизни, все равно смерть оставалась для меня чем-то совершенно абстрактным. Думаю, что это к лучшему. Только подростком, после ухода моей матери, я стал задумываться о том, что же такое смерть. В этот период я свято верил в прежние и будущие жизни, в реинкарнацию и карму. В этой новой вере было все, чтобы поддержать меня и утешить: моя мама, такая чудесная, такая добрая, такая любящая, обязательно должна была получить совершенно замечательную новую жизнь, без боли, без страданий — высшее счастье, что-то близкое к нирване, — в отличие от убийц и насильников, которые в будущих жизнях воплотятся в тараканов и крыс, обреченных жить в сточных канавах, где им и место. Такое представление о будущей жизни, когда мы пожинаем то, что сами посеяли, было мне очень по душе. Позже я понял, что на этом свете нет и никогда не было никакой справедливости, а потому нет никаких оснований для того, чтобы она существовала и выше; так что я решил ни во что больше не верить. Смерть — это ничто, огромное ничто, нечто вроде вечного сна, черная дыра, из которой не возвращаются. Это был мой любимый вариант ответа на вопрос, самый простой и в сущности самый правдоподобный: у жизни есть начало и есть конец, она представляет собой обратный отсчет — более или менее долгий, в течение которого мы пытаемся сделать так, чтобы наше существование было как можно приятнее, а когда таймер добирается до нуля — все, конец, точка. Такое видение вещей мне представлялось не только справедливым (жизнь сама по себе непростая штука, а уж когда их приходится проживать несколько и всякий раз — с нуля!), но и весьма утешительным, поскольку у меня не было большого желания становиться, как считают некоторые, душой, скитающейся за неимением тела по земле. Не слишком привлекал меня и тот свет — пресловутый рай, местечко среди облаков, куда попадают те, кто любит ближнего, и где они пребывают в величайшей радости и наиполнейшем блаженстве (пока все замечательно)… — вечно.

Вечно.

Вечность.

Есть ли что-то ужаснее этого слова? Конечно, мне очень хотелось снова увидеть маму, Алису, я все отдал бы, чтобы снова обнять их, но быть вместе вечно? То есть всегда, до бесконечности? Кто этого захочет? Для меня это было бы невыносимо, в конце концов мы точно возненавидели бы друг друга. А что может быть хуже — возненавидеть тех, кого ты больше всех любил?

Теперь, когда я знаю всю правду — знаю, что нас действительно ждет нечто вроде рая, я рад, что вечность мне не грозит или, по крайней мере, что у меня есть на этот счет выбор. Но мне обидно, что я ни с кем не встречусь, что мне не дано пережить ни одного мгновенья счастья здесь, в облаках, и ничего с этим не поделаешь. Смерть и правда — не радостная штука, ничего веселого в ней нет!

Так почему бы мне не уйти сразу, прямо сейчас?

У меня наверняка найдется немало причин, чтобы расстаться с этим местом!

Я бы даже сказал, что на данный момент вопрос стоит так: «Есть ли у меня причины, чтобы здесь остаться?» Да чего там далеко ходить… Я и при жизни-то с трудом выносил малейшую вылазку в лес, так что мне совсем не улыбается годами торчать в этом саду! Вот именно, совсем не улыбается!

И похоже, я не один задаюсь таким вопросом, потому что, судя по постным физиономиям всех этих людей вокруг меня, они тоже не испытывают безумного счастья от пребывания в этом месте, наоборот, видок у них у всех очень даже подавленный! Да чего там: поди отыщи тут хоть одно мало-мальски спокойное лицо, чтобы… Ой!

А это кто там?.. Неужто?..

Да нет, не может быть… Надо подойти поближе. Ну и ну, с ума сойти!

Не может быть!

— Эээ, мсье! Мсье!

Да нет же, черт! Что я за дурак!

— Эй, мистер! Мистер Джексон! Please, I’m a fan![1]

Ну и дела! Майкл Джексон собственной персоной! Мой кумир! Гуляет себе инкогнито…

Вот это класс!

Значит, он и правда умер!

А ведь сколько народу тогда говорило, что его смерть была разыграна, что он живет где-то тайно… Выходит, что нет. И он не сидит на каком-то секретном острове для миллиардеров вместе с Элвисом, Мерилин и кем-то там еще. Жаль, конечно.

— Майкл, эй, Майкл!

Я видел его как-то вживую, когда был молодым, как будто это было вчера, я несколько часов трясся в поезде, чтобы попасть на тот концерт! И даже научился его «лунной походке» — сам, перед зеркалом! А что, у меня неплохо получалось!

— Эй, мистер Джексон, look, I do the moonwalk![2]

Ах, да нет же!

Какой я дурак…

Он же меня не видит и не слышит, тут же нельзя общаться!

Господи, какого идиота я тут разыграл! Хорошо, что Бог меня не видел. Тогда за эту «лунную походку» он меня неделями пилил!

Да, чувствую, что это скоро меня здорово достанет — невозможность общаться со всеми этими людьми! А главное — с ним, вот обида! Мой кумир тут, прямо передо мной, а я ничего не могу сделать!

Да уж…

Нет, так совсем не интересно.

К чему всё, если тут все мертвые…

Да, тут все мертвые, но они-то там, внизу, — живые! Как они там — Лео, Марион, Ивуар? Что сейчас поделывают? Наверно, заканчивают сборы, собираются на недельку домой. Думаю, загружают вещи в багажник, проверяют, все ли на месте — особенно бесчисленные одежки и игрушки Ивуар, конечно.

На недельку домой…

Все же, думаю, Бог мог бы сделать мне маленькую поблажку и дать отсрочку, чтобы я провел эти несколько дней с сыном и внучкой… Ну, что ему стоило? Ничего! Хлопнул в ладоши — и готово! А мне так хотелось бы побыть с ними — в последний раз… Но вместо этого им предстоит пережить одну из тяжелейших недель в жизни, особенно моему Лео: он и так с четырех лет без матери, а тут в двадцать пять потерять еще и отца — все же рано… Слишком рано.

Я должен их увидеть.

Мне не слишком хочется возвращаться к реке, но, чтобы иметь возможность воротиться туда, вниз, я все же иду на берег. Мне приходится пройти несколько сотен метров, прежде чем удается отыскать свободное местечко (странно все же, что Бог не предусмотрел тут больше места, или пусть бы тут было несколько рек — параллельных, надо будет подкинуть ему идейку). Я ложусь как можно осторожнее на траву, так, чтобы лицо оказалось над водой. Не могу сказать, что мне не страшно, но если Бог говорит, что меня не засосет, я верю…

Я вытягиваю шею, чтобы увидеть на поверхности воды свое отражение. Как и в первый раз, волны расступаются, открывая черную бездну; но, к счастью, ничего страшного не происходит. Наоборот, тьма быстро рассеивается, и я вижу землю — как будто из космоса.

Зрелище ослепительное — краски, формы… Великолепно.

Да, великолепно, но скучновато! Ну и что мне теперь делать, чтобы попасть вниз? Люди вокруг меня захвачены — в буквальном смысле — увиденным, они хмурятся, делают какие-то неясные жесты; некоторые даже что-то говорят, но я, естественно, их не слышу. Предполагаю, что они смотрят вниз и осуществляют данную им власть! Но как они это делают? Как отсюда изменяют мир? Если бы можно было просто сказать: «Хочу использовать данную мне власть, чтобы был мир во всем мире», подозреваю, что нашлись бы добрые души, которые уже сделали бы это до меня… Тогда что? Нет, это действует мне на нервы! Кроме того, я завис над Антарктидой, я даже своего континента не вижу, вот если бы можно было повернуть эту… Ой, получается! Она повернулась! Но тогда, может быть… Точно, я могу видеть ту сторону Земли, какую мне хочется, мысленно направляясь в нужный мне уголок! Но если я могу перемещаться слева направо и сверху вниз, может, у меня и вперед получится продвинуться?

Есть!

Я снова двигаюсь тем же путем, что и в прошлый раз, только с гораздо более разумной скоростью — я теперь могу ею управлять: прохожу сквозь атмосферу, направляюсь к своему континенту, стране, региону… Только теперь я хочу попасть домой к Лео и Марион.

Посмотрим, надо сосредоточиться…

Ага, есть! Что за чудо эта способность видеть, что хочешь, перемещаться, куда захочешь, — одной только силой мысли. Стоило мне сфокусировать ее на их доме, и вот я тут. Они тоже, впрочем, я так и думал: они еще не успели уехать. Похоже, они не очень и запаздывают, горы сумок и пакетов уже лежат у двери в прихожей, готовые к погрузке. А Лео где? А, вот он, на улице, проверяет уровень масла и тормозной жидкости в машине, как я его учил. Мой Лео. Какой он красивый, весь в мать… Я так рад, что у него все получилось в жизни, что он счастлив со своим семейством!

«Все за стол! И быстро, а то мы опять не уедем вовремя, и твой папа будет недоволен!»

Марион права, я очень люблю пунктуальность. Смотри-ка, она приготовила всем бифштексы с жареной картошкой: себе и Ивуар рубленые, а Лео, как и положено, антрекот внушительных размеров. Мы с ним всегда любили хорошее мясо. Когда он был еще подростком, я регулярно водил его в ресторан — в качестве компенсации за то, что редко с ним бываю, — и меня приводило в изумление, сколько мяса он мог слопать. Приготовленный Марион кусок просто великолепен, хорошо прожаренный на гриле, «в клеточку» — как мы любим, и картошка выглядит румяной и хрустящей…

Прежде у меня слюнки потекли бы от вожделения, а сейчас — нет, ничего: я не чувствую голода.

Хуже того — я его никогда больше не почувствую! Как все же обидно… О, Ивуар садится за стол, какая она миленькая в этом желтом платьице! Внученька моя! Подумать только, что ты меня никогда больше не увидишь… Боюсь, что, учитывая твой юный возраст, ты меня даже и не запомнишь.

Возмутительно! Ивуар никогда не знала бабушки, а дедушку она, без всякого сомнения, забудет. Через несколько лет мы будем для нее лишь застывшими лицами со старых фотографий да горсткой воспоминаний, которыми поделится с ней Лео. Воспоминаний, которые никогда не будут принадлежать ей, — чужих воспоминаний.

К счастью, благодаря реке я смогу наблюдать за ней и дальше, видеть, как она играет, растет… Нет, все-таки это большая удача оказаться в этом саду. Ну-ка сяду-ка я на диван, побуду с ними, использую эту возможность по максимуму. Если бы я еще был жив, Марион (я ее знаю!) подала бы мне антрекот еще больше, чем у Лео. Думаю, она меня любит, она всегда была такая славная, эта Марион.

Ничего себе, ну и аппетит у нашей Ивуар! Невероятно быстро ест! В таком-то возрасте! Что они ее голодом морят, что ли? На их месте я бы не позволял ей так быстро есть, это вредно для… Ах!

Кто-то постучал меня пальцем по плечу!

Нет, ну так нельзя!

Я оборачиваюсь, весь дрожа: за спиной у меня и правда кто-то стоит.

— Это ты, Бог? Ты что, с ума сошел, так пугать меня! Я подумал, что меня кто-то из живых увидел!

— Ну на этот счет можешь не беспокоиться, ни один живой никогда не видел и не увидит умершего. Я, наоборот, хотел тебя предупредить.

— Лучше предупреждай, когда появишься! Ладно, так о чем ты хотел поговорить?

— О том, что ты сейчас делаешь. Расселся тут у них, подглядываешь…

— Ну и что? Это же моя семья! Все нормально!

— Да, конечно, я тебя понимаю, тем более что для тебя это самое начало. Но я хочу только, чтобы ты задал себе несколько правильных вопросов.

— Каких это?

— Надо ли тебе быть с ними, как ты сейчас делаешь? Разумно ли наблюдать за ними все время, все видеть? Или все же стоит предоставить им немного времени, немного свободы… И себе тоже!

— Да какая разница, они же не знают, что я их вижу!

— Ну, тут могут быть и другие соображения, ты же сам знаешь… Например, помнишь, как спустя какое-то время после нашей первой встречи ты отреагировал, узнав, что я наблюдал за тобой каждую секунду твоей жизни и все знал о тебе?

— Смутно…

— Смутно, неужели? Тогда я освежу тебе память. Случай с вибромассажером — тебе это что-то говорит?

— Ах, эта старая история? Да я тебе тысячу раз объяснял: я работал в секс-шопе, и это было исключительно ради тестирования, из профессиональных соображений! Я же добросовестный!

— Настолько добросовестный, что протестировал эту штуку несколько раз, если мне не изменяет память…

— Какой ты бываешь мелочный иногда! Напомню тебе: ты обещал, что мы никогда больше не будем говорить об этом! Я был в ужасе, потрясен, когда узнал, что ты все это видел, ты же знаешь! Несколько дней не мог после этого прийти в себя и решиться даже просто пройтись нагишом!

— Ну так вот, подумай, что и твоя семья точно так же. Может, им вовсе не хочется, чтобы ты постоянно за ними наблюдал. И не из физической стыдливости, как было тогда с тобой, а просто — из деликатности. Вот и все, что я хотел тебе сказать, ничего срочного, но подумай об этом, ладно? Ну, я возвращаюсь наверх.

— Хорошо, обещаю, что подумаю. Пока!

Все уже обдумано: и речи не может быть, что я брошу сына одного в такой момент.

Тринадцать пятьдесят пять. Обед продлился дольше, чем было запланировано, да еще Ивуар задержала всех в самый момент отъезда: никак не могла найти свою любимую игрушку. Лео с Марион пришлось пооткрывать все сумки, чтобы наконец отыскать этого голубого кролика с полинялыми от постоянного жевания ушами. Ивуар зовет его Мсье Кролик и без него не может заснуть. Поездка прошла хорошо, я уселся потихоньку сзади и провел вместе с ними этот час, полный безмятежного счастья, — боюсь, последний перед долгим периодом испытаний.

Ведя машину, Лео часто клал руку на бедро Марион, всего на несколько секунд, а Марион каждый раз ласково накрывала руку моего сына ладонью или просто чуть касалась его пальцев. Как это чудесно, если задуматься, — эти повседневные проявления нежности; люди и не замечают своих жестов, не отдают себе в них отчета; это как любовный рефлекс.

Ивуар на заднем сиденье вела себя на удивление смирно, озвучивая разговор между своим кроликом и куклой и напевая какие-то песенки. Лео в ее возрасте был страшным непоседой, не мог усидеть на месте больше десяти минут. Она — совсем другое дело. Кажется, Ивуар уже выстроила собственный мир. Конечно, я не устоял перед искушением сделать так, чтобы она заметила мое присутствие: буквально пристыл взглядом к ее личику, делая ей разные знаки, пытаясь, как следует сконцентрировавшись, сдвинуть ее кролика с места… Но я не слишком настаивал: все же я не привидение, не «стучащий дух», как в спиритических сеансах, — ничего такого.

Здесь, на этом свете, я лишь проекция, невидимый пришелец: то немногое, что от меня осталось, находится наверху, на берегу реки.

Страшный миг настал быстро. Лео припарковался перед домом и, как всегда, окинул оценивающим взглядом лужайку; он знает, что после его отъезда я не слишком за ней ухаживаю. Увидев плачевное состояние того, что напоминает теперь заросли бурьяна, он возвел глаза к небу и несомненно подумал, что это будет дополнением к списку дел, которые он собирался сделать у меня за предстоящую неделю, — прежде всего, объяснить, как пользоваться новым компьютером, который буквально сводит меня с ума; надо было все же оставить старый, он меня отлично устраивал!

Марион добрых тридцать секунд не могла извлечь Ивуар из детского креслица, к которому та была крепко пристегнута, и за это время Лео успел вытащить из багажника две самые большие сумки.

Ну вот, сейчас.

Они стоят перед закрытой дверью. Лео стучит, ждет немного, стучит второй раз, уже громче, потом третий. В конце концов он звонит, и все трое ждут — напрасно. Лео отступает на несколько шагов, прикладывает козырьком руку к глазам, чтобы заслонить их от солнца, смотрит на окна второго этажа, надеясь, возможно, увидеть меня в одном из них. На лице у него проступает досада.

— Может, его нет дома? — спрашивает Марион.

— Да нет, машина-то здесь, смотри.

Лео кладет руку на дверную ручку, дергает ее несколько раз вверх и вниз, пытаясь открыть дверь, но дверь закрыта на ключ. Он уже немного нервничает, я вижу. Марион тоже понимает это и пытается его успокоить:

— По-моему, он у соседей.

— Может быть, хотя это странно, я говорил с ним вчера по телефону, и он ждал нас к половине третьего. Непонятно.

— Тогда что будем делать?

— У меня есть ключи, войдем внутрь и подождем его.

Если бы у меня еще было сердце, оно, наверно, чуть не выскочило бы из груди за эти секунды, пока Лео шарит по карманам, достает связку ключей и находит среди них ключ от моей двери, дубликат, который я заказал для него и специально попросил сделать красным, чтобы не путать с остальными.

Он вставляет ключ в скважину, поворачивает и широко распахивает дверь. Зовет меня:

— Папа?

Мне хочется ответить.

Он зовет снова, на этот раз громче:

— Папа, ты дома?

Да, сынок. Но не так, как тебе хотелось бы.

Он делает несколько шагов в сторону гостиной, Марион и Ивуар идут за ним.

И тут он видит меня.

— Папа!

Голос его срывается, как у подростка.

Он подбегает ко мне, встает на колени, переворачивает мое тело лицом кверху. Думаю, он сразу все понял, потому что он уже плачет.

Марион стоит остолбенев. Она держит Ивуар за ручку, но не уводит ее, не в силах пошевелиться.

Лео приподнимает мне голову, прикладывает ухо к моему рту и носу, но не слышит и не чувствует ни малейшего дыхания. Он оборачивается к Марион, но не может произнести ни слова.

Увидев, как по лицу Лео катятся слезы, Марион внезапно выходит из ступора: она берет Ивуар на руки, крепко прижимает к себе и несет обратно к машине.

— Мама, а что дедушка делает?

— Он спит, моя дорогая.

Она прячет головку девочки у себя на груди и проливает первую слезу. Затем повторяет, стараясь скрыть дрожь в голосе:

— Твой дедушка спит.

Лучше мне вернуться наверх. Мне слишком больно. Больно за них. И страшно. Страшно за сына. Я помню, как умерла мама, потом — отец… Когда остаешься сиротой, жизнь меняется. Она приобретает другой вкус, все становится иным, чего-то не хватает, даже в моменты величайшего счастья.

— Тяжело, не правда ли, дружище?

— Да, очень тяжело. Я даже не ожидал…

— Ну, хватит висеть над Рекой вниз головой. Вставай, пройдемся немного.

— Пройдемся? Куда?

— Никуда. Пройдемся, чтобы побыть вместе.

Без особой охоты я поднимаюсь. Все это странно и ненормально, и мне даже приходит мысль: не лучше ли, чтобы этого места вовсе не было.

В глубине души мне кажется, что теперь я предпочел бы, чтобы ложь Бога оказалась правдой.

— Теперь ты, конечно, лучше понимаешь, почему я сказал, что не стоит наблюдать абсолютно за всем… Ну на что тебе такое?

— Да, понимаю, но скажи честно, много ли умерших, которые теряют всякий интерес к тому, что происходит там, внизу? Которым наплевать, как живут их близкие?

— Нет, не много. Но такие есть.

— Что, есть умершие, которые не смотрят в реку? Никогда?

— Да, есть такие. А некоторые даже желают сразу покинуть Сад.

— Признаюсь, мне тоже это приходило в голову…

— Нет, когда я говорю «сразу», это означает действительно в тот самый миг, когда я их тут встречаю! Они даже разговаривать со мной не хотят!

— Неужели? Странно…

— Не так уж и странно, если поразмыслить…

Я слишком хорошо его изучил: в его словах есть какой-то подтекст. И этот взгляд искоса, это притворно отсутствующее выражение… Тут нечего долго и думать:

— Ты намекаешь на моего отца?

— Да, к примеру. Он покончил с собой в надежде исчезнуть насовсем, избавиться от переживаний, от чувств и, когда очутился здесь, потребовал, чтобы его немедленно отпустили. Он был совершенно подавлен.

— Ну, все же не так, как я. Напомню, что он выкинул эту штуку в мой день рождения…

— Знаю. Есть эгоистические поступки, которые трудно понять, потому что в их основе лежит гремучая смесь из отчаяния и любви… Ладно, я не собираюсь оправдывать действия твоего батюшки, знаю, что тебе пришлось тогда пережить.

— Со временем я оправился. Каждый латает в себе дыры как может. Начало было неважное, но после, ты ведь знаешь, я был счастлив. Благодаря Алисе и Лео я прожил хорошую жизнь… Ну и потом у меня был ты, конечно…

— И это было неплохо, а?

— Да. Тяжело иногда, даже слишком. Но все же хорошо.

Когда я умирал, перед моими глазами не пронеслись главные моменты моей жизни, как это показывают в фильмах. Однако здесь воспоминания внезапно нахлынули на меня: несколько картин, обрывков воспоминаний — итог моего пребывания на земле. Надо думать, это Сад начинает действовать…

Странная все-таки штука жизнь.

Бог…

Мой друг Бог!

В самом начале, когда Он избрал меня, одного из всех, чтобы сделать своим лучшим другом, я даже не поверил. Решил, что вдруг спятил, стал жертвой какого-то видения (или галлюцинации — как хотите) на грани полного маразма: кто я такой, чтобы приглянуться самому Богу — какой-то жалкий продавец секс-шопа, парень неплохой, но малость пришибленный, без цели в жизни, без будущего? Чтобы уяснить себе это, мне понадобилось несколько лет — пока жизнь не решила наконец преподнести мне подарок, которого, думаю, мы все ждем: существо, способное в корне изменить наш взгляд на мир.

Мой подарок звали Алиса. Она не только вошла в мою жизнь, она вошла в меня самого. Вошла и поселилась во мне, в моем теле, в моем сердце, и я сразу понял, что тут она теперь и будет жить всегда. Со временем она выбросила из меня всю старую мебель — колченогие столы и стулья, не закрывающиеся шкафы; сломала перегородки и все перекрасила.

И главное, Алиса все расширила. Я и представить себе не мог, что внутри у меня так просторно.

В тот день, когда Алису у меня отняли — изуродованную железом и колесами автомобиля, — я решил не верить больше в Бога: но как не верить, когда ты знаешь, что он есть?

Мне понадобилось время, чтобы простить ему, вернее, чтобы понять, что, зная заранее об ожидавшем нас роковом конце, Бог делал все, чтобы мы с Алисой проводили вместе как можно больше времени. Он ускорил нашу встречу, просветил меня насчет ее вкусов, подсказал, как вести себя, чтобы произвести на нее впечатление, что делать, а чего не делать, чтобы не оттолкнуть ее; позже он подыскал мне работу поближе к дому, чтобы я мог каждый день уделять ей на несколько минут больше.

Эти минуты так дороги мне сегодня.

Потом начались эксцессы: я пил, увлекался женщинами. Все это были попытки оглушить себя, обмануть, и все они были обречены на провал. Как будто что-то могло заставить меня забыть Алису… И вот доказательство: даже после смерти я по-прежнему думаю о ней!

Я выбрался из всего этого благодаря Богу — «по милости Божьей» (мне теперь понятно это выражение) — и ради Лео, моего Лео, который так стойко перенес то время, когда я бросил его одного… И которое, к счастью, было недолгим. Я вновь почувствовал вкус к жизни и с радостью наблюдал, как он растет, а вместе с ним — наше взаимопонимание и моя любовь к нему. Ему я обязан счастьем последних лет: видеть его счастливым, гордиться им, стать дедом — все это делало счастливым и меня.

Интересно, если бы в моей жизни не было Бога, она, в сущности, мало чем отличалась бы от других.

Ладно, воспоминания — это прекрасно, но что бы такое сделать, чтобы занять себя? Потому что не прошло и четырех часов, как я сюда попал, а мне уже зверски скучно. Все же здесь довольно тоскливо, я все лучше понимаю это с каждой минутой. Кстати о минутах: например, в Саду никогда не знаешь, который час. Ты должен пойти к Реке, найти местечко, чтобы втиснуться (надо и правда, чтобы Бог объяснил мне, почему на берегу так мало места, это же глупо!), отыскать на земле часы — уличные или ручные — и только так узнаешь время! Ничего себе способ! К счастью, после трех раз таких мучений я придумал пользоваться Биг-Беном, это удобно — не надо спускаться слишком низко, стрелки видно издалека. Может, это оттого, что я тут недавно, но для меня важно знать время.

Да, еще к вопросу о времени, я понял кое-что интересное относительно моей давешней «встречи» с Майклом Джексоном. Он все еще здесь, хотя уже несколько лет как умер: это доказывает, что в саду можно оставаться довольно долго… Потому что, если я уже знаю, что убраться отсюда можно очень быстро, то сколько времени здесь можно оставаться, мне до сих пор не известно! Несколько десятилетий? Или веков? Ну а поскольку все вокруг выглядят, как в лучшие свои годы, можно предположить, что тут не стареют. Глядя на них, невозможно угадать, сколько они тут находятся.

Интересно, в какой момент Алиса решила уйти отсюда?.. Как она поняла, что все — данная ей власть использована полностью, и она может со спокойной душой все бросить? Я тоже в один прекрасный день почувствую это? И потом, что это за две следующие ступени власти?

Ох, как мне действуют на нервы все эти тайны!

К тому же Бог только что сказал, что сюрпризы для меня еще не кончились, и еще: «Вещи вовсе не обязательно таковы, какими кажутся на первый взгляд». Я слишком хорошо его знаю, Он не стал бы бросаться такими фразами. Значит, мне еще предстоят здесь открытия… Что-то, что, конечно, пока от меня сокрыто.

Ладно, надо немного поразмяться. Пойдем поглядим, что это за место такое и какие еще тут скрываются сюрпризы.

Мелкие мыслишки, большие решения.

Зря я рыскал повсюду, экскурсия по саду уничтожила у меня остатки оптимизма и всякое желание продолжать обследование территории: я быстро понял, что, куда ни пойди, куда ни глянь — все вокруг будет одно и то же. Трава, растения, деревья — ничего интересного, разве что для какого-нибудь любителя ботаники. А посреди всего этого течет река, притягивая на свои берега большинство из нас.

В этом-то в конечном счете и заключается главная проблема: меня неудержимо тянет все время смотреть вниз. Однако мой последний визит на Землю значительно охладил мой пыл: нет у меня никакого желания часами разглядывать собственный труп и смотреть, как меня оплакивают близкие. Уж я-то знаю, что такое скорбь, чего-чего, а этого у меня в жизни было предостаточно. Бесконечные дни, полные безысходного горя, ничего, кроме боли, кроме страданий.

Так что я немного подожду.

Но что мне делать, пока я буду ждать? Разгуливать по саду в поисках знаменитостей? Но на что мне это? Или болтаться на берегу, высматривая хорошеньких девиц? К чему, если мне все равно с ними не заговорить? Что за дурь: так помолодеть и не иметь возможности этим воспользоваться!

Нет, правда, я решительно не вижу, чем бы заняться.

Или…

А что, если…

Точно!

Как я раньше об этом не подумал?

Ничего не скажешь, дом у нее шикарный! Ну, это я так говорю — «дом», на самом-то деле это скорее похоже на дворец или на роскошный особняк, тут могло бы жить человек двадцать и при этом не испытывать никакой тесноты. Надо же.

Я уже несколько часов хожу за ней, поджидая тот самый момент, и мне нисколько не надоело. Она невероятно красива. И к тому же выглядит очень симпатичным человеком, приветлива с окружающими, со своими помощницами, например, и с остальным персоналом, что кишит вокруг нее, как пчелы в улье, тоже очень мила и спокойна. Не знаю, впрочем, как она все это выносит — совещания, телефонные звонки, контракты… Ну да, даром ничего не дается. Так просто звездой мирового масштаба не станешь.

Если бы однажды мне сказали, что я буду часы напролет проводить в компании Дженнифер Лопес, я ни за что этому не поверил бы. И тем не менее…

А, вот! Кажется, есть! Момент приближается. Весь день она провела в деловых встречах — одна за другой, а вечером ужинает с новым руководителем своей студии грамзаписи. Таким образом, на подготовку у нее остается каких-то два часа.

А кто говорит «подготовка», тот говорит «душ». Или ванна — как хотите. Лично мне все равно — делай, что хочешь, Джен!

Бокальчик красного вина? Отлично. Это создаст непринужденность обстановки. Включим музыку? Прекрасно!

Хм, сальса, это я обожаю! Ты сбрасываешь туфли на каблуках и начинаешь танцевать? О, мадам в прекрасной форме! Боже мой… Ты вся извиваешься, отлично, я тоже, смотри, я танцую с тобой, олЕ-олЕ! Нет, все-таки эта река — потрясающая штука, я могу не только смотреть на землю, но и перенестись туда. Вот он я, стою на мраморном полу рядом с ней.

Чудеса…

Даже не верится, что это и правда происходит со мной. Ну, давай, Дженнифер, снимай блузку, вот так, тебе ведь жарко, а? Сальса, она такая caliente[3]…

Ну же, танцуй, танцуй… Тебе так легко, когда ты одна, ты чувствуешь себя свободной, самой собой, никто на тебя не смотрит, никаких ассистенток, никаких пресс-секретарей, никаких папарацци… Только ты! Ну, и я, конечно. Давай же, сделай музыку громче. Юбка? Ну конечно, юбку долой! Боже, невероятно… Осталось одно белье, дальше — вопрос нескольких секунд. А что, если мне являться сюда каждый день, ха-ха! Смотреть на тебя — это мне никогда не надоест, моя Дженнифер, я…

Хм…

Что это за звук?

Это не то, что я подумал, а, Дженнифер? Нет, конечно же, нет. Ты — и такое… Ты же принцесса, богиня, ты…

Ой.

Опять. И это… то самое.

Да, и кажется…

Я, пожалуй, пойду, Дженнифер.

Я…

Зайду как-нибудь потом.

Может быть.

Бог посоветовал мне дать им, тем, кто остался внизу, время, уважать их право на личное пространство; я понимаю, что жить, когда за тобой постоянно наблюдают, действительно трудно, но и все всегда видеть тоже может оказаться весьма затруднительным.

Как бы то ни было, когда я буду за ней присматривать, надо постараться быть не слишком назойливым.

Я говорю «за ней», потому что уже сделал свой выбор.

— Бог!

— Да?

— Я знаю, за кем буду присматривать!

— Уже? Хочешь решить это в первый же день? А ты уверен?

— Да. К тому же этот выбор кажется мне таким очевидным! Это будет…

— Дженнифер Лопес?

— Очень умно, браво! Ты и здесь за мной шпионишь?

— Я заглянул к тебе через плечо, ты с таким увлечением выписывал ногами кренделя, танцуя сальсу, что даже не заметил меня! Ну и видок у тебя был, прямо скажем! Ухохочешься!

— Ну вот, опять! Снова он надо мной насмехается! Нет, честное слово, ты ведешь себя, как зеленый юнец, еще хуже, чем я, правда! Видели бы тебя люди, они сразу перестали бы в тебя верить!

— Ну, вот такой я, что ты хочешь? И потом, с тобой я позволяю себе немного расслабиться. Ладно, так о чем мы говорили? Значит, ты выбрал того, за кем хочешь присматривать?

— Да. Это моя внучка Ивуар.

— Мне это кажется логичным.

— Надеюсь, место еще не занято?

— Нет, все в порядке.

— Значит, это буду я.

— Очень хорошо. Тогда повторяй за мной: «Я желаю использовать данную мне Первую Власть, став Смотрителем Ив…»

— Подожди, а что, есть специальная формулировка? Типа слово в слово?

— Да.

— Признайся, ты шутишь?

— Нет.

— И это действительно обязательно?

— Обязательно, обязательно… Сию секунду, высокий штиль.

— А, понятно, чтоб добиться своего, ты еще и формулировочку придумал!

— Ну да, только всем это прекрасно подходит — такой ритуал. Чтобы подчеркнуть торжественность момента, важность принятого решения.

— А главное, это подходит тебе с твоей любовью к высокопарности!

— Ну, ты не очень-то…

— Да ладно, не дуйся, я шучу! Произнесу я твою формулу, ты же сам знаешь…

— Большое спасибо. Так я слушаю тебя.

— Я желаю использовать Первую данную мне Власть, став Смотрителем Ивуар, моей внучки.

Бог протягивает руку ладонью к небу, и снова появляется светящаяся сфера; оранжевый шар медленно плывет по воздуху по направлению к реке, затем зависает над волнами и наконец погружается в воду.

— Ну вот, Ивуар стала твоей Избранницей, а ты — ее Смотрителем. И будешь им всегда. Эта светящаяся сфера будет видна только тебе, она всякий раз укажет тебе место на земле, где в данный момент находится та, за кем ты присматриваешь. Иногда сфера будет возвращаться к тебе. Это будет означать, что Ивуар нуждается в твоем присутствии. В нужный момент ты сам поймешь.

Я не знаю, что и сказать. Всего несколько секунд назад мы еще шутили, а теперь мне совсем не до шуток. Я вдруг ощутил, как между мной и моей внучкой образовалась прочная связь. Мое сердце словно снова забилось, совсем чуть-чуть. Теперь она — часть меня, а я навеки буду частью ее жизни.

Момент действительно знаменательный: я только что принял свое первое решение в новом качестве — умершего.

— Сейчас я тебя порадую: поскольку ты употребил свою первую Власть, уже завтра я расскажу тебе все про Вторую!

— Правда?

— Я же сказал!

— Скорее бы завтра! А кстати, который час?

— Погоди, сейчас…

Он чуть одергивает свою тогу, чтобы взглянуть на запястье, и самым естественным образом говорит:

— …двадцать ноль-ноль!

— Я брежу, или ты только что посмотрел на часы?

— Ну да, а что?

— Так я тоже хочу! Часы, в смысле. А то мне приходится таскаться на реку всякий раз, когда…

— Нет, ну до чего же ты все-таки наивен! Слушай, я — Бог, я всегда знаю, который час в любом уголке земли! А с часами я тебя просто разыграл!

— Ладно-ладно, не надо говорить со мной так, будто я полный дебил! Я просто нервничаю, оттого что мне тут нечего делать, и немного завелся, вот и все…

— Так и запишем. Как бы то ни было, часы могут спешить или отставать, но время всегда остается верным.

— Ага, спасибо. В общем, скорее бы завтра. Погоди, а где тут, кстати, спят? И потом, мытье, удобства всякие и все такое… Есть еще какое-то место, куда надо перемещаться на ночь? Как все это действует?

— Ах, да. Ну, вот это тебе точно не понравится… И это без шуток.

— Что?

— Здесь вообще не спят.

— Никогда?

— Никогда. И никакого другого места тут нет. Ты не моешься, не ешь, не справляешь никаких других биологических нужд, потому что ты — мертвый.

— Вообще ничего?

— Ничего.

— В некотором смысле это логично… Но не спать… Думаю, я буду странно себя чувствовать.

— Да, обычно именно это вас здесь и волнует больше всего. Это и то, что у вас тут нет своего дома. Некоторые очень тяжело это переживают.

— Ничего себе! Теперь мне еще понятнее, почему тут у всех такие постные физиономии! Лично я сразу хочу тебя предупредить: если у меня не будет отдельного уголка, я впаду в депрессию! У меня просто пробки перегорят!

— Вот за что я тебя всегда любил, так это за твою крайнюю сдержанность…

— Знаю, знаю, это одно из моих несомненных достоинств…

— Ну что, тогда до завтра?

— Подожди, останься еще ненадолго!

— Нет, ну ты что, не понимаешь, что ведешь себя, как ребенок, когда просишь каждый раз остаться с тобой подольше?

— Ничего подобного, я просто чтобы поговорить…

— А как другие, по-твоему? Они ведь тут одни, им разговаривать не с кем, и ничего, прекрасно обходятся!

— Да, но другие не дружили тридцать лет с главным здешним начальником!

— Послушай, увидимся завтра, обещаю. И сразу предупреждаю, не пытайся позвать меня обратно через десять минут, я не приду! Знаешь, тебе надо все же поучиться одиночеству!

— О’кей…

— До завтра!

— До завтра…

Тоже мне, шутник: мне учиться одиночеству! Да я всю свою жизнь только и делал, что учился одиночеству! В тринадцать лет я научился жить один, без матери, потом в восемнадцать — один, без отца; у меня не было выбора, я учился этому одиночеству, получая удары в живот и в сердце. И позже, когда я думал, что никогда больше не останусь один, мне снова пришлось учиться — худшему из одиночеств, пустоте, образовавшейся после смерти Алисы. Я остался даже не просто один, меня стало в два раза меньше: несколько лет нас было двое, мы были единым целым, а когда она умерла, от меня осталась только половина.

Скажите на милость, мне ли не знать, что такое одиночество: мне, который остался без половины своего существа! Нечему мне тут учиться.

Ну, ладно, я знаю, что он сказал все это не со зла; и потом у меня явно нет выбора. Остается только попытаться найти себе занятие, чтобы дождаться завтрашнего дня…

День второй

Первый итог

Боже правый, что за скука! Что за смертельная скука! Ночь была нескончаемой по причине одной маленькой, но немаловажной детали: здесь никогда не темнеет! Я все еще настроен на земной ритм, я хочу спать — вернее, я хочу хотеть спать, — но я не испытал в этом ни малейшей нужды. Это трудно вынести.

Я пошел на реку, чтобы немного попутешествовать, заглянуть к антиподам, туда, где в это время день; полетал над некоторыми ранее не знакомыми мне странами и регионами, но в конечном счете это все равно, что сидеть перед экраном телевизора: сначала вроде интересно, но быстро надоедает. Понимаю, что это все оттого, что я принадлежу к ничтожному меньшинству людей, которым (за всю историю человечества) посчастливилось видеть снимки Земли, сделанные из космоса, — ну да, конечно, я немного пресыщен этим… С другой стороны, могу представить себе физиономии древних, тех, кто считал, что Земля плоская! Для них это должно было быть просто невероятным откровением! Интересно было бы поглядеть, как вытянулась физиономия у папы, осудившего Галилея!

Эти миллиарды людей, живших до нас, наверно, сотни часов в полном изумлении открывали для себя мир, страны, континенты, иные цивилизации; а мы — мы все это уже видели. Хуже того, это уже потеряло для нас всякий интерес.

Река — это как бы такой кран, из которого льются разнообразные картины мира, тут можно увидеть абсолютно все, но через какое-то время этот сплошной поток начинает надоедать, ты просто устаешь: в сущности, здесь телевидение существовало всегда.

Зато я сделал одно интересное открытие: я все жаловался, что на берегу реки мало места, но на самом деле достаточно только подумать, что ты не хочешь видеть рядом с собой людей — одного или нескольких, и — пожалуйста, выбирай любое местечко. К счастью, я не успел пожаловаться Богу, а то он опять поднял бы меня на смех — и на этот раз был бы прав. Когда я вспомнил, что могу сделать так, чтобы остальные исчезли, я подарил себе несколько мгновений полного одиночества, пожелав никого больше не видеть.

Сад предстал передо мной таким, каким я увидел его в первые мгновения: пустым, безмолвным, неподвижным.

Потрясающим.

Я немного прошелся, сел в траву. Подумал о своих, там, внизу, поразмышлял над тем, что со мной произошло, об этом невероятном, невообразимом опыте, который суждено пережить однажды всем ныне живущим там, на земле.

Я задумался.

Через несколько часов мне надоело думать, захотелось чего-то другого. Я поднялся и огляделся.

И тут я увидел сад таким, каким он и был: пустым, безмолвным, неподвижным.

Ужасающим.

Вот она, смерть. Леденящее душу одиночество. На какой-то миг я впал в страшную тоску, но тут вспомнил, что в любой момент могу принять решение и покинуть это место. От этой мысли стало легче: а то так и до сумасшествия недалеко. Я тут же сделал так, чтобы остальные стали видимыми, и страшно обрадовался, увидев их снова, даже тех, кто мешал мне на берегу Реки… Ну все, надоело.

— Бог, а Бог! Ну, ты идешь, а? Уже давно завтра!

— Здравствуй!

— Привет.

— Ну как ты?

— Плохо.

— Да уж, ты так и светишься радостью…

— Да я просто не могу больше ждать, я хочу знать все про Вторую Власть! Валяй, выкладывай!

— «Валяй, выкладывай»?! Скажи, ты соображаешь, с кем говоришь?

— Ах, простите, мессир, да будет ваша милость снисходительна к жалкому деревенщине и разъяснит ему наконец, в чем заключается Вторая Власть… И не тяни кота за хвост, будь любезен!

— Ладно. Эта Власть называется Власть Сотни. Она дает тебе право избрать сто человек.

— Сто человек, ты имеешь в виду — на земле?

— Да, сто ныне живущих.

— И что я должен делать со всеми этими людьми?

— Ты должен их убить.

— Что?

— Ты должен убить сто человек!

— Неправда?

— Да, неправда!

— Нет, ну с тобой стало совсем невозможно, ты меня утомил!

— Да, надо признаться, я сегодня настроен немножко игриво… Ну, а теперь хватит веселиться. Объясню тебе все как есть.

— Слушаю тебя.

— Прежде всего никакой Власти Сотни нет, она называется иначе.

— А как?

— Власть Любви.

— Ну нет, это невозможно! Опять эти твои слащавые штучки… Ты без них никак не можешь, что ли?

— Никакой слащавости я тут не вижу…

— Не видишь? Так я тебе покажу! Одно название чего стоит: «власть любви»! Откуда ты только это выудил? Из бразильского сериала, наверно?

— А ты утомил меня своим цинизмом! Надеюсь, ты не заставишь меня читать тебе тут длинную лекцию о любви? Уж если кто-то и должен понимать в ней толк, так это ты! Любовь — это суть Человека!

— Ну вот, опять он за свое…

— Постой! Любовь — это Всё, это Начало и Конец!

— Что за любовь лежит в начале, это я прекрасно понимаю, потому что ты мне уже однажды объяснил, что мы появились на свет одновременно — люди, любовь и ты…

— Надо же, ты не забыл, это уже радует!

— Но что любовь — это конец — нет! Конец — это смерть!

— Да открой же ты глаза, прах тебя побери! Ты что, до сих пор не понял самого главного? Любовь — это то, что остается, когда ничего другого уже больше нет!

— Прекрасно сказано, только я не понимаю, как…

— Не понимаешь? Ну что же, позволь тебя просветить. Вижу, что без лекции не обойтись!

— Пожалуйста, только не это…

— Поздно! Тебе надо было всего лишь немного подумать! Нет, серьезно, как ты можешь в этом сомневаться? Любовь — это столько же Конец, сколько и Начало. Что говорят большинство умирающих перед самой Смертью?

— Думаю, они говорят: «Ааааааааххххххх!»?

— Я имею в виду тех, кто знает, что конец близок! Знаешь, что они говорят в подавляющем большинстве? Они говорят о своей Любви. Они не тратят время, чтобы поведать о своей ненависти, не пытаются сводить счеты, не пускаются в мелочные выяснения отношений, поверь. Они знают, чтО важнее всего. Когда знаешь, что сейчас умрешь, начинаешь лучше видеть.

— Допускаю, что, когда лежишь на смертном одре на последней стадии, в окружении родных и близких, можно поговорить и о красивых вещах. Ну, а люди, которые страдают от боли, те, кто попал в аварию или был убит? Уверен, что у них не это на уме! Они-то как раз полны ненависти!

— Нет, не ненависти, а Любви.

— Еще одно громкое заявление… Я говорю о конкретных вещах, о страхе, о боли! О людях, забитых насмерть каким-нибудь сумасшедшим или убитых террористами, хочешь сказать, что они в этот момент любят?

— Да. И у меня есть доказательства, как ты, наверно, догадываешься, так что послушай. Вот ты говоришь о террористах, так давай вспомним 11 сентября 2001 года: никогда прежде не было получено одновременно такого количества телефонных сообщений от людей, оказавшихся на пороге смерти. Звонков, записанных полицией или оставленных на автоответчиках. Сотни, сотни, и поверь мне, в них не было ненависти. Наоборот, в самых первых сообщениях был страх, беспокойство, но по мере того, как люди осознавали неотвратимость смерти, смерти ужасной, жестокой, их последним следом в этой жизни становилась только Любовь. Например, Тодд Бимер, оказавшийся в одном из захваченных самолетов. Ему никак было не дозвониться до своих родных, тогда он позвонил на телефон авиакомпании и попал на телефонистку, некую Лизу. Рассказал ей о том, что происходит на борту, а тут вдруг самолет стал снижаться курсом на башни-близнецы. Поставь себя на его место: ты в самолете, знаешь, что он захвачен террористами и что ты сейчас погибнешь. Тебе жутко страшно, а?

— Еще бы…

— Так вот последние слова Тодда: «Мы снижаемся! Господи Боже мой, Лиза… Обещайте мне, что позвоните моей жене и детям, Дэвиду и Эндрю, скажите им, что я их люблю».

— Да, правда, это немного…

— Подожди! В то же самое время в другом самолете Брайан Суини оставляет на автоответчике своей жены такое сообщение: «Послушай, я в захваченном самолете. Я хочу просто сказать, что люблю тебя, что желаю тебе только счастья. И моим родителям, и нашим друзьям тоже. Я люблю вас всех!» В самолете террористы, вот они, в нескольких метрах от него, но разве он о них думает? Нет, Брайан знает, что у него остается совсем мало времени, и он не хочет портить его ненавистью. Он думает только о своей Любви к жене, к родным, к друзьям. Только об этом.

— Не знаю, что и сказать…

— Вот и хорошо, потому что я еще не кончил. Были еще люди, заблокированные в башнях-близнецах, они видели огонь, чувствовали запах дыма и горящей плоти. И однако, послушай, что посреди всего этого ада Эдвин Макмэлли говорит своей жене Лиз. Слушай: особенно обрати внимание на детали, о которых он думает, зная наверняка, что башня, в которой он находится, через несколько секунд рухнет: «Я хочу, чтобы ты знала, что ты — всё, что было у меня в этом мире, и что я люблю тебя. Еще хочу сказать, что забронировал поездку в Рим на твое сорокалетие. Лиз, тебе придется ее аннулировать». После чего Эдвин вешает трубку и умирает.

— Хорошо, хорошо, я понял, что…

— Подожди. Осталось самое последнее. И самое короткое. Несколько слов, которые Джеффри Нуссбаум сказал своей матери: «Вторая башня только что рухнула. О боже, мама, я люблю тебя».

— …

— Лекция окончена. Надеюсь, ты теперь понимаешь, почему Любовь — это не только Начало, но и Конец.

— Да, я… Я думаю, что просто не осознавал этого…

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы справиться с нахлынувшими на меня чувствами. Главная проблема в наших с Богом отношениях — то, что за шутками и буйным весельем я часто забываю о его глубинной сущности, забываю, что он разделяет жизнь каждого человека — каждого мужчины, каждой женщины — на Земле с первого мига нашего существования. Я воспринимаю его прежде всего как друга, не беря в расчет то, что он есть на самом деле: совокупность всех людей, совокупность их радостей и страданий.

— Прости меня, ты прав, опять прав. Любовь — это всё, и я сам это прекрасно знаю, ведь я только и думаю что об Алисе, Лео и Ивуар…

— Я не могу на тебя сердиться, тем более что это ваш удел — удел всех людей — забывать о главном. Эта забывчивость, несомненно, вам жизненно необходима…

— И все же обидно! Учитывая все это, можно было бы усовершенствовать столько вещей…

— Вот и хорошо, Власть Любви для того и дается! Ну что, ты по-прежнему считаешь ее слащавой?

— Признаюсь, ты отлично все разыграл… Взял меня на эмоции!

— Значит, убедил?

— Убедил!

— Очень хорошо, значит, теперь можно будет тебе объяснить, в чем заключается эта Вла…

Он внезапно замолкает со строгим видом.

— Чего же ты остановился? Что случилось?

— Думаю, нам придется отложить этот разговор на потом.

— Ну уж нет! Почему это?

— Потому что тебя зовут.

— Что ты такое плетешь? Опять разыгрываешь?

— Нет, уверяю, кто-то тебя зовет. Оглянись!

Смотритель и подопечная

Он указывает пальцем на этого «кого-то» у меня за спиной. Я оборачиваюсь и вижу, что это не кто-то, а что-то: светящийся шар мягко выныривает из реки и плавно направляется по воздуху в мою сторону.

Власть наблюдения!

Меня зовет Ивуар.

Шар начинает крутиться у меня вокруг головы все быстрее и быстрее. По мере вращения свет его пульсирует — словно сигнал тревоги.

Я бегом мчусь к реке: надеюсь, с моей внучкой не случилось ничего страшного…

Шар проходит сквозь небо и быстро ведет меня к хорошо знакомому мне месту — к моему дому. Там он останавливается, мигает в последний раз и исчезает в ослепительной вспышке света.

Так, посмотрим, где же Ивуар… А, вот она, у себя в комнате, то есть в комнате, которую я оборудовал для нее у себя в доме. Лео и Марион остались у меня, тут удобнее будет заниматься всем тем, что им предстоит проделать, но Ивуар уже давно здесь не ночевала и теперь проснулась одна в незнакомой комнате. Странно, она напугана, но не плачет, лежит в кровати, но не зовет ни Лео, ни Марион. Я чувствую ее страх, где-то внутри, очень сильно. Ей же всего два с половиной годика, бедняжке! Что же я могу сделать? Бог ничего не объяснил мне, какая это власть — да никакая! Заговорить с ней я не могу, что же мне делать, черт подери?..

Ну же, Ивуар, кричи, плачь, зови их, пусть они испугаются и прибегут к тебе! Давай, не лежи так один на один со своим страхом! Господи, какое жуткое чувство, оно растет во мне, я ощущаю его все сильнее и сильнее…

Неужто дети и правда так пугаются из-за какой-то ерунды? Но это же ужасно!

Ладно, так что же мне делать: подойти, взять ее на руки? Нет, это полная бессмыслица: я и дотронуться-то до нее не могу, мои руки проходят сквозь нее, как сквозь воздух.

«Бог! Бог, прошу тебя!»

Его, естественно, нет. Я должен был догадаться, это — очередной трюк из серии «Ты должен научиться сам», как я это ненавижу… Ну, он у меня получит…

С ума сойти, с каждой секундой я боюсь все сильнее и сильнее — как Ивуар. Надо сказать, что тут, в комнате, еще и темно — хоть глаз выколи. Как они не подумали оставить ей ночничок! Страшная тяжесть давит мне на грудь, как будто я завален камнями. Я делаю вид, что глажу ей волосы, — пусть это ничего не дает, но мне теперь и самому нужно успокоиться. Мне плохо…

Очень плохо…

Думаю…

«Мама! Мааааамааааа!»

Наконец-то! Закричала, нет, завопила, а вот и слезы потекли.

Свобода!

Я выглядываю в гостиную: Марион услышала, спешит на помощь, вот она уже взлетает по лестнице.

Ивуар слышит ее шаги. Ей уже не так страшно. Мне тоже становится легче.

В ту самую секунду, когда Марион открывает дверь, я прихожу в нормальное состояние. Страха как не бывало.

Марион берет Ивуар на руки, и та, почувствовав материнское тепло, потихоньку перестает плакать.

Я чувствую, что больше не нужен, и, недолго думая, возвращаюсь наверх, на берег реки. И естественно, вижу Бога — вот он, стоит рядом со мной.

— Вроде неплохо получилось!

— Да нет, не думаю. Мне кажется, я ничем не помог.

— Может быть, ты не понял, что сделал, но в любом случае это именно то, что надо было делать.

— Правда?

— Да! Роль Смотрителя — быть там, рядом со своим избранником… Просто быть рядом! Находясь рядом с Ивуар, ты разделил с ней ее страх. Ведь ты почувствовал его, правда?

— Не то слово… Это же ужас — так испугаться! Так что же конкретно я сделал?

— Я уже сказал: ты разделил с ней ее страх, а когда делишь с кем-то страдания, это уже половина страданий. Ты был там и взял на себя половину ее страданий, что позволило ей справиться со страхом, выйти из оцепенения и позвать маму.

— Я счастлив, что смог сделать это для нее, но, позволю себе заметить, приятного было мало…

— А разве я тебе когда-нибудь говорил, что Первая Власть — это развлечение?

— Нет, но мне казалось, что быть ангелом-хранителем — это совсем другое…

— Твоя миссия — быть рядом с ней в трудные моменты. Ты же знаешь, твоя внучка прекрасно чувствует, что что-то не так. Она знает, что ты умер, и ощущает всю глубину горя Лео. Ты ей сейчас нужен, ты — ее Смотритель. Вот так.

Я очень рад быть смотрителем Ивуар, ощущать эту нерушимую связь, установившуюся между мной и ею. Но я все еще не знаю, что будет с этим «присмотром», когда я уйду… Если завтра я приму решение покинуть сад — чтО, Ивуар в такой же тяжелый момент окажется в одиночестве? Я не хочу бросать свою внучку, но и оставаться здесь вечно тоже не желаю…

— Ты можешь мне объяснить одну вещь?

— Что именно?

— Что происходит с властью Смотрителя, когда человек уходит из сада? Как это произошло со мной, например, когда мама ушла отсюда, и с Лео, когда ушла Алиса?

— Как я тебе уже говорил, ты останешься Смотрителем твоей внучки до ее смерти. Естественно, в тот день, когда ты решишь уйти отсюда, все станет иначе, но ты всегда будешь при ней.

— Хорошо, но как это происходит конкретно?

— Ну, чтобы проще, ты будешь находиться не рядом с твоей внучкой, а в ней.

— «В ней»?

— Тебя не будет, но ты оставишь свой след. Знаешь, очень немногие остаются в Саду до самой смерти их подопечного. Это слишком долго, а пребывание здесь — нелегкое испытание. Так вот, когда Смотритель решает уйти отсюда, его сфера в последний раз отправляется на землю, и ее свет проливается внутрь подопечного. Это — как зернышко, которое Смотритель как бы сажает и в себе, и в своем подопечном. Со временем это зернышко оборачивается особым даром для того, кто его получил. Еще одной, новой краской в палитре его души, черточкой характера, унаследованной от Смотрителя, способностью, талантом.

— Здорово…

— Да, это довольно красиво и может стать ценным подарком. Ты замечал, что со временем близкие говорят вам: «Ты все больше становишься похожим на твою маму» или «Ну вылитый дедушка!»?

— Да, такое часто можно услышать.

— Так вот, это большей частью оттого, что эта самая мама (или дедушка) была Смотрителем этого человека и оставленная ею в нем частица ее самой разрослась. Чем глубже прорастает зерно, тем больше вы становитесь похожи на ваших Смотрителей.

— Ах, ну ты меня успокоил! А то я боялся, что, уйдя отсюда, брошу ее на произвол судьбы!

— Наоборот! Ты оставишь ей самое прекрасное наследство, какое только может быть.

— Надеюсь, что это не касается внешности, а то мне тяжело представить себе бедняжку Ивуар стареющей, да еще с моей физиономией!

— Нет, не беспокойся, я не наложу такого проклятия на бедную девочку…

— Ну ладно, мне сразу полегчало. И я готов слушать твои объяснения насчет Второй Власти!

— Ну уж! Не многовато ли для одного раза?

— Ты же обещал!

— Я сказал, что сделаю это сегодня, и сдержу слово. Но позже.

— И упрашивать тебя ни к чему?

— Абсолютно ни к чему.

— Ладно, тогда пока.

Сегодня не только день, когда я должен услышать объяснения по поводу Второй Власти. Сегодня — прощание.

Со мной.

Чувствую, что особого веселья мне это не сулит. Не знаю, стоит ли мне спускаться, чтобы посмотреть на себя. Я вообще не люблю смотреть на покойников, они обычно совсем не похожи на себя живых. Так и вижу, как я лежу навытяжку на кровати, вокруг свечи, все как надо, я подгримирован, одет — надеюсь, они выберут для этого случая мой темно-серый костюм и галстук подберут в тон. Костюм шикарный, ни разу не надеванный, впрочем, я его и покупал для похорон.

Только не своих, конечно.

Что же мне делать? Знаю, что не надо, но все же так и подмывает посмотреть… Ладно, решено, загляну к себе домой, ненадолго, всего на несколько минут! Посмотрю, что там делается, удостоверюсь, что Лео в порядке, заодно взгляну, кто придет проститься, так, чисто из любопытства… Но чего я точно не буду делать, так это смотреть на собственный труп! Да, правильно, очень хорошо — на труп не смотреть! Разве что одним глазком — проверить насчет костюма.

Когда речь идет о смерти, обычно говорят, что труднее всего тем, кто остается, но, как выяснилось, тому, кто умер, тоже тяжело.

Очень тяжело.

Все время, что я провел внизу, я проплакал. Я до сих пор совершенно потрясен и даже отошел от берега, чтобы, прислонившись к большому дереву, попытаться успокоиться и прийти в себя после всего этого.

Надо сказать, что церемония продлилась дольше, чем было запланировано. Странно, в таких обстоятельствах время бежит быстро. Потому что прощание с умершим — это постоянно возобновляющееся горе: приходит новый человек — родственник, друг, знакомый, которого вы за долгие годы уже почти забыли, и вот он начинает плакать, и вы плачете вместе с ним, как в первый раз. Лео реагировал точно так же, как и я: каждый раз вновь прибывший пробуждал своей болью его уже чуть было утихшую боль.

С ума сойти: я целый день оплакивал сам себя, сочувствуя чужому горю. Как будто мое мертвое тело принадлежало не мне, а кому-то другому — другу, члену семьи. Кому-то, кого я любил.

Я заметил еще одну удивительную вещь: люди оплакивают вас именно так, как они вас любили. У каждого горе проявляется по-своему, и связано это не только с тем, кем вы были для этого человека при жизни, но и с тем, кем был он, когда любил вас.

Наблюдая за потоками проливаемых по мне слез, я отметил несколько различных видов горя.

Прежде всего, бывают, конечно, слезы безусловные, они содержат в себе все, потому что вы всегда были частью жизни тех, кто их проливает. Эти слезы, конечно, встречаются реже всего; в первую очередь это слезы ваших детей. А также близких друзей: я очень удивился, когда пришел Рене, несмотря на свои восемьдесят четыре года, мой Рене, тот самый, благодаря кому я получил свою первую работу — в секс-шопе, тот самый, кто мне всегда помогал — делом или советом, кто всегда был рядом, кто помог мне подняться, когда я покатился вниз после Алисы. Человек, который был мне ближе отца, хотя сам он никогда не имел детей. Я не видел его с тех пор, как он, выйдя на пенсию, уехал в Испанию. Время сделало, конечно, свое дело, и мне странно было увидеть его таким стариком; когда он вошел в полумрак спальни и застыл перед моим неподвижным телом, я испугался, что его изношенное сердце не выдержит. На несколько секунд он перестал дышать, а потом принялся оплакивать меня, как оплакивают сына. А я, глядя на него, такого заплаканного, такого несчастного, плакал вместе с ним. Мне так хотелось в последний раз положить руку ему на плечо, сказать «спасибо», просто «спасибо».

Следующий тип слез — слезы искренних друзей — имеют все один вкус: вкус страшного удивления (их друг вдруг умер таким молодым, едва шестьдесят исполнилось!), вкус пустоты, внезапно образовавшейся из-за этой безвременной смерти, вкус надвигающегося одиночества; у многих к этому примешивается еще и привкус страха перед собственной смертью, которая (они знают это) уже маячит на горизонте, подстерегая их, пока издали. Какую-то часть этих слез друзья проливают по самим себе — заранее. Мне хотелось сказать им, чтобы они не расстраивались: придет день, и они смогут всласть поплакать над самими собой, как я делаю это сейчас рядом с ними.

Еще я удивился, заметив притворные слезы. Две родственницы пришли вместе, обе нарядные, обеим не больше пятидесяти. Они механически прогнусавили Лео несколько дежурных слов — явно заученных в машине — и прошли в спальню. Думаю, они не ожидали, что Лео пойдет вместе с ними, и испытали от этого известную неловкость: они-то, видимо, рассчитывали наскоро забежать в эту мрачную комнату и выскочить обратно. А тут, не зная, как поступить, обе вытащили по носовому платочку и стали вытирать воображаемые слезы, нарочито громко шмыгая носом. Попритворявшись достаточное с их точки зрения время, они обменялись заговорщическим взглядом и, проведя рукой по спине моего сына и пожелав ему удачи, вышли из комнаты, оставив его одного. Они ретировались, даже не поцеловав Марион или Ивуар, я проследил за ними до самой машины и слышал все их «Уф!», «Наконец-то!» и «Я думала, это никогда не кончится!», исполненные крайнего облегчения.

Вот дряни.

Знаю, мне не следовало бы так говорить, но я так подумал — и подумал изо всех сил! Конечно же, нельзя принудить себя испытывать горе, но я, я их очень любил, этих родственниц. И я бы плакал по-настоящему, если бы они умерли, а вот они…

Никакого стыда.

Последние слезы меня удивили: слезы Самюэля, друга детства Лео. Я не видел его несколько лет и был удивлен, когда в дом вошел мужчина, настоящий, взрослый, зрелый, солидный, импозантный. Не то чтобы в Лео не было импозантности, но, став мужем и отцом, он не перестал от этого быть в моих глазах юношей, даже в чем-то подростком, как, впрочем, большинство сегодняшних двадцати пятилетних. Итак, я увидел, как этот высокий, крепкий мужчина пришел в своем прекрасном костюме, правда — отлично скроенном (я обожаю костюмы), широко улыбнулся Лео, словно говоря: «Я здесь ради тебя, я сильный и разделю с тобой горе» — в общем, совсем как Смотритель. Он мало говорил, только стиснул моего сына в объятиях — сильных и долгих. Жизнь разлучила их лет десять назад, но эти годы разлуки испарились в один миг. Вот оно — чудо настоящей дружбы, которому так завидует любовь.

Сэм вошел в комнату, держа Лео за плечо, несколько долгих секунд ничего не происходило, а потом он вдруг разрыдался. И этот плач удивил меня больше всего: это были не сдерживаемые рыдания гордого мужчины, а горькие слезы маленького мальчика. Он сопел и всхлипывал, и тут я понял, что он оплакивал наши футбольные матчи, когда им с Лео было по восемь лет, наши походы в парк аттракционов, наши поиски сокровищ, которые я устраивал для них, шалаши, которые мы строили втроем. Он оплакивал мультики, которые мы запивали горячим молоком и заедали целыми пакетами конфет, и каникулы на морском побережье. В его залитом слезами лице я снова увидел мальчугана, каким он был когда-то, немного полноватого, немного неуклюжего; это был тот же парнишка, который старался как можно дольше торчать у нас по средам и воскресеньям, потому что дома его отец часто распускал руки — доставалось и ему, и его матери.

Я видел, как перед моим безжизненным телом мужчина оплакивал ребенка, каким был когда-то.

Из-за всего этого день у меня получился страшно тяжелый. И я решил не присутствовать на своих похоронах. Я даже поклялся, так что решено и подписано: на похороны не пойду.

Положенную мне дозу горя я получил.

Теперь надо сконцентрироваться на Власти — на всех трех ступенях, на том, что я могу сделать, чтобы мир стал лучше — для Лео, для Ивуар, для будущих детей Ивуар, и…

Но…

Что это за шум у меня над головой?

На дереве что-то есть! Ну да, я же не сумасшедший, прямо надо мной, на дереве что-то такое имеется!

Либо у меня галлюцинации, либо…

Ветка шевелится!

Что это там среди листьев?

Рука?

Ну да, именно — рука!

Но…

Это не обыкновенная рука!

Это…

Ох, бл-и-и-ин!..

Нежданный гость

Обезьяна! На дереве — обезьяна!

Мать честная, но что шимпанзе может делать на этом дереве? А главное, что ему делать в саду?

Если только…

Да, думаю, у этого есть логическое объяснение!

Я всегда ужасно любил смотреть по телику документальные фильмы про животных, и, если не ошибаюсь, шимпанзе и человек имеют более девяноста девяти процентов общих генов. Я видел кучу экспериментов с обезьянами, где они учились общаться с нами, испытывали те же эмоции, что и мы, смех, страх, сострадание и даже любовь…

Значит, учитывая все это, единственное объяснение присутствия обезьян здесь, в саду, это что на самом деле они — люди!

Невероятно!

И потом, этот взгляд… Они так смотрят, что у меня сразу создается впечатление, что они все понимают, читают мои мысли. Что они — такие же, как и я.

Но… Нет, мне это не снится, он смотрит на меня! Смотрит прямо в глаза с высоты своей ветки! Так что же, он меня видит?

Я привстаю на цыпочки и протягиваю к нему руку: он отстраняется.

«Ух-ух…»

Я услышал его тихий крик! Я слышу его! Это невероятно! Значит, я не ошибся, я вижу его и слышу, и он тоже может меня слышать и видеть!

— Ух-ух, ух-ух…

— Не бойся! Ты меня видишь? Ты слышишь меня?

— Ух-ух…

— Я тоже тебя вижу! И слышу!

— Ух-ух… Ух!

— Что, хочешь поговорить со мной? Не бойся, я — как ты, смотри! Я — твой брат!

— Ух-ух… Ух… Ха! Ха-ха-ха!

— Что?

— Ха-ха-ха! Хи-хи-хи!

Обезьяна покатывается со смеху. Смеется она совершенно по-человечески и очень громко. Как я раньше не догадался…

— Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! Я так и знал, что ты попадешься на эту удочку!

— Ничего смешного!

Обезьяна вдруг меняет форму, и через какие-то две секунды я вижу перед собой Бога: он сидит на дереве, держась руками за ветки, чтобы не упасть, — так ему смешно:

— О, небеса, как ты меня рассмешил!

— Ладно, ладно, тоже мне, шутник нашелся!

— Я думал дольше продержаться, но ты меня добил этим: «Я твой брат!», хи-хи! Умора!

— Конечно, когда можешь вот так менять обличье, это проще простого!

— Слушай, ты меня до слез довел! Ох, ох, ох!

— Хм… К тому же, признайся, все это было правдоподобно — в принципе!

— Да, потому-то я и сыграл с тобой эту шутку, «мой брат»!

Ах, как давно он не подшучивал надо мной, мне этого даже стало не хватать, надо же!

— Ну что, доволен собой?

— И даже очень!

— И правда, вышло неплохо… Подумать только, я ведь серьезно отвечал на эти твои «ух-ух»… Ты прав: позор!

Я от души хохочу, и вот мы снова смеемся и дурачимся вместе, как тридцать лет назад; никогда не думал, что мне придется пережить здесь минуты такого счастья.

На земле он частенько разыгрывал со мной подобные шутки, и должен признаться, я обожаю это. Превращения — это его конек: как-то раз, проснувшись, я услышал у себя за спиной жуткий вой, обернулся, и тут на меня набросилась девочка из фильма «Изгоняющий дьявола». Я чуть не грохнулся в обморок от страха… Но когда я увидел, как это маленькое чудовище вдруг превращается в Бога, мы оба расхохотались и просмеялись так целый час. Одну из лучших своих шуток он сыграл со мной вечером перед моей первой брачной ночью: он прикинулся Алисой, и я был в полной уверенности, что это действительно моя возлюбленная молодая жена сидит передо мной, обкусывая как ни в чем не бывало ногти на ногах и жеманничая, как какая-то старая грымза; я пережил тогда несколько минут горчайшего разочарования. Позже, когда Лео был грудным младенцем, он развлекался, приделывая ему пятачок вместо носа или густую бороду. Сколько раз я хохотал над этим до слез — и не сосчитать…

— Ладно, хватит веселиться, объясняй сейчас же, что это за власть любви!

— Ну, на словах все предельно просто: ты должен подарить Любовь одному Человеку.

— Что, и это — всё? И правда — элементарно!

— Поверь мне, это гораздо, гораздо сложнее, чем кажется… Но объясню все по порядку. Первый этап: нам надо пойти к Реке.

— Ага, пошли!

Быстрым шагом мы проходим несколько десятков метров, отделяющих нас от реки. Я прошел вперед, чтобы задать нужную скорость, потому что, даже если наименование этой власти и начало объяснения выглядят не слишком убедительно и заманчиво, мне все равно не терпится узнать про нее как можно больше.

Подарить кому-то любовь.

Ну и ну…

Я усаживаюсь на берегу, Бог — рядом; волны расступаются, появляется земля. Он делает легкое движение рукой, и большая часть земной поверхности внезапно освещается:

— Это еще что такое?

— Это — свет человечества.

— Кажется, я понял: каждый огонек — это человек, так?

— Именно. Люди все вместе и производят это чудесное свечение. Чувствуешь, какое оно теплое, видишь, какое оно мягкое?

— Да, правда, довольно красиво…

— Тем не менее если ты приглядишься, то заметишь особо яркие вспышки белого света.

— Ой, точно… Я бы сказал, что они голубоватые, да?

— Совершенно верно. А теперь я уберу остальные огни и оставлю только эти белые. Вот.

— Надо же, как их много!

— Да, к сожалению, их несколько миллионов. И голубизна этого света означает, что он — холодный.

— Предполагаю, что они-то и нуждаются в любви, чтобы согреться, так?

— Да. Власть позволит тебе подарить любовь одному из них.

Бог протягивает ко мне руку ладонью кверху, как в первый раз, на ней появляется шарик. Внутри у него также что-то бурлит и переливается, однако светится он не оранжевым, а ярко-красным.

— Подарив эту Сферу одному из этих людей, ты можешь навсегда перевернуть всю его жизнь.

— И это очень хорошо, как мне кажется.

Я протягиваю руку к шарику, но, вместо того чтобы вручить его мне, Бог смыкает на нем свои длинные пальцы, и шарик исчезает.

— Так что же? Давай его сюда!

— Не дам.

— Почему?

— Потому что Вторую Власть нельзя применить сразу же.

— А когда же?

— Надо выждать по крайней мере один лунный цикл.

— Месяц?

— Ну, если быть точным, двадцать девять дней и…

— Да ладно, и так понятно! Месяц, и все тут!

— Пусть так…

— Но это же так долго! И потом, почему именно месяц?

— Как я устал от тебя, не ты один задаешь мне подобные вопросы! Я сказал «лунный цикл», а мог бы сказать «двадцать дней»; это все — условно, надо было просто установить определенный срок! Это, знаешь ли, очень важная Власть, и она требует долгих раздумий.

— Значит, все это время я должен разглядывать эти белые огоньки, присматриваться и наконец выбрать того или ту, кто мне больше понравится?

— Нет, совсем не так. Это время понадобится тебе только для того, чтобы решить, будешь ты использовать Власть Любви или нет.

— Но мне не нужен целый месяц, чтобы принять решение!

— Напротив. И если ты решишь ее использовать, тогда в тот самый миг Сфера Любви сама выберет для тебя один из этих огоньков — какой придется.

— Какой придется?

— Да.

— Но почему?

— Потому что, если бы ты знал, кто все эти люди, ты не захотел бы помогать ни одному из них.

— Почему ты думаешь, что я не захотел бы помогать никому из этих людей? Ты же сам только что сказал, что если кто и может понять, что такое любовь, так это я!

— А вот это — второй этап объяснений по поводу Власти Любви. Из которого ты поймешь, что эта Власть не так проста, как можно было бы подумать.

— Ну, давай, говори!

— Дело в том, что носители белых огоньков — люди плохие.

— Плохие? Насколько? Очень, чуть-чуть?

— Скажем, где-то между очень и очень-очень. Это исключительно те, кто сотворил, творит сейчас или сотворит в будущем зло. Много зла.

— Как много?

— Пределов тут нет: эти люди делают все, что под силу человеку, на разных уровнях, естественно. Наименее плохие из них разбойничают, дерутся, избивают близких; другие истязают животных, насилуют женщин, убивают, калечат людей… Все они — олицетворение насилия, жестокости. Это — отребье, подонки, те, про кого вы обычно говорите «мразь».

— Мразь… Останови меня, если я окажусь не прав, но это значит, что среди этих белых огоньков есть и тот алкаш, который убил Алису, а потом на суде всячески демонстрировал, насколько ему на это плевать? Тот гад, который так и не попросил прощения?

— Да, он входит в их число. И он далеко не самый худший.

— И ты ждешь от меня, чтобы я отдал Сферу Любви этому ублюдку?

— Ну, шансов, что это окажется именно он, крайне мало, все это случай, и…

— Ты прекрасно меня понял! Предполагается, что я подарю любовь тому, кто вырвал у меня сердце? Дам воды тому, кто осушил мой океан? Этого ты ждешь, на это надеешься?

— Я думаю, что…

— Никогда, слышишь, никогда! Я никогда ничего не подарю подонку.

— Вот почему тебе дается месяц для принятия решения…

— Месяц или век — все равно, я не буду ее использовать! Не хочу я твою власть! Ясно?

— Я понимаю твой гнев. И потому оставлю тебя в покое, но позволь мне только повторить то, что я сказал всего минуту назад: это люди, которые сотворили зло, творят его сейчас или собираются сотворить в будущем. То есть речь тут идет не только о прошлом, но и…

— Плевать! Что сделано, то сделано. И в доказательство скажу: даже ты не вернул мне Алису.

— Да, знаю. Знаю…

— Ну, а раз ты знаешь, то не стоит меня и уговаривать. Чао.

— До скорого, друг мой.

Неслыханно! Пусть предлагает эту чертову Власть кому угодно, но мне? Как будто он не знает меня, не знает моей истории!

Я в бешенстве.

Не нужны мне его Власти.

И вообще, надоело мне это место, надоели все — мертвые, живые, эта искусственная природа, все эти призраки вокруг.

Впрочем, я и сам призрак. Зомби, живой мертвец, как и они.

Может, стоило бы убраться отсюда?

Навсегда.

День третий

Слова, о которых мы сожалеем

Я, конечно же, успокоился. Немножко.

Утро вечера мудренее, даже когда все время светло, как днем, и никто не спит. В действительности дело тут не в утре и не в вечере, а во времени вообще — это оно делает нас «мудренее». У меня было много часов, чтобы поразмыслить, и я решил все же остаться и пройти весь путь до конца. Относительно Второй Власти своего мнения я не изменил: нет значит нет; но это же не означает, что я лишаюсь права на Третью! Так что я решил подождать месяц, красный шарик не использовать, зато потом я узнаю, что это за Третья и последняя Власть! И вот ею-то, думаю, я и воспользуюсь…

Я же знаю Бога — а Бог знает, что я его знаю, — а потому я убежден, что лучшую власть он прибережет на самый конец. Это такой трюк, как в американском кино.

The big power[4].

И уж тут-то я своего не упущу.

Потому что, скажем честно, на данный момент результат не слишком утешительный. Власть Смотрителя — это замечательно, но все же это только поддержка. Ты как бы превращаешься в такой любящий костыль, в подпорку для того, кто тебе дорог. Про вторую вообще нечего распространяться: полная дрянь, несправедливая, необоснованная, просто возмутительная. А потому контраст в сравнении с последней властью будет только сильнее.

Скорее бы!

Ну, а пока — это ведь только мой третий день здесь; до конца лунного цикла мне остается еще двадцать восемь дней, а там я узнаю, что такое последняя ступень власти. Ох, чует мое сердце, что время будет тянуться долго, ох как долго! Не знаю, как остальные это выносят. Я вижу, как они бродят — в одиночестве, сидят — в одиночестве, разговаривают — в одиночестве; кстати, еще не известно: может, они тут все уже немного и того…

Единственное занятие, единственное развлечение — это смотреть вниз, что в большинстве своем и делают умершие. Тупо торчат над Рекой. Чего я делать не собираюсь — это не по мне.

Например, как раз сейчас меня хоронят, но я туда не пойду. Я же решил — еще вчера, хватит, я уже наплакался, так что — нет.

Может, кому-то это было бы и любопытно, только не мне.

Да и зачем мне это? Посмотреть, кто пришел? Узнать, много ли собралось народу? Все же похороны — это не конкурс популярности! Какая разница — десять человек пришло или тысяча, главное, что пришли те, кто тебя любит, или лучше сказать, — что те, кто пришел, тебя любят? Не знаю, наверно, и так, и так.

Конечно, десять человек — это был бы позор, последнее унижение. Но я уверен, что их гораздо больше.

А сколько?

Думаю, где-то между шестьюдесятью и восемьюдесятью. Да, их наверняка поразила моя смерть. Во всяком случае, я надеюсь на это…

Но, как я уже сказал, количество не главное — мы же не мисс какую-нибудь выбираем!

Ну, ладно, так и быть, спущусь, гляну одним глазком. Только сосчитаю присутствующих — и всё!

Сто двадцать четыре человека — неплохо! Все же у меня была тайная надежда, что будет больше сотни, — пари выиграно!

Сто двадцать четыре — мне кажется, можно сказать, что похороны удались на славу. Надо думать, что меня все же любили.

И еще одно пари я выиграл: я не был на собственных похоронах. Я явился к самому концу, чтобы успеть сосчитать присутствующих (дважды — чтоб без ошибок), и сразу вернулся наверх. Правда, мне не повезло, потому что в тот самый миг, когда я отправлялся обратно, я услышал громкое рыдание и понял, что это плачет мой бедный сын.

Его горе разорвало мне сердце, я вернулся наверх одинокий и печальный, и на меня напала жуткая тоска, несмотря на искреннее намерение больше не поддаваться этому. Бог попытался меня утешить — очень мило с его стороны, но я не уверен, что это возымело должный эффект.

— Знаешь, я тебя понимаю. Ты разочарован Смертью, и это нормально. Я догадываюсь, что ты предпочел бы оказаться в чудесном краю, где ты жил бы в домике среди облаков с Алисой и всеми теми, кого ты любишь, но Смерть — это другое. То, что я сейчас скажу, покажется тебе глупостью, но Смерть не создана для того, чтобы в ней жили. Понимаешь?

— Да…

— С другой стороны, поверь мне, тебе отведена очень важная роль. Роль всех умерших имеет существенное значение для того, чтобы мир, там, внизу, изменялся к лучшему. Чтобы он действительно изменялся.

— Но тогда отчего же ты не даешь нам настоящую власть? Потому что, уж поверь мне, тогда бы он точно изменился — быстро и хорошо! Почему ты так любишь сложности, тогда как все могло бы быть так просто?

— Именно потому, что это не просто!

— Но могло бы быть! Погоди, давай сделаем как в кино: передай мне на неделю все твои полномочия — увидишь, какую работу я тебе проверну!

— О, поверь, если бы я только мог, я бы точно передоверил свои полномочия! Ни о чем не думать хотя бы тысячную долю секунды — это все, о чем я прошу! Только чтобы узнать, как это бывает!

— Ну, в этом ты можешь винить только самого себя! Сидишь тут со своими убогими властишками: на вот тебе, понаблюдай-ка малость за своими, на вот тебе, подари любовь подонкам… Маловато будет, так не пойдет! Если человек такой тупой болван, измени его раз и навсегда, и все будут довольны!

— Мы уже сто раз об этом спорили…

— Именно, и наверно на то есть причина! Ты со своей свободной волей даешь нам одну свободу — быть несчастными!

— Болтаешь невесть что…

— Вовсе нет! Потому что, если я правильно понимаю, если бы мир изменился, это стало бы заметно! А мне, честно говоря, не кажется, что это наш случай! Стоит только посмотреть новости, да в ту же реку заглянуть, сразу становится понятно, что все на том же месте! Ничего не меняется!

— Напротив! Вещи меняются, но это длительный процесс, для этого требуются время и воля. Только не моя воля, а ваша, человеческая воля! Это ваш путь. Делайте правильный выбор, что на земле, что здесь, думайте, берите на себя ответственность!

— Да я-то беру на себя ответственность! И всегда брал, всю жизнь; и думаю, что мой выбор тоже был часто правильным, и я не один такой, нас миллиарды — тех, кто, как я, стараются быть как можно лучше, не делать зла, делать людей вокруг себя счастливыми. Однако достаточно одного мерзавца, чтобы все пошло прахом! За всю свою жизнь я не увидел ничего на земле, что стало бы лучше!

— Тогда, может быть, тебе отсюда удастся что-то изменить?

— Это с твоей второй властью? Даже не думай!

— Я считал тебя человеком доброй воли.

— Осторожно, не будем об этом, а то я выйду из себя!

— В этом тоже заключается моя роль: попытаться объяснить тебе, убедить тебя…

— Ты ни в чем не будешь меня убеждать! Если ты собираешься терзать меня целый месяц, чтобы все-таки воспользоваться этой властью, я охотно обойдусь без твоего общества.

— Не играй со мной в эти игры, ты же знаешь, что останешься в проигрыше!

— Да не играю я ни во что! И нечего мне проигрывать, разве что несколько недель твоих бесконечных уроков морали!

— Ты действительно этого хочешь? Чтобы я не разговаривал с тобой в течение месяца?

— Именно! Вернее, в течение ближайших двадцати восьми дней, раз уж ты так любишь точность…

— Отлично, твоя взяла! Увидимся через месяц!

— Супер, у меня будет отпуск!

И мсье Бог улетучился!

До чего он все-таки может иногда действовать на нервы! Зануда…

А все потому, что я с ним не соглашаюсь, с ума сойти!

Ну, ладно, к счастью, он такой же как я, никогда подолгу не дуется. Уж я-то его знаю.

Через день-другой — ну, ладно, максимум третий — вся эта история будет забыта.

Один месяц, один день

Безделье

Никогда не думал, что он так со мной поступит… Ведь он выдержал! Месяц! Месяц не приходил! Но я был тверд и два дня держался гордо и спокойно; на третий день я начал беспокоиться; на четвертый попросил прощения, а потом стал звать его — раз десять подряд… Безрезультатно.

Я понял, что он решил поддаться на мою провокацию, и я не увижу его до сегодняшнего дня…

Потому что, если я правильно подсчитал, именно сегодня он и должен вернуться.

Ни к чему говорить, что эти двадцать восемь дней я невообразимо скучал: мне это напомнило лицейские годы, когда одному злодею пришла в голову садистская мысль поставить в расписании два часа географии на утро субботы, с десяти до двенадцати. Только здесь — всегда утро субботы, и всегда между десятью и двенадцатью.

Поскольку занять себя все же чем-то надо было, я в конце концов стал делать, как остальные умершие: увеличил количество «ходок» на землю через посредство реки. В самый первый раз (это был, кажется, третий день без Бога) мне вдруг взбрело в голову заглянуть в Белый дом.

Надо же чем-то заняться…

Прикольно было оказаться в разгар совещания в Овальном кабинете. Президента еще не было, и я устроился в его кресле — если уж делать, так делать. За спиной у меня — три огромных окна, выходящих в сад, напротив — большие диваны, на которых сидят несколько министров и советников, еще кто-то типа начальника главного штаба (по крайней мере, мне так показалось из-за тонны всяких побрякушек и нашлепок, нацепленных на его мундир) — ничего не скажешь, впечатляет. Я послушал какое-то время, о чем они разговаривали, обстановка была довольно напряженная, потом вошел президент, и все сразу замолчали — сразу ясно, кто тут главный. По какому-то странному рефлексу, я встал и пересел на один из стульев, что стоят под нишами с книгами. Надо же, как прочно еще сидят во мне реакции живого человека: входит президент и — хоп! — я спешу уступить ему кресло. Это тем более глупо, что он в результате уселся в другом конце комнаты, спиной к камину.

Я подумал было, что мне здорово повезло попасть сюда именно в момент важного совещания и что я, возможно, узнаю какую-то государственную тайну, услышу про какой-нибудь заговор или шпионскую историю…

Но я быстро разочаровался: это было обычное рабочее совещание, посвященное последним уточнениям армейского бюджета. Если в нескольких словах, военный хотел гораздо больше денег, это было «аб-со-лют-но» необходимо, а президент соглашался только на небольшую прибавку. Остальные выступали в поддержку то одного, то другого, оперируя цифрами, статистическими данными и процентами, которые были мне в высшей степени не интересны. Я убрался оттуда, когда увидел, что заседание затягивается до бесконечности, и в эту минуту понял, что работенка у президента Соединенных Штатов Америки, в сущности, жутко нудная, за исключением, конечно, редких великих моментов.

Это утверждение я быстро распространил на службу президентов в других странах, но при этом твердо пообещал себе, что проверять его достоверность не пойду.

На глазах у меня рушился второй миф — после Дженнифер Лопес; да уж, смерть приносит немало разочарований.

Побывал я и в других местах — чтобы провести время и удовлетворить собственное любопытство: например, в пустыне Невада, в подземельях знаменитой Зоны 51, где, по слухам, хранятся НЛО или даже сами инопланетяне. И правда, там полно всяких материалов — зона огромная, но за те несколько часов, в течение которых я обшаривал все закоулки и подслушивал разговоры, я не увидел ничего, кроме ряда ангаров, в которых готовили к работе самолеты-шпионы и прочие сверхсекретные дроны. С технической точки зрения все это и правда очень впечатляет, прямо научная фантастика. Однако я не мог скрыть разочарования: если база просто кишит военными и учеными, приходится признать, что инопланетяне туда заглядывают очень редко.

Несколько дней спустя мне пришла довольно гениальная мысль: я должен увидеть своими глазами то, чего не видел до меня ни один человек. Поскольку земная поверхность, насколько мне известно, за последние века была прочесана вдоль и поперек, я подумал о впечатливших меня в свое время репортажах, где речь шла о гигантских осьминогах, существование которых до сих пор остается под вопросом. Я нашел направление своей мечты: морское дно, населенное мириадами неведомых созданий, большей частью крохотных, но среди которых попадаются и ужасающие гиганты. Итак, я решил немедленно исследовать океанские пучины и, что касается тайны, получил там по полной: на шестикилометровую глубину не проникает ни малейшей частицы света. Так что я смог с размахом наслаждаться зрелищем кромешной тьмы.

Но, к счастью, не все мои начинания заканчивались провалом. Мне удалось проделать с десяток вещей, о которых прежде я только мечтал: побывал на египетских пирамидах, в течение нескольких дней наблюдал за съемками нового фильма Спилберга, слетал на борту межпланетного корабля «Союз» на Международную космическую станцию; проник в самые засекреченные частные художественные собрания, увидел Тадж-Махал, Великую китайскую стену, храмы Абу-Симбела, Петры, Акрополя, Запретный Город, статуи на острове Пасхи, поднялся ночью на самую вершину Эйфелевой башни; добрался до секретных архивов Ватикана и до «адской библиотеки» — настоящих архивов КГБ, не тех, которые были раскрыты, а других — и до секретных оборонных досье ЦРУ и НАСА: сказать, что я узнал для себя много нового, это ничего не сказать.

Естественно, большую часть времени я проводил внизу с детьми. Первые дни я присматривал за Лео. Ему было так плохо, это бросалось в глаза, он часто, в любое время суток уединялся, чтобы поплакать в одиночестве… Я наивно думал, что через неделю ему станет лучше, но все оказалось наоборот — тогда-то и началось самое страшное: когда было улажено все, связанное с документами, когда разъехались последние родственники, когда перестал трезвонить телефон, пора было снова включаться в повседневную жизнь, и тут-то он как раз и осознал, что в этой повседневности никогда больше не будет меня. Не будет ни проблем с моим телевизором или компьютером, из-за которых ему пришлось бы ехать ко мне в воскресенье и получить за оказанные услуги отличный бифштекс; ни телефонных звонков во время футбольного матча с комментариями какой-нибудь острой ситуации или особого подвига одного из игроков; не будет ничего, кроме череды дней без отца, которые, один к другому, и составят целую жизнь без него.

Я вдруг понял, что слишком много времени провожу рядом с ним, что это делает несчастным меня самого и ничему не помогает; и тогда я установил для себя норму — один визит в день максимум на час.

За все эти дни Ивуар ни разу не позвала меня, ни разу оранжевый шарик не вынырнул из реки, в сущности, так-то оно и лучше: значит, у нее все хорошо. Через какое-то время я так затосковал в этом саду, что взял в привычку наблюдать за одинокими людьми у них дома, где они тосковали так же, как и я (в моих планах было сравнить наши ощущения); я садился рядом с ними, и мы вместе смотрели по телевизору какие-нибудь передачи или игры, на которые они, в сущности, обращали мало внимания, как бы наполовину отсутствуя. Я же наполовину присутствовал, но все равно был ненамного внимательнее их — с угасшим взглядом и настроением на нуле.

Через пару недель мне показалось, что я стал привыкать к этому почти постоянному бездействию, время словно растянулось, дни стали протекать иначе; у меня появилось впечатление, что я не то чтобы потерял представление о времени, — скорее, представление о времени потерялось где-то внутри меня. Тяжело объяснить это ощущение, нечто среднее между полнотой жизни и полной ее бесполезностью. В определенном смысле я был в порядке.

Но потом, дня три назад, я вдруг вспомнил, что Бог собирался скоро меня навестить, и это состояние улетучилось, а на его место снова вернулись нетерпение, тревога, а главное радость от того, что скоро я его снова увижу и мы будем разговаривать, как прежде.

И вот я жду его, считаю минуты; к тому же я заметил одну очень неприятную вещь: поскольку в саду наше тело не претерпевает никаких изменений, здесь невозможно грызть ногти — они тут тверже камня.

Это так, к слову, деталь, не лишенная значения.

— Здравствуй, друг мой!

— А! Ты вернулся! Наконец-то!

— Да!

— Знаешь, это действительно оказалось тяжело… И долго!

— Для меня тоже! Не буду скрывать, несколько раз я чуть не сдался и не побежал к тебе, но решил все же продержаться до конца. На земле я был более снисходительным, но здесь решил проявить строгость! И если понадобится, опять без колебаний поступлю так же, потому что тебе действительно пора уже образумиться! И когда я так говорю, то имею в виду не просто благоразумие, а именно мудрость, так что не нервничай и не думай, что я тебя держу за ребенка…

— Не беспокойся, я понял. Обещаю: сделаю над собой усилие, стану спокойнее и серьезнее. Впрочем, я уже начал.

— Тогда как насчет того, чтобы сразу перейти к делу? Что ты на это скажешь?

— Скажу, что мне это очень даже подходит!

Серьезные вещи

— Ну хорошо, думаю, у тебя было достаточно времени на размышление и ты наконец принял решение?

— Конечно, принял!

— Значит, ты воспользуешься Второй Властью?

— Конечно, нет.

— Правда?

— Правда. Я рад бы быть филантропом, но всему есть предел. Любовь к убийцам и педофилам — ну уж нет.

— Ах так… Ну ладно…

— Ты вроде бы удивлен, или я ошибаюсь?

— Удивлен, и даже очень. Зная тебя, твою способность сострадать, твое умение прощать, давать людям второй шанс…

— Второй шанс в отвлеченном смысле — конечно, все имеют право ошибаться! Я и сам мог бы сбить кого-нибудь на улице и стать причиной его смерти. Но я переживал бы это как трагедию, этот груз давил бы на меня всю оставшуюся жизнь… А он…

— Ты до сих пор так и не понял, что… Нет, извини, я хотел еще раз попытаться убедить тебя, но ты будешь нервничать…

— Успокой меня, скажи: ты понимаешь причину этой нервозности или нет?

— Да, конечно. Ты думаешь об Алисе.

— Именно! Я только о ней и думаю…

— Тогда я попытаюсь представить тебе все с другой точки зрения. Если бы человек, который ее задавил, не сел бы в тот вечер пьяным за руль, она не погибла бы, так?

— Со всеми этими «если» ты просто не дал бы этому случиться…

— А ты знаешь, почему этот человек надрался в тот вечер?

— Потому что его никто не любил — ты это хочешь сказать? Если бы тогда нашелся какой-нибудь более понятливый, чем я, мертвец, он подарил бы ему сферу любви и жизнь этого типа изменилась бы? Он сидел бы дома, весь счастливый, в кругу семьи, а не надирался бы в одиночку в баре? Хочешь, чтобы я поверил в этот «эффект бабочки»?

— Ладно, оставим эти аргументы…

— Ты сказал, чтобы я подумал. Я подумал.

— Да, правда, я вижу. Тогда предложу тебе последнее: посмотрим просто, на кого падет выбор Сферы, и понаблюдаем немного за этим человеком. Хочешь?

— Поверь, ты зря теряешь время.

— Ну, ты-то не слишком загружен, правда? Ну же, это тебя ни к чему не обязывает…

— Ну, если тебе так хочется… К тому же это позволит нам прогуляться на землю вдвоем!

На его лице мелькает довольная усмешка, но, поняв, что я ее заметил, он тут же прячет ее.

Если он воображает, что я передумаю…

Он протягивает руку ладонью кверху, и на ней появляется ярко-красная сфера любви; медленно-медленно шарик плывет к реке, а мы идем за ним, беседуя.

— Знаешь, большинство умерших отказываются от Второй Власти…

— Ах вот как?

— Да. Они считают, что было бы слишком несправедливо подарить Любовь негодяю, потому что у каждого среди родных и близких есть кто-то, кто пострадал от этих людей. Некоторые из умерших думают даже, что плохим людям стоило бы позволить самоуничтожиться.

— И возможно, они не так уж неправы!

— Увидим…

Сфера погружается в волны, я ложусь на берегу, и мы с Богом отправляемся вслед за этим шариком, который, судя по тому, как он припустил, похоже, уже выбрал цель.

Мы останавливаемся над не известным мне городом (надо сказать, что я никогда не был любителем географии, все из-за тех субботних уроков, конечно), кажется, довольно крупным, пролетаем над большим парком, и тут шарик вдруг замедляет полет, застывает над головой какого-то молодого человека, ярко вспыхивает несколько раз и исчезает.

— Это он?

— Да, это Избранник Сферы.

Парню на вид лет тридцать, не больше. Довольно высокий стройный брюнет. Он быстро шагает по окраине парка, засунув руки в карманы потертой кожаной куртки:

— Так что, этот тип — подонок? А так и не скажешь. Выглядит совсем нормальным.

— Может, это оттого, что он еще не стал им…

— То есть?

— Существуют две возможности: либо этот человек уже совершил непоправимое и будет, без всякого сомнения, совершать еще и еще; либо это у него еще впереди, в более или менее близком будущем.

— И какое из этого следует заключение?

— Никакого. Это просто информация, и все.

Внезапно человек ускоряет шаг; затем пускается бегом. Навстречу ему идут двое прохожих, он толкает одного на ходу и устремляется к пожилой даме, медленно идущей в нескольких метрах впереди него.

— Ты хочешь сказать, что он…

Я не успеваю докончить фразу, как парень вырывает из рук дамы сумочку с такой силой, что та с треском падает на сухие ветки; она громко кричит и инстинктивно изо всех сил вцепляется в сумочку. Парень дергает, протаскивает старушку несколько метров по земле, снова дергает что есть силы, и дама наконец выпускает сумочку из рук. Он пускается наутек и через полсотни метров сворачивает в парк, пряча сумочку под курткой, за спиной у него все еще слышны жалобные крики старушки.

— И ты ждешь от меня, что я отдам любовь этому типу? После того, что он сделал?

— Надеюсь.

— Да, я могу ему дать — по морде! Ты видел, в каком состоянии он оставил старушку? Я уверен, что у нее сломана рука или нога!

— Да, действительно, боюсь, что так.

— Если ты хотел меня убедить, тебе это не удалось…

Парень сел на скамейку на берегу центрального пруда, где несколько малышей смотрят на резвящихся уток. Он оглядывается по сторонам, убеждается, что никто вокруг — а это главным образом матери или няни с детишками — не обращает на него внимания, вынимает из-за пазухи сумочку, кладет себе на колени и начинает лихорадочно в ней рыться. Достает большой пакет мятных леденцов, швыряет его на скамейку рядом с собой, потом древний мобильник, такой же старый, как и его владелица; парень все больше нервничает — сумочка небольшая, в ней уже мало что может оставаться: он вытаскивает хлопчатобумажный носовой платок с вышитой голубой монограммой, футляр для очков и наконец находит то, что его интересует, — кошелек. Дрожащими руками он открывает отделение за отделением, чтобы не упустить ничего из их содержимого. Он извлекает оттуда пачку дисконтных карточек, два бумажных листка со списком покупок, четыре пожелтевшие фотографии каких-то младенцев и… несколько монеток. Ни бумажных денег, ни банковской карты, ничего. Он выкладывает монетки одну за другой на ладонь: их четырнадцать. Четырнадцать монет, из которых одиннадцать — сантимы. Он сжимает свою жалкую добычу в кулаке и начинает дрожать мелкой дрожью. Потом зашвыривает сумку в кусты и разражается рыданиями.

Бог говорит мне:

— Его зовут Энтони, ему двадцать шесть лет.

— Всего? А на вид гораздо больше, можно подумать, что ему… как мне!

— К сожалению, ты прав…

Потом тихим голосом, едва шевеля губами, добавляет — как будто сообщает страшный диагноз:

— Героин.

— У него что, ломка? Он потому так плохо выглядит?

— Да. Он подсел на жесткие наркотики пять лет назад. Тем не менее он славный малый. Пара неудачных знакомств, слабый характер — этого достаточно, чтобы все покатилось в тартарары. Ему никак не выбраться из этого.

— Это так-то он выбирается? Воруя сумки у старушек?

— Сначала он продал все, что у него было, не бог весть что, потом, когда у него ничего не осталось, стал воровать телефоны — прямо на улице, вырывая их из рук. Но он так слаб физически, что довольно скоро два парня догнали его и отделали как следует.

— Не жди, что я его пожалею.

— Тогда он перешел на старушек. Уж эти тебя на больничную койку не уложат, а в сумочке у них иногда можно найти пару дорогих побрякушек.

— Вот подлец. Дерьмо собачье. Что он еще натворил?

— Не могу тебе сказать.

— Почему?

— Чтобы не повлиять на твое решение. Иначе все было бы слишком просто. Все для хороших, ничего для плохих.

— По-моему, это совершенно справедливо.

— Но тогда скажи, когда все начинается — по твоей логике? С рождения? Одних младенцев — хороших, которые не плачут, — любят сильно, других — чуть меньше? Или в школе? Тот, кто стащил у товарища ластик, заслуживает меньше любви? И на какой период, скажи? На всю оставшуюся жизнь?

— Ты как-то абсурдно рассуждаешь!

— Вовсе нет. Я только спрашиваю тебя, с какого момента можно окончательно судить о человеке. Ибо эта Власть в том и заключается! Это — вопрос веры, понимаешь? Не в меня, естественно, а в Человека! Речь о том, чтобы сохранить веру, надежду в то, что любой человек, даже самый плохой, может однажды перемениться. И эти люди нуждаются в помощи!

— То есть в Любви…

— Да.

Я смотрю на парня, тот все еще плачет горючими слезами. У него мертвенно-бледное, изможденное лицо, испорченные зубы. Думаю, он недоедает, спит где придется. Вид у него совершенно несчастный. Мне и правда жаль его. Странное чувство; этот человек мне отвратителен, но в то же время я его жалею. Какое-то непроизвольное сострадание.

— По его виду не скажешь, что он кого-то убил, этот Энтони… Настоящий негодяй угрожал бы людям ножом, стрелял бы в какого-нибудь ювелира… А этот хоть и поступил отвратительно, напав на старушку, но он всего лишь украл сумочку. Правда?

— Тебе судить.

Взглянув на парня еще раз, я вдруг понимаю, почему он вызывает у меня чувство, которое я все-таки назвал бы неуместным: он плачет, плачет, как ребенок. Слезы ручьями текут у него по щекам, и я узнаю в них слезы Ивуар — одинокого перепуганного существа. Я думаю, конечно, и о той бедной старушке, но тем не менее в глубине души…

— Ладно, так и быть, отдам ему эту твою штуковину… Уверен, что он никого не убивал, а получить немного Любви ему явно не повредит…

Бог улыбается мне самой своей прекрасной улыбкой, которую я так люблю, — отеческой. Он протягивает ко мне руку, на которой снова появляется сфера.

— Повторяй за мной: я желаю использовать данную мне Вторую Власть, подарив Любовь Избраннику Сферы.

— Я желаю использовать данную мне Вторую Власть, подарив Любовь Избраннику Сферы. И надеюсь, что не пожалею об этом…

Услышав мою последнюю фразу, Бог возводит глаза к небу, но, похоже, особых проблем не возникает, потому что шарик уже парит в воздухе. Однако движется он не к молодому человеку, а в противоположном направлении, к пруду с утками.

— Что происходит?

— Сейчас увидим…

Шарик останавливается над группой из пяти малышей, которые, смеясь, бросают уткам кусочки черствого хлеба; затем приближается к одному из них и тихо проникает в его тело на уровне сердца. Это совсем маленький мальчик, лет трех, максимум — четырех. Красный свет разливается по всему его телу, все его существо лучится. Мальчик поворачивается к скамейке, на которой сидят мамы, и видит, что они, как обычно, поглощены беседой. Он пользуется этим, чтобы ускользнуть из-под их присмотра и спокойно прогуляться вокруг пруда. Поравнявшись со все еще плачущим парнем, он без тени страха подходит к нему и встает прямо перед скамейкой в каком-то метре от него. Парень сидит, сжав голову руками, и не замечает малыша. Он несколько раз громко всхлипывает, икает и вдруг начинает кашлять, будто задыхаясь.

— Дядя, ты заболел?

Парень медленно поднимает голову и, увидев перед собой мальчугана, отшатывается, словно намереваясь сбежать.

— Нет, ничего, я просто закашлялся. Иди играть с ребятами, давай.

— А почему ты плачешь?

Парень с любопытством оглядывает ребенка, не зная, как реагировать. Потом вытирает рукавом свитера слезы и с усилием выпрямляется — для вида.

— Я плачу, потому что я один, малыш.

— У тебя нет друзей?

— Нет. Больше нет. Поэтому мне грустно.

— А когда мне грустно, мама всегда обнимает меня и гладит по головке. Она говорит, что так прогоняется грустность.

— Твоя мама права.

— Тогда ты тоже иди к своей маме, и она тебя погладит и поцелует, и тогда все будет хорошо!

— У меня мамы тоже больше нет. Видишь, малыш, все действительно плохо. Ну иди играть, оставь меня.

Мальчик какое-то время стоит озадаченный, словно размышляя над этой немыслимой ситуацией, когда у человека нет ни друзей, ни мамы. Потом, после нескольких секунд молчания, говорит:

— А хочешь, я тебя обниму, дядя?

Парень от удивления не отвечает, но мальчик и не ждет ответа. Он осторожно вскарабкивается на скамейку, встает на нее своими маленькими ножками, чтобы оказаться на одном уровне с парнем, и обвивает его ручонками.

На какое-то мгновение парень застывает, но потом сам обнимает мальчика. Детская ручка гладит его давно не мытые волосы, и парень снова заливается слезами, поднимающимися, кажется, из самых недр его тела, из отравленных героином вен.

Парень не знает, сколько проходит времени, но ему хотелось бы, чтобы этот миг длился вечно; прижимая к себе малыша, он будто снова вдохнул чистого воздуха. Но тут издали доносится женский голос и рассеивает это давно забытое ощущение:

— Алекс, Алекс, где ты?

Мальчик отстраняется и оглядывается на другой берег пруда:

— Ой, мне надо идти, а то мама заругается. До свидания, дядя!

Он слезает со скамейки и бегом мчится навстречу маме. Мальчик уже слишком далеко, чтобы слышать, как парень отвечает ему:

— До свидания, малыш.

И, смахивая последнюю слезу, добавляет:

— Спасибо…

Когда мальчик хватается за руку своей мамы, которая тем временем выговаривает ему за неблагоразумное поведение, Сфера покидает его тело. На какой-то миг она зависает у него над головой, а затем исчезает в последней яркой вспышке.

— И это все? Конец?

— Да.

— И ты думаешь, что этого достаточно, чтобы изменить жизнь наркомана? Что благодаря любви, которую дал ему этот мальчуган в тот самый момент, когда он в ней нуждался, мир станет пусть на самую чуточку, но лучше?

— Мы узнаем это однажды.

— То есть?

— Чтобы узнать, надо дождаться возвращения Сферы. Тогда мы увидим, изменилось ли что-то.

— Хорошо, а когда это будет?

— Довольно скоро, обещаю тебе.

— Идет!

— Ну что, возвращаемся?

— Поехали!

Я встаю на ноги, и мы отходим от реки. И опять у меня возникает странное чувство, как всегда, когда я возвращаюсь в сад — в этот покой, в эту абсолютную тишину. Все же мне нравится возбуждение нижнего мира. Шум жизни.

— Я очень рад твоему решению, правда.

— Меня оно самого удивило… В сущности, ты, наверно, прав: когда в тебе есть сострадание, ты уже не борец!

— Сейчас и ты порадуешься: у меня для тебя хорошая новость.

— Да?

— Теперь, когда ты воспользовался Второй Властью, я смогу рассказать тебе все о Третьей!

— Наконец-то! Последняя тайна! Чувствую, что это будет что-то грандиозное…

— Думаю, тебе понравится, да… Так что до завтра! Завтра — день откровений.

— Почему завтра?

— Если я скажу «потому что», тебя устроит такой ответ?

— Нет, конечно!

— Вот я и говорю: «До завтра»!

Он щелкает пальцами и исчезает. Но я едва успеваю недовольно покачать головой, как он снова появляется прямо передо мной:

— Кстати, я сказал тебе, что был ужасно рад с тобой увидеться?

— Думаю, да. И я тоже, это для меня всегда такая радость, ты и представить не можешь! Ну, ладно, иди занимайся своими божьими штучками… И до завтра — до откровений!

Ох уж мне этот Бог… Какое счастье, что он есть у меня! Я могу сколько угодно кипятиться, выходить из себя, все равно я ужасно люблю быть с ним. Впрочем, ему не только нравится злить меня — а я и рад злиться, — я еще подозреваю, что он специально провоцирует наши нечастые настоящие размолвки, чтобы я мог побыть наедине с собой, не обращаясь постоянно к нему. Еще на земле мы как-то не виделись несколько месяцев, это было после смерти Алисы, и мне понадобилось пройти длинный внутренний путь, прежде чем я понял и он вернулся ко мне… И тут он целый месяц дурил мне голову, хотя мы не так уж сильно и поругались; без всякого сомнения, он знал, что, останься он по-прежнему рядом со мной, я бы точно уперся с этой второй властью, вот он и предпочел оставить меня одного…

В любом случае я страшно счастлив, что он — мой лучший друг! Даже здесь он старается быть рядом, выказывает свою любовь, с ним я не рискую помереть со скуки — что ввиду моего нынешнего состояния было бы двойным наказанием.

Нет, но… Не может быть!

Это ведь он там, Бог! Стоит и разговаривает с какой-то молодой женщиной! Вот почему он так спешил со мной распрощаться! А я-то думал, что, кроме меня, у него нет друзей! Ну, я ему еще покажу! Если он думает, что…

Однако это странно.

Женщина протягивает ему руку. Кажется, она плачет. Да, плачет, и сильно. Бог говорит ей что-то, но его слов мне не слышно. Думаю, он задает ей какой-то вопрос, потому что она кивает: «Да». Бог делает движение в ее сторону, приближает свою широкую ладонь к хрупкой руке женщины. Они касаются друг друга. Странно: я-то думал, что один прикасался к нему, да и то раз за тридцать лет, — в тот день, когда он плакал у меня на плече, изнемогая от людских страданий. Не могу сказать, что я ревную, что он берет эту женщину за руку, но все же.

Вокруг их сомкнутых рук медленно образуется белое свечение. Но это не сфера.

Это что-то другое.

Свечение поднимается по руке женщины, заливает ее лицо, спускается по торсу и наконец охватывает все тело. Вот она уже вся светится, нет, вернее сказать, она сама превращается в свет. Она раскидывает руки в стороны, поднимает голову к небу, а затем свет вдруг словно взрывается внутри нее и миллионом светляков рассеивается в пространстве.

Ослепленный этой вспышкой, я на миг закрываю глаза; когда же я их открываю вновь, я вижу Бога, он стоит один, протянув руку в пустоту.

Женщины-светоча больше нет.

Мне незачем звать Бога, чтобы узнать, что тут только что произошло: думаю, я только что впервые увидел ее воочию.

Смерть.

На моих глазах женщина ушла — покинула Сад. Теперь я знаю, что ждет нас в конце нашего существования: я увидел настоящую смерть, и смерть есть свет.

Выглядит это совсем не больно.

И конечно же, разрешение на уход мы получаем от Бога. К нему обращаем мы наши последние слова. Логично. Не знаю, когда это произойдет со мной, но я рад, что все кончается именно так. Наверно, это не так страшно — отправиться в последний путь, держа за руку того, кто тебя любит…

Один месяц, два дня

Откровения

Вчера Бог сказал мне: «До завтра — до откровений!» А «завтра» — это уже сегодня.

Если бы я был в состоянии спать, я бы сказал, что из-за этой его фразы ночью не сомкнул глаз; это дало бы мне хороший повод пожаловаться, поныть, что, в свою очередь, является неплохим козырем, позволяющим мне иногда поторговаться.

На циферблате Биг-Бена уже девять часов, а Бог все еще не удосужился появиться. Мне пора бы уже привыкнуть за столько лет, но меня это все равно несколько нервирует… Тем более что я чуть ли не с шести утра в полной боевой готовности.

— Эй, Бог! Ты идешь?

Никакого ответа. Нет, это ожидание просто невыносимо! Я не нахожу себе места. Уже сходил на минутку к реке, только что — рассвет в Гималаях, хоть я и видел это уже не раз, ну да ладно, это всегда впечатляет, — но возвращаться туда снова у меня нет никакого желания. Ладно, решаю я, подожду Бога еще полчасика: кто знает, может, он сейчас как раз занят чем-нибудь основополагающим в масштабах всего человечества.

Проходит две минуты, и я снова зову его:

— Бог! Уже давно завтра, слышишь? Давай немедленно сюда!

— Как с тобой трудно…

— Не очень-то ты торопишься!

— Ну, давай, поплачься, пожалуйся, раз уж начал!

— Нет, но ты и меня пойми! Третья Власть — это же колоссально!

— Да, правда, это — колоссально.

— Ну, так давай, я замолкаю, а ты рассказывай, я весь внимание!

— Отлично. Чтобы я мог все объяснить правильно, нам надо еще раз пойти к Реке. Там все и происходит.

— Так пойдем же скорее! Я хочу знать!

— Подожди, давай телепортируемся, а то мне лень идти пешком.

— Ты смеешься?

— А что такое?

— Ну, это: «лень идти пешком»! Хочешь меня рассмешить, да?

— Да нет, это правда!

— Тогда браво! Брависсимо! Ну ты и артист! Снимаю шляпу! Богу лень пройти ногами пятьсот метров! Такого я еще не слышал! Просто класс!

— Но это просто, чтобы не…

— Погоди, погоди, я тебе все же поапплодирую! Браво! Браво!

— Я просто хотел выиграть время, вот и все! Знаешь, когда мы вместе, я подстраиваюсь под тебя! Обычно я не хожу, не говорю, даже не материализуюсь физически! Если б ты знал, как все это для меня долго и неудобно… И потом, ты, наверное, догадываешься, что, если бы я подчинялся тем же физическим законам, что и вы, то просто не мог бы делать то, что делаю в один и тот же момент! А это, скажем к слову, миллионы и миллионы различных действий и мыслей…

— Именно, и ты не можешь две минуты пройти пешком, лодырь! Да уж, с такой энергией ты явно не сможешь изменить мир! Теперь понятно, почему ты передаешь свою власть нам!

— Ну что, господин комик, вы закончили выступление?

— Да ладно, ты прости, если я тебя задел… Слушай, чтобы ты меня простил, на следующий день рождения я подарю тебе ходунки!

— Но-но, поосторожнее… Ты и правда начинаешь меня утомлять!

— Я тебя утомляю? Кажется, я не заставлял тебя ходить пешком, дедушка? Ха-ха-ха!

— Ну хорошо. Я тебе покажу!

Он щелкает пальцами, и в один миг мы оказываемся неизвестно где.

— Где это мы?

— В Саду.

— В саду? Но я не вижу реки!

— И тем не менее она здесь!

— Где?

— А вон в том направлении, в двадцати километрах отсюда.

— В двадцати километрах?

— Может, больше. Встретимся на берегу, и я расскажу тебе все о Третьей Власти, хорошо? Пройдись пешком, ведь, судя по всему, тебе это ничего не стоит. А я телепортируюсь, ты же знаешь — я страшный лодырь…

— Нет, погоди, я же пошу…

— Чао!

— А, вот и ты наконец, долго же ты шел! Всего несколько километров за пять с половиной часов, ты что, останавливался в пути, чтобы прикорнуть?

— О’кей, хорошо! Сдаюсь!

— Что это значит, мой юный друг?

— Ну, я извиняюсь.

— Ты серьезно?

— Да. Я признаю, что иногда захожу слишком далеко. Ты, может быть, считаешь это неуважением с моей стороны, но на самом деле это все только ради смеха, уверяю тебя… Ты мой самый большой друг, ты же знаешь, а?

— О нет, только не это!

— Что?

— Да это твое красивое признание в дружбе! Не надо, особенно теперь!

— Почему?

— Потому что теперь я чувствую себя виноватым…

— Да ладно, ничего страшного, я прошелся немного, и все тут, не будем больше об этом!

— Да нет, я не из-за этого! Я про то, что сказал тебе про Третью Власть, — что все расскажу тебе сегодня…

— Ну, так и что?

— Все это было только предлогом, чтобы тебя разыграть.

— Разыграть?

— Ну да, я хотел отметить нашу встречу после месячной разлуки… Моя цель была такова: выдержать тебя как можно дольше, чтобы ты весь истомился ожиданием, а потом, когда мы вместе придем на реку для разговора о Третьей Власти, — сюрприз! Ты посмотришь вниз, а там приготовлена целая куча разных гениальных трюков! Крутой прикол с нашествием на Землю полчищ зомби, потом по плану — целая армия демонов захватывает Сад… И гвоздь программы — я собирался превратиться в кровожадного клоуна и гоняться за тобой: я же знаю, что ты боишься клоунов! После двадцатикилометровой пешей прогулки ты бы бился в истерике, я заранее предвкушал полный восторг! Но теперь, после того как ты наговорил мне всех этих милых вещей, я не могу устроить тебе такое… Тем более что на самом деле всю правду о Третьей Власти можно узнать, только пробыв в Саду год.

— Что-что? Я не ослышался? Ты сказал «год»?

— Да.

— О Третьей Власти можно узнать только через год? Но этого не может быть!

— Мне очень жаль, но таково правило.

— Но это же катастрофа! Так немыслимо долго!

— Но это так. Тебе дается время, чтобы кое-что узнать, понаблюдать за миром.

— Да уж, можно не сомневаться, времени у меня будет достаточно!

— Третья Власть этого стоит. И потом, напомню тебе, что я ни к чему тебя не принуждаю, ты волен покинуть Сад, когда захочешь…

— Ладно-ладно, не надо мне каждый раз тыкать в нос этим доводом!

— Ты вечно недоволен, даже здесь — с ума сойти!

— Согласись, ты мне преподносишь такие сюрпризы, что у меня есть на что жаловаться!

— Ну да, может, я немного и перегнул палку, согласен! Но это же все из лучших побуждений, мы хорошо повеселились бы, как тогда с обезьяной! Ладно, я умею признавать свои ошибки, скажи, как мне заслужить твое прощение.

— Ты правда этого хочешь?

— Да. Но прояви благоразумие, не проси о невозможном. Пусть это будет какая-нибудь мелочь, приятная для тебя.

— Скажи мне, как называется Третья Власть.

— Мы сказали «мелочь»!

— Потому я и спрашиваю только про название! И обещаю не пытаться узнать больше. Клянусь.

— А какой тогда смысл?

— Это даст мне пищу для размышлений на целый год. Иначе, будь уверен, я тут спячу от ничегонеделанья.

— Для начала хорошая новость: тебе не придется ждать целый год, только одиннадцать месяцев, потому что о Третьей Власти можно узнать не через год после Второй, а через год пребывания в Саду.

— И то хлеб, честное слово…

— И потом, ладно, вторая хорошая новость: в порядке исключения, так и быть, я открою тебе название Третьей Власти!

— Спасибо!

— Она называется «Последний час».

— «Последний час»?

— Да.

— И на этот раз она мне точно понравится?

— Уверен на сто процентов. Это не только потрясающая Власть, я еще уверяю тебя, что она не покажется тебе ни дурацкой, ни отвлеченной — ничего отрицательного. Тебе даже захочется, думаю, воспользоваться ею как можно скорее.

— Хм, даже интересно…

— Тем лучше. Потому что у тебя есть одиннадцать месяцев, чтобы все это обдумать!

Последний час… Одно название — и то выглядит загадочно, заманчиво, я бы сказал. Во всяком случае, гораздо заманчивее, чем наблюдение или власть любви. Чувствуется, что за этим что-то скрывается, что-то мощное. Но что? Может, это — последний час моей жизни? А что, вроде сходится… Только мне непонятно, как этот последний час мог бы обратиться властью? Разве что я смогу вернуться в прошлое и прожить последний час моей жизни заново? А вдруг я смог бы попытаться изменить порядок вещей, слетать быстро в клинику, мне бы сделали ЭКГ и немедленно занялись мной… И я бы остался жить?

Власть, позволяющая изменить прошлое, дающая возможность пожить еще немного с теми, кого я люблю…

Вот было бы чудесно…

Три месяца, семь дней

Власти

О, чудо! После бесконечного ожидания из реки вынырнул красный шарик! Самое время немного оживить обстановку!

— Бог, Бог! Эй, Бог!

— Да-да, иду!

— Красная сфера появилась! Пойдешь со мной посмотреть, что случилось?

— Конечно… Ну, поехали!

Мы отправляемся вслед за шариком, который быстро летит к земле и застывает над головой мужчины, лица которого мне не разглядеть — так глубоко он укрылся в тени. Кругом темная ночь, ближайший фонарь не работает. Мужчина кого-то подстерегает.

— Это Энтони?

— Да.

— Прямо как хищник. Чего он дожидается?

— Оглядись вокруг и поймешь…

В нескольких метрах от нас слабо светится огонек банкомата — единственный источник света на всю округу. Энтони делает шаг вперед, смотрит направо, потом налево; за эти два месяца он похудел и побледнел еще больше.

— Ему явно не стало лучше…

— Да.

— И мне не нравится то, что он сейчас делает. Если шарик нас позвал, значит, что-то вот-вот случится. И судя по обстоятельствам, боюсь, что это будет не акт вселенской любви…

Слышится шум мотора, Энтони снова ныряет во тьму. Большой черный внедорожник останавливается прямо напротив банкомата, водитель включает аварийную сигнализацию и выскакивает из машины: это молодая женщина, ее высокие каблуки царапают асфальт при каждом шаге.

Она вставляет карточку, набирает код; оборачивается на машину, потом выбирает нужную сумму. Быстро схватив купюры, она семенит обратно к машине, но тут появляется Энтони и приставляет ей к груди пистолет:

— Если заорешь, я тебя пристукну.

— Господи, господи…

— Заткнись.

— Нет, пожалуйста, держите, возьмите деньги…

Энтони вырывает у нее из рук купюры:

— Мало! На кой мне столько!

— Пожалуйста, только не бейте меня…

— Говори код!

— Умоляю вас…

Женщина так перепугана, что тут же начинает плакать и задыхаться.

— Я сказал, код! Код говори, сука!

— Я… Я не знаю… Код… Я… Пожалуйста…

Ноги у женщины подкашиваются, она медленно оседает на землю. Он хватает ее за ворот и грубо прижимает к широкой задней дверце машины.

— Я не шучу, клянусь, я тебя прикончу, тварь!

— Возьмите все, что хотите…

Энтони теряет терпение. Он вдавливает пистолет еще глубже в диафрагму женщины.

Я больше не в силах этого выносить.

— Мы что, так и будем на это смотреть?! Ты же Бог, черт побери, вмешайся! Ты видел, в каком он состоянии? У него ломка! Он убьет ее!

— Я никогда не вмешиваюсь…

— А она, тоже мне, почему она не называет ему этот дурацкий код?!

— От ужаса. Тебе повезло, что ты никогда не испытывал этого чувства. Это настолько сильно, что у человека все отключается. Она не помнит свой код, у нее память замкнуло от страха. И чем больше Энтони будет ей угрожать и требовать ответа, тем меньше шансов, что она вспомнит.

— Но это все же невероятно, какие-то четыре цифры — назови она их, и ее шкура будет спасена!

— Вся беда в том, что ей надо спасать не только свою шкуру. Поэтому она так и перепугалась: она боится за двоих.

— Что?

Энтони взводит затвор пистолета, и этот характерный щелчок приводит женщину в окончательное безумие, она уже ничего не может ни сказать, ни сделать, только тяжело дышит в полном параличе.

— Считаю до трех, не скажешь — продырявлю тебе шкуру.

— …

— Раз…

— …

— Два…

Энтони уже готовится нажать на спуск, но тут внимание его привлекает какое-то движение на заднем сиденье машины. Он заглядывает внутрь и видит смотрящего на него ребенка, прочно пристегнутого к детскому креслицу.

Это белокурый мальчик лет трех. Энтони снимает палец со спускового крючка: мальчик как две капли воды похож на того малыша, который за несколько недель до этого обнял его, когда он плакал в одиночестве на скамейке. Неужели это он и есть?

Мальчик в машине, не отрываясь, смотрит на Энтони, не понимая, что происходит. Ему интересно, что этот дядя и мама делают там, снаружи, прижавшись к стеклу машины.

Энтони вспоминает, как хорошо ему стало в тот день, как тепло, когда мальчик прижался к нему, чтобы «прогнать грустность».

А малышу хочется, чтобы мама поскорее сказала дяде «до свидания» и вернулась в машину, потому что дома их ждет папа, да к тому же ему очень хочется кушать.

Да, правда, Энтони избавился тогда от боли, но всего лишь на несколько часов. Тепло отданной ему любви недолго продержалось под напором ледянящего зова яда, заполнившего его вены.

Потому что для Энтони лишь одно имеет значение — унять боль. Смягчить ломку.

Накормить чудовище. Ибо чудовище голодно.

— Три.

Звук выстрела резко отдается на пустынной улице.

Пуля прошивает живот женщины, та падает, истекая кровью; из машины слышится вопль малыша.

В большом доме напротив открывается окно, потом другое; Энтони спасается бегством, бросив карточку и сумку, в одной руке у него всего несколько купюр, в другой — дымящийся пистолет.

— Все. Возвращаемся.

Свет, заливающий Сад, кажется мне холодным, царящая в нем тишина — ледяной.

— Эта женщина умрет?

— Она уже умерла.

— Как же так, черт возьми?! Я сделал все, что было нужно! Я отдал любовь этому подонку, а он видел мальчика, там, в машине! Он не должен был стрелять! Почему же он выстрелил, почему?

— Потому что это не всегда срабатывает. Власть Любви — это не волшебство, иначе человечество уже давно достигло бы совершенства. Мне очень жаль, но ты должен помнить, что сделал все, что был должен.

— И это ни к чему не привело!

— А это еще не известно! Может быть, благодаря тебе воспоминание об этом мальчике будет терзать его всю жизнь, и он никогда больше не пойдет на убийство.

— Ерунда…

— Нет. Это называется надеждой. И это очень важно. Благодаря этому мир и меняется — постепенно.

— Какая, к дьяволу, надежда? Ты сам видишь, что тут надеяться не на что. Каждый раз одно и то же: я и надеялся, и верил в человечество, все зря, потому что результат всегда один: насилие, страдания, везде и всюду. Я больше не могу. Я подарил этому типу любовь, а он пошел и убил! Можешь говорить что угодно, но эта женщина погибла на глазах у собственного ребенка, ужас, так что вся эта затея оказалась ни на что не годной. И место это тоже ни на что не годно, как и все твои дурацкие Власти. В общем, все — я хочу уйти.

— Куда?

— Я хочу покинуть сад! Дай мне руку, проделай этот фокус со светом — все, я уматываю, всем привет!

— Это в тебе говорит разочарование, ты слишком расстроен…

— Да, именно! Я разочарован и расстроен, а впрочем, я здесь только и делаю, что разочаровываюсь и злюсь. Надоело! Все, решено — я ухожу.

— Ну пожалуйста, попытайся…

— Кто тут решает, когда мне уйти, — я или ты?

— Ты. Только ты…

— Тогда делай что я сказал. Это единственный раз, когда я могу заставить тебя что-то сделать, не могу лишить себя такого удовольствия. Ну же, давай сюда руку и врубай свет!

Он нехотя берет мою руку, которую я уже несколько секунд сую ему под нос. От этого соприкосновения моя кожа начинает излучать слабый свет.

— Подожди, прошу тебя, потерпи хотя бы до завтра…

— Нет, ничего я больше ждать не буду. Ничто меня здесь больше не удерживает. Ничего больше не хочу, только забыть все это. Лучше уж небытие, чем смотреть на это человечество, от которого меня тошнит.

Свет уже стал ярким и теплым. Он заливает наши ладони и начинает подниматься по моей руке вверх. Скоро конец. Я смотрю Богу в глаза, в последний раз, сейчас я распрощаюсь с ним, но тут он спрашивает:

— От Лео тебя тоже тошнит?

— Конечно, нет. Я его люблю всем сердцем.

— А что, если я скажу тебе, что Третья Власть даст тебе возможность в последний раз поговорить с ним?

Я немедленно отпустил его руку; свет тут же исчез.

— Что? Что ты сказал?

— Я говорю, что благодаря Последнему часу ты сможешь, если захочешь, поговорить с твоим сыном. Повидаться с ним. И с Ивуар тоже.

— А ты, часом, не врешь? Ну, чтобы я остался здесь?

— Нет, клянусь. В этом и состоит смысл Последнего часа: ты можешь провести час на земле.

— Час на земле… Живым?

— Да! Тебе представляется возможность в последний раз прожить один час на земле. Во плоти.

— Невероятно…

— Ну так ты остаешься?

— Да, я… Думаю, я останусь.

Трагическая смерть несчастной женщины и неожиданная возможность поговорить в последний раз с теми, кого я люблю, — слишком велик контраст эмоций. Мне надо успокоиться. Я сажусь у дерева, закрываю глаза и прижимаю к лицу ладони.

Только что я столкнулся лицом к лицу с самым ужасным, что есть в этом мире: с насилием, смертью, ненавистью, я видел навек загубленные жизни; и вот мне предлагается увидеть лучшее, что может быть: моего сына, семью, любовь. Я мечусь между надеждой и отчаянием.

Через несколько минут Бог тихо говорит:

— Подумать только, ведь ты мог уйти…

— Знаешь, мне действительно очень хотелось этого. Мне так надоело.

— Понимаю, но тем не менее такое решение… Все же ты слишком импульсивный!

— Это ты виноват, ты сделал меня моложе. Когда я был старым, то был спокойнее. Думаю, это время действует так успокаивающе.

— Я знаю и именно поэтому перед использованием каждой новой Власти всех убеждаю не торопиться, выждать время! Чтобы принимаемые вами решения были взвешенны и обдуманны.

— Надеюсь, что я не ошибся, решив пока не уходить. Но если то, что ты только что сказал, — правда…

— Абсолютная правда.

— Тогда это действительно чудесная Власть… Мне даже хочется сказать: наконец-то!

— Я знал, что Последний час тебе понравится. С другой стороны, я впервые раскрываю сущность Третьей Власти так рано…

— Ну вот видишь, это не так и страшно!

— Я сам устанавливал эти правила и вовсе не для того, чтобы их нарушать!

— Ну, все равно, если ты и жалеешь, так теперь уже поздно! Теперь я все знаю и остаюсь!

— Для тебя я все время делаю исключения…

— А что ты хочешь? Это и есть дружба — когда мы делаем кому-то исключения. И потом, признайся, твое откровение ничего не изменило в мире… Чего не скажешь о самой Третьей Власти, как мне кажется! Тут уж я смогу кое-что сделать!

— Осторожно, юноша, давайте-ка успокоимся! Что касается Последнего часа, там есть свои…

— Дай-ка я угадаю: правила?

— Да. И даже больше, чем правила, — запреты.

— Какие?

— Их довольно много. Прежде всего, ты должен знать, что никто тебя не узнает, у тебя будет другая внешность. Затем, ты не сможешь сказать, кто ты есть на самом деле, ни даже намекнуть на это.

— Для разговора с Лео это будет неудобно!

— Да, конечно, но ты же понимаешь, что без этого я не смог бы сделать вам такой подарок.

— Да, это логично…

— Для полной ясности: ты не имеешь права, увидевшись с сыном, сказать ему, что в этом чужом теле на самом деле скрывается его отец, не сможешь прибегнуть к вашим общим воспоминаниям, о которых никто, кроме вас, не может знать, чтобы убедить его в том, что это ты… Это все абсолютно невозможно. Если ты только попытаешься сделать нечто подобное, ты немедленно будешь возвращен сюда, прежде чем успеешь это сделать, и потеряешь право на твой Последний час. Окончательно потеряешь, раз и навсегда, понятно?

— Понял, понял!

— Прости, что я повторяюсь, но всегда найдется умник, который попытается проделать такое, как будто я не узнаю! Короче говоря, нельзя убивать, ранить, мстить кому бы то ни было, извлекать выгоду, воровать, чтобы отдать украденное своей семье…

— Ничего нельзя, как я погляжу!

— Вовсе нет! Подумай, сколько есть вещей, которых ты никогда не мог или не осмеливался сделать! А тут у тебя полно возможностей! Ты можешь делать очень важные, полезные для других вещи, например…

— Примеры ни к чему, я уже знаю, что хочу сделать: проговорить этот час с моим Лео.

— А вот по этому поводу я должен тебе кое-что объяснить.

— Не нравится мне твой тон…

— Успокойся, ничего страшного! Просто, я сказал, что ты сможешь поговорить с твоим сыном, потому что мне нужен был сильный аргумент, чтобы убедить тебя остаться, но лучше уж я тебя сразу предупрежу: часто разговор с близким человеком оборачивается полным провалом.

— Почему это?

— Потому что ты не можешь сказать ему, кто ты на самом деле. Таким образом, ты оказываешься в положении совершенно постороннего человека, который хочет за час наладить с кем-то самый что ни на есть близкий контакт.

— И что из этого?

— А вот что: я уверен, что с тобой при жизни случалось такое, когда в баре, магазине или даже на улице к тебе подходил совершенно незнакомый человек, чтобы поговорить, в то время как ты жаждал только покоя… Было такое?

— Да, случалось.

— И что ты думал о таком незнакомце?

— Что он странный тип… Я не понимал, зачем ему это надо.

— Ну, так вот, если ты захочешь повидаться с сыном, ты рискуешь оказаться таким странным типом! Невежей, который лезет к другим, мешает, про которого думают: «Ну что ему от меня надо, у него что, друзей нет?» и от которого стараются сбежать через две минуты!

— Похоже… Но у меня полно времени, чтобы поразмыслить над этим, так что я уверен, что найду способ сделать все как надо.

— Ну, знаешь, неполных девять месяцев — это не так уж и много…

— Лучше не думать об этом! Но в любом случае, спасибо, что предупредил. Мне не хотелось бы испортить свой Последний час.

Три месяца, двадцать дней

Последний выбор

Вот уже несколько дней я размышляю о своем Последнем часе, придумываю различные сценарии, чтобы поговорить с Лео в подходящих условиях, но все они оказываются неудачными: всегда есть какая-то задоринка, риск, что он не захочет уделить мне свое время или внимание. Тем более что простой обмен банальностями меня не устраивает — я легко мог бы выдать себя за налогового агента или полицейского, чтобы войти к нему в дом и заговорить с ним, но зачем мне это надо? Мне нужна хотя бы относительная близость. Я не хочу, чтобы мой сын смотрел на меня, как на постороннего — пустым взглядом без намека на какое бы то ни было чувство. Это хуже, чем вовсе не говорить с ним.

Значит, мне надо будет проявить особую хитрость, и кажется, я нашел правильное решение: я выдам себя за одного из бывших своих коллег, за человека, которого Лео никогда не видел, но о котором не раз слышал от меня. Таким образом, к Лео придет не незнакомец, а давний друг его отца. Этот давний друг скажет ему, что у них с его отцом было много общего, что они много беседовали о своих семьях. И я смогу перейти к нашим общим с Лео воспоминаниям, но так, будто мне это рассказывали!

Это будет и близость, и тепло, и даже доверительность, и правил Бога я не нарушу: идеальный план, как мне кажется.

— Бог!

— Что?

— Мне нужна твоя помощь, не беспокойся, это на десять секунд.

— Когда ты так говоришь, это обычно дурной знак…

— Нет, правда! Мне нужно только имя какого-нибудь парня, о котором Лео слышал, но которого никогда не видел. У меня на примете есть две-три фамилии, но я не хочу рисковать: я вполне мог упустить из виду какую-нибудь подробность, а это слишком важно! Так вот, скажи-ка, Ришар…

— Лео встречался с ним на какой-то рождественской вечеринке у тебя в конторе.

— Вот незадача… Может, Патрик?

— Виделись два раза. Один раз в супермаркете, а потом этот тип попал на телевидение, потому что ему на машину упал метеорит.

— Ах да, точно, метеорит Патрика! У тебя и правда невероятная память, я прямо восхищен!

— Надо же, как мало надо, чтобы тебя впечатлить…

— Представь себе, ты впечатлишь меня еще больше, если подскажешь подходящее имя!

— Давид.

— Точно! Я часто рассказывал ему про Давида, и потом у него было прозвище — Давид-Комик, Лео обязательно должен его вспомнить! Я никого не знал забавнее, и анекдоты у него были просто гениальные!

— Гениальные, гениальные… Скажи лучше, генитальные…

— Мы что, ревнуем?

— Глупости…

— Нет-нет, признайся, ты ревнуешь, потому что я помирал со смеху над анекдотами Давида!

— Мой бедный друг, неужели ты правда думаешь, что я могу пасть так низко? Тебе нравилось проводить время с Давидом, слушая его анекдоты «ниже пояса», а я, знаешь ли, предпочитал часами беседовать с такими личностями, как Фрейд или Эйнштейн…

— При чем тут это? Тебе явно не хватает аргументов!

— Напротив! И если хочешь знать, Альберт был не только абсолютный гений, но еще и большой шутник…

— Ой, не могу! Он зовет его по имени — Альберт! Только послушайте!

— Попрошу! Я все же Бог как-никак!

— Ага, но он-то — Эйнштейн, мировая величина! Мог бы поднапрячься!

— Ну уж…

— А, так через пару минут ты уже звал его Альбертиком? И небось по плечу постукивал?

— Ну вот, началось…

— Ну, а еще что ты интересного делал? Целовал в щечку Наполеона, когда он сюда прибыл?

— Ты прекратишь? А то я уйду!

— О’кей, больше не буду. Только скажи любопытства ради, ты щелкал Юлия Цезаря по носу — так просто, чтобы приколоться?

— Ладно, я пошел, пока!

— Привет!

Какой он все же обидчивый!

Хорошо, в любом случае сценарий теперь готов: через девять месяцев Давид-Комик навестит Лео, и они проговорят друг с другом целый час, откровенно и душевно.

— Скажи-ка, Бог, я вот тут подумал, а можно сделать что-нибудь этакое, приятное, в течение последнего часа?

— Конечно.

— Типа чего?

— Типа того, чего ты хочешь!

— Ну, например, вкусно поесть, я имею на это право?

— Да.

— А если я выберу ресторан, у меня будет, чем за него заплатить?

— Да, у тебя будет ровно столько денег, сколько надо, как и для любых платных услуг.

— Когда ты говоришь «любых платных услуг», это подразумевает все?

— Ох, я знаю, о чем ты сейчас думаешь! Сексуальный маньяк!

— Да нет же! Мне просто интересно!

— Как же!

— Да честное слово, это чистое любопытство! Я просто подумал, что, коль скоро мне тридцатник, было бы обидно все испортить, если бы я неожиданным образом захотел бы вдруг в последний раз заняться любовью и у меня, как мне кажется, не было бы другого выхода, как обратиться к профессионалке… Вот я и подумал, чисто гипотетически, дал бы ты мне денег на оплату услуг вышеозначенной девицы?

— Такое поведение не приветствуется…

— Я не об этом тебя спрашиваю!

— Да, если ты захочешь пойти к проститутке, у тебя будет чем ей заплатить! Ты доволен?

— Идет. Но я уже сказал: это просто, чтобы знать. Скажи, у тебя наверняка были мертвецы, которые вытворяли невесть что в свой Последний час?

— И не говори… Человеческая фантазия не знает границ.

— Расскажи!

— О чем, о штучках, которые выкидывали умершие в свой Последний час?

— Да!

— Не знаю, было столько всего… Ну ладно, вот это, к примеру: один парень воспользовался последним часом, чтобы броситься вниз с Эйфелевой башни!

— Да ну?

— Клянусь! Это было в 1910-м. Вот вкратце вся история: богатый делец, при этом настоящий игрок, должен вот-вот разориться, потерять все, что у него было, мысль о грядущей нищете для него невыносима, и он решает покончить собой. Но умереть он хочет так же, как и жил, — чтобы конец был таким же скандальным и ярким, как и он сам. По зрелом размышлении он решает спрыгнуть с Эйфелевой башни. И вот наш герой, надев лучший костюм и шикарную шляпу, идет пешком через весь Париж. За несколько десятков метров до цели, переходя улицу и глядя вверх, на вершину башни, он наступает на гигантскую навозную кучу, оставленную одной из лошадей, которых в те времена запрягали в городские трамваи, скользит и падает. В результате чего ломает позвоночник и умирает на месте весь в навозе!

— Стыд какой! До чего нелепая смерть!

— Именно! Он был настолько оскорблен такой смертью, что, как только благодаря Последнему часу ему представилась возможность вернуться на землю, сразу поднялся на Эйфелеву башню и сиганул с нее.

— Правда?

— Да.

— Настойчивый парень, этого у него не отнимешь… И что из этого вышло?

— Все отлично. Теперь он состоит в очень закрытом клубе, объединяющем тех, кто умер дважды.

— А что, есть еще такие?

— Конечно! На прошлой неделе один человек страшно хотел снова увидеть свою жену, просто ходить за ней в течение всего часа. Она покупала овощи в магазинчике внизу их дома, а он появился на тротуаре на противоположной стороне улицы и так обрадовался, увидев ее, что бросился к ней, не глядя по сторонам, и — бац! — угодил прямо под грузовик! Это был самый короткий Последний час в истории — он продлился четыре секунды. Дурацкая история, правда?

— Ха-ха, точно!

— Кстати, один совет — попутно: если тебе дается всего один час, это не значит, что ты должен пренебрегать правилами элементарной безопасности! Смотри по сторонам, когда будешь переходить улицу, соблюдай осторожность, ладно?

— Обещаю! Слушай, а ведь наверняка были еще странные вещи, которые умершие проделывали в свой Последний час?

— Да, и совершенно невероятные: одна женщина весь час пробегала трусцой, другая сделала себе татуировку — нанесла на предплечье кличку своей собачки, был паренек, который весь час проиграл в любимую видеоигру… Об этом можно рассказывать часами! Был еще мужчина, который — держись крепче — устроил себе сиесту! Представляешь? Весь час проспал!

— Ну и ну! Смешно!

— Смешно-то смешно, но как обидно, что такая Власть загублена ради подобной ерунды…

— В любом случае, что касается меня, то тут все решено: через девять месяцев я встречусь с Лео!

Шесть месяцев

Одни

Несколько секунд назад вокруг моей головы завертелась сфера наблюдения. Я сразу взволновался, поскольку вопреки моим ожиданиям Ивуар практически никогда не зовет меня на помощь.

Я побежал к реке и, проследовав за шариком, очутился внизу, над моей внучкой, сидящей в коляске среди серых могильных камней на кладбище. И не на каком-нибудь, а на том самом, где похоронен я. Ивуар не плачет, она не перепугана, как в прошлый раз, но я чувствую, что ей не по себе, ее волнует поведение отца, который застыл в двух метрах от нее перед моей могилой. Уже несколько минут Лео стоит перед мраморной стелой, на которой золотыми буквами выгравировано мое имя; он не двигается, ничего не говорит, только смотрит на камень. Это странно. И совсем на него не похоже.

Я держусь рядом с Ивуар, чтобы принять на себя часть ее беспокойства и непонимания. Внучка понимает, что что-то происходит, но что именно — не знает.

Проходят секунды, может быть, даже минуты.

— Привет, папа.

Ну вот, наконец-то он заговорил. Я чувствую, как от звука этих простых слов Ивуар стало легче. Думаю, мне тоже.

— Вот, пришел к тебе в первый раз. Я не собирался, заехал за Ивуар, мы проезжали мимо кладбища, и я вдруг вспомнил, что сегодня двадцать третье. То есть ровно шесть месяцев уже. Полгода. Блин, папа, ты не представляешь, что такое жизнь без тебя. Сущий ад. Знаешь, даже если бы мне сказали прожить ближайшие двадцать лет, не видясь с тобой, но я при этом знал бы, что ты живешь где-то, в какой-нибудь захолустной деревне в сердце Африки или Индии, я мог бы быть счастлив. Даже не имея возможности поговорить с тобой, только зная, что ты жив, что у меня есть отец, — мне было бы этого достаточно. А сейчас все это — нет, это совершенно невозможно. Мне не хватает тебя, папа, все время не хватает. Даже в те минуты, когда мы раньше не виделись, — все равно не хватает. Когда я возвращаюсь домой с работы, например. Раньше, когда заканчивался рабочий день, я думал о разных вещах — о чем угодно, о коллеге, который действует мне на нервы, о том, что мы будем есть на ужин, о Марион и об Ивуар, о фильме, на который мы собираемся пойти в кино… А теперь в эти минуты я думаю о тебе. Потому что у меня больше не получается заполнять пустоту. Когда ты умер, папа, во мне образовалась пустота. Ты не виноват, не думай, но я лишился целого, совершенно особого куска счастья, который ты унес с собой. И хуже всего, думаю, что я никогда не буду знать тебя стариком; не увижу тебя с седыми волосами — ведь они у тебя едва начали серебриться. Вот чего мне будет не хватать, папа, вот чего у меня никогда больше не будет: твоих фотографий. У меня не будет твоих фото с очками на кончике носа и белыми волосами, фото, на которых ты будешь прадедушкой: я ведь думал, что в один прекрасный день, когда тебе стукнет лет восемьдесят, ты станешь прадедушкой, представлял себе, как мы с тобой будем позировать вместе с сыном или дочкой Ивуар, все четыре поколения, и ты посередине, в кресле, весь гордый, прижимаешь к груди младенца, а он крохотной ручкой сжимает твой мизинец. Марион и я стояли бы по сторонам и с умилением смотрели бы на вас — на малыша и седовласого старца. Клянусь тебе, я столько раз представлял себе эту фотографию, я видел ее словно наяву… Но ее никогда не будет. И многих других тоже, я никогда не увижу их… Фотографий с ближайшего дня рождения Ивуар, где ты бы стоял у нее за спиной с надутыми щеками, помогая ей задуть свечки; рождественских фотографий, где ты был бы в костюме Деда Мороза с целой корзиной подарков за спиной, белой нейлоновой бородой, которая колется, когда целуешься, и в ботинках, совсем не подходящих к этому костюму, потому что сапог, похожих на сапоги Деда Мороза, не купить. А главное, никогда больше не будет наших с тобой фотографий, папа. Ты и я — никогда больше у нас не будет новых воспоминаний.

Он молчит. Он не может больше произнести ни слова, потому что он плачет. Он начал тихо плакать, еще пока говорил, а теперь рыдания становятся все громче, и он боится, что их услышит Ивуар, — если бы он знал, если бы только мог себе представить все, что она видит, что понимает в свои три года. Но он сдерживается. Ради нее.

— Как все это несправедливо… Почему мне было дано так мало времени пожить с мамой и с тобой? Некоторые до шестидесяти лет живут, имея родителей, даже дольше, а я что, не имею права? Четыре коротких года с мамой и от силы двадцать пять с тобой? В общей сложности с вами обоими и тридцати лет не наберется — это все, что мне позволено? Но вы же мне были так нужны, папа, ты мне был так нужен! И сейчас тоже, понимаешь? Если у меня есть ребенок, это не значит, что я стал взрослым мужчиной, я хотел остаться ребенком, твоим ребенком, я хочу быть твоим сыном, папа, твоим мальчуганом, твоим малышом, мальцом, как ты говорил. Мне мало одних воспоминаний… Я хочу по-прежнему быть тем, о ком ты беспокоишься, кому даешь советы, с кем смеешься, я хочу слышать твой голос, снова и снова видеть твое лицо, твою улыбку. И твои глаза тоже… Взгляд, которым отец смотрит на сына, — это так важно, как можно жить без этого? Твои глаза так много говорили мне, папа. Тебе не надо было говорить: «Я люблю тебя», я понимал это по твоему взгляду.

Еще несколько слезинок, голос прерывается, затихает в конце фразы. Но он хорошо держится.

— В сущности, лучшие мои воспоминания я увидел в твоих глазах. Помнишь, как я в первый раз забил гол? Мне было лет девять, думаю, и я был не слишком силен в футболе, теперь я это понимаю, но ты приходил болеть за меня на каждый матч, пока не случилось это чудо, этот забитый мною гол, единственный и неповторимый, я целился вправо, а мяч полетел влево, я заорал, подняв руки к небу, и, бросившись в объятия товарищей по команде, оглянулся на тебя и увидел твой взгляд, твою гордость за меня. Для меня это было все равно что целый стадион, скандирующий мое имя; а мой не слишком удачный удар — все равно что лучший гол — в правый верхний угол — Кубка мира… В твоих глазах все выглядело прекраснее, круче. А стихи, помнишь стихи? Сколько мне было — от силы тринадцать, и я с начала лета был влюблен в соседскую девочку, ей было пятнадцать, и она казалась мне самой красивой на свете, и я действительно верил, что мне помогут стихи — как в кино, которое мы посмотрели с тобой накануне… Я обратился к тебе за помощью, попросил подсказать рифму к имени Люси, ты с ходу ответил «проси». Я удивился такому недостатку вдохновения и только потом понял… Когда я вернулся, комкая в руке измятый листок со стихами, ты сделал вид, что не замечаешь моих покрасневших от слез глаз, и несколько часов не трогал меня, пока я сидел, закрывшись у себя в комнате. А потом, ближе к ночи, ты тихонько постучал в мою дверь, заказал мою любимую пиццу — пепперони-гигант, и мы смотрели на крохотном экране моего телика какой-то дрянной боевик. Мы ни о чем не говорили, ты просто сидел на ковре у моего дивана — ты был рядом. Когда фильм закончился, ты сказал просто: «Смотри-ка, какие мы были голодные — всю пиццу прикончили!» Я с трудом проглотил один кусочек, тебе пришлось здорово потрудиться, чтобы доесть остальное, и это тоже я понял гораздо позже: ты съел эту пиццу для того, чтобы все выглядело, как всегда, чтобы у меня не возникло впечатления, будто мир рушится, ты ел за двоих, потому что нас уже много лет было двое, и мы были единым целым, мы все проживали вместе — ты и я. Когда в тот вечер ты уходил из моей комнаты, ты посмотрел на меня чуть дольше, чем обычно, не слишком долго, чтобы не смутить меня, но как раз столько, чтобы я понял, что ты понимаешь, что ты здесь, со мной, и что ты всегда будешь рядом. И я поверил в это. Я думал, что ты и сегодня все еще будешь рядом со мной. Блин. Как прекрасна была жизнь, когда я был твоим сыном… По сути дела, я не знаю, злиться ли мне на весь мир за то, что я так рано потерял тебя, или благодарить небо за то, что ты у меня был, — ты, мой дорогой папа, — все эти счастливые годы.

Ну вот, он взял себя в руки. Думаю, слезы пошли ему на пользу, и слова тоже. Слова помогают плакать, а слезы помогают заживлять раны. Лео хорошо говорил, надеюсь, что и рана его заживет.

Он вытирает глаза, оборачивается к Ивуар, целует ее в лобик и широко улыбается:

— Ну что, дорогая, хочешь мороженого?

— Дааааа!

— Тогда давай вылезем из коляски, хорошо? Тебе скоро три годика, надо больше ходить!

— Хорошо, папа!

Сердечко Ивуар согревается. И, поднимаясь обратно, я вижу, как они удаляются, держась за руки, под звук собственных шагов по белому гравию.

Один год

Конец

— Поздравляю тебя, поздравляю любя, с годовщиной садовой поздравляю тебя!

— Слушай, ты, конечно, Бог во многих вещах, но явно не в поэзии!

— О чем это ты?

— Тебя ничего не смущает в этой «годовщине садовой»?

— А что?

— Да как-то не слишком складно звучит, даже, я бы сказал, не слишком грамотно. Что это за «годовщина садовая»? «Голова садовая» — это я понимаю, а «годовщина»? Ну кто так говорит? Мог бы просто, без всяких дурацких стихов, поздравить меня с первой годовщиной моего пребывания в саду. Было бы гораздо приличнее, уверяю тебя.

— Умеешь ты все испортить…

— Если бы мне еще полагался кусок праздничного торта — это было бы другое дело… А тут не вижу поводов для веселья, разве что можно было бы отметить недавнюю безвременную кончину моего психического здоровья. Честное слово, я больше не могу…

— Вечно ты сгущаешь краски! Некоторые тут находятся десятилетиями, а есть и такие редкостные экземпляры, которые веками наблюдают за эволюцией мира! Так что признайся честно: этот год ведь быстро пролетел?

— Если для тебя слово «быстро» означает «количество времени, способное породить глубокие и закономерные суицидальные настроения», тогда — да, действительно, год пролетел быстро. А если серьезно, у меня такое впечатление, будто я тут нахожусь уже целую вечность.

— Неужели?

— Ты представить себе не можешь, как я скучаю! Сил моих больше нет! И могу тебе сказать, что мой последний час приближается во всех смыслах этого слова: как только я воспользуюсь Третьей Властью, я немедленно уйду отсюда.

— Даже так?

— Да. Здешняя жизнь или, по крайней мере, существование, подразумевает, что мы можем видеть, делать что угодно, но, по сути дела, главное проходит мимо нас. Стоя у подножия великих пирамид, я не ощущаю ни солнечного тепла на своей коже, ни песка под ногами; находясь на борту космической ракеты во время старта, я не испытываю этого невероятного ощущения в животе, когда все внутренности словно просятся наружу; а на вершине Гималаев, при всей потрясающей красоте видов, я не чувствую, как мои щеки кусает мороз. Я ничего не чувствую.

— У тебя нет больше физических ощущений, но чувства — эмоции — у тебя остались, разве не так?

— Так. И тут дело обстоит неплохо, как мне кажется. Лео понемногу справляется с горем, я чувствую, что он уже не так грустит, во всяком случае, не так часто. Да и Ивуар выглядит счастливой и спокойной, за последние месяцы сфера вызывала меня к ней всего два раза… И потом, знаешь, чем больше проходит времени, тем больше я ощущаю себя с ними сторонним наблюдателем. Впрочем, теперь я и не «с ними», а «среди них». У меня нет там своего места. Наконец, думаю, я все уже повидал на земле, ничто меня больше не удивляет, не восхищает. Так что я говорю «стоп». Пора заканчивать.

— Ладно, хорошо… А когда ты собираешься воспользоваться своей Властью?

— Вообще-то, завтра.

— Уже?

— Да. Лео уезжает с семьей на уикенд, дом будет пустой, так что я смогу реализовать свой план.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

За эти месяцы мой план относительно Последнего часа изменился. Я много думал и не без сожаления решил, что лучше будет отказаться от идеи часового разговора между Лео и Давидом-Комиком. Я боюсь, что разволнуюсь, Лео примет меня за сумасшедшего, и все будет испорчено; а главное, я понял, что этот час будет слишком короток и, в сущности, ничего мне не даст, разве что позволит физически побыть рядом с ним.

Ведь я и так вижу его, своего сына, вижу и слышу каждый день без исключения. Я присутствую, когда он рассказывает Марион, как прошел у него день, я жалею его, когда у него неприятности; я радуюсь, когда у него все в порядке, у меня сжимается горло, когда я вижу, как он разглядывает наши с ним фотографии; я смеюсь его шуткам — даже тем, которые уже слышал, беспокоюсь, когда он заболевает; а главное, в каждое из этих мгновений я люблю его.

Что, в сущности, делает любой отец. Просто он не видит этого, и если я могу сколько угодно времени быть рядом со своим сыном, он никогда не сможет быть рядом со своим отцом. Тогда зачем мне эти несколько дополнительных минут с ним? Это слишком эгоистично.

Лео заслуживает большего; мне надо было придумать что-то получше.

Несколько недель или месяцев — не помню — назад я окончательно решил, каким будет мой последний час.

Это пришло само собой — как откровение.

Начиная с этого дня, я терпеливо обдумал каждую деталь, выучил наизусть и повторил каждое слово, рассчитал время, изображая и хронометрируя свои будущие жесты и движения. Все готово и должно пройти без сучка, без задоринки: благодаря этой последней власти я организую момент, который запомнится им надолго, может быть, на всю жизнь.

Нет, ничего особенно грандиозного, зрелищного: просто я понял, что должен думать не о себе, которому предстоит исчезнуть через несколько часов, а о Лео и Ивуар, у которых впереди целая жизнь.

План идеален: завтра вечером я удостоверюсь, что они всей семьей уехали на выходные, а потом телепортируюсь к ним. Я точно знаю, где Лео сохранил мою почтовую бумагу и замечательную перьевую авторучку, — на полке в закрытом отделении своего секретера. Так вот, я возьму два листа своей старой бумаги с моими инициалами и напишу два письма: одно — Лео, а другое — Ивуар. Чтобы не нарушать установленные Богом правила, я датирую письма днем накануне моей смерти и спрячу в одну из своих старых книг — старинное издание «Двадцати тысяч лье под водой», которое кто-нибудь из них рано или поздно откроет.

Таким образом, через несколько месяцев или лет мой сын и моя внучка найдут свидетельство моей любви к ним, материальный след того, что я всегда хотел им сказать, но что никогда не говорил вслух, будто мы всегда думаем, ибо у нас будет еще для этого время; и это свидетельство останется у них навсегда.

И тогда я не буду уже для Ивуар просто папой ее папы, от которого остались лишь фотографии, а ее дедушкой, который любил ее и сказал ей об этом; и для сына я не буду больше человеком, который ушел в мир иной, сожалея о прожитой жизни. Потому что и это тоже я собираюсь ему сказать: что благодаря ему я полюбил свою жизнь.

Конечно же, оба этих письма я заучил наизусть, часами продумывая каждое слово, выверяя каждое выражение. Единственная загвоздка состоит в том, что у меня всегда был ужасный почерк, из-за чего мне придется приложить немало усилий, чтобы мои письма получились более-менее читабельными. На написание каждого из них я запланировал по двадцать минут: так у меня останется в запасе еще двадцать минут на тот случай, если я буду писать медленнее, чем думал, а если все пойдет хорошо, у меня будет время, чтобы пожевать чего-нибудь из холодильника.

Поесть в последний раз, о Боже, об этом можно только мечтать… Кроме того, на сегодняшний вечер у Марион запланирована жареная курица, и я уверен, что завтра от нее еще что-нибудь останется: закусив ею, да еще с майонезом, я стану самым счастливым мертвецом в мире.

— Бог! Приближается ответственный момент!

— Уже?

— Да, думаю, они скоро отправятся. Ты не забыл приготовить мою сферу Последнего часа, а?

— Все в порядке. Это вопрос одной секунды, тебе надо будет только сказать.

— Отлично.

Я возвращаюсь к реке, чтобы понаблюдать за последними приготовлениями их отъезда на уикенд. В доме царит страшная кутерьма: надо отыскать документы на машину, не забыть махровые халаты, потому что там будет спа, и конечно же, все уже выбились из запланированного графика — в общем, все нормально.

Но тут в дверь кто-то звонит. Лео, который тщетно пытается впихнуть в маленький чемодан гигантскую косметичку Марион, кричит:

— Входи, Эмма!

— Здравствуй, Лео.

— Здравствуй, как ты? Мы немного запаздываем, как видишь… Не буду давать никаких инструкций, ты все знаешь наизусть. На всякий случай номера экстренных служб…

— Рядом с телефоном, как обычно?

— Да! Прости, я немного на взводе, сама понимаешь — первый раз на два дня!

— Понимаю…

— Ивуар наверху с Марион. Поднимись, поздоровайся с ней, если хочешь.

— Иду!

Это Эмма, дочка соседей! Она бебиситтер и иногда остается с Ивуар, хорошая девушка, первые разы я специально за ней наблюдал вечерами напролет и ничего не могу сказать, она всегда была безупречна. Но если она пришла, это означает, что Ивуар с ними не едет! Они решили провести уикенд вдвоем, как влюбленные? А я и не слышал, чтобы они об этом говорили, когда же они надумали?

Однако плохо… Все идет не так, как надо, в доме кто-то будет, мне придется перенести свой Последний час!

Нет…

Нет!

Не могу я больше, ни за что не останусь в Саду дольше, чем задумал! Ну и пусть, что-нибудь придумаю, буду действовать по обстоятельствам: в конце концов, мне нужен всего один час.

Вот подходящий момент!

Уже почти полночь, и Ивуар спит, свернувшись калачиком под боком у няни, которая и сама задремала перед телевизором. Для меня все складывается идеально.

— Бог, иди скорее сюда!

— Да?

— Я пойду сейчас.

— Ты уверен? Я думал, ты хочешь, чтобы в доме никого не было — чтобы действовать спокойно. Куда тебе спешить? Днем раньше, днем позже…

— Как раз есть куда! Кроме того, я хотел оказаться там точно в полночь, так будет проще, я буду знать, что ровно в час должен буду навсегда распрощаться с землей.

— Ты правда уверен в себе?

— Еще как! Ну, давай, начнем! Я желаю воспользоваться данной мне Третьей Властью!

— Очень хорошо.

Бог протягивает ко мне руку ладонью кверху; в последний раз на ней появляется светящийся шарик.

— Гляди-ка, зеленый?

— Да.

— Не больно-то красиво. Сделал бы его лучше синим.

— Когда мне понадобится дизайнер, специализирующийся по оформлению сфер власти, я обязательно обращусь к тебе, обещаю. А пока, если он тебе не нравится, я могу оставить его себе!

— Ладно, давай его сюда! И я думаю, что-то там такое надо произнести?

— Естественно! Повторяй за мной: я желаю воспользоваться данной мне Третьей Властью и прожить на земле мой Последний час.

— Желаю воспользоваться данной мне Третьей Властью и прожить на земле мой Последний час.

— Хорошо. Теперь бери сферу и мысленно направь ее в то место, где хочешь оказаться. Если это произойдет на глазах у кого бы то ни было, ничего не сработает.

— Понятно, я пошел!

— Счастливо…

— Спасибо!

Я смотрю на шарик и мысленно велю ему перенестись к Лео в кабинет: он ныряет в реку и стремительно летит к земле. Я следую за ним и через считаные секунды оказываюсь в доме своего сына, посреди его кабинета.

Комната погружена во мрак, в доме тихо; первое, что меня поражает: я снова чувствую, как воздух входит в мои легкие и вновь вырывается оттуда — я слышу свое дыхание.

Невероятно: я живой.

Я включаю настольную лампу, достаю из шкафа, как было задумано, почтовую бумагу и авторучку. Повернувшись снова к письменному столу, я застываю от ужаса: прямо на меня идет какой-то человек, он совсем близко, в каких-то двух метрах. Я отшатываюсь назад, человек делает то же самое; я прикрываю рукой рот, чтобы сдержать крик, человек снова повторяет мое движение: и тут я понимаю, что это всего лишь мое отражение в зеркале. Главное в том, что отражение — это не я: Бог, конечно, предупреждал меня, что в мой последний час у меня будет совершенно другая внешность, но я как-то позабыл эту деталь. И вот я — незнакомец. Довольно высокий, скроен неплохо, но физиономия дурацкая, на мой взгляд, — уши какие-то маленькие, а нос огромный.

Короче, мне сейчас не до этого, не будем терять времени, мне еще надо написать два письма.

Этого-то я и боялся: пишу я страшно медленно. Может, к часу ночи и закончу, но придется, возможно, опустить пару фраз, не говоря уже о жареной курице с майонезом.

Но это не страшно. Главное — приложить все усилия, чтобы красивые фразы были написаны красивым почерком.

Я начинаю с письма, адресованного Лео. Стараюсь не воспроизводить заученные наизусть слова механически, а прочувствовать, прожить их заново, как если бы я произносил их вслух. Ведь я обращаюсь к сыну в последний раз: это — последняя возможность, мой прощальный подарок. Вдруг за спиной у меня мелькает свет, от испуга я даже выронил ручку. Я оборачиваюсь и вижу, как прямо ко мне, миновав дверь, приближается светящаяся сфера.

Но не зеленая. Оранжевая.

Это сфера наблюдения — сфера Ивуар: она замирает прямо передо мной и начинает интенсивно мигать.

В тот же миг с первого этажа доносится крик — няня.

Что-то не так.

Я выхожу из кабинета, и за те несколько мгновений, что мне нужны, чтобы пробежать по коридору, сердце мое буквально сжимается в комок от страха. Это страх Ивуар, я ни разу еще не испытывал такого ужаса.

Опять крик няни, на этот раз сдавленный.

Да что же там такое происходит, черт возьми?!

Я разрываюсь между страстным желанием тут же сбежать вниз по лестнице и необходимостью скрываться: поэтому я спускаюсь на несколько ступенек и выглядываю через перила в сторону дивана.

И вижу там темную фигуру.

Мужчина в балаклаве.

На глазах у Ивуар он затыкает Эмме рот кляпом. Моя внучка объята ужасом, но, как это у нее обычно водится, ничем не выражает своего страха — не кричит, даже не шевелится: она замерла, и только несколько слезинок стекают в тишине по ее круглым щечкам. Вот и хорошо, потому что тип почти не обращает на нее внимания. В отличие от няни, у которой руки и ноги уже связаны электрическим проводом, видимо, от торшера. Она лежит на полу со связанными за спиной руками, мотает головой, пытаясь освободиться от кляпа, и снова кричит. Тип грубо бьет ее по щеке:

— Заткнись! Я обшарю дом и смотаюсь, а ты сиди тихо — тебе же лучше будет.

Свой карманный фонарик он положил на пол, за спиной у него рюкзак, в руках две большие спортивные сумки, похоже, пустые. Все ясно: он пришел сюда, чтобы их наполнить. Это вор-домушник, он, как и я, был неверно информирован и не ожидал, что в доме кто-то окажется. Однако по его виду не скажешь, что он слишком сильно этим расстроен; чувствуется профессионал, не теряющий самообладания в сложных ситуациях. Это мне совсем не нравится.

Эмма снова кричит, мужчина снова бьет ее по лицу, сильнее, чем в первый раз:

— Если нас услышат, я тебя прикончу, поняла?

Эмма кивает; она затихает, пытаясь справиться с эмоциями. Вот и ладно, пусть так себя и ведет. Все еще может и неплохо кончиться, лишь бы повезло…

— И девчонку тоже!

Мои кулаки снова сжимаются, на этот раз так сильно, что ногти едва не прорывают кожу на ладонях: зря этот тип стал угрожать моей внучке, не надо было ему этого делать.

Я бесшумно спускаюсь по лестнице; Эмма замечает меня, но я знаком велю ей молчать. Взломщик сидит на корточках перед Эммой спиной ко мне; я ступаю на цыпочках, попутно прихватываю у камина кочергу.

Еще два метра, и вот я уже стою у него за спиной; высоко поднимаю кочергу и на глазах у обезумевших от страха Ивуар и Эммы, изо всех сил бью типа по голове.

При соприкосновении с черепом взломщика кочерга производит точно такой же звук, как чайная ложечка, которой разбивают яйцо, к тому же это «яйцо» защищено вязаной балаклавой, так что звук получился приглушенный и несерьезный — несколько децибел, не больше.

Мужчина, даже не оборачиваясь, проводит рукой по голове, будто пытаясь согнать севшую на нее муху. Я бью снова, и снова — тот же результат: полное впечатление, что кочерга сделана не из чугуна, а из мха.

И тут я понимаю, в чем дело: Бог говорил мне, что в течение последнего часа человек не может ни ранить кого-нибудь, ни причинить кому бы то ни было зло.

Я мог бы бить снова и снова, сколько угодно, этот тип все равно ничего не почувствует. Значит, надо искать другой выход.

Кочергу вор не почувствовал, но он понимает, что за спиной у него что-то происходит: Эмма и Ивуар с изумлением и ужасом смотрят на меня во все глаза. Тогда взломщик оборачивается — не слишком быстро, просто, чтобы проверить, что там такое происходит у него за спиной, и, увидев меня в метре от себя, испускает вопль. Я не знаю, как реагировать, да у меня на это и времени-то нет: он уже бьет меня ногой в живот, отчего я отлетаю к столу.

— А ты кто такой, сука?.. Сколько вас тут еще, на этой сраной хазе?

Он поднимает с пола нож, которым только что перерезАл провод от торшера:

— Зарежу, курва…

— Зачем? Почему просто не уйти? В этом доме тебе нечем поживиться, тут нет ценных вещей, кроме, может быть, моих… эээ… часов, они там, наверху, в спальне, в тумбочке справа от кровати. В любом случае тут нет ничего такого, за что стоило бы убивать, поверь. Хочешь, чтобы до конца твоих дней у тебя на совести висело убийство? И все это ради нескольких бумажек и трех безделушек?

— Да кто ты такой, философ долбаный? Да я прихлопну тебя, всего и делов!

Он надвигается на меня, сжимая в руке нож.

Я не знаю, что делать. Возможности защищаться у меня нет никакой, что, в сущности, не слишком страшно, но главное — я не могу защитить Ивуар и Эмму. Потому что я очень боюсь, что, убив меня, тип на этом не остановится. Я абсолютно беспомощен, того и гляди умру вторично, а моя внучка подвергается смертельной опасности: что и говорить, мой последний час оказался самым страшным в моей жизни.

В этот миг в голове у меня раздается голос:

— Сунь руку под пиджак!

Это Бог, он говорит со мной оттуда, сверху. Но я не понимаю, зачем он это говорит: у меня в пиджаке ничего нет.

— Не раздумывай, суй руку за пазуху, быстро!

Я повинуюсь, пальцы нащупывают кожаный ремешок; я скольжу по нему выше и стискиваю рукоятку револьвера.

Ай да Бог! Молодец!

Я мгновенно вытаскиваю его наружу и беру типа на мушку. Он замирает.

Тишина в комнате становится еще более гнетущей, чем в саду: все словно окаменели, никто не шевелится, даже не дышит. И тут новая проблема: я-то думал, что при виде оружия ворюга бросится наутек, а он просто застыл на месте. При этом мне запрещено в него стрелять, ситуация выходит патовая.

— Напугай его — выстрели рядом с ним!

Опять голос Бога. У него явно больше выдержки, чем у меня… Я делаю три выстрела прямо над головой у типа. Раздается оглушительный грохот, Ивуар пронзительно кричит, тип бросается к двери, открывает ее и исчезает в ночи.

Через несколько секунд все уже кончено: я закрываю дверь на два оборота, проверяю окна, развязываю Эмму, вынимаю у нее изо рта кляп. Все еще плача, она благодарит меня и берет Ивуар на руки, чтобы успокоить ее. Запястья и лодыжки няни все в крови — изодраны проводом, грабитель не пожалел сил, связывая ее.

— Иди в ванную, обработай раны. А я позвоню в полицию и займусь малышкой.

— Хорошо, я, эээ… Ивуар, ты останешься с дядей, я сейчас приду. Спасибо, мсье. Я думаю, вы спасли нам жизнь…

— Ничего, все нормально. Я шел мимо, услышал твои крики…

— Но он мог и вас убить! Я правда не знаю, как…

— Ладно, ладно, хватит меня благодарить, иди скорее займись своими порезами.

Няня занималась собой всего несколько минут. Несколько чудесных минут, в течение которых я смог прижать к себе внучку, поцеловать ее в лобик, вдохнуть запах ее волос.

Несмотря на мой облик, она меня не испугалась, не воспротивилась моим ласкам и сразу перестала плакать. Она доверяла мне. Мы не разговаривали. Я просто прижимал ее к себе и тихонько баюкал, прикрыв глаза.

Когда вернулась Эмма, она тотчас забрала у меня Ивуар, и я не стал настаивать; я и так получил больше, чем мог мечтать. Она позвонила Лео и Марион, успокоила их; они, конечно же, уже мчались обратно, каких-то пара часов, и они будут здесь. Слишком поздно, мне уже не увидеть сына. Жаль.

Пока она объясняла им, что произошло, снаружи послышалась сирена и в дверь постучали:

— Полиция!

Эмма идет открывать, входят несколько полицейских. В доме поднимается суматоха, полицейские подбирают револьвер, нож, брошенные грабителем сумки, затем переходят к допросу.

Я отвечаю на первые вопросы как придется, полицейские поздравляют меня с тем, как мне удалось обратить вора в бегство, а инспектор просит его описать — рост средний, телосложение среднее, на голове балаклава, — не слишком-то он продвинулся в своем расследовании.

После тишины и покоя, царивших в саду, где я к тому же был абсолютно невидим, я оказываюсь в самом центре страшной кутерьмы, и у меня от этого идет кругом голова. Но вот чей-то голос возвращает меня к действительности:

— Ты видел, который час?

Я смотрю на большие часы над камином: ноль часов пятьдесят восемь минут.

Мне осталось две минуты жизни.

— Ты не можешь исчезнуть среди всех этих людей, сделай что-нибудь, чтобы снова оказаться одному! Поторопись!

— Ну, ты смешной, как я тут могу уединиться?

Один из полицейских оборачивается:

— С кем вы говорите, мсье?

Блин, я отвечал вслух! Совершенно утратил привычку общаться с Богом мысленно, как раньше!

— Ни с кем, господин полицейский, просто, эээ… У меня возникла настоятельная необходимость уединиться! Стресс и все такое, ну, вы понимаете, что я хочу сказать, мочевой пузырь…

— Думаю, туалет должен быть где-то там.

Прекрасно! Туалет — именно то, что надо! Закроюсь изнутри, открою окно, и все решат, что я сбежал!

Я благодарю полицейского, иду через комнату к двери, мельком взглядываю на часы: остается минута. Отлично, как раз успею проделать все, что надо.

— Минутку, мсье.

Голос инспектора. Он обращается ко мне твердым, властным тоном, совсем не тем, каким принято говорить с героями. Я закрываю глаза, вздыхаю и оборачиваюсь:

— Инспектор, я всего на минуту, мне правда очень надо…

— Я хотел бы только уточнить. Со слов этой девушки, вы застали грабителя врасплох, подойдя к нему со спины, то есть спустившись с этой лестницы. Это так?

— Да.

— Тогда как вы объясните ваше присутствие на втором этаже этого дома, мсье?

Все пропало. Чего там объяснять. Секундная стрелка уже на цифре десять, мне не выкрутиться. Если только…

Последняя возможность: я сломя голову мчусь к входной двери. Она открыта. Отталкиваю появившуюся у меня на пути мать Эммы, но в каком-то метре от двери на меня набрасывается молодой полицейский, скручивает мне руки, придавливает к полу и молниеносно защелкивает на мне наручники.

Все пропало.

Я смотрю на часы: секундная стрелка приближается к двенадцати.

Вспышка.

Я снова в саду на берегу реки. Рядом — Бог.

— Что случилось? Я что, исчез при всем честном народе?

— Нет, конечно! Твое тело никуда не делось.

— Так что же тогда?

— Сердечный приступ.

— Что? Ты убил меня?

— Я изъял искусственную жизнь из пустой оболочки, созданной специально для твоего последнего часа.

— Да нет же, убил, что уж тут говорить. И плюс ко всему, умер я в доме у собственного сына?

— Разве у меня был выбор?

— Не было… Не думал я, что мои последние мгновенья будут вот такими. Я представлял, что буду сидеть или лежать, спокойно, безмятежно, закрою глаза, вздохну в последний раз полной грудью…

— Да ладно, не расстраивайся. И потом, ты ведь останешься героем! Безымянным, странным, но все равно героем…

Уход

— Ну, ладно, даже если все прошло не совсем гладко, думаю, дело все же сделано, я исполнил здесь все, что был должен.

— Да, мой друг.

— У меня даже получилось лучше, чем я думал! Неизвестно еще, что этот тип сделал бы с Эммой и Ивуар, если бы меня не оказалось там в нужное время! Кто знает, что бы с ними случилось, если бы я не умер…

— Да, правда.

— Надо же… Мне раньше это не приходило в голову, но, если бы я на тот момент был еще жив, возможно, умереть пришлось бы моей Ивуар! А что, если…

— Что же?

— Что, если все это на самом деле было не случайно? И я умер для того, чтобы все произошло именно так, как произошло? Чтобы я спас свою внучку?

— Кто знает…

— Ты, естественно! Я уверен, что как раз ты с твоими альтернативными будущими и приятелем Альбертиком все знаешь!

— Может быть. Но даже если и так, я все равно ничего тебе не скажу.

— Так я и думал. Самое главное, что моя внучка жива и невредима. А остальное, в сущности, неважно.

— Ну и ну! И тебе ни капельки не любопытно? Не хочешь узнать?

— Нет.

— Ну, ты меня удивляешь…

— Я и сам удивляюсь, честное слово. Но я думаю, что все это потому, что я уже готов. Теперь я могу уйти.

— Может быть…

— Ну, так что дальше будем делать?

— В каком смысле?

— В смысле, чтобы мне уйти?

— Ты хочешь сказать, прямо сейчас?

— Ну да… Я же говорил раньше, что уйду сразу после Третьей Власти…

— Знаю, но, говоря «сразу после», ты действительно имеешь в виду ближайшие минуты?

— Скажем, что так было задумано! Я тут так скучаю, мне не хотелось терять время…

— Ладно, как хочешь.

— Ладно…

— Хорошо.

— Хорошо.

— Эээ, я просто так говорю, но, знаешь, ты же можешь еще остаться!

— Зачем?

— Не знаю, можно было бы еще прогуляться вместе внизу, например! Я мог бы показать тебе пару-тройку довольно необычных мест и явлений!

— Да? Правда?

— Да! Но мне не хотелось бы тебя удерживать силой, понимаешь? Моя цель, чтобы тебе было ясно, не принуждать тебя поступать против первоначального решения!

— Знаю, но ты только что, прямо скажем, заинтриговал меня всеми этими твоими необычными явлениями!

— Поверь, там есть что посмотреть!

— И потом, днем раньше, днем позже…

— Именно! Кроме того, одну из вещей, которые я хочу тебе показать, можно увидеть только на рассвете, так что надо будет переждать ночь…

— Ну, давай, до завтрашнего утра я дотерплю!

— Ну да, конечно, днем раньше, днем позже! Пойдем, пройдемся немного, я тебе кое-что объясню…

— Идем… И я слушаю тебя!

Трава по-прежнему прохладна под моими ногами. Тишина вокруг по-прежнему вездесуща, как и окружающие нас призраки; но надо признать — с этим великолепным солнцем и вечно голубым небом место все же красивое. Даже очень.

Мы идем рядом среди всей этой красоты и беседуем. Даже спустя тридцать один год нам с ним все так же хорошо вместе.

Уйду завтра.

— Я вот подумал: на следующей неделе у твоей внучки новогодний праздник!

— Уже?

— Да! Ты видел ее в костюме зайчика? Она такая миленькая!

— Миленькая? Ты хочешь сказать — прелестная! А еще — я молчу, потому что я ее дедушка, — но признайся, что она поет лучше всех у себя в группе!

— Конечно! В этом нет ни тени сомнения!

— На следующей неделе, говоришь? Все же обидно было бы пропустить такое…

— Мне тоже так кажется, но тебе решать…

Я уйду.

Скоро.

Эпилог

Лео

Когда Лео вернулся из больницы, уже рассвело. Было уже очень поздно, когда он вышел из комиссариата после бесконечных заявлений и подписания документов по поводу смерти человека, наступившей в его доме, но, несмотря на усталость, он все же не решился вернуться домой, не удостоверившись в том, что с Эммой все в порядке.

Врачи успокоили его: раны не глубокие, от пощечин не осталось и следа, и психически она, похоже, не слишком травмирована. На юную няню больше впечатления произвело не само нападение, а скоропостижная смерть ее спасителя.

Стараясь не шуметь, Лео открывает дверь, но он все еще волнуется, а потому, не снимая куртки, бежит разыскивать главных женщин своей жизни.

Он находит обеих в большой кровати. Марион и Ивуар лежат, прижавшись друг к другу. Им удалось общими усилиями прогнать, по крайней мере, на несколько часов сна страх, охвативший их в эту слишком длинную ночь.

Лео целует обеих в лоб. Что бы он делал без них?

Потому что он тоже перепугался. Слишком сильно, чтобы уснуть.

Он прикрывает за собой дверь спальни, испытывая редкое желание — выпить рюмку коньяку. Просто, чтобы согреться — изнутри. Марион пьет не больше него, и в доме не бывает алкоголя; только старый сундучок — подарок отца в честь рождения Ивуар. Коньяк без возраста, безумно дорогой, вне всякого сомнения, с хрустальным бокалом тончайшей гравировки в придачу.

Он идет в маленькую комнату, в самом конце коридора на втором этаже, где устроил себе кабинет: бутылка с бокалом заботливо выставлены, как драгоценные реликвии, на серебряном подносе посредине маленького столика белого дерева.

Дверь кабинета тихо скрипит, когда он закрывает ее; Лео открывает ставни, чтобы впустить в комнату оранжевый утренний свет. Обернувшись, он тут же замечает на письменном столе свою авторучку со снятым колпачком. Он уверен, что не оставлял ее здесь, да он ею никогда и не пользуется — это память. Наверняка, полицейский рылся и не положил на место, но…

Рядом с ручкой лежит чистый лист бумаги.

Вернее, не совсем чистый: на нем чернилами написано несколько строчек. Он сразу узнал почерк. Когда он начинает читать, руки у него дрожат.

Мой Лео, сынок,

Скоро мне исполнится шестьдесят лет, вот я и решил написать тебе это письмо, потому что никогда не знаешь, что с нами может произойти. Мне хотелось поговорить с тобой немного, сказать две-три важные вещи в надежде, что когда-нибудь, после моей смерти, ты найдешь это письмо.

И первое, что я хочу тебе сказать, это, конечно же, что я тебя люблю.

Я люблю тебя, сынок.

Ты и твоя мама — главное счастье мо

Лео кажется, что у него остановилось сердце; эти слова знакомы ему не меньше, чем почерк отца. В детстве, находясь в летнем лагере, он не мог дождаться почты, и особенно — отцовских писем, которые всегда начинались этими словами: «Мой Лео, сынок…»

Это он. Он их написал.

Письмо обрывается на полуслове, как будто кто-то грубо помешал его дописать.

Лео переворачивает листок, но на обороте ничего нет.

Письмо написано отцом, в этом нет сомнений, но как оно попало сюда? И почему именно сейчас, сегодня, после того, что произошло?

Он хмурится, потом закрывает глаза, думает: нет, но этого не может быть.

Лео садится, снова сквозь подступившие слезы читает эти несколько строчек.

Потом поднимает голову и смотрит в небо.

Не может быть?

Сирил Массаротто решил вернуться к героям своего первого, ставшего бестселлером романа «Бог мой приятель». Что будет после смерти? Точнее, будет ли что-нибудь после того, как окончится земная жизнь? Главный герой попадает в потусторонний мир. Он привык считать Бога своим приятелем, союзником, который уверенно ведет его по жизни, подкидывая верные решения. Но выяснилось, что и Бог иногда не говорит всей правды…

Книга, полная иронии и фантазии.

France Info

Сирил Массаротто — философ, у которого есть замечательная способность задавать правильные вопросы и приоткрывать закрытые для остальных двери.

Le Dauphiné Libéré

Что с нами будет после смерти? Сирил Массаротто дает ответ на этот вопрос, который мучает человечество на протяжении тысяч лет.

La Presse de la Manche

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Пожалуйста, я ваш поклонник! (англ.).

2

Смотрите, я делаю «лунную походку»! (англ.).

3

Жаркая (исп.).

4

Дословно: «большая власть» (англ.).

Content

Сирил Массаротто
Маленькая ложь Бога

День первый

Пролог На момент моей смерти

Маленькая ложь

«А это еще что такое?»

Маленькие секреты Сада

День второй

Первый итог

Смотритель и подопечная

Нежданный гость

День третий

Слова, о которых мы сожалеем

Один месяц, один день

Безделье

Серьезные вещи

Один месяц, два дня

Откровения

Три месяца, семь дней

Власти

Три месяца, двадцать дней

Последний выбор

Шесть месяцев

Одни

Один год

Конец

Уход

Эпилог

Лео

Примечания