Юрий Никитин

Человек, изменивший мир

(сборник)

Предисловие

Перед литературой вообще, перед фантастикой не в меньшей мере стоят вечные и вечно обновляемые вопросы: каков ты есть, человек? Какое ты есть, общество? Разве что для фантастики вопросы эти надо дополнить и такими: каким ты станешь, человек? Каким ты можешь стать? Каким бы ты стал, если бы… Отсюда поразительная емкость жанра: книги-мечты и книги-предположения, повести-предостережения и романы — философские исследования, произведения-протесты и предложения, фантастические трагедии, комедии и даже водевили.

Юрий Никитин, первая книга которого предлагается читателю, стремится работать во многих ответвлениях древа фантастики. Причем это вполне отвечает традиции, сложившейся на Украине в довоенные времена и уверенно закрепленной в годы послевоенные. Еще в середине тридцатых годов Владимир Владко создал популярный в республике роман «Iдуть роботарi», в котором предвосхитил весьма плодоносящую сейчас тему бунта роботов против своих создателей; это был вместе с тем один из романов-памфлетов на капиталистическое общество. Известный украинский писатель Юрий Смолич также в тридцатые годы выпустил книгу фантастических произведений «Прекрасные катастрофы», в которой высказал не только много поразительно смелых и верных идей (они постепенно находят свою реализацию или научное обоснование в медицине 60—70-х годов), но и выступил с обличением общества, стремящегося превращать людей в роботов-сомнамбул, в бездумные полуживые существа, управляемые господином и используемые в любых целях.

(Если уж говорить о популярности фантастики на Украине, как не вспомнить, что почти все произведения А. Беляева переведены на украинский язык, а с его повестью «Чудесное око» русский читатель смог познакомиться только в «обратном» переводе с украинского, ибо русский оригинал был утерян.)

Конечно же, влияние современной русской, украинской и прогрессивной зарубежной фантастики в ее лучших образцах нетрудно выявить и в творчестве Юрия Никитина. Это естественно и хорошо. А еще лучше, что, осваивая достижения мастеров и старших собратьев, Никитин ищет свою дорогу, и, на мой взгляд, ищет в правильном направлении.

Мне как-то приходилось отвечать на вопрос одной из украинских газет: «Какая наука кажется вам основной базой научной фантастики?» Ответ однозначен: любая наука дает фантасту материал для построения интересных гипотез и фантастических предположений; объектом исследования у серьезного писателя является человек и общество в тех или иных гипотетических условиях; вот почему основной базой для работы писателя-фантаста, его инструментом и методом мышления есть марксистско-ленинская философия. (Знаменательно, что до сих пор только писатели-марксисты сумели дать интересные и жизнеутверждающие книги о будущем. Даже самые талантливые фантасты Запада — из тех, которые не сумели подняться до марксизма, — так и не пошли дальше романов-отрицаний, памфлетов, предостережений.)

Философская концепция Юрия Никитина, твердо опирающаяся на марксистское предвидение, ярка, перспективна и, если можно так выразиться, энергична. Произведения, где она выражена наиболее четко, в большинстве своем интересны и своеобразны. В этом смысле наиболее значительна повесть «Дороги звездные». Своих необычных героев (мыслящих рептилий) автор заставляет делать выбор между бездумным животным существованием, где единственный труд — пожирание болотной пищи, единственная забота — поиск теплой болотной жижи, единственная тревога — своевременно убраться в так называемое Лоно, где никогда не бывает чистого неба и солнечных лучей, и незащищенной, полной острых тревог и бесконечного творческого напряжения жизнью людей, юного человеческого племени. Юрий Никитин утверждает бесстрашие в развитии, самоотверженную, беззаветную устремленность навстречу познанию и борьбе.

Много мыслей, добрых и разных, спорных и ясных, вызывает эта повесть. Хочу сказать с полной определенностью, что мне всегда казалась сомнительной по моральной своей сущности концепция категорического невмешательства землян в жизнь и развитие иных гуманоидных цивилизаций, стоящих на низшей ступени, с которыми человечество сможет встретиться в бесконечности времен и пространств. Ведь речь-то идет не о том, что нельзя навязывать силой свой образ жизни, — это бесспорно. Но говорят о невмешательстве наукой, просвещением, примером — о невмешательстве даже в тех случаях, когда гуманность требует именно вмешательства!

Кстати сказать, у Юрия Никитина эта концепция разлетается в пух и в прах в отличном рассказе «Бесконечная дорога». Здесь космолетчик Роман в сверхдальнем космическом поиске сталкивается с мудрой, но крайне одряхлевшей цивилизацией; представитель ее, старый «дикситянин», будит в Романе такое интеллектуальное и физическое могущество, которого человек в себе даже не подозревал, и уныло поясняет:

— …Я только немного расшевелил несколько бездействующих узлов в твоем мозгу. Там были еще некоторые застывшие центры, но я не понял их назначения. Видимо, природа предназначила вас, людей, для каких-то особо важных дел.

— Да, — Роман расправил широкие плечи, — мы покорим все пространство, мы достигнем самых дальних галактик…

— Я сказал «для особо важных дел», — слабо возразил старик, — а пространство вы и так покорите.

Неясное и в то же время всепроникающее, мощное предчувствие величайшей миссии человечества во Вселенной — вот что чуют в воздухе современности смелые мечтатели, и об этом рассказ Никитина. Какое уж тут невмешательство, если сама сущность познания, поиска, преобразования — это бесконечное вмешательство Разума!

Очень жаль, что именно в произведениях о будущем некоторые авторы забывают о человековедческой сущности литературы. Возникают люди-тени, персонажи-символы, герои-«олицетворения» и т. п. По-видимому, Юрий Никитин ведет сознательную полемику с фантастикой такого рода, когда вводит в свои рассказы человека подчеркнуто сегодняшнего; утрируя, сгущая краски, преувеличивая, он, однако же, отстаивает истину: пишете ли вы о прошлом, пытаетесь ли изобразить будущее, для изучения вам дан только ваш современник. И вот у Никитина появляется рабочий паренек, который видит мир в кривом зеркале собственной лени, наигранного цинизма («Однажды вечером»). Он совершает глупости лишь потому, что не имел случая задуматься об истинных ценностях жизни; немного фантастики — чуть-чуть! — и мир открывает перед ним свою истинную сущность. Собственно, эти рассказы трудно и назвать фантастическими, настолько точен в них уличный жаргон сегодняшних балбесов, настолько выразительно непривлекательны их персонажи… И все-таки они оптимистичны: мы люди, и нам жить с людьми.

Никитин ступает куда дальше такой вот заземленности. Он понимает, что дело серьезнее: речь идет о похожести, вернее, единстве и преемственности человеческой породы, о единстве и преемственности рационального и чувственного начал. О попытке спроецировать эмоциональный строй современника в бесконечность будущего.

Многие авторы увлекаются подчеркиванием непохожести людей будущего на нас, грешных. А кое-кто из маститых утверждает, что эта вот непохожесть и есть критерий удачи или неудачи фантаста. И вот в одном произведении изображается, как двое влюбленных через несколько веков объясняются в любви. Она сказала: «Я хочу быть твоим другом». И все. И они стали супругами. Никаких мучений и терзаний, никаких бессонных ночей, не говоря уж о луне и утренней росе. Вот так будут любить наши потомки?!

Эта удивительная убежденность в том, что в будущем «рацио» беспременно будет раздуваться за счет «эмоцио», постепенно становиться аксиомой.

Но ведь как все это безосновательно! Мы, социалистическое общество, освобождаем человека от тех его качеств и черт, которые являются следствием многовекового приспособления к позорным и унизительным социальным условиям эксплуататорских формаций. Но ведь никто не замахивается на качества, которые делают человека собственно человеком, — напротив, мы создаем безбрежный простор для их развития. И среди этих качеств не последнее — гармония интеллекта и чувств. В ней, в этой гармонии, в этом единстве — родник человеческой любознательности и целеустремленности, жертвенности и героизма, способность бескорыстно любить и свято ненавидеть, желать, жаждать, отрицать и утверждать. Благодаря этой гармонии и эмоциональной преемственности мы сегодня и умом, и всем сердцем принимаем и понимаем Гомера, Шекспира, Шевченко, а потомки наши — мы верим — поймут и почувствуют нас.

Есть доброе обещание в том, что молодой писатель Юрий Никитин ощутил эту слабину фантастики и сделал попытку сказать свое слово и об этом. Рассказ «Слишком просто» — о любви. Он резок в изобразительных средствах, как большинство рассказов Никитина, но есть в нем тонкая и благородная человечность, и о любви здесь сказано сдержанно, без надрыва, с чувством печали и великой необратимости.

Диапазон фантастических вторжений Никитина весьма широк. В предлагаемой книге читатель найдет и остроприключенческие вещи, как «Грозная планета», задумается над неожиданной морально-этической проблемой в рассказе «К вопросу о евгенике», над фантастической выдумкой в «Эффекте присутствия». Юрий Никитин пишет о трагической неизбежности жертв, но в то же время утверждает поиск («Потомок викинга»).

Юрию Никитину предстоит еще много работать, но одаренность, труд, время, опыт жизненный и литературный — благодарнейший материал для строительства интересной литературной судьбы.

Однажды к группе ученых обратились с вопросом о роли научной фантастики в жизни общества. Один ответил: «Будит мысль!» Другой сказал: «Помогает ломать психологические барьеры на пути к тому, что принято считать невозможным». А третий объяснил: «Учит всех нас понимать сегодняшний день как шаг из „вчера“ в „завтра“.» Все они правы. Вот почему мы имеем основания радоваться, что в литературу пришел своеобразный писатель-фантаст и что он, при убедительных своих достижениях, все еще в самом начале пути. Пожелаем ему творческой удачи, а его произведениям — будить мысль, ломать барьеры и — самое главное — жить и жить с людьми.

Радий Полонский

Дороги звездные

Бесконечная дорога

Нам ли вымаливать милостей времени!

Мы -

каждый -

держим в своей пятерне

миров приводные ремни!

Маяковский, Облако в штанах

Когда утих надсадный рев двигателей, Роман с трудом поднял голову. Он лежал в углу штурманской рубки среди обломков противоперегрузочного кресла. По всему полу сверкали крохотные искорки разбитого стекла.

Он кое-как поднялся, его качнуло к стене. В глазах потемнело, замелькали темные бабочки, а в голове послышались тяжелые бухающие удары. Огромный кожух вычислительного комплекса зияет торичеллевой пустотой. Траектометр разбит вдребезги. Рация космической связи — вдрызг. Регенерационная установка — в щепки…

Внизу захрустело, словно он шел по кристаллам крупной соли. Посмотрел под ноги — невесело скривил рот. Вот ты где, энциклопедия навигаторских знаний… Белой мукой липнешь к подошвам космических сапог.

Перед внешним люком стоял недолго, выбор невелик. Либо задохнуться как крыса в спертом воздухе, либо умереть от чужого, но успеть увидеть новый мир… Люк заклинило, как только корпус уцелел, но все-таки вышиб, ступил, покачиваясь от усталости, на трап. В грудь хлынула свежая волна прохладного резкого воздуха.

Ноздри жадно втягивали запахи трав и диковинных цветов, обостренное чутье услужливо указало направление, где наверняка озеро с пресной водой, с зелененькими лягушатами и крошечными рачками… Конечно, такого быть не может, это не Земля, но не мог отделаться от ощущения, что планета удивительно похожа даже не просто на землю, а на его родную Харьковскую область в районе заповедного Донца.

Корабль стоял на обширном лугу. Метрах в двухстах поодаль торчали пучки черных, похожих на нефтепроводы труб. Тесно прижатые друг к другу внизу, на вершине расходились, и странно было видеть там роскошный шатер крупных зеленых листьев.

Роман спустился по трапу, не чувствуя восторга, голова еще гудит от удара, вниз. Из-под ног прыгнул, трепеща яшмовыми крылышками, туземный кузнечик, испуганно пикнул маленький зверек и метнулся опрометью к ближайшей норке. Только и заметил Роман большие перепуганные глаза и тонкий мышиный хвостик.

Вблизи странные черные трубы оказались совсем громадными. В синем небе шелестели листья, гибкие стволы бесшумно, словно резиновые, покачивались. Их влажные маслянистые бока лоснились, будто начищенные сапоги, из пор выступали янтарные капли, играли на солнце блестками, подманивая насекомых.

Внезапно совсем близко послышались голоса. Со стороны чудовищного пучка растительных труб появились, словно вылезли из-под земли, странные, похожие на зеленых динозавриков существа. Они нерешительно шлепали по траве короткими толстыми ножками, почти утиными, на продолговатой голове нелепо выступали выпуклые красные глаза. В ярких зрачках светились испуг и недоумение, как показалось Роману, смешанные с острым любопытством.

Когда они безбоязненно подошли ближе, Роман, несмотря на боль в черепе и чувство страха и безнадежности, ощутил, что сердце запрыгало как мартовский заяц. В кротких глазах маленьких динозавриков светится нечто, что Роман назвал бы разумом. И потому что до крика жаждется встретить себе подобных, и потому, что в самом деле их мордочки кажутся хоть чуточку да осмысленными. И пусть это не гипотетические Старшие Братья, на прилет которых так уповают лентяи и бездари, но и просто разумной жизни еще не встретил никто из разведчиков сверхдальнего поиска!

Жизнь, да не просто жизнь, хотя уже редкость, не так уж и много таких планет найдено, а жизнь млекопитающих… да еще каких! Если в кротких глазах маленьких динозавриков не разум, то что? Правда, ему часто казалось, что собаки и лошади тоже разумны, только зачем-то скрывают…

Что за невезенье, пронеслось в мозгу рассерженное. Просто погибнуть — готов, космонавты знают на что идут. Но если ли мука выше, чем погибнуть, не успев сообщить о такой находке?

Они окружили его, попискивая, самый смелый рискнул пощупать застежки на кованом поясе. Они едва достигали ему до середины груди, эти маленькие динозаврики с человеческими глазами и короткими ручками.

«Глаза, как у Ники Стоянова, — подумал Роман невольно. — Трагические глаза. А ноги словно тумбочки. Тяготение великовато, что ли?»

Вскоре все разбрелись, возле него остался только один. Динозаврик, которого Роман решил называть Нозавром, если не ошибся, что «но» на каком-то из старых языков значит «разум», тихо попискивал и смотрел ему прямо в лицо. Потом отошел в сторону, оглянулся, вопросительно пискнул.

— Иду, — сказал Роман, — Я могу понять только как приглашение… Хотя бы потому, что мне так жаждется. А что на самом деле… Ладно, только бы не стоять на месте. Веди, Вергилий!

Нозавр медленно шлепал по траве смешными лапами. Желтые перепонки между пальцами комично раздвигались при каждом шаге. Роман неторопливо брел сзади, рассуждая вслух, дивясь и сожалея.

— Честно говоря, — продолжал Роман, — вас мало чем могу порадовать. Бусы, спирт, табак и прочие атрибуты первооткрывателя не захватил. Кто ж знал! Да и не Контактер я… Даже ваш праздничный стол не смогу украсить. Отощал, сам видишь. Полет в гиперпространстве хоть кого измотает…

Он говорил и говорил, чтобы слышать человеческий голос — пусть свой собственный, чтобы отгородиться от страшного одиночества. Разговаривал же он дома со своим песиком Гришей. Тот даже все понимал, хоть все равно не слушался. А то, что Нозавр понимает еще меньше Гриши, не беда. К счастью, у примитивных народов невелик словарный запас, долго с изучением возиться не придется. Если в саамом деле они… ну хоть чуть развитее настоящих динозавриков.

— От моего корабля остались рожки да ножки, — говорил он в зеленую спину, двигающуюся впереди, — и все потому, что влетел в сферу влияния звезды-ловушки. Есть такие штуки в космосе, тяготение у них — дай боже, даже кванты света не могут убежать. Звезда-невидимка! Все топливо сжег, пока выбрался, на крохах дотянул до этой системы, а уж садился на вашу планету бог знает на чем… Вот и сел. Все в лепешку, одна голова уцелела. Да лучше бы топливо сохранил! Голова космонавту — зачем? Мы ж все еще проходим по военно-космическому ведомству…

Нозавр двигался медленно, и Роман успел рассказать о Земле, прекрасных людях, галактическом содружестве и трудностях в космосе. Выслушал Нозавр и лекцию о необходимости контакта Земли и Диксита, о дружбе и взаимопонимании, о мире и великом единстве всех разумных существ.

Луг сменился полосой желтого крупнозернистого песка, а еще дальше расстилалась спокойная гладь небольшого тихого озера. На горячем песке нежились две крупные ящерицы.

— Нозавр громко квакнул, и пресмыкающиеся, торопливо шурша по песку кривыми лапами, умчались в сторону зеленых зарослей. Нозавр посмотрел им вслед и спокойно лег на песок, умиротворенно закрыв глаза.

— Э, приятель, — сказал Роман с недоумением, я конечно, понимаю: разница в образе жизни, мышлении и прочем, что уточнять не берусь, сам знаешь о чем я, но зачем все-таки привел меня сюда?

Меньше всего на свете он ожидал услышать ответ, но из-под ног прозвучало:

— Ты можешь жить здесь. Живи здесь. Ты не умрешь здесь.

Он даже попятился, словно увидел перед собой черный силуэт кобры. Телепатия? Чушь, никакой телепатии на свете не существует. Или Нозавр сориентировался в хаосе чужих звуков и отыскал единственно нужные? Правда, и на Земле где-то в Андах существовало племя прирожденных лингвистов, которые в любых незнакомых языках легко находят эквиваленты, а ведь он довольно долго распинался о Великой Миссии Человека. Но все равно это странно и удивительно. А еще собирался изучать язык туземцев!

— Ладно, — сказал он, взяв себя в руки и решив не показывать удивления. — Существовать я могу. Но, чтобы жить, мне нужно хотя бы наладить передатчик связи. Если бы я умел считать быстро, как электронная машина, я бы это сделал!

Нозавр поднял свою утиную голову. Роман вдруг ощутил, что не может оторвать завороженного взгляда от спокойного пламени в круглых глазах. Все тело охватила слабость, руки и ноги онемели, но — странное дело — не упал. Вообще не мог пошевелиться. Под черепной коробкой стало горячо и больно, словно по обнаженному мозгу побежали огненные муравьи. На мгновение заныли зубы — и все разом прекратилось…

Нозавр спал на горячем песке, все четыре лапы разбросал в стороны. Роман тупо посмотрел на зеленую спину, прислушался к затихающей щекотке в глубинах мозга. Заболел? Очень некстати. Не хотелось бы подохнуть раньше времени. При благоприятных условиях мог бы за десяток лет вычислить направление луча, а для деталей передатчика разобрал бы и весь корабль. Но что делать, если и двадцать пять не удастся умножить в уме, например, на тридцать семь. Все делала электронная машина. Хотя… девятьсот двадцать пять. Гм… А если двести тридцать два на сто двадцать пять?

Волосы встали дыбом, когда перед глазами сверкнула цифра: двадцать девять тысяч!

Он покосился на спящего, потрогал дрожащей рукой лоб. Ну и ну! Прошло несколько минут, прежде чем решился еще на одну попытку. Взял пятнадцатизначное число и моментально извлек кубический корень, а потом долго ползал по пляжу с прутиком в руках, проверяя полученный результат.

Когда сошлось и на этот раз, он с великим почтением и даже тревогой посмотрел на Нозавра. Ну и ну!

И в этот момент примчались с высоко задранными мордами обе ящерицы. В стиснутых челюстях болтались связки желтых, налитых солнцем плодов.

Роман растерянно смотрел, как к его ногам свалилось нежданное богатство. Ящерицы благоразумно отползли подальше и снова разлеглись на песке. А он еще долго вертел плоды в руках, принюхивался к дразнящему запаху, пока не решился попробовать, а потом уже жрал как голодная свинья, обливаясь сладким соком, слизывая даже с локтей, не до манер, он не из тех маньяков, что регулярно бреются даже на необитаемом острове.

К звездолету Роман бежал. В голове вертелись многоэтажные цифры, складывались, умножались, и сам собой получался результат.

Остаток дня прошел в исступленных вычислениях. Даже не заметил, когда наступила ночь. Над головой запоздало щелкнуло уцелевшее реле, тускло засветилась маленькая лампочка. В открытый люк смотрели чужие равнодушные звезды. К утру половина расчетов была сделана. Труд, на выполнение которого раньше затратил бы добрый десяток лет!

Отчаянно зевая, вышел из ракеты. Со стороны черных трубообразных растений через весь луг к нему шел уже знакомый Нозавр. Рядом с ним скользил огромный варан с очередной связкой плодов.

— Спасибо! — сказал Роман. — И за эти… гм, апельсины, и за посильную помощь с вычислениями. Если бы можно было не спать… За пару часов, наверное, все бы закончил!

Нозавр долго молчал, потом его утиная пасть медленно разжалась:

— Ты можешь не спать, хомо.

Роман сладко зевнул, почесал в затылке.

— Как? — спросил он.

— Не спи, — последовал ответ.

И немногословный Нозавр, потеряв ж нему всякий интерес, снова поплелся в сторону жаркого пляжа с желтым песком.

— Не спи, — пробормотал Роман. — Легко сказать! Сами небось дрыхнете двадцать три часа в сутки. Куда столько и влазит? Уши отооспите.

Он вернулся в каюту и снова сел за график. Как ни странно, но спать уже не хотелось. От работы он отрывался только дважды, чтобы всласть полакомиться удивительно сочными и вкусными плодами. Оставалось заполнить один листок, когда обнаружил, что не в состоянии разобрать цифр. Ночь подкралась незаметно, а лампочка не включилась. Иссякли последние крохи энергии…

Нозавра он отыскал возле озера. Тот крепко спал, Роман присел рядом и долго ждал, не решаясь будить. Наконец плотные роговые пластинки поползли вверх, на землянина глянули красные зрачки.

— Темно, — объяснил Роман. — Совсем немного осталось, но закончить не могу. Не вижу в темноте. Сделай что-нибудь.

— Скоро наступит утро, — сказал Нозавр тихо. — Ты все сделаешь.

— Ого, скоро! — возразил Роман, — Еще два часа грызть ногти!

Нозавр опустил голову, словно боялся встретиться взглядом с нетерпеливыми до бешенства глазами космонавта.

— Хомо… — прошептал он, — хомо… Иди.

Первые метры Роман прошел в полной темноте. А затем ощутил в затылке знакомое жжение, и мрак начал рассеиваться. Когда шел через луг, видел черных мохнатых мотыльков, осторожно переступал через изумрудных лягушек, обходил стороной ночные цветы. Он видел в темноте!

Вокруг ракеты жуки-светлячки затеяли хоровод. Роман легонько сковырнул с трапа маленького смельчака с фиолетовой спинкой, поднялся в каюту.

К утру закончил вычисления и собрал из запчастей одноразовый передатчик. Энергии в аккумуляторах хватит на короткий импульс-сигнал. Земля сообщение получит! А успеет или не успеет помощь, дело десятое…

Но странное дело: он, знавший лишь в общих чертах основные узлы корабля, теперь видел каждый болтик, чувствовал каждую неплотно привернутую гайку и с полной уверенностью мог сказать, где и что происходит в этот момент в сложном хитросплетении механизмов двигателя. И все время крепла неосознанная уверенность, что смог бы… ну, при каком-то толчке в спину или ниже, отремонтировать гравитационный двигатель и вернуться на Землю.

Он отыскал Нозавра на том же месте. Зеленокожий житель сидел на песке, поджав ноги, и задумчиво смотрел на ровную гладь озера.

— Слушай, мудрец! — крикнул Роман еще издали. Я хочу вернуться на Землю! Подмоги мне отремонтировать корабль!

— Попытаюсь, — сказал Нозавр.

Когда Роман, отойдя на несколько шагов, оглянулся, тот уже спал. Зеленые лапы разметались по песку.

Он вернулся в ракету и, не задумываясь, выбросил остатки вычислительной машины. Зачем она, если он считает быстрее и лучше? Затем выкатил из рубки в коридор и с наслаждением грохнул с трапа тяжелый локатор. Эта же судьба постигла траектометр и астрограф. Дорогу домой? Он найдет ее, как птица находит родное гнездо за тысячи километров!

Он чувствовал неясную перестройку в организме. Раньше и не снилось сдвинуть с места защитную плиту реактора, а теперь отшвырнул одной рукой! Со странной легкостью сгибал стальные полосы, рвал голыми руками толстые кабели, ударом кулака выломил стальную дверцу аварийного отсека.

Затем приступил собственно к ремонту двигателя. Вернее, пришлось собирать заново. Некоторые детали сделал на месте: на лугу установил дуговую печь и бросил туда локатор, — есть металл! Много пришлось работать со сварочным аппаратом, чего не любил и на учебных занятиях.

Через неделю, совершенно обессиленный, сполз по трапу, прошел несколько метров и рухнул в траву.

— Все!

Рядом зашелестели шаги. К нему подходил Нозавр. Раньше он, как помнил Роман, к кораблю приближаться не решался.

— Готово, — сообщил Роман, ощущая неловкость и сам не понимая ее причин.

Нозавр опустился рядом, поджал под себя ноги. Оба одновременно посмотрели на ракету.

Теперь она выглядела еще страшнее, чем до катастрофы. Пугающая пустота внутри, всего три индикатора — главной и вспомогательной тяги — и только один — ускорителя. Да, пожалуй, и они тут лишние. И без приборов понятно, что и где происходит в корабле. Из множества рукояток управления осталась только одна аварийная, две простого пилотажа и две планетарных двигателей. Корпус исполосовали безобразные швы сварки, искореженные дюзы выгнулись еще больше… Но именно эта форма предпочтительнее для полетов в подпространстве!

Он поднял массивный булыжник, подкинул, определяя вес. Потом резко сжал в кулаке. Гранитный обломок хрустнул и рассыпался красноватой пылью. «На Базе схожу к силомерам», — подумал рассеянно.

Он перевернулся на спину, засмотрелся на синее небо. Лицо оставалось хмурым.

— Ты не рад, Пришелец? — спросил Нозавр тихо.

— Рад. Через восемь месяцев буду на Земле. Но если бы не мучила мысль, что этот же путь можно проделать за две минуты! Что-то вертится в голове, мелькают обрывки мыслей о прерывистом пространстве, о гравитационных вихрях… Помоги!

— Я не знаю, о чем ты говоришь… Сделаешь сам или твои сородичи…

Он смотрел неподвижным взглядом прямо перед собой, роговые пластинки наполовину прикрыли красные глаза.

— Ты очень помог, — сказал Роман твердо. — Но знай: и Земля просто не может быть неблагодарной. Я хочу помочь вам. У вас тишь да гладь, птички поют, но чую нутром, не все ладно в вашем детском королевстве. Вот ты наделил меня многими чудесными свойствами…

Нозавр медленно повернул к нему зеленое лицо. Роман умолк, впервые увидев что-то вроде человеческой тоски в нечеловеческих глазах.

— Ничем я не наделил тебя, Пришелец… И ничем не мог наделить, потому что у меня нет того, что есть у тебя. Мы не так богаты, как вы… Все это было в тебе. Просто я расшевелил несколько бездействующих узлов в твоем мозгу… Но далеко не все… Вероятно, эволюция предназначила вас, хомо, для особо важных дел…

— Да, — сказал Роман уверенно, — Мы покорим пространство, достигнем самых дальних галактик…

— Я сказал «для особо важных дел», — сказал Нозавр тихо. — Пространство вы и так покорите… Но я ждал, когда ты заговоришь о помощи… Я и пришел за этим. У нас нет таких резервов, к тому же мы за миллионы лет где-то сбились с пути… Вы, молодые и сильные, можете помочь нам с вашими могучими машинами. А мы… ты знаешь…

— Спасибо, — сказал Роман. — От имени Земли… прости, что так высокопарно, принимаю… еще как принимаю!.. и благодарю.

Он как наяву уже видел исполинские звездолеты могущественной Земли, которые с ревом опустятся на зеленые равнины, чтобы влить свежую кровь в древнюю дряхлеющую цивилизацию.

— Спасибо, — повторил он.

Вскочил с мятой травы, переполненный гордостью за человечество.

— Пора.

Он вернулся в ракету, но пока готовился к взлету, легкая грусть расставания уступила место ликующей радости. Земля! И выпьют на Базе за его возвращение, и построят мощные звездолеты для прерывистого пространства, и узнают в конце концов, что это за «особо важные дела», которые им предстоит совершить.

Слишком просто

Ян дважды выстрелил и прыгнул за раскаленный черный обломок скалы. Можно было бы воспользоваться паузой, пробежать еще с десяток метров, но он отчетливо слышал в наушниках шлемофона хриплое дыхание Женьки Медведева: юный космонавт нес на спине потерявшего сознание Макивчука.

Ян выстрелил еще раз. Рогатая голова чудовища разлетелась вдребезги, но из-за гребня вынырнули еще два монстра и с ужасающей скоростью понеслись на космонавтов.

— Оставь нас, — послышался в наушниках тоскливый голос Женьки. — Ты еще успеешь добежать до ракеты… Я тебя прикрою огнем.

— Тихо, — хрипло ответил Тролль. — Рожденный для виселицы в море не утонет. Это мне часто говаривала матушка, снаряжая в космос…

Он дал короткую очередь, отпрыгнул, пробежал несколько шагов. До корабля оставалось около километра. Этот километр показался Медведеву мегапарсеком. Целую вечность шел он через вселенную с металлической глыбой на плечах. Неистовый рев зверья, жуткий вой и хриплые крики проникали даже сквозь фильтры акустической защиты.

Корабль, однако, постепенно приближался. Наконец юный космонавт уперся в гладкую поверхность люка. Никогда еще так не хотелось свалить непомерную тяжесть с плеч, сесть и отдохнуть, но в затуманенном сознании фиксировались хлопки выстрелов, которые становились все реже и реже…

Ян Тролль оглянулся, швырнул бесполезный автомат с пустым диском в пасть ближайшего чудовища и в несколько гигантских прыжков очутился возле открытого люка. Вскочил в корабль и захлопнул люк. Через секунду на корабль обрушилась многотонная тяжесть кремнийорганического чудовища.

Женька бессильно лежал рядом с капитаном. Тролль мгновение постоял, прислонившись к стене, потом сказал ровным и спокойным голосом:

— Прибыли. Раздевайтесь и будьте как дома.

Он осторожно освободил Макивчука от доспехов. Женька вылез из скафандра и остался лежать на полу. От дикой усталости не было сил лишний раз шевельнуть пальцем. Тролль похлопал его по плечу и подтолкнул к внутренним дверям. Иди, мол, отдохни. Я справлюсь сам. И каким только чудом он держится?

На следующий день Женька старательно деактивировал и дезинфицировал скафандры. Работа не из самых приятных, тем более после вчерашних ужасов. Женька с трудом ворочал скафандры повышенной защиты и хриплым голосом тянул старинную уральскую песню:

— Ой ты, дедушка, ты, медве-е-е-едушка-а-а-а,

Задери мою коровушку-у-у-у,

Опростай мою головушку-у-у-у,

Лучше в море-е-е быть уто-о-пимо-ому-у-у-у,

Чем на свете-е-е жить нелюбимому-у-у-у.

Динамик над головой произнес голосом Тролля:

— Эй, Карузо, заканчивай и топай в общую каюту. Сбор. Капитан, видимо, решил устроить нам баню без деактивации.

В единственной просторной каюте уже находились Тролль и Макивчук. У капитана была перевязана голова, под глазами темные круги, но выглядел относительно бодро.

— Садитесь, — сказал Макивчук тяжелым голосом, — разберем все по порядку.

Это относилось к Женьке. Тролль продолжал безмятежно вышагивать по каюте. Это у него называлось «мыслить». Словно он мыслил ногами, как одноног с планеты Смигла.

Женька послушно сел и положил руки на колени. Более чувствительный, чем совсем бесчувственный Тролль, у того одни железные мускулы и каменный лоб, он чувствовал, что капитан намерен сказать что-то очень серьезное.

Макивчук кивнул Яну, давая ему слово.

— Это зверье, — сказал Ян скучным голосом, — имеет уши, сравнимые разве что с плавильной печью. Я имею в виду солнечную плавильную печь. Они могут фокусировать лучи на расстоянии до ста метров. В фокусе температура достигает двух тысяч градусов. Естественно, что ничего подобного под нашим карликовым солнышком природа сотворить не могла.

Макивчук слушал внимательно, хотя все это знал и раньше. Женька заметил, что капитан с каким-то напряжением прислушивается к ровной интонации голоса космонавта, пристально всматривается в его скупые движения.

— …но в этот раз, — продолжал Тролль — случилось редчайшее для этой планеты явление. Паршивенькое облачко закрыло солнце. Зверье, которое я предложил Макивчуку как первооткрывателю назвать своим именем, уже не могло воспользоваться преимуществом своих ушей-парусов. Во всяком случае, мы так думали. Но аборигены вдруг вспомнили про свои не совсем атрофированные зубы. Кстати, командор, почему ты отказываешься от предложенной чести? Специалисты даже букашек называют своими именами! Вот увидишь, что будет, когда они хлынут на эту планету!

— Как мы спаслись? — спросил Макивчук, не реагируя на шутку, если то была шутка.

Женька решил, что пришло время и ему дополнить рассказ о столкновении и бегстве.

— Они заревели, — сказал он, — как Горынычи! Вы и я упали. Ян начал стрелять. Потом я пришел в себя, а Ян кричит мне: «Бери капитана на холку и марш в корабль!» Я так и сделал. А Ян задерживал зверей.

— И опять Ян, — сказал Макивчук медленно, — неуязвимый Ян. Без его стойкости наши косточки остались бы белеть на этой планете…

Яну следовало бы приосаниться, но он продолжал скромно мерить шагами каюту.

— А на третьей Леникса? — скаэал Макивчук так же медленно. — Помните сверхтуман?

Они помнили. У Женьки мороз пробежал по коже, когда он вспомнил их единственное приключение на той планете. Она вся была покрыта слоем облаков. Так казалось сверху. Но когда высадились и вышли на поверхность…

Всюду был туман. Причем настолько плотный, что они уже ничего не видели в двух миллиметрах от глаз. И этот мертвенно-белый туман не проводил ни радиоволн, ни обыкновенных криков. Они заблудились самым глупейшим образом. В трех шагах от корабля и, сколько потом ни пытались вернуться, уходили все дальше. Не стоило, конечно, выходить всем вместе, но радиозонды показали полное отсутствие жизни на планете. Не было также вулканов и прочих возможных опасностей.

Самое страшное, что они потеряли и друг друга. Невозможно было даже представить весь ужас одиночества в этом белом безмолвии.

И тогда появился Ян. Он разыскал Женьку, потом Макивчука. Одному ему известными способами нашел дорогу и уверенно привел друзей прямо к люку. Оказалось, что они на самом деле ушли довольно далеко от корабля.

— Как ты в тот раз нашел дорогу? — спросил Макивчук. Он поправил повязку, чтобы лучше следить за шагающим космонавтом.

— Дорогу? — удивился Ян. — Разве я не говорил? Просто не обращал внимания на туман. Шел словно бы с закрытыми глазами. А часто и в самом деле закрывал. Ну, а микрорельеф под ногами… Я всегда помню, на что наступают мои ноги. Так и нашел дорогу. По следу.

Макивчук кивнул, но Женька чувствовал, что капитана это объяснение не удовлетворило.

— Хорошо, — сказал Макивчук. — Кстати, два дня назад ты порвал скафандр, когда сорвался со скалы на Черном плато. Но адская жара тебя не затронула…

Ян удивленно посмотрел ему в глаза.

— Ты словно бы не доволен, — сказал он. — Я упал разрывом вниз. Таким образом зажал дыру. А потом зарастил ткань.

— В полевых условиях?

Макивчук с сомнением покачал головой.

— В полевых условиях, — подтвердил Ян, — я единственный из всего выпуска, кто умеет это делать. Что ж делать, если у других руки не оттуда растут? Да и в мозгах лишь одна извилина, да и та прямая.

— Ладно, — сказал Макивчук, — а огненная жизнь Аида?

Тролль с возрастающим удивлением посмотрел на капитана.

— Я ведь подробно все объяснял и раньше, — ответил он наконец.

Макивчук положил громадные ладони на стол. Плечи капитана напряглись, словно он готовился прыгнуть, опрокидывая стол.

— Все это очень убедительно, — сказал он, — но слишком много счастливых случайностей.

Он вдруг подался вперед и требовательно спросил:

— Скажи, Ян, ты человек?

Его глаза впились в дрогнувшее лицо Тролля. Женька растерянно замер. Ян не человек? Не человек? Но кто же тогда?

— Ответь нам, — сказал Макивчук и, чуть помедлив, добавил: — Конечно, если можешь.

Лицо Яна чуть ли не впервые за все время полета выразило крайнюю степень растерянности. Он хлопал глазами, такими синими и безмятежными, смотрел на капитана, словно на привидение.

— Да вы что? — сказал он наконец. — Взбесились? Кто же я тогда?

— Не знаю, — сказал Макивчук четко, — но знать хотел бы.

До Женьки наконец дошло.

— Не человек… — сказал он с тихим ужасом. — Не че… Тогда он — агент чужой цивилизации! Способный принимать человеческий облик. Чтобы все у нас высмотреть, собрать информацию!

Тролль уже справился с растерянностью и засмеялся. Но в его смехе едва заметной ноткой проскользнула тревога

— Значит, я шпион? — спросил он. — Лазутчик? Этот… Локкарт, Лоуренс, Мата Хари?

— Мата Хари была женщиной, — поправил Макивчук привычно, но тут же спохватился… — Хотя кто знает… это земные мерки. Есть ли у вас вообще разделение…

— Спасибо, — сказал Тролль.

Он уже полностью овладел собой и с любопытством смотрел на товарищей. А они с каждой минутой теряли уверенность.

— Я же не говорю, — сказал Макивчук почти просительно, — что ты агент именно враждебной по отношению к нам цивилизации. Ты нас выручал не единожды из довольно критических положений. Все это говорит в твою пользу. Правда, враги тоже могут помочь… Из тактических соображений. Все может быть. Возможно, вы совершенно равнодушны к нам и изучаете из простого любопытства. Мы вряд ли что-нибудь узнаем, если ты не захочешь помочь нам. Ну не выкручивать же тебе руки!

— В этом случае я сверхчеловек? — спросил Тролль с интересом. — Ничего себе. Батмен? Человек-факел? Человек-щит?

— Но согласись, — сказал Макивчук, — другой бы погиб и в более простой ситуации.

Тролль внимательно смотрел на товарищей, и лицо его становилось все печальнее и печальнее. Невозможно было представить, чтобы у железного Яна было такое скорбное лицо. Именно скорбное. Даже от всей крупной атлетической фигуры вдруг повеяло неясным трагизмом.

Женька ощутил, как смутная печаль стискивает сердце.

— Что с тобой, Ян?

— Хорошо, — сказал Тролль, — я вам кое-что расскажу. Только придется вас разочаровать, особенно Женьку. Нет никакого агента таинственной цивилизации. Нет, как бы вам этого ни хотелось. Все гораздо проще… и сложнее…

Он стоял подле стены так, что лицо его оставалось в тени. Могучие руки были скрещены на широкой груди.

— Все не так, — сказал он с горечью. — Все не так… Но если вы бывали в моих краях, то слышали старинную легенду: пока девушка верна своему избраннику — с ним ничего не случится. Несчастья будут обходить его стороной. Так вот… у самого Балтийского моря живет Эльза… Ясно? И не говорите мне о псиполе, телекинезе, внечувственной связи через нульпространство. Я не хочу слышать об этой псевдонаучной белиберде. Я знаю, что меня хранит, ясно?

Женька сидел, раскрыв рот. Он с готовностью поверил бы в агента звездной цивилизации, в машину времени, и во что угодно, но чтобы Ян каким-то образом был связан с женщиной…

— Гм, — сказал Макивчук. У него было очень растерянное лицо. — Да, вот такие-то дела…

Видно было, что он ищет и не находит нужных слов, начал ерзать, словно пытался нащупать несуществующий гвоздь, зацепить его за шляпку и вытащить. Лицо его болезненно перекосилось, словно уже тащил.

— Но вдруг она выйдет замуж! — воскликнул Женька. — Любовь — это же такая тонкая ниточка!

Ему вдруг страстно захотелось помочь другу, пусть он даже агент внезвездной цивилизации, пусть даже внегалактической. Тролль с тем же каменным лицом, но потемневшим, обронил глухим голосом:

— Она вышла замуж.

Женька замер. Потом, не получив от растерянного Макивчука поддержки, тоже мне всезнающий капитан, отец родной, спросил с надеждой:

— Тогда эта любовь… ни при чем?..

— Именно при том, — ответил Тролль. Лицо у него оставалось как из гранита, а голос безжизненным, словно в самом деле у агента иной цивилизации, учившему язык в харьковских школах.

— Не понимаю, — сказал Женька растерянно, — если она же вышла замуж…

— Ничего, — сказал Тролль ободряюще, — ты еще вырастешь, возможно.

Женька сидел с выпученными глазами, а Ян смотрел сквозь него. Что сказать салажонку? Придет время, сам поймет. Что такое любовь и что такое верность. И какая она бывает. А пока это все для него пустые слова. Вот Макивчук может понять… И что это за нить, если на ней держится так много, и почему человечество все еще доверяет этой нити. И во что превратится мир, если вдруг убрать эту нить.

— Прости, — сказал Макивчук, — тебе, должно быть, больно вспоминать, а мы тут ковыряемся в ране. Я ничего этого не знал, хотя как командир должен быть в курсе дела. Ведь речь идет о состоянии духа моих людей. Если тебе не трудно… Кто она?

— Как тебе сказать… Нормальная умная женщина. Красивая. Если бы я не мучил ее мелочной ревностью, то мы бы поженились. Мне, привыкшему к одиночеству космоса, всегда казалось, что она слишком вольно ведет себя в обществе своих молодых друзей. Потом она вышла замуж. Говорят, у нее хороший муж. Я однажды видел его. Довольно умное лицо, чисто выбрит, опрятно одет, воспитан. Занимается лазерами.

— А если она, — спросил Женька, — и любить перестанет?

Тролль пожал плечами. Сквозь полумрак, словно молния, сверкнули ровные белые зубы.

— Спой лучше свою песню! — сказал он.

Женька напряженно наморщил лоб. При чем тут песня? Тут не до песен, когда твое существование висит на ниточке. И вдруг понял, о чем говорит Тролль. «Лучше в море быть утопимому…» Да-а. Если это в самом деле так, то понятно, почему иные предпочитают быть растерзанными зверьем. Будь это в Колизее или на дальней планете. Ромео с изменившей ему Джульеттой, Тахир без Зухры, Меджнун, разлученный навек со своей Лейлой… Тристан, чья Изольда вдруг перенесла бы любовь и верность на короля Марка, своего мужа… Нет уж, он ни за что никогда не влюбится! Разве что в эти черные глубины космоса с далекими звездами.

Вдруг Тролль отделился от стены и уверенными шагами пересек каюту по направлению к пульту. Лицо его прояснилось.

— Что же вы приуныли? — сказал он весело. — Эх вы! Детективы! Агент инозвездной цивилизации! Надо же такое придумать. Нет, мои дорогие друзья… Это было бы слишком просто.

Он положил стальные ладони на пульт, и сразу загудели двигатели. Корабль-разведчик ринулся в пространство.

След человека

Ракета-зонд донесла о наличии разумных существ на четвертой планете Телекана. Макивчук, Ян и Женька понабивали себе шишки, стукаясь головами, когда рассматривали крошечную фотографию примитивных построек.

Не спрашивая разрешения командира, Ян сразу же изменил курс и бросил корабль к планете. Макивчук посмотрел на его широкую спину с немалым сомнением, на которое имел основания. Три дня назад Ян сильно расшиб себе голову и руку, когда на третьей планете сверзился вверх тормашками со скалы на камни, а оттуда в глубокую расщелину, чтобы успеть оттащить Женьку от потока наступающей лавы. Юный разведчик вообразил, вероятно, что находится в иллюзионе Центрального парка и, раскрыв рот от восторга, созерцал приближающийся огненный вал. Возможно, даже сочинял стихи. Когда позади него разверзлась трещина размером с Дарьяльское ущелье, то Женька, конечно же, угодил в нее.

Ян проявил тогда чудеса ловкости и отваги, а выбравшись со злополучным поэтом наверх, увидел, что лава ушла в сторону.

В результате они имели нагоняй от Макивчука за ротозейство, а скафандры стали алыми, их запорошило пыльцой так и несобранных цветов, за которыми карабкались к жерлу вулкана. Макивчук, большой любитель латыни, назвал эти цветы дециллионусами: к тому времени у него уже иссякла фантазия и приходилось вводить в бой числительные.

Их прижало к стене: Ян ввел корабль в верхние слои атмосферы и закрутил спираль вокруг планеты. Очень крутую спираль. Макивчук придирчиво оглядел товарищей и махнул рукой. Дебаты разводить не приходилось, одно из преимуществ малого экипажа — быстро принимаются решения. Ян и Женька считают себя отдохнувшими, он вообще не выходил из корабля — трижды проклятая обязанность капитана, значит, не стоит затягивать встречу с братьями по разуму. К тому же Яна не зря называют железным, а Женька… что ж, у молодежи силы восстанавливаются быстро.

Сразу же после посадки Ян и Женька бросились в переходной шлюз. Там висели три легких скафандра и три с повышенной защитой. Условия на планете почти соответствовали среднему поясу Земли и можно было бы ограничиться простым респиратором, но ведь предстояла встреча с разумом…

Ян натянул на себя непробиваемую нейтридную ткань. Одевался он медленно, словно нехотя, но затратил на этот несложный процесс втрое меньше времени, чем Женька. Макивчук, ворча без всякой причины, открыл им попеременно все люки в длинном коридоре. Женька помчался вперед, лишь на трапе Ян придержал, огляделся, весь как сжатая пружина, отпустил курсанта первым, для того еще важно первым ступить на незнакомую планету.

А потом они двинулись к замеченному поселку. Навстречу на окраину селения начали сбегаться жители. Ян подумал с немалым удивлением, насколько же все похоже: словно приехал на побывку в свое маленькое село, где прошло детство.

Гуманоиды! — в восторге прошептал Женька. — Вот это удача!

— Какая удача? — ответил Ян шепотом. — Лучше бы разумные крокодилы…

— Почему?

— Не такие кровожадные…

Местные жители были низкорослым народом. В первую очередь космонавты невольно обратили внимание нп громадный, в половину лица, нос. Больше ничего особенно рассмотреть не успели: жители внезапно заволновались, ряды их колыхнулись, и вдруг все попятились, а потом и вовсе обратились в бегство.

Ян и Женька застыли, будто вмороженные в глыбу льда. Любые неожиданности контакта, любые выверты и причуды — о какие только случаях не узнали на лекциях, а еще больше — от бывалых звездолетчиков, но чтобы вот так сразу…

— Это тебя испугались, — предположил Тролль.

— Почему меня?

— Решили, что стихи читать будешь.

— Ян, тебе все шуточки…

— А что, еще остается? Надо возвращаться…

— Ян… Давай чуточку пройдем еще. Смотри, какие носы! Длиннее даже, чему тебя нижняя челюсть. Значит, они мир воспринимают больше запахами, чем зрением или звуками.

— Ну и что? У меня Бобик так воспринимает… И ничего, от меня не прячется. Даже тебя переносит.

— Ян, а вдруг они уловили какой-нибудь гадкий запах от скафандров? Я так и не продезинфицировал тогда…

Ян не поверил ушам:

— Как? Да там все на автоматике!

— Автоматика разладилась. А я починить не успел…

Ян смерил его недобрым взглядом. Женька сжался в комоок, Ян может и кулаком между ушей, но услышал только горестный вздох:

— За что там такое наказание?.. Ладно, пошли. Теперь уже поздно чиститься. Да и, скорее всего, просто боятся двух гигантов в железе. Пусть увидят, что ничего не трогаем. Может быть, успокоятся.

Селение встретило их настороженной тишиной. И вдруг пронзительный крик заставил обоих вздрогнуть: оглушительно хлопая крыльями, из-за домов взмывали пестрые птицы и стремительно уносились прочь. Через мгновение из сараев стали выскакивать крупные животные и, обрывая веревки, удирать из поселка. Из окон домов выпрыгивали маленькие зверьки и убегали в панике. Ящерицы и пауки — все покидало свои норки и неслось, прыгало, катилось, ползло в неизъяснимом страхе из селения. Стены домов заблестели, замерцали, заискрились — сплошь покрытые яркими насекомыми, а те часто-часто взмахивали крылышками, ползли вверх и торопливо взлетали.

Ян стоял белый как полотно. И медленно до сознания доходила простая и страшная истина: несовместимость. Животным миром овладел панический ужас потому, что они угадали Чужую Жизнь, более чужую, чем самые лютые хищники. И холодный, не рассуждающий ужас неизбежно должен был овладеть существами, подчиненными законам разных эволюций.

— Почему тогда мы не чувствуем страха и отвращения? — прошептал Женька. Его мысль так же мучительно искала выхода. — Разум должен взять верх над инстинктами…

— И это говорит поэт?

— А что тебе поэт?

— Да ладно…

Через раскрытую дверь обширного каменного строения, единственного каменного во всем селении, Ян увидел три жарких костра и между ними ярко-красный цветок на голубом стебле. Если бы Ян не был так подавлен неудачной попыткой контакта, он бы обращался встрече со старым знакомым — дециллионусом, сейчас же только механически отметил костры, как пытку создать дециллионусу условия, идентичные родным, на третьей планете. Вероятно, там вулканы забрасывают споры в самые верхние слои атмосферы, а солнечное давление разносит их по всей солнечной системе. Часть спор постоянно попадала на соседнюю планету, конечно, прижиться могли только возле жерла действующих вулканов, там налицо все компоненты родного климата: адская жара и серные испарения.

Представляю, сколько смельчаков должно погибнуть, пока достанут хоть один цветок, — прошептал Женька.

Ян кивнул. Он уже понял назначение четырехугольных камней, что теснились вокруг дециллионуса: местные жители в самом деле руководствовались обонянием, цветок же источал жесточайшие фитонциды, убивающие болезнетворных микробов. Камни служили сидениями, а все каменное сооружение было лечебницей. Больные располагались вокруг дециллионуса и вдыхали его аромат.

— Пошли, — сказал Ян с горечью, — еще подумают, что мы хотим забрать их святыню.

— Конечно, ради такого могли прилететь откуда угодно…

Макивчук хмуро выслушал, лицо его потемнело. Космонавты с надеждой смотрели на бывалого капитана, что-то да придумает, но Макивчук стал готовить корабль к старту. Женька подивился его самообладанию. Макивчук, как никто другой, мечтал установить контакт с братьями по разуму и вот теперь так просто отказывался от дальнейших попыток. И только уже среди ночи, так и не сомкнув глаз, с тоской понял, что без тщательной подготовки новой экспедиции здесь нельзя будет и шагу ступить, если не хочешь наломать дров. Нужны специалисты, нужны ольфактоники…

Под утро странно измененный голос Яна хлестнул его по ушам:

— Все сюда! Скорее!

Женька и Макивчук вылетели из постелей. Уже одетый, а может он и не раздевался, Ян стоял возле иллюминатора. Макивчук оттолкнул его и замер. И понял!

Ночью прошел дождь. Глубокие следы землян наполнились водой, почти из каждого теперь гордо поднимался дециллионус. Огненный Цветок, цветок здоровья и силы, святыня и драгоценность! Смазка и ничтожное количество химических веществ скафандра послужили сильнейшим стимулятором, поэтому споры, прилипшие к скафандру еще на третьей планете, развились во взрослое растение за одну ночь.

— След бледнолицего, — прошептал зачарованно Женька. — Так индейцы называли одуванчик, его в Америку занесли на своих сапогах солдаты Кортеса.

— Надеюсь, они теперь изменят свое мнение о человеке, — сказал Ян тем же странным голосом. Макивчук и Женька с огромным изумлением воззрились на него. Железный Ян, человек, который не смеется, улыбался до самых ушей. И это его нисколько не портило.

Грозная планета

Я с ношей моей иду, спотыкаюсь, ползу дальше на север…

Владимир Маяковский

Огромный серый спрут отчаянно пытался выбраться из-под железной платформы. Пара тонких щупалец очень медленно, словно в замедленной съемке, выползла из-под металла, неуверенно покачалась в воздухе, потом ухватилась за край покореженной решетки и попыталась поднять ее. Получилось еще хуже. Тяжелое сооружение повалилось на одну сторону и сплющило щупальца друг о друга.

Острые колючки впивались в лицо все сильнее. Женька сцепил зубы и чуть приподнял голову. И сразу что-то взорвалось в затылке, в пересохший рот хлынула соленая жидкость, в глазах потемнело.

В двух шагах колыхалась, стоя на кончике хвоста, толстая зеленая змея. Капюшон у нее раздулся, скользкая холодная кожа равнодушно поблескивала под лучами огромного красного солнца. Женька застонал и опустил голову на окровавленные колючки. С разбитой головой и сломанной рукой трудно отбиться даже от воробья.

Но змея почему-то не нападала. Женька с трудом разлепил опухшие веки, осторожно поискал глазами покачивающийся силуэт. Змея раскачивалась на прежнем месте, мокрые чешуйки все так же отражали красный свет заходящего сверхгиганта. Глаз у нее не оказалось. Устрашающая пасть тоже отсутствовала. И вообще это была не змея, а чешуйчатый стебель с безобидной метелкой.

Это поразило настолько, что он снова приподнял голову и посмотрел на изнемогающего спрута-гиганта. В глазах стоял красный туман, вспыхивали бенгальские искры, но увиденного оказалось достаточно, чтобы растянуть окровавленные губы в невеселой гримасе-улыбке.

Дерево боролось отчаянно. По серым ветвям ползли утолщения, похожие на бицепсы, из жирной почвы выползали белесые корни и тоже принимали на себя тяжесть, но все было напрасно. Тяжелый геликоптер всей тяжестью плющил, ломал, коверкал, давил, крушил тонкие ветви…

Женька задержал дыхание и, опираясь на здоровую руку, сел. Местность несколько раз качнулась, потом головокружение стихло, остался только навязчивый звон в ушах. Он сидел на сырой, словно после обильного дождя, почве.

За изнемогающим в схватке деревом возвышалась массивная скала, изрезанная сверху донизу глубокими трещинами. Вершину покрывали красные и желтые лишаи, в темных расселинах светился нездоровым фосфорическим блеском зеленый мох. Где-то у подножия журчал ручей, но за разбитым геликоптером воды не видно, только тянет свежей струей прохладного воздуха.

Вдруг что-то острое кольнуло в запястье. Он отдернул руку, затряс с отвращением. Большая сизая сороконожка вцепилась в кисть и быстро, с остервенением рвала кожу кривыми зазубренными челюстями. Из ранки выступила кровь, побежала по бледной коже, смывая мокрое суставчатое тело.

Он поспешно стряхнул отвратительную тварь, отшвырнул слабой рукой. Запястье ныло, под онемевшей кожей быстро вздувался бугорок. Попадись этим крошечным хищникам!

Земля под ним была багровой и липкой. Она чуть дымилась, в перегретом влажном воздухе чувствовался сладковатый привкус. Правый рукав пропитался теплой кровью и потяжелел. Но даже в этом состоянии он мог бы довести геликоптер до корабля. Исправный геликоптер. А до восхода белого карлика осталось всего два часа. И только толстые стены звездолета могут укрыть от смертоносного жесткого излучения.

Он собрался с силами, подобрал ноги и медленно, как на гидравлических поршнях, поднял тяжелое тело. В глазах снова замелькали огоньки, но теперь он был настороже и пересилил слабость.

Так вот, Макивчук и неустрашимый Ян. Хоть в одном, но опередил вас. Первая могила! Правда, безымянная. Легче найти иголку в стоге сена, чем его кости в дремучих лесах этой грозной планеты.

Женька тяжело сделал первый шаг к геликоптеру, изо всех сил стараясь не упасть по дороге. Ветви лопались одна за другой, слышался слабый хруст и шлепанье густых капель. Геликоптер оседал все ниже.

Женька подошел вплотную, с трудом согнулся, подставил здоровое плечо под блестящее днище. Холодный металл ожег тело приятной болью. Рядом хрустели ветви, на сапоги брызгал теплый липкий сок. С каждым мгновением тяжесть прижимала, ломала спину. Он стиснул челюсти, напрягся, изо всех сил, как домкрат, поднимал на спине неимоверную тяжесть, а рядом шелестели освобожденные ветви.

Вдруг рот наполнился горячей кровью. Женька механически выплюнул соленую струйку и тут же из последних сил рванул платформу вверх и в сторону. В глазах потемнело, поплыли красные круги. Он потерял равновесие и упал вслед за скользнувшей тяжестью в грохочущую темноту. И падал очень долго.

Едва открыв глаза, он сразу посмотрел на огромное, в половину неба, красное солнце. Оно висело над самым горизонтом. Значит, в беспамятстве пролежал минут десять-пятнадцать. Не так уж и много, если принять во внимание состояние после катастрофы.

В трех шагах среди толстых листьев лежал тяжелый автомат. Он машинально нагнулся, подцепил здоровой рукой потертый ремень и обогнул дерево, волоча по мокрым растениям отполированное ложе.

Скала, исполосованная расщелинами, грозно нависала над робкой струйкой воды, что нерешительно пробиралась между коричневых валунов. Очевидно, уровень наносов в старом русле достиг критической точки, русло засорилось и вода только что начала искать новый, более удобный путь.

Женька проследил взглядом за водой-разведчиком и сразу увидел неладное. Чуть дальше, у основания скалы, возвышался белый, как сахарная голова, огромный купол. Шелестящая масса отвратительных насекомых сновала тут же, многие тащили еще живых насекомых. Одна, особенно крупная тварь, похожая на двухдюймовую сколопендру, волокла к своему муравейнику серую мышь с бессильно обвисшими лапками.

Первая струйка воды подобралась к куполу, попыталась обогнуть, но быстро нащупала ходы, ведущие вниз, и радостно устремилась в подземные галереи, склады, камеры личинок и куколок…

Сороконожки как по команде бросили добычу, ринулись к воде, хватая крепкими челюстями щепочки, сухие травинки, комочки земли. Некоторые сами прыгали в холодный поток, но тот становился все мощнее и увереннее. Их выбрасывало на берег, если не успевали вовремя вскарабкаться на стену купола, смывало вниз. Через сотни отверстий из муравейника в панике выскакивали ошалелые сизые тельца, карабкались на вершину, сталкивались, падали в мутную холодную воду, которая уносила их в черные дыры подземелья. Некоторые выволакивали мокрые тела личинок и лезли с ними вверх по скале под теплые лучи заходящего солнца. Группа сороконожек бросилась к растущим поблизости растениям, дружно подсекла стебли острыми жвалами и ринулась наперерез воде…

Как бы поступил Ян?

Женька словно наяву, увидел богатырскую фигуру старшего друга. Острый взгляд беспощадно синих, как небо глаз, черный ствол автомата, лежащий на сгибе согнутой руки, мужественное лицо героя… Мгновение и раскаленный шнур ослепительной плазмы протянулся бы к скопищу отвратительных тварей! Дым, чад, треск — и куча безопасного пепла на месте миллиона крошечных врагов…

Он поднял автомат, неловко прижал отполированный приклад к левому плечу, прошел несколько шагов вверх по течению. Именно здесь скала нависала над водой. Он выбрал место, тщательно прицелился… Грохот, пыль, над головой свистнули осколки щебня. Стоило бы укрыться, но чувствовал себя слишком слабым, чтобы стараться отсрочить гибель.

Он дал еще одну очередь тяжелыми пулями. Целая стена гранита подалась вперед, по основанию пробежала трещина, посыпались огромные глыбы. Они плюхались в жалкую струйку воды и загораживали ей путь. Почва задрожала от тяжелых ударов. Затем рухнула вся стена. Над местом, где пробивался ручеек, взметнулась туча пыли и мелкого щебня.

Он бессильно уронил на камни автомат, побрел назад. Что сказал бы Ян, узнав, что он спас от гибели злобных сороконожек и бросил оружие?

Скалу пришлось обходить с другой стороны, так как дорогу к изувеченному геликоптеру загородила импровизированная плотина. Но как бы ни пришлось пробираться, все равно надо встретить восход смертоносного белого карлика возле родной машины, единственной частички далекой Земли…

Ему пришлось пройти мимо болотца, на краю которого топталось целое стадо единорогов. С этими живыми бронированными танками пришлось столкнуться в первый же день. Только мгновенная реакция Яна спасла в тот раз от страшного удара атакующего зверя. Единороги страшили своей универсальностью. Подобно буйволам, могли мирно пастись на зеленой травке, затем вдруг в крошечном мозгу пробуждался плотоядный инстинкт, и все живое убегало от них в горы, пряталось в норах, зарывалось в землю. Собственно, в родной уссурийской тайге тоже обитает подобный зверь, который охотно пасется на ягодах и молодых побегах, а попутно задирает оленя или лося. Но единорог к тому же обладал массой исполинского носорога, стремительностью оленя и кошачьей легкостью в прыжках.

Женька покосился на красное светило, которое до половины погрузилось за горизонт, горько усмехнулся и пошел прямо. Какая разница?

Единороги, не обращая на него внимания, беспокойно топтались возле самой воды. Два чудовища вошли в теплую жижу по брюхо и протяжно ревели, старательно вытягивая короткие мускулистые шеи. Посреди болотца барахтались два толстых, похожих на упитанных поросят детеныша. Оба верещали тонкими голосами, не понимая, почему знакомая теплая лужа вдруг стала непроходимой и откуда берется холодная чистая вода.

Ну вот и эти… Похоже, что сегодня наступил день непривычных дел. Непротивление злу насилием. Единорог на нас с рогами, а я спасу детенышей.

Жидкая грязь чавкала и цепко держала ноги, он плакал от боли в сломанной руке и судорожно хватался за плавающие растения здоровой кистью. Детеныши замерли при его появлении и смотрели круглыми сумасшедшими глазами, но разом завизжали истошными голосами, едва он приблизился вплотную.

Единороги заволновались, сделали попытку войти в страшную воду. Женька сунул здоровую руку по плечо в грязь и подхватил круглое увесистое тельце под брюхо. Детеныш дернулся, забил лапами.

Наконец удалось подтянуть его к берегу и вытолкнуть на твердый грунт. Зато со вторым пришлось повозиться больше. Он вопил и не давался в руки, а сам с каждым мгновением погружался все глубже и глубже. Вконец измучившись, ощущая, что вот-вот сам останется в болоте навеки, Женька подтащил перепуганного толстячка к земле и упал в грязь, упираясь в круглый зад маленького животного.

Он успел увидеть, что единороги принялись вылизывать спасенных, и тут потерял, сознание.

Холодная вода, прибывающая из ручья, привела в чувство через несколько минут. В полузабытьи, на подкашивающихся ногах он выбрался из болота.

Выпуклый металлический бок геликоптера поблескивал красноватым светом уходящего за горизонт сверхгиганта, но к пурпуру уже примешивался странный зловещий отблеск. С противоположной стороны небо окрасилось в беспощадный плазменный цвет: через несколько минут покажется властелин смерти — белый карлик.

Женька не дошел до геликоптера всего несколько шагов. Потеря крови и слабость сделали свое дело. Он рухнул вниз лицом и потерял сознание.

Он уже не видел, что дерево, привлеченное запахом крови, потянуло к нему корявые ветви. Из влажной рыхлой почвы медленно выползли бледные корни и тоже потянулись к упавшему космонавту. Они извивались в воздухе, словно змеи, выбирающие жертву, снова зарывались в теплую мокрую землю, но все ближе и ближе к неподвижному человеку.

В это же время крупная сизая сороконожка с разбегу ударилась о лоб, отпрыгнула от неожиданности, но тут же хищно бросилась вперед и всадила острые челюсти прямо в висок. По крошечным каналам полых зубов в ранку потекла жидкость. Потом сороконожка вонзала жвала в переносицу, щеку, лоб. И, если бы он не потерял сознание раньше, то лишился бы его сейчас.

Он не видел, что от ближайшего муравейника спешат отряды голодных сороконожек, что над горизонтом поднялся край белого карлика и залил мир ослепительным светом. И не почувствовал прикосновения слизистых ветвей дерева-спрута…

Тролль выключил рацию, в бешенстве вскочил на ноги. Его голубые глаза впились в широкое и неподвижное, как камень, лицо Макивчука.

— Бесполезно! Был бы цел, давно бы отозвался. Я не могу больше прослушивать пустоту, сложа руки!

— Что ты предлагаешь? — спросил Макивчук.

— Выйдем на поиски. Мог же он уцелеть?

— Как?

— Может, лежит где-нибудь с переломанными ногами. Ты же знаешь, он может и на ровном месте, сломать шею. А эта грозная планета порядком потрепала нервы.

— А где искать? — спросил Макивчук.

Ян двинул плечами, заходил взад-вперед по тесной каюте. Да, он знает, что отыскать пропавшего товарища практически невозможно. К тому же их бард мертв. Только что закатился за горизонт белый карлик, второе солнце системы. Всего час светил над планетой, но этого достаточно, чтобы превратить человека в обугленный труп. Второго геликоптера нет, планета покрыта лесами. Слишком много хищных зверей, совершенно непривычных и потому особенно опасных. Если обыкновенный кустарник прыгает из засады и рвет на куски сверхпрочный скафандр, а обыкновенный хомяк уволакивает в нору гусеницу вездехода, если из тучи падают железные кристаллы с острыми, как бритва, гранями, то такая планета относится к разряду опасных и на ней приходится применять особые меры осторожности.

— Но все-таки, — сказал Ян упрямо, — искать нужно!

— Есть разные формы мужества, — сказал Макивчук негромко. — Можно наплевать на многолетний труд ученых центральных звезд, отправиться сейчас в джунгли и красиво умереть. А можно, сцепив зубы, немедленно стартовать, чтобы гигантская информация не пропала, стала достоянием Земли. Второе, безусловно сделать труднее.

Ян ринулся к иллюминатору, всмотрелся, потом разочарованно вернулся на середину каюты.

— Верю, — сказал он жестко, — но такое мужество здорово попахивает бесчеловечностью. И учти еще: дело не только в нашем товарище. Откажись мы сделать все возможное и невозможное для его спасения, значит вычеркнем половину будущих подвигов, героических поступков, дерзких замыслов во всех мирах, населенных людьми! С легким сердцем иду в любой опасный рейд или рискованную экспедицию, потому что знаю: что бы ни случилось — меня будут искать, меня спасут или по крайней мере сделают все, чтобы спасти. А я не трус, Макивчук, и ты это знаешь! Вот какие последствия может вызвать твоя арифметика, капитан Звездного Флота!

Макивчук пожал могучими плечами, вылез из-за стола с аппаратурой.

— Это не моя арифметика, — сказал он. — Это… э-э… мысли вслух.

Ян распахнул дверцы шкафа, сорвал один из скафандров.

— Был бы ты помоложе, — сказал он с мрачной угрозой, — дал бы тебе за такие мысли вслух.

Макивчук неторопливо облачился в доспехи, пристегнул к поясу атомный пистолет и лишь тогда смерил сумрачным взглядом коричневых глаз атлетическую фигуру штурмана.

— Вернемся, — сказал он с угрозой в голосе, — посмотрим, продержишься ли больше раунда.

Они пристегнули шлемы и вышли в коридор. Сильный и гибкий, как тигр, Тролль прыгнул из овального люка прямо на землю, минуя трап, зато Макивчук не пропустил ни одной ступеньки. Они трещали и гнулись под тяжелым и могучим, как у медведя, телом.

Несколько минут шли по выжженной земле. При каждом шаге вздымалась туча сажи и пепла, пахло дымом, кое-где клубились синие струйки.

— Разделимся? — предложил Тролль. — Вдвое больше шансов.

— На гибель? — спросил Макивчук. — Ладно. Я выбираю те скалы. А ты иди…

Тролль предостерегающе поднял руку. Он настороженно прислушивался. Вскоре и Макивчук услышал ровный тяжелый гул.

— Единороги, — определил он. — Век не забуду. Вернемся, пусть пройдут.

— Может, промчатся стороной?

— Нет. Идут прямо на нас. В таких вещах я не ошибаюсь.

Они вернулись к кораблю, поднялись по трапу и сняли автоматы. Гул нарастал, вдали поднялось облако пыли, немного погодя рассмотрели лавину грозных могучих животных. Земля гудела под крепкими копытами. Стадо неслось ровным сильным галопом, комья земли взлетали высоко вверх, словно черные вороны.

И — это было страшно, неправдоподобно — на переднем громадном черном единороге сидел, крепко вцепившись в густую шерсть, человек!

— Женька! — крикнул Ян страшным голосом.

Стадо неудержимо приближалось. Человек на единороге поднял руку и махнул неуверенно, тут же клюнул носом в спину и уцепился покрепче. Вожак и головная группа вылетели на выжженную при посадке землю, тяжелые копыта гулко загрохотали по ровной сухой земле.

— Пройдут рядом с кораблем, — прошептал Макивчук. — Будь наготове, но не стреляй без крайней необходимости. Может, он сумеет спрыгнуть и сам…

Ян кивнул. Он держал ствол на согнутой руке и внимательно следил за черным единорогом. Он видел, что свирепое животное постепенно перемещается на левый край лавины. Это было очень удобно: если Женька не сможет соскочить сам, можно помочь…

Грохочущая лавина понеслась мимо корабля. Космонавты на всякий случай поднялись на верхнюю ступеньку. Ян изготовился к стрельбе.

Черный единорог немного замедлил бег. Он был уже в нескольких метрах от корабля…

…и в это время необычайный всадник прыгнул. Не удержался на ногах и дважды перевернулся в пыли, а рядом били в землю широкие копыта.

Стадо пронеслось мимо, миновало круг выжженной почвы и с хрустом вломилось в сочные зеленые заросли тропического леса. Через минуту утих и грохот, словно возле корабля никогда не появлялось существа крупнее воробья.

Упавший сидел в пепле и яростно чесался. Две пары сильных рук подхватили его и поставили на землю.

— Женька!

Ян сдавил его в стальных объятиях.

— В корабль, в корабль, — заторопился Макивчук. — И чтобы ноги не было на этой чертовой планете! А там за чайком расскажешь, что и как.

Женька поднялся за капитаном по трапу, прошел в кают-компанию, устало повалился на диван, но тут же пересел на край и принялся чесать спину об угол.

— В жизни больше не сяду в вездеход, — сказал он решительно. — Хватит, на всю жизнь накатался. И сейчас еще голова кругом идет. Я ведь сначала пошел за ними пешком, а когда нечаянно попал в самую середину стада, влез на первого попавшегося, чтобы не быть раздавленным. Кстати, со мною рядом сидели какие-то местные вороны, спину ему клевали.

— Паразитов искали, — сказал Макивчук. — Симбиоз.

— Слушай, поэт, — сказал Ян, — что-то морда у тебя странная… Будто черти на ней горох молотили. Или воробьи клевали. И чешешься, будто шелудивый поросенок…

Женька что-то вспомнил, зябко повел плечами, побледнел, Макивчук заботливо налил стакан паленки.

Женька залпом выпил, а лишь потом сообразил, что это, и закашлялся.

— И еще вопрос, — сказал Ян медленно. — Расскажи, как ты ухитрился уцелеть под солнцем белого карлика? Давай-давай выкладывай. Помнишь, как ты подозревал во мне агента чужой цивилизации? Сейчас я отыграюсь.

— Вряд ли, — сказал Женька.

Лицо его стало медленно краснеть, глаза заблестели Макивчук кивнул одобрительно и налил полстакана себе.

— Почему же? — спросил Ян…

— Потому что я впервые не копировал тебя, а поступил по-своему. И, представь себе, не жалею! Дерево укрыло меня от излучения, насекомые подстегнули регенерацию, и сломанная рука — да-да, сломанная — зажила в несколько часов, чудовищные звери в стаде, и ни один хищник не посмел приблизиться ко мне. Теперь я голым и босым пройду там, где вы не прорветесь и на вездеходе высшей защиты! Не знаю, как это по-вашему, по-ученому — я не магистр экзобиологии, как Ян, — может быть, меня здесь приняли в экологический цикл или посчитали симбионтом, но мне это нравится. Ко мне отнеслись, как и я к ним! А что чешусь, пусть тебя не волнует. Не заразишься. Последствия ускоренной регенерации, пройдет.

Макивчук достал из шкафа три тонкостенных фужера из прозрачного стекла, бережно разлил паленку.

— Нацеплял ты на меня собак, — сказал Ян с усмешкой. — Горячий из тебя выйдет поэт. А как это называется по-ученому, могу подсказать. Это…

— Как аукнется, так и откликнется! — перебил Макивчук, поднимая фужер.

Дороги звездные

Теплая вода кончилась. Дальше она становилась холодной и черной. На поверхности повсюду лежали огромные зазубренные листья мясистых водяных растений, прогалины попадались реже. Темная вода в тех местах часто вскипала серебристыми бульбашками и фонтанчиками, это к поверхности стремительно поднимались пузырьки болотных газов.

Мрэкр плыл быстро. Его сильные лапы и упругий хвост уверенно загребали черную воду, а плавающие листья он подминал под себя, если впереди не зиял просвет.

Шел теплый дождь. Стена падающей воды закрывала видимость, плотные зеленые тучи висели над самой головой, но Мрэкр был уверен, что найдет дорогу, даже если придется все время пробиваться через скользкие заросли водяных растений или выпутываться из придонной паутины зеленух.

В одном месте вода и земля смешались в зеленое пузырящееся месиво из липкой грязи и стеблей квазирастений. Последние сразу же почуяли приближение Мрэкра и хищно потянули навстречу клейкие псевдоподии. От призывно распустившихся на кончиках белых цветов покатился густой сладкий запах.

Мрэкр круто повернул в сторону. Теперь он знал, куда плыть. Черная вода болота вскоре должна перейти в родную теплую жижу коричневой грязи.

Он энергично заработал хвостом и вскоре подплыл к маленькому островку. Совсем недавно это была внушительная гора грязи, но постоянный, никогда не прекращающийся дождь размывал последний кусочек твердой земли.

Мрэкр вылез на островок. Дождь забарабанил по голове, и он с наслаждением подставил ему спину. Пусть смывает грязь и мелкие водоросли. Некоторые наверняка успели вцепиться в складки кожи и трещины панциря. Если не снять вовремя, приживутся, а тогда жди беды.

Лапы медленно погружались в грязь. На островке пахло гнилью, видимо, разлагались болотные растения. Все как обычно, но в то же время в окружающем мире что-то изменилось, Может быть, чуть посвежел воздух или поредели тучи, но что-то произошло…

Мрэкр ощутил тревогу. А что, если дождям придет конец? Это пугало своей необычностью. Насколько он помнил, дожди были всегда и не могли прекратиться. Иначе… Да, иначе гибель. Всему племени. Так говорили старики, а они знают все.

Он глубоко вздохнул, потом еще и еще, чтобы отогнать подступающую тоску. Но воздух был чересчур влажным и теплым, легкие сразу залепило мокрым, он закашлялся и чуть не свалился в теплую, смесь воды и растений.

И все-таки здесь он мог отдохнуть. Потому и решил удалиться от племени, чтобы стряхнуть страшное напряжение, расслабить мощное тело, сложить на спине желтый гребень, заново посмотреть на свои короткие лапы и длинные когти. И если бы не грядущие непонятные перемены…

Вдруг за стеной дождя зачавкала грязь. Что-то грузное и неповоротливое пробиралось по болоту. Мрэкр насторожился. Неприятностями в его положении грозило абсолютно все…

Вода у островка пошла кругами. В следующее мгновение теплая жижа разошлась, в образовавшемся просвете появилась голова толстого рекна. Это был Жаб. Он коротко взглянул на Мрэкра, потом его внимание привлекли сочные листья плавающих растений.

Мрэкр смотрел на жующего соплеменника и чувствовал бессильную ненависть. С появлением Жаба у него всегда начинаются неприятности…

— Чистая вода, — сказал Жаб с осуждением. Он уже управился с ближайшим стеблем и нашел время посмотреть на Мрэкра с укором. — Чистая вода! Как ты ее терпишь?

«Ничего себе чистая», — подумал Мрэкр, но промолчал.

— Урочный час близок, — возвестил вдруг Жаб ни с того ни с сего.

— Да-да, — сказал Мрэкр поспешно.

— Ты готов? — спросил Жаб.

— Да, конечно, — ответил Мрэкр. Он даже не пытался сообразить, что такое «урочный час» и к чему он должен быть готов. Придет время, все встанет на свои места.

— Это хорошо, что ты готов, — сказал Жаб удовлетворенно. — Тебе нас вести.

Мрэкр вздрогнул, словно его ударили по голове. Ему вести? Куда? Зачем? До сего времени он старался держаться в племени как можно незаметнее…

— Тебе вести, — повторил Жаб. — Ты всегда становился вождем на время переходов в Лоно. И никто не мог это сделать лучше… А ты здоров, Мрэкр? После болезни ты стал очень странным… Тебя трудно узнать, Мрэкр. И у тебя совсем малое накопление…

Жаб с трудом изогнул жирную шею, чтобы полюбоваться своим хвостом. Тот был втрое больше нормального. Мясо и жир распирали кожу, роговые пластинки разошлись, и было видно розовое тело.

Мрэкр покосился на свой тощий хвост. Накопление?

— Я еще накоплю, — сказал он поспешно.

— Не успеешь, — сказал Жаб. Он все смотрел на хвост Мрэкра, потом вдруг сказал: — А тебе и ненужно большое накопление. Вести нас… Тебе нужны крепкие лапы. Так ты здоров, Мрэкр? А в дороге ты не заболеешь?

…Он. внезапно подскочил ближе и выдернул у него из-под лапы бурый маслянистый стебель с жирной луковицей.

— Это же квакка! — сказал он торжественно. — Как, ты мог не заметить? Это же квакка!

Он с хрустом раскусил луковицу. Мрэкр ощутил тошнотворный запах гнили. Жаб сопел и чавкал, потом, доев стебель, огляделся по сторонам. — Все? Ладно, и это хорошо. В этой мерзкой чистой воде…

Мрэкр тоже огляделся. Он встречал такие стебли и раньше. Теперь же необходимо запомнить: съедобны.

— Готовься! — крикнул Жаб.

Он шлепнул по воде желтым хвостом и нырнул. Мрэкр поднял голову. Тучи явно поднялись выше. Во всяком случае, не висят над самой головой. И дождь будто бы стал немного слабее… Сезонная миграция?

В стороне качнулся мясистый лист на воде, и показалось рыльце. Мрэкр насторожился. Квакки всегда рылись в придонном иле и на дне.

Он огляделся. Над водой торчало еще несколько мордочек. Уже в этом ощущались перемены… К добру или к худу? Правда, ему в любом случае потребуется максимально напрячь силы. Тем более, что предстоит вести…

Он с отвращением потрогал квакка. До чего же омерзительные создания, а есть надо…

Он перевел взгляд на щепочку, что колыхалась в воде перед самой мордой. Вот щепочка. Интересная щепочка. Будем смотреть на эту щепочку, а следующего квакка тем временем в рот…

Он повернулся в воде, и волна перевернула щепочку. В следующее мгновение он проглотил остатки квакка, даже не сделав обязательного усилия.

Щепочка в самом деле была странная. На ней темнел узор! Но черви-древоточцы здесь были ни при чем…

Мрэкр ощутил, как сердце забилось сильнее. Рептилии никогда ничего не вырезали и не выцарапывали!

Что-то сильное и хищное схватило его за ноги. Мрэкр почувствовал прикосновение острых зубов. Он рванулся в панике, выскочил на островок и, обернувшись, приготовился к схватке с неведомым.

Из воды высунулась ухмыляющая пасть. Мрэкр почувствовал несказанное облегчение. Это было единственное существо, с которым он хоть немного позволял себе расслабить нервы.

— Ну и трус же ты, — заявила Юна, выползая на берег. — И почему только все считают тебя самым сильным и неустрашимым? Я бы не испугалась вот ни столечки!

У нее была упругая и свежая кожа, хотя ела она еще меньше Мрэкра. Просто она втрое моложе его и еще ничего не видела, кроме Большого Болота.

— Ты знаешь, что это? — спросил он Юну, показав на щепочку.

Она определенно видела эту вещь впервые. Можно было и не спрашивать. Но как заинтересованно вертела Юна щепочку! Жаб отшвырнул бы любую незнакомую вещь равнодушно. Или даже с испугом и отвращением. Все новое и необычное кажется ему враждебным.

— Я не знаю, что это, — медленно сказала Юна, — но могу сказать, откуда оно взялось.

Мрэкр жадно повернулся к ней.

— Говори!

— Вода здесь берется из Верхних Озер. И это приплыло оттуда…

Мрэкр перевел дыхание. Все-таки это лучше, чем ничего. Из Верхних Озер. Значит, есть еще и Верхние Озера. И вполне возможно, что деревяшка с резьбой приплыла и в самом деле оттуда. Она сказала «Озер», а не «Болот». Значит, суши там больше. Вероятно, те, кто делает эти резные украшения, живут там, да суше. Ничего себе умозаключения!

— Ты знаешь дорогу к Верхним Озерам?

— Ты хочешь пойти туда? — ответила она вопросом на вопрос.

Она нечему не удивлялась. Какое это великое достоинство в его положении! Беда только, что она знает ненамного больше его.

— Да, — ответил он, — я хотел бы побывать там.

— Туда можно плыть только по реке. А вода там холодная и прозрачная. Не поплывешь же ты в прозрачной воде!

А почему бы и нет, хотел было ответить Мрэкр, но вовремя прикусил язык. Может быть, плавание в прозрачной воде смертельно опасно. Или на это наложено табу.

Возле берега пошла кругами вода, и появился Жаб.

— Вот вы где, — проскрипел он.

Мрэкр почувствовал к нему ненависть. Опять начнутся неприятности!

— Старики ждут тебя, — заявил Жаб.

— Зачем?

— Пора возвращаться в Лоно. Мы хотим знать, какой дорогой ты поведешь нас?

Мрэкру пришлось сдерживаться, чтобы не хлестнуть его по ухмыляющейся физиономии. Собственно, рептилии никогда не ухмылялись, строение челюстей не позволило бы им эту роскошь, но Мрэкр ясно представил себе самодовольную ухмылку на жирной роже.

На этот раз не выкрутиться. Повести стаю? Но в какую сторону? И что это за Лоно?

— Пошли, — напомнил Жаб. — Нас ждут.

— Пойдем, — сказал Мрэкр Юне.

Он плюхнулся в гнилую воду.

Куда ты? — крикнул Жаб вдогонку. В его бесстрастном голосе слышалось удивление.

— Ты ведь сказал… — заговорил Мрэкр и понял, что уже совершил какую-то ошибку. Сердце болезненно сжалось, и мышцы напряглись. — Ну что еще?

— Старики ждут тебя в Холодной Воде, — сказал Жаб. Он пристально, слишком пристально смотрел на него.

— Ах да, я и забыл, — сказал Мрэкр. Он начал медленно вылезать, стряхивая грязь с лап, потряс хвостом, пытаясь сбросить налипшие водоросли. Он понимал, что делает одну ошибку за другой. Грязь и водоросли никогда не казались рептилиям неприятными, как и постоянный дождь, который никогда не прекращался и не ослабевал. Но куда идти, где эти Холодные Воды? Насколько он помнил, всюду эта теплая мерзкая жижа болота!

Он вылез на берег с расчетом, чтобы Жаб заслонял дорогу, тогда ему придется идти впереди. Но Жаб уступил дорогу и смотрел выжидающе.

— Пошли, — сказал Мрэкр.

— Пошли, — отозвался Жаб.

— Ну, пошли? — спросил Мрэкр.

— Пошли, — согласился Жаб.

Глухая тревога начала перерастать у Мрэкра в отчаяние. Не может же он признаться, что не знает дорогу в Холодные Воды? Судя по всему, он бывал там не раз…

И снова его выручила Юна. Ей надоело топтание на месте, она плюхнулась в воду и поплыла в противоположную сторону от Большого Болота. Мрэкр с неимоверным облегчением ринулся за ней. Его переполняла горячая благодарность к этому существу, которое последнее время постоянно вертелось возле него и нередко выручало из критических положений.

Он догнал ее и поплыл рядом, чутко реагируя на малейшие изменения направления. Со стороны показалось бы, что это именно он ведет их, на самом же деле Мрэкр ловил предстоящие повороты по движениям Юны и на какое-то мгновение опережал ее. Это требовало постоянного внимания и отвлекало его от мыслей о предстоящем сборе стариков.

Стая собралась на большом острове. Может, это был не остров, ибо Болото обступало его только с двух сторон, а дальше простиралась суша, если только можно назвать сушей чавкающую грязь.

И все-таки эта вода не шла ни в какое сравнение с болотом, и Мрэкр даже почувствовал некоторое облегчение. Почему бы им не переселиться в эти места, подумал было, но тут же одернул себя. Нет более пагубного, чем переносить в чужие миры земные штампы.

По тому, как замолчали при его появлении, Мрэкр понял, что говорили о нем. Острая тревога сжала сердце. Чутье подсказывало, что из этого положения не выкрутиться. Это конец. Он еще раз посмотрел на их зубастые пасти и внутренне содрогнулся. Да, это конец.

Теперь он находился в самом центре стаи. Позади появилось с десяток рекнов. В случае провала отступать некуда, да он и не имел права отступать.

— Пора идти, Мрэкр, — сказал вожак стаи Геб. Кожа у него была почти белая и кое-где поросла мхом. Это выделяло его из стаи и вызывало уважение у молодняка.

— Мне кажется, что можно еще подождать, — ответил Мрэкр. Его мозг лихорадочно фиксировал все движения, повороты голов, расположение когтистых лап. Тут не повторишь фокус, что прошел с Жабом и Юной. На этот раз ему придется в самом деле вести стаю. Но куда? И зачем? Хотя последнее неважно. Раз идут, значит, так нужно. Но вот куда?

— Мы и так задерживаемся, — крикнул Жаб.

— Немного можно задержаться, — неуверенно подал голос небольшой тонкий рекн по кличке Тэт. Мрэкр было с надеждой посмотрел на него, но тут же понял, что надеяться нечего. Тэт не пользовался уважением соплеменников. У него были слишком слабые мышцы и худой хвост.

— Можно задержаться, — повторил Мрэкр с отчаянием. У него теплилась надежда узнать, что же представляет из себя Лоно. Раньше о нем не говорили.

— Все уже готовы, — упрямо проскрежетал Геб. — Ты очень странный, Мрэкр. Выступим сегодня. Сейчас.

— Какой дорогой ты поведешь нас? — спросил большой Мум. — Только не через Холодное Плато. Там и поесть нечего.

— Есть нужно сейчас, — сварливо сказал Жаб.

В ответ прогремел страшный рев. Из плотной стены белесого тумана прыгнул Зверь. Из-под мощных лап брызнула грязь и слизь раздавленных квазирастений. Зверь был ростом с быка, но втрое тяжелее. Он повел страшной пастью, выбирая добычу. По его прочному костяному панцирю скатывались струйки дождя. Немигающие глаза смотрели со свирепой жадностью.

Мрэкр успел увидеть побелевшие от ужаса глаза Геба. В следующее мгновение вождь стаи рухнул в грязь, пытаясь вжаться поглубже. Остальные кинулись в воду, кое-кто юркнул под большие листья зеленухи.

Мрэкр убежать не успел. Его реакции запаздывали. И, кроме того, за спиной оказалась Юна. Вместо того чтобы бежать, она прижималась к нему и мелко дрожала.

Зверь остановил взгляд на них. Он уже подобрал для прыжка лапы, зеленые от раздавленных растений.

И вдруг Мрэкр ощутил волну нарастающей ярости. Да, Зверь страшен! Весь в костяном панцире, толстые лапы, мощный хвост, длинные зубы, а весит больше двадцати рекнов. И прыгает легче ящерицы. Но как бы ни был он страшен, силами стаи можно победить. А так каждый день вырывает из стаи по нескольку рекнов. И никто не решается дать отпор. А справиться можно. Вот у него какая тонкая шея, а при повороте головы костяные пластинки расходятся.

Зверь прыгнул. Юна от страха закрыла глаза, в тот же момент Мрэкр сшиб ее в воду, а сам прыгнул в сторону. Зверь рухнул точно на то место, где они стояли. Мрэкру показалось, что во всей позе чудовища можно было прочесть огромное изумление. Такого с ним еще не случалось. И с его предками тоже.

Он повернул голову, в то же время Мрэкр вспрыгнул ему на спину и вонзил зубы между костяными пластинками на шее. Зверь судорожно дернулся. Он мог бы избавиться от противника, бросившись на землю и перевернувшись так, что Мрэкр был бы просто раздавлен. Но на Зверя настолько давно никто не нападал, что он застыл в растерянности и страхе.

Мрэкр уже не был рекном. Так сражаться с лютым зверем, сражаться без оглядки и мыслей об отступлении, сражаться до последнего, закрывая собой слабых, мог только потомок гордых и сильных повелителей железа и огня.

Зверь повернулся вокруг своей оси, он явно слабел от потери крови, взревел последний раз — протяжно и страшно — и рухнул. Теперь это была гора мяса и костей, лакомый кусочек для мелкого зверя. Но только не для рекнов. Эти сонные и вялые существа не ели мяса.

Мрэкр слез со Зверя и прислонился к его туше. Ноги не держали. Подбежала Юна, но после пережитого напряжения не хотелось ни говорить, ни двигаться.

Первым зашевелился и приподнялся Геб. Увидев поверженного гиганта, он так быстро опустил голову, что Мрэкр ясно услышал стук ударившихся о землю челюстей. Потом зашевелились другие. Со страхом и опаской они стали приближаться. На этот раз со страхом смотрели и на Мрэкра.

Ничего, голубчики, подумал Мрэкр, привыкайте. И тут же спохватился: не слишком ли это неестественно?

Правда, эти тюлени совсем разучились самостоятельно мыслить. А вот ему нужно воспользоваться передышкой.

— Выступим завтра, — хрипло сказал он.

— Но… — начал нерешительно Геб, но Мрэкр прервал его:

— Завтра!

«Очевидно, сезонная миграция, — подумал он. — До завтра можно что-нибудь придумать. А пока стоит убраться подальше от вопросов. Я сейчас не сумею ответить даже на простейшие».

Он разбежался и прыгнул в воду. Получилось очень неуклюже, он вдобавок ударился животом, что еще больше озадачило стаю. Рекны никогда в воду не прыгали. Они вообще не умели прыгать.

Мрэкр вспомнил все это, когда погружался в глубину, но теперь ему наплевать на мелкие промахи. Победителю ужасного Зверя простится многое. Он и должен быть необычным. Сейчас его снова мучил вопрос: что такое Лоно и какой дорогой туда идти? Угораздило же его быть вожаком стаи! Хотя все правильно. Ведь в программе было: самый сильный, самый приспособленный…

Он поднялся на поверхность. Под водой не поразговариваешь, но и думать тоже трудно. Все-таки жабры хуже снабжают мозг кровью, чем легкие. Если бы этот непрекращающийся дождь стих…

И дождь в самом деле стал слабее. Надвигались неясные перемены, и нужно было срочно вырабатывать план будущего поведения.

В тумане что-то зачавкало. Его мышцы непроизвольно напряглись. Среди зарослей бурых водорослей скользила смутная тень. Через мгновение она скрылась в тумане. Послышался плеск, бульканье, и все затихло. Но для Мрэкра этого было достаточно. Он узнал Юну!

На раздумья не оставалось времени. Он скользнул в воду и торопливо поплыл следом. Это был последний шанс. Возможно, она хоть немного знает об этом Лоне. Тогда можно будет завести разговор и, словно невзначай, выведать все, что хранится в ее голове.

И вдруг всплыла мысль, от которой он едва не пошел ко дну. Юна принадлежала к последнему поколению и ничего не знала об этом Лоне! Она там никогда не была. Другое дело Жаб или Мум. Те бывали там по нескольку раз, а престарелый Геб потерял и счет.

Положение было отчаянным. Он даже не пытался догнать Юну, а чисто механически двигал лапами и загребал хвостом. Силуэт Юны несколько раз появлялся и исчезал в тумане, она скользила легко и стремительно. Мрэкру стоило немалых усилий, чтобы не отставать. Постепенно он заинтересовался. Куда она плывет и почему не дала знать ему? Последнее время Юна не отходила от него ни на шаг. Вдобавок она направилась в сторону какого-то мифического Остановления, куда никто из стаи не ходил. Геб и другие старики вспоминали об этом месте почему-то с нескрываемым отвращением.

Вдруг он с разгона налетел на что-то твердое. Кувырок, который он проделал, мог бы изумить любого, знающего возможности рептилий. Из болота торчал полусгнивший обломок доски, а на нем выделялся четкий узор! Мрэкр жадно пожирал глазами творение мысли. С тоской и горечью странно переплеталось ликование. Только бы найти этих резчиков! Только бы найти. Но что сделаешь в этом проклятом тумане, который вдобавок и все звуки глушит?

Такая находка могла ошеломить и флегматичного Макивчука. Можно ли было уходить в это Лоно, не доискавшись истины? А срок до предела жесткий. Завтра выступать.

Он медленно плыл по предполагаемому следу Юны, по дороге обнаружил еще одну подозрительную щепочку. Это укрепило его решимость. Во что бы то ни доискаться разгадки!

И тут он услышал хриплые голоса. Говорившие были заняты перебранкой и не заметили его приближения. По выкрикам Мрэкр понял, что поблизости собралось не меньше двух десятков рекнов. Было от чего удвоить осторожность.

Ему удалось почти вплотную подобраться к хилому рекну, который говорил и волновался больше всех. К немалому удивлению, Мрэкр узнал в нем Тэта.

— Мы должны остаться! — пищал Тэт. — Установление меняется и мы должны задержать стаю. Молодняк еще ничего не видел, кроме Болота. Так пусть же увидит. Пусть старики не решают за них.

Вдруг Мрэкр увидел возбужденных рекнов. В основном, здесь собралась молодежь!

— Мы не должны противиться Неизбежному, — сказал кто-то из тумана. Мрэкр определил по голосу, что говоривший был уже не молод. Он, наверное, видел и Лоно и Неизбежное.

— Нам может помочь Мрэкр, — вдруг прозвенел где-то близко от Мрэкра удивительно знакомый голос.

— Мрэкр видел и Лоно и Неизбежное, — послышался угрюмый голос. — И он выбрал Лоно.

— Да, он видел, — подтвердили остальные.

— Он должен стремиться в свое Лоно, — сказал угрюмый

— Но почему он тогда задержал стаю? — крикнула Юна. Теперь Мрэкр не сомневался, что звонкий голос принадлежит ей.

— Мрэкр поступил странно, — сказал кто-то.

— Если немного задержаться, — сказал угрюмый, — то наступит Неизбежное. Не понимаю, почему Мрэкр тянет с выступлением.

— Ушли бы без него, — сказал Тэт, — если бы не Зверь…

— Зверь! — прокатился разноголосый говор. Все заново пережили жестокую схватку.

— Мрэкр очень силен, — сказал кто-то из тумана.

— Никто и никогда не побеждал Зверя, — поддержали его голоса.

— Это подвиг даже для Мрэкра, — сказал Тэт. — Он раньше никогда не помышлял о сопротивлении. Это немыслимо для рекна.

— Если бы не Мрэкр…

— Зверь едва не схватил Юну!

— Верно, — сказал угрюмый. — Но не восхищайтесь этой слепой силой. Сила без разума чудовищна.

Мрэкр ощутил, как радостно забилось сердце. Таких слов он ни разу не слышал с той поры, как очнулся в зловонной жиже и забился в судорогах.

Он хотел приблизиться еще, но побоялся выдать себя.

— И все-таки на Мрэкра можно рассчитывать, — упрямо сказала Юна.

— Ни в коем случае! — возразил угрюмый.

— Разве плохо будет, если Мрэкр задержит хоть часть стаи, которая находится под его влиянием?

— Он сам, наверное, находится под твоим влиянием, — сказал кто-то.

— Поэтому и не хочет вести стаю, — добавил Тэт.

— Он ни о чем не догадывается, — живо возразила Юна, — если бы он знал, как я хочу остаться…

— А ты скажи! — предложил Тэт.

— И скажу!

— А что, если ты в самом деле ему скажешь? — предложил угрюмый. — Тебя он не тронет.

— Я и в самом деле ему скажу, — упрямо сказала Юна.

Мрэкр выдвинулся вперед и оказался лицом к лицу с Тэтом. Тот так и замер с раскрытой пастью. Мрэкр изогнулся и воинственно поднял гребень, хотя нападению не особенно опасался. Молодняк не отличался храбростью.

— Чем вам не понравилось Лоно? — крикнул он.

Однако ожидаемого ответа не последовало. Вместо обличения Лона Тэт попятился и, только отойдя на приличное расстояние, буркнул:

— Тем, чем оно понравилось тебе.

Юна подбежала и прижалась к Мрэкру. Гребешок ее дрожал от волнения.

— Мы решили не противиться Неизбежному, — проговорил угрюмый. — С кем ты, Мрэкр?

— С рекнами, — ответил Мрэкр.

— С какими? С теми, что остаются?

— Правильный выбор должны сделать все, — медленно ответил Мрэкр. Мозг его работал на пределе. В этот момент решалась его судьба и многое из того, за что он отвечает.

— А какой выбор сделал лично ты?

— Ясно, какой он сделал выбор… — протянул кто-то в тумане.

— Какой выбор ты сделал теперь? — спросил угрюмый.

Юна заглянула Мрэкру в глаза.

— Мрэкр, мы правы. Неужели ты этого не понимаешь? Я не верю ничему из того, что о тебе говорят. Ну скажи им!

— Мы отвечаем не только за себя, — ответил Мрэкр хриплым голосам. Что еще можно было сказать? Он не знал ни Лона, ни Неизбежного. Сонные и тупые, живущие только сегодняшним днем, не желающие думать, ратовали за Лоно. Не нужно быть особенно наблюдательным, чтобы отметить более развитый интеллект этой группировки. И если уж выбирать…

— Ну скажи им, — просила Юна.

Остальные смотрели враждебно. Кое-кто, воспользовавшись туманом, улизнул. Если выбирать, то стоит идти за теми, кто умнее. Даже ж зная, куда они приведут. Нужно идти за теми, кто умнее, если нет других ориентиров, если сам не можешь разобраться в сложившейся обстановке.

— Я посоветуюсь с Юной, — ответил Мрэкр. Если бы речь шла только о нем, то он не колебался бы. По-видимому, с прекращением дождя, как ни невероятно это допущение, изменится климат, поэтому старые опытные рептилии собираются увести стаю в безопасное место. Возможно, с прекращением дождей им всем грозит гибель. В таком случае, поведение стариков разумно и естественно, но, судя по отдельным намекам, некоторые пережили сезон Неизбежного, не погибли и даже считают, что этот сезон лучше, чем Лоно. Поди разберись!

Он дал Юне знак следовать за ним и прыгнул в воду. Это было самое разумное, что он мог сделать. Отступить и подумать. Это было бы даже прекрасно, если бы у него было время думать. Часа через два стая должна выступить. И нет никакой возможности убедить ее следовать за более беспокойными, но разумными.

Он взял правее и прибавил скорость. Юна скользила рядышком, заглядывала ему в глаза и показывала, что хотела бы подняться на поверхность. Мрэкру вовсе не хотелось разговаривать, и он упрямо скользил между толстых слизистых стволов псевдорастений, тщательно нащупывая дорогу локатором в мутной красноватой мгле.

Если удастся оторвать от стаи хоть несколько рептилий, то у него будет какая-то поддержка при наступлении Неизбежного. В том, что Неизбежное будет каким-то кризисом, он уже не сомневался. Но при наступлении перелома он просто обязан помочь и другим выбрать правильный путь.

Мрэкр и Юна успели вовремя. Берег был покрыт рептилиями. Когда он вышел на пригорок, передние увидели его и остановились.

— Пошли, — проскрежетал старый Геб. — Больше ожидать нельзя.

Мрэкр только сейчас обратил внимание, что постоянный дождь почти прекратился. Редкие капельки не шли ни в какое сравнение с тропическим ливнем прошлых дней. И небо не было свинцово-серым, даже туман постепенно рассеивался.

— Я остаюсь, — твердо сказал Мрэкр. Холодная волна ужаса поднялась и стихла где-то в глубине сознания. Он решился пойти наперекор какой-то древней традиции, не разобравшись до конца в ситуации. Правильно ли?

— Я остаюсь, — повторил он, пытаясь изгнать последние остатки сомнения.

— Ты очень изменился, — сказал Геб.

— Да, — ответил Мрэкр.

Геб ничего не сказал. Он потоптался на месте, потом повернулся и стал удаляться. За ним потянулись остальные.

— Останется ли кто-нибудь со мной? — крикнул Мрэкр.

Некоторые рептилии остановились и повернули к нему головы. В глазах промелькнул слабый интерес, но остальные ползли молча мимо. Они уже привыкли всегда идти за стариками. Которые пожили, которые видели, которые знают.

— Я остаюсь, — повторил Мрэкр громко. — Кто остается со мной?

Рептилии ползли мимо. Когда последние исчезли в тумане, возле Мрэкра остались только Юна и двое молодых. Они ничем раньше не выделялись из стаи, но Мрэкр не стал ломать голову над вопросом, почему они вдруг решили последовать за ним. Одного звали Га, другого Гу, это было все, что Мрэкр знал о них, но теперь и этого достаточно. Итак, трое. А скольких задержит Тэт?

— Не густо, — сказал он. — Ну что ж. Будем ждать Неизбежного.

— Будем ждать, — повторила Юна.

— Страшно? — спросил он.

— Очень, — призналась она. — Но с тобой почти не страшно.

На другой день туман рассеялся почти полностью. Было немножко жутко видеть на такое расстояние и быть видимым. Небо посветлело. Мрэкр был уверен, что через несколько дней можно будет даже определить сквозь поредевшие тучи местонахождение центрального светила.

Все вокруг приняло лазоревый оттенок. Казалось, что далеко вверху, за тучами, весь небосвод пылает жарким пламенем. На мясистых стеблях сидели квакки. Они уже все повылазили из воды и чего-то ждали. И были они коричневыми, а не зелеными.

Температура заметно повысилась. Га и Гу бродили с высунутыми языками. Мрэкр обратил внимание, что его спутники за последние дни не съели ни одного квакка.

На третий день стало совсем жарко. Га и Гу выбрали сухое место и разлеглись. Все страдали от жары. Юна пряталась под рыхлыми листьями квазирастений и жалобно смотрела оттуда на Мрэкра.

Мрэкр уже с трудом волочил лапы, но упрямо кружил по высыхающему болоту. Что делается в мире?

Неистовая жара оголила каменную гряду, возле которой они находились. Жирная грязь сползла вниз, покрыв почву серой потрескавшейся корочкой. Мрэкр заметил несколько широких трещин в скалах и поспешно устремился к ним. Только бы укрыться от беспощадного зноя!

Они с Юной заползли в ближайшую пещеру в тот момент, когда сквозь тучи проглянул страшный пылающий диск Небесного Огня. Он опалил пламенным дыханием весь мир.

Теряя силы, Мрэкр полз в прохладную темную глубину, пока не уперся в холодный камень. Здесь силы окончательно оставили его, и он рухнул в черную бездну, из которой уже не было возврата.

«Cogito ergo sum»… Каким образом из бесконечно долгого чудовищного бреда вынырнула эта фраза, да еще на латинском языке, Мрэкр не знал, но именно с этого мгновения ухватился за искорку сознания и больше не терял ее.

Он пытался пошевелиться. Старания оказались тщетными: совершенно не чувствовал лап и хвоста. Даже не ощущал положения тела. Сознание постепенно приобретало ясность, вскоре уже не требовалось для мышления волевых усилий, что обрадовало, хотя и трудно радоваться, когда не знаешь, где ты и что с тобой.

Глаза открыть не удавалось, несмотря на все старания. Организм не желал слушаться. Вдруг ослепительно яркая мысль всколыхнула мозг: может быть, он уже в приемной камере? Но разве это возможно? Ведь он еще не выполнил задания…

Что-то едва слышно хрустнуло. Он ощутил разительную перемену. Дышать стало легче, сознание заработало с предельной четкостью. Свое тело (свое тело!) ему теперь казалось чужим и вместе с тем странно знакомым. Задние конечности вроде бы удлинились вдвое, то же самое произошло с передними, но туловище казалось ссохшимся вчетверо… Мрэкр понимал, что это скорее всего обычное психическое расстройство, но легче от этой мысли не стало. Шевелить конечностями все равно не мог, ощущение было таким, словно отлежал ноги, в то и все тело. Если такое вообще возможно.

Он бережно накапливал силы для следующего рывка. Посмотрим, что даст новая попытка. Однако на этот раз пришлось, поторопиться, ибо дышать становилось все труднее. Мрэкр почувствовал вполне понятную тревогу. Погибнуть от асфиксии сейчас совсем ему не улыбалось.

Он судорожно рванулся, с неимоверной радостью отметил, что тело повинуется, но вслед за радостью его охватила глухая тревога. Словно завернут в прочный пластиковый кокон! И разорвать его не видел возможности.

Сознание помутилось. Мрэкр рванулся в последнем диком усилии и едва не потерял сознания. Откуда-то ударила струйка чистого воздуха, и легкие заработали с удвоенной энергией.

Оболочка, если только он находился в оболочке, была прорвана или сломана, потому что ясно слышал хруст. И чем бы ни грозил выход из заточения, нужно выбираться уже потому, что заточение еще никому не приносило ничего хорошего.

Он уперся ногами, будучи почти уверен в том, что они стали вдвое длиннее и крепче, вслед за этим оболочка с легким хрустом подалась, а весь окружающий мир залило красноватым светом. Мрэкр сделал странное непроизвольное движение, дикое движение, которое он не делал очень долго: он пытался поднять веки, которых у него не было, и… поднял их!

Он увидел крошечную щелочку. В ней помещался странный незнакомый ландшафт какой-то чужой планеты, он никогда не видел ее ни своими глазами, ни на снимках Космоинформатора.

Он рванулся изо всех сил, оболочка захрустела, и он высунул из нее голову. Он лежал в темной пещере. В нескольких шагах пламенел ослепительно чистым светом вход.

Мрэкр, не помня себя, пополз по камням и выглянул из пещеры. Он едва не закричал от неожиданности.

Красное небо и желтая земля! Перед ним распахнулся, необъятный оранжевый мир, а сверху нависло красное, словно залитое горячей кровью, грозное небо. И в этой крови плавится гигантский желтый шар. И на полнеба он был окружен оранжевыми кольцами, как камень, брошенный в воду, бывает окольцован концентрическими волнами.

На желтой земле стояли исполинские, словно выкованные из сверкающего золота, деревья. Прозрачный воздух был заполнен стрекотом, жужжанием, писком, цокотом. Но ведь на этой планете раньше ничто не летало!

Возле входа в пещеру росли цветы. У них были желтые стебли, оранжевые листья и красные головки с одуряющим запахом.

Мрэкр с ужасом посмотрел на кровавое небо. В страхе он хотел поползти назад в пещеру и вдруг замер. Словно все небо обрушилось на него. У него было человеческое тело! Настоящее человеческое, а с рептилией он не имел ничего общего!

Он в панике посмотрел на свои руки, ноги, гладкую упругую кожу. Ничего общего!

И вдруг им овладела бешеная тоска по прежнему, уже привычному телу. Только приспособился, привык — и вдруг… Где он теперь, и что с ним произошло?

Кое-как он заставил себя подняться, занять непривычное вертикальное положение. Все тело сковывала слабость, ноги дрожали. Руки почему-то болели, и к тому же приходилось делать неимоверные усилия, чтобы не упасть лицом на камни. Недоставало привычной опоры — хвоста. Дважды терял равновесие, едва успевал ухватиться за стену…

Он проковылял несколько шагов и остановился, хватая ртом воздух. Посреди пещеры лежала разорванная хитиновая оболочка! Высохшая шкура рекна! Та самая, в которой он провел несколько месяцев на Менетии и неопределенное время в этой пещере.

И тут впервые за весь период жизни на этой планете Мрэкр вздохнул с неимоверным облегчением. А как все-таки приятно, когда все происходящее можно объяснить с земной точки зрения!

Эти существа проходят в своем развитии стадии: личинка — куколка — взрослая особь. На Земле в подобные условия поставлены насекомые, например бабочки. А здесь люди… Еще ближе стоят аблистомы. Их личинки, аксолотли, способны к размножению. Чаще всего они и живут в виде аксолотлей. Только сильная жара или засуха заставляет их превращаться в более совершенных аблистом…

Видимо, эта планета обращается вокруг своего светила по сильно вытянутой орбите. В таком случае ее попеременно заливает водой и высушивает.

Аборигены приспособились. Понятно, почему старики так настаивали на уходе в Лоно. Это, вероятно, какие-то глубокие норы с водой. Старики превыше всего ценят покой и безопасность. Ведь в новом динамическом мире будет много неожиданного и грозного…

Юна лежала за камнями. Ее некогда блестящая кожа теперь высохла и потрескалась, остекленевшие глаза смотрели в потолок. Во всем теле не ощущалось ни малейших признаков жизни. Труп, не более того. Мрэкр ни минуты не колебался бы с подобным диагнозом, если бы не знал, что час назад сам представлял точно такое же зрелище.

Юна-рептилия умерла. С этим он и не собирался спорить. Ее место должна занять Юна-человек, и Мрэкр ожидал ее с трепетной надеждой. Как она отнесется к нему? Узнает ли вообще? То, что он сам сохранил все нюансы мыслей и чувств, еще ничего не значит. Он не потерял ни крупинки своей личности с той секунды, как в Космоцентре вошел в переходную камеру телетрансформации. У него было только тело рептилии и ни крупицы прежних навыков владельца этого организма. К великому сожалению, впрочем. Только чудовищное самообладание да везение спасали в критические моменты, которых было намного больше, чем того хотелось.

Хитиновая оболочка Юны легонько хрустнула. Сквозь тоненькую трещинку проглянуло что-то красное. Мрэкр затаил дыхание. Так какой же все-таки будет его неотвязная спутница?

Пока он колебался, руки его словно сами по себе взялись за оболочку. Он обламывал хитин маленькими хрупкими кусочками, и с каждым очищенным сантиметром в нем росла надежда, что увидит человека, что человек это будет не страшнее того верткого чудища, что таскалось за ним всюду по Болоту.

Наконец он снял весь хитин. На земле лежала спящая девушка. У нее оказалось маленькое, но сильное тело подростка цвета красной меди и ярко-зеленые волосы. Губы были красными, а ресницы настолько огромными, что на каждой поместился бы земной воробей.

«Неужели тут бывают сильные песчаные бури», — подумал Мрэкр с беспокойством. Природа ничего не создает без необходимости… А ресницы какие… Взмахнет такими и всю планету облетит.

Мрэкр прислушался. Ему показалось, что Юна не дышит. Но она дышала, хотя и очень медленно. Очевидно, время пробуждения еще не пришло.

Он вышел из пещеры. Жизнь кипела всюду. Бурная, незнакомая, непонятная. Его охватил страх. Как снова вживаться? И так едва не погиб, очнувшись в теле амфибии, а ведь та часть жизни была несоизмеримо легче. Сонное существование. А здесь…

Он с нарастающей тревогой ощущал, что испытания только начинаются. Существование кончилось, впереди жизнь! В той жизни был Зверь… А в этой может существовать Суперзверь? Во всяком случае, нужно быть начеку. И немедленно отыскать остальных рекнов. Тех, которые остались с Тэтом. Кто-то же знает, что и как, делается в этом мире!

И вдруг Мрэкр вспомнил, что осталась одна молодежь. Никто из них не встречался с Неизбежным! А старики предпочитали не говорить о прошлом. А если и рассказывали что-нибудь, то только с назидательной целью. Вот, мол, как плохо было при Неизбежном…

Возле самого входа в пещеру росло роскошное дерево. Собственно, на дерево это растение похоже не очень, на первый взгляд ничего общего не имело с неприятным паукообразным слизнем, которого Мрэкр видел в бреду возле пещеры. Значит, в этом мире даже деревья проходят метаморфозу.

Попытка отломить веточку окончилась неудачей. Слишком слаб. Да и стебли оказались слишком гибкими. А ему требовалось другое…

Все-таки удалось отыскать неимоверно твердые растительные стержни метра по два длиной. Они торчали на месте высохшего болота и, видимо, тоже оставляли видоизмененные растения. Мрэкр не стал доискиваться тайны их происхождения. Он выдернул самый длинный шест толщиной в человеческую руку. Дерево было прочное и тяжелое. Настоящее копье без наконечника.

Он сразу почувствовал в руках недобрую мощь, представил, для чего может понадобиться оружие. Таков уж человек в тревожной обстановке. А он все еще оставался человеком огня и железа, несмотря на то, что жил в третьем тысячелетии, находился в данный момент на противоположном от Солнца конце Галактики.

Когда вернулся в пещеру, Юна все еще спала, но дыхание ее стало заметнее. Он тяжело опустился рядом. Когда же он заново привыкнет к человеческому телу! Так и тянет пошевелить хвостом или встопорщить гребень…

С некоторой завистью смотрел на Юну. Ей легче. Как и всем остальным рекнам, прошедшим метаморфозу. Благодаря врожденным инстинктам им не придется заново овладевать телом…

Его глаза закрылись. Не было сил бороться с чудовищной усталостью. Для нового тела даже эта прогулка оказалась нелегкой.

Он подложил под голову копье и заснул.

Он проснулся от ощущения пристального взгляда. Рядом сидела Юна. Зеленые волосы падали на лоб, она потряхивала головой, отбрасывая пряди, снова жадно и радостно всматривалась в его лицо. Глаза у нее были большие, серые.

— Здравствуй, — сказал Мрэкр.

— Здравствуй, — как эхо, откликнулась Юна. Голос у нее был низкий, с едва заметней хрипотцой. Она словно бы прислушивалась к нему, несмело улыбнулась. — Здравствуй, Мрэкр! Так вот какое оно — Неизбежное!

Они жадно рассматривали друг друга. Мрэкр был мускулистым широкоплечим мужчиной с длинными волосатыми руками, Юна тоненькой и маленькой девушкой. Все в ней было еще не завершено, не сформировано, но в будущем она обещала быть красавицей. Не нужно знать канонов здешней красоты, да требуются ли какие-либо каноны в подобных случаях? Красоту чувствуешь интуитивно. Будь это цветок, лошадь или яхта под всеми парусами. Да не покажется это сравнение кощунственным.

— Я хочу есть, — сказала она жалобно.

«Все верно, — подумал он. — Кушать надобно при любом образе жизни».

Он вышел и огляделся. Собственно, на Земле съедобно практически все живое. Все, что прыгает, плавает, скачет, ползает, летает. Разница лишь в том, что одни пристрастились к рагу из змей, а другие к лягушкам. Полинезийцы обожали креветок, а бушмены — сушеных и жареных муравьев… Все понятно. Одна биологическая основа. Поищем и мы подходящую биологическую основу.

Вернулся с пучком мясистых клубней. До метаморфозы питался в этом месте, остается надеяться, что за это время еда не стала ядовитой.

Юна ждала. Она радостно поднялась навстречу, едва он появился у входа.

— Ешь, — сказал он и протянул клубни, — это норква.

Она недоверчиво повертела клубни в руке:

— Норква?

— Норква, — подтвердил он не очень уверенно. — Ешь. Теперь все переменилось.

— Теперь все переменилось… — прошептала она.

Все еще недоверчиво поскребла кожицу, но голод взял свое, и она уже без колебаний вонзила зубы в мякоть.

Но что делать дальше? В соседних пещерах наверняка происходит подобное с другими. С ним ушли Га и Гу, а Тэт, очевидно, увел остальную молодежь. Да, за разумом потянулось больше, чем за силой. Нужно немедленно разыскать остальных и держаться сообща.

Он подождал, пока она поела.

— Подкрепилась? Надо искать остальных. Я бы не хотел оставлять тебя одну.

— А я и не хочу оставаться! — крикнула она с испугом.

Юна вскочила на ноги легко и свободно. Она перенесла метаморфозу легче. Организм женщины всегда терпимее к переменам.

— Пойдем, — сказал он.

Она доверчиво взялась за его руку. «Бедная девочка, — подумал он. — Теперь твои надежды на меня как на защитника несбыточны более чем когда-либо. Я и раньше не понимал многого в вашем мире, но мог хотя бы ориентироваться по вашей реакции. А теперь и для вас все ново в Неизбежном…»

Но ведь они будут на него надеяться! Он едва не застонал от чувства бессилия. От него будут ждать решений, указаний. Подсказки. Но что он может?

Юна невольно зажмурилась от яркого солнца. Все так ново, необычно и страшно.

Болота не было и в помине. На его месте простиралась широкая равнина, густо заросшая сочной травой. Кое-где торчали деревья.

Мрэкр почувствовал, что еще мгновение — и она затоскует по старому привычному миру. Там было всегда спокойно.

— Мы хозяева всего этого мира! Посмотри, как красиво! Здесь мы будем жить и работать.

— Здесь мы будем жить… — повторила она… — и работать.?

— Да. И работать. Как никогда раньше. Ты думаешь, все это изобилие нам дастся даром?..

Сколько он валялся дней… месяцев… лет? А может быть, прошли тысячелетия? Кто знает, сколько времени прошло между Периодом Дождей и Периодом Зноя? Может быть, на все это время живность на этой планете впадает в глубокую спячку? В анабиоз? Наподобие земных клопов?

Он ощутил между лопатками неприятный холодок. В таком случае ему никогда не выбраться отсюда. Не увидеть больше прекрасной Земли, не встретиться с родными, не отрапортовать Макивчуку о своем необычайном приключении…

— Что же мы будем делать дальше?

Голос Юны вернул его к действительности.

— Не знаю, — признался он. — Надо было бы пойти отыскать остальных.

Он пытливо посмотрел на нее.

— Не боишься остаться? Пока я спущусь в долину?

Ока вздрогнула. Глаза ее расширились до предела. Мрэкр с острой жалостью посмотрел на ее тонкие руки и худенькие плечи. А ведь она не отобьется даже от воробья!

— Я оставлю тебе надежного охранника, — сказал он.

Мрэкр еще раньше заметил обломки камней со знакомыми прожилками. Оставалось только не посрамить предков.

Будет что рассказать Макивчуку! Он долго колотил камнями друг о друга, не единожды успел проникнуться уважением к троглодитам, прежде чем первая искра промелькнула в воздухе и мигом угасла. Наверное, предки были в состоянии и воду выжать из камня, если, считали, что добывание огня весьма заурядное явление.

Наконец крошечная искорка воспламенила мох. Мрэкр осторожно подложил сухие щепочки, потом добавил пару сучков, наконец, набросал веток.

— Что это? — спросила Юна.

В ее голосе не было страха. Одно лишь любопытство. Да и откуда болотным рептилиям знать об огне. Они и своего солнца никогда не видели.

— Это огонь, — сказал Мрэкр. — Он может быть и другом и врагом, в зависимости, как к нему относиться…

К счастью, урок прописных истин длился недолго. Юна оказалась удивительно понятливой. Хотя иначе и быть не могло. Ведь обновленные рекны за короткий период Зноя успевали создать свою примитивную цивилизацию. Мрэкр снова вспомнил поразившую его воображение щепочку.

Она осталась поддерживать огонь в костре. Она с таким восторгом подбрасывала в него щепочки, что Мрэкр ушел незамеченным.

Он бежал в долину. Приходилось лавировать между бутылкообразными деревьями. К счастью, между ними ничего не росло, а обкатанные валуны Мрэкр перепрыгивал с ходу. Тяжелый шест изрядно мешал, но расставаться с ним было рискованно.

Вскоре заросли странных деревьев кончились. Гора осталась позади. Дальше простиралась равнина. Мрэкр пробежал еще несколько шагов по инерции, потом перешел на шаг. То, что он увидел на равнине, заставило сердце забиться с удвоенной силой. Там были люди!

Они ходили друг за другом по кругу унылой цепочкой. Некоторые из них зачем-то изредка наклонялись и снова шли дальше, печально опустив головы.

Мрэкр взвесил на руке копье. Надо идти к людям. Без них ему и Юне — гибель. Вдвоем они не выживут в этом незнакомом мире.

Его заметили издали. Работающие прекратили странное занятие и повернули бледные худые лица. Никто не шагнул навстречу. Все стояли и смотрели.

Мрэкр подходил все медленнее. В воздухе повисла гнетущая тишина. Что они делают? Видимо, что-то такое, что и он обязан знать.

— Здравствуйте, — сказал он.

Один из рекнов ответил:

— Здравствуй, Мрэкр!

Они узнали его. По каким признакам? Он при самом сильном желании не в состоянии узнать кого-либо. Что общего между рептилией и человеком? Но они признали…

— Чем вы заняты? — спросил он напролом.

— Топчем траву, — ответил тот же самый рекн. — Чтобы гиаки не подобрались незамеченными. У нас уже двоих изувечили…

Он указал куда-то в сторону. Там без присмотра лежали на спине два рекна с кровоточащими ногами. Один из ник тихо постанывал, другой лежал молча. Скорее всего был без сознания.

— Так… — сказал Мрэкр медленно. Очевидно, это хорошая мера — вытаптывать траву. — Эти, как их, гиаки не подберутся незамеченными. Но в пещерах лежат без присмотра коконы! Сейчас необходимо обшарить все пещеры, собрать новых рекнов и привести их сюда. И тех, кто еще в коконах, нужно перетащить сюда. Здесь будут в безопасности.

Рекн не двигался. Мрэкр даже забеспокоился. Неужели его не считают вождем?

— Странно ты говоришь, — сказал наконец рекн, — трудно понять. И поступать ты заставляешь странно. Так никогда не делалось. Кто уцелеет, сам придет.

— Стая сильна количеством, — сказал Мрэкр как можно жестче.

— Но мы не успеем до темноты вытоптать траву, — возразил рекн. Что будет тогда? На нас накинутся все звери.

— Не накинутся, — сказал Мрэкр не очень уверенно. — Я не допущу зверей. А теперь марш по пещерам!

Рекн с видимой неохотой повернулся на месте и медленно зашаркал ногами по траве. У него была тонкая изможденная фигура Мрэкр не мог сдержать приступ острой жалости. Эти бедолаги и так на ногах едва держатся. Где им таскать из пещер своих собратьев! Но что можно придумать лучше? В пещерах оставаться нельзя. С одиноким рекном справится любой хищник. В стае они смогут сопротивляться.

Остальные потянулись за первым рекном. Мрэкр поймал одного за руку и велел остаться возле раненых.

— Зачем? — спросил рекн вяло. На его невыразительном лице промелькнула тень, удивления.

— Будешь отгонять гиаков от раненых.

— Я?

— Ты.

— Каким образом?

— Смотри!

Мрэкр с силой ударил шестом по земле. Во все стороны брызнул сок расплющенного мясистого растения, в трех шагах что-то зашуршало, и мелькнула мускулистая спинка рыжего убегающего зверька.

Рекна словно кто подменил. Глаза его загорелись, он сам ухватился за шест. Мрэкр отошел в сторону. Рекн неумело ударил по траве, перехватил шест удобнее и уже уверенно сшиб головку громадного цветка с одуряющим запахом. Третье сочное растение он сокрушил с одного удара.

— Отлично, — сказал Мрэкр с облегчением. — Здесь и ходи. Никуда не отлучайся. Понял? Ни на шаг от раненых!

— Понял, — ответил рекн слабым тонким голосом и вдруг широко улыбнулся. — Ты странно говоришь, Мрэкр, но мне это нравится!

Он еще раз наискось ударил шестом по траве. Мясистые стебли с хрустом повалились на вытоптанный участок.

— Мне это нравится, — повторил он с нажимом и принялся ходить вокруг раненых, с каждым ударом шеста по траве отвоевывая у природы расчищенную площадь.

Мрэкр с облегчением отступил. Пока все идет хорошо. Теперь нужно привести Юну. Видимо, здесь придется закладывать первый поселок. Долина очень ровная, лес достаточно далеко, звери не подберутся незамеченными.

К Юне добрался без приключений. Она сидела на корточках возле костра и подбрасывала щепочки. Рядом с ней сидел полненький рекн с круглым черепом и живыми блестящими глазами. Он увлеченно следил за процедурой кормления огня и не заметил подошедшего Мрэкра. Рекн испуганно дернулся при появлении вождя, но тут же вскочил на ноги.

— Мрэкр! — воскликнул он. — Это чудо. Я ни разу не слышал об этом горячем существе от стариков!

И этот узнал его. Хотя ему могла сказать Юна. Но все-таки он скорее всего сам узнал. Каким образом?!

— Мрэкр все может, — сказала Юна довольно. — наш вождь! А здорово как, Га!

Значит, это Га. Запомним. Какая все-таки прелесть эта Юна. В который раз приходит на помощь подобным нечаянным образом.

— Этих чудес у нас будет еще много, — сказал Мрэкр. — А пока загасите костер!

— Зачем?

Да лице Га отразился ужас. Его полненькое лицо искривилось. Потерять огонь?

— Мы пойдем в долину, — объяснил Мрэкр. — Там будем жить. Там и разведем новый огонь.

— Значит, мы возьмем его с собой? — обрадовался Га. Он гордо выхватил из костра горящую ветку: — Юна уже научила меня переносить огонь.

«До чего же быстрая адаптация, — подумал Мрэкр. — Все равно поражаешься, хотя и знаешь, что все это продиктовано условиями развития».

— Мы перенесем его спрятанным в камнях, — сказал он. — Это проще. А костер затушите. Иначе познакомитесь с пожарами.

Он сам бросил первые комья земли. Остальное Юна и Га проделали без него. Га уже без подсказки завалил остатки костра мокрыми стеблями и затоптал ногами последние искорки. Велика же была его вера в вожака, если решился безропотно расстаться с живительным теплом!

— Все правильно, — одобрил Мрэкр.

Он повел свой маленький отряд в долину. Га испуганно шарахался от любой бабочки, от любого щупальца псевдорастения. Мрэкр заметил, что Юна старается держаться поближе к нему. Понятно, мужская спина всегда кажется надежной защитой. Он чуть сбавил шаг и получил в награду благодарный взгляд крупных серых глаз.

В долине его ждала неожиданность. Там уже находилось несколько человек: четверо с остервенением рубили траву длинными шестами, а возле раненых стоял часовой, которого оставил Мрэкр, и что-то горячо объяснял рекнам. Они скоро повернулись и побежали к лесу.

— Куда ты их послал? — крикнул Мрэкр еще издали. — Пещеры в другой стороне!

— За палками!

Вот оно что! Ничего не скажешь, информация здесь передается немедленно.

Постепенно в долину стекался народ. Некоторые несли на себе тяжелые коконы.

Вокруг него уже собралось около двух десятков рекнов, все смотрели с ожиданием. Здесь были представлены почти все уцелевшие юноши и девушки племени. Никто не перечил, как это делали старики, но, никто и не подсказывал возможных решений.

— Люди! — Мрэкр вдруг почувствовал в горле застрявший комок. — Позвольте теперь называть вас так. Вы уже не полуживотные. Вы — сапиенсы. Не все, что я говорю, понятно вам пока, но верьте мне. Сейчас нам нужно очень много работать. У нас ничего нет для новой жизни. Ничего! Все нужно сделать самим. И тогда этот мир будет целиком наш.

Га внимательно слушал и кивал, Юна смотрела восторженно. Они уже находились под его влиянием. А как остальные?

Кто-то спросил:

— Что нам делать, Мрэкр?

Он вздохнул свободнее. Люди этого мира не теряли времени на дискуссии.

— Нужно натаскать сухих веток, — сказал Мрэкр, — скоро ночь. Хищники выйдут на охоту в сумерках…

«А выйдут ли они в сумерках? — подумал он, глядя, как несколько человек немедленно отправились в хворостом. Их повел Га. — А может, здешнее зверье выходит на охоту утром или уже вышло?»

Не теряя времени, он показал остальным, как нужно разводить костер. Несколько наиболее решительных парней принялись сразу же осваивать новое дело, а Мрэкр пытался объяснить другим устройство и назначение плетня.

К вечеру очищенный участок удалось обнести частоколом. Га сидел возле маленького костра. Он только ждал сигнала, чтобы развести большой огонь.

Сумерки наступали быстро. Когда Мрэкр бросил сухих веток в костер, возле него собралось все племя, за освещенным кругом темнота сгустилась до предела. На небе горели яркие звезды. Их было значительно больше, чем на земном небе. И были они крупнее и ярче.

Его племя робко жалось у костра. Спасительное тепло грело, а красный непривычный свет отбрасывал зловещую темноту далеко в стороны. Странный и жуткий мир. Но в нем теперь предстояло жить и найти пищу для существования. Правда, вождь говорил, что они теперь хозяева всего этого мира, но как-то непривычно и хозяевам…

Издали донесся страшный звериный рев. Какой-то зверь вышел на охоту и не скрывал своих намерений. Видимо, не привык встречать отпор.

Все испуганно зашевелились. Некоторые косились в сторону леса, словно надеясь бегством в чащу спасти жизнь. Конечно, если разбежаться врассыпную, то хищник переловит не всех. Кто-то непременно да уцелеет…

— Разобрать шесты! — скомандовал Мрэкр. — Пусть несколько сильных мужчин станут возле каждого угла ограды. Если звери подойдут близко, поднимайте тревогу.

Он снова повернулся к костру, но прежнего спокойствия не было. Несколько силуэтов бесшумно скользнуло в темноту. Остальные сидели, поминутно прислушиваясь к неясным ночным шорохам. Мрэкр на всякий случай подбросил в огонь пару больших веток.

Хриплый рев раздался ближе. На этот раз в нем ясно слышались уверенность и нетерпение. Словно хищник уже видел добычу и знал, что она не уйдет!

Мрэкр напрягся. Этого еще не хватало. А костер? Ведь огонь способен отпугнуть любое животное.

И вдруг Мрэкр вспомнил, что животные этой планеты, как и люди, никогда не встречались с огнем. Да и какой огонь способен существовать в болоте под вечным проливным дождем?

— Взять по головешке! — распорядился он.

Мужчины и женщины потянулись к огню. Мрэкр заметил, что Юна первой схватила горящую ветвь и стала рядом с ним. Он поднял свой тяжелый шест. Неужели хищник рискнет…

В темноте раздался страшный человеческий крик, и в освещенный круг мягко впрыгнул зверь. Он оказался величиной с крупного медведя, и у него были короткие мускулистые лапы с когтями. Все увидели странные, блеснувшие зеленым огнем глаза.

Мрэкр закричал и швырнул пылающей головней. Тотчас же со всех сторон в зверя полетели горящие ветки. Попали не все, но чья-то головня подожгла все-таки рыжую шерсть. Мрэкр тут же изо всех сил обрушил жердь на массивную голову хищника. Шест с треском переломился. Мрэкр подхватил второе копье, но зверь уже прыгнул на него. Замахиваться было некогда. Зверь обрушился как лавина…

Неистовый рев оглушил всех, спрятавшихся за частоколом. Зверь напоролся на шест, который Мрэкр упер другим концом в землю. Юна бесстрашно ударила хищника горящей веткой по глазам, он взревел от боли и ярости, сделал попытку убежать, но Мрэкр подхватил еще одну дубину, настиг зверя и с маху ударил по голове. Откуда-то из темноты появились смутные тени людей племени. Они, осмелев, принялись осыпать зверя ударами по голове, по спине, по лапам…

Мрэкр отошел в сторону. Теперь справятся и сами. Через несколько минут рев сменился хрипами, но они и тогда с остервенением били по раздробленным костям.

Две женщины вывели из темноты раненого. У него распорото бедро когтями хищника. К счастью, рана оказалась страшной только на вид. Даже без лечения она зажила бы через несколько дней.

Юна всхлипывала от пережитого страха и цеплялась за Мрэкра, но он сам чувствовал себя далеко не так уверенно, как хотелось бы. Хорошо, что хоть победа над грозным хищником досталась сравнительно легко. Тот, кто еще не верил в странные приказы, теперь поверит. Все-таки костер сыграл едва ли не главную роль в сражении. Ослепил, подпалил шерсть, причинил неведомую боль… Да и без этих дубинок им бы не справиться.

Но что делать теперь? Будь это на Земле в далекие времена пещерных людей, он не сомневался бы: зверя можно есть. Но внешнее сходство еще ни о чем не говорит. Придется попробовать самому.

Мрэкр с великим трудом выкромсал кусок мяса. Пришлось для этого использовать обломки кремния. Поистине универсальные орудия предков: и костер развести, и тушу разделать…

Племя с изумлением наблюдало, как вождь насадил мясо на прут и сунул в огонь. Кто бы мог подумать, что происходит величайший поворот в их цивилизации!

Ему снилась гигантская чаша космического передатчика. Снова входил он в камеру. Суетятся взволнованные люди в белых халатах… Пуск!.. Мощный лазерный сгусток понес его Я через Галактику. Цель — планетная система звезды ЛЛЛТ-64. Если там окажется высокоразвитая жизнь, то он воплотится в тело наиболее совершенного и приспособленного существа. Если же не окажется такой жизни, то луч, отразившись, вернется обратно… А Земля ждет… Через год эту планету отыщет новый луч, на месте его падения возникнут механозародыши, которые разовьются в сложные машины. Действуя по заданной программе, они построят передатчик, чтобы он мог вернуться на Землю…

Он проснулся от утренней свежести. Было сыро и зябко. Костер еще горел, возле него сидела незнакомая юная девушка и подбрасывала в огонь маленькие веточки. Юна спала рядышком. Двое мужчин с копьями наперевес прохаживались вдоль частокола.

На востоке разгоралась заря. Пушистые облака окрасились розовым светом, какие-то пичуги вовсю распевали утренние славословия солнцу, а племя еще спало. Спали мужчины, одуревшие от непривычной сытости, спали осторожные женщины.

Мрэкр рассматривал племя. Ну вот, здесь почти вся молодежь. Ушли от Большого Болота. А что дальше?

Он вдруг с пугающей ясностью понял, насколько это все не просто. Испытания только начинаются. Не так трудно следить за своими мыслями и поступками в теле рептилии. В худшем случае это закончится смертью. Своей. А сейчас он взвалил на себя ответственность за все молодое поколение. За годы, прошедшие в Болоте под опекой старших, они совсем разучились мыслить н поступать самостоятельно. А ну-ка, что сделал гамельнский крысолов, когда увел детей из города?

Случай был беспрецедентный. И Мрэкр был к нему не готов. В школе разведчиков Сверхдальнего Поиска они находились под опекой лучших психологов Галактики, но никто не предполагал, что разведчик столкнется с подобными вещами. Собственно говоря, он уже выполнил задание Комиссии по Контактам: собрал интересующую информацию, и достаточно полную. Можно возвращаться.

Он с надеждой и тревогой посмотрел на небо. Он всегда смотрел в северный сектор, когда испытывал сильнейшее затруднение. В той стороне находилось Солнце. Там была Земля.

Земля! Он почувствовал, как сердце сжимается от волнения. Земля! Я, как Антей, припадаю к тебе через сотни парсеков с мольбой о помощи. Каждый из нас, где бы он ни был, черпает в тебе силы и поддержку, Земля. Родная, древняя Земля!

Мрэкр сосредоточился на мысли о Земле, пытаясь схватить ускользающую мысль. Земля… Земля… Вернее, история человечества… Почему бы не поискать ключ здесь?

Закон развития человеческого общества универсален. Сколько энтузиасты ни искали в беспредельном космосе принципиально новых общественных систем, все было тщетно. В истории человеческого общества, в природе, действуют объективные закономерности, не зависящие от воли и желания людей. Так было и на Земле, когда разные расы находили один и тот же путь к будущему.

Мрэкр снова почувствовал несоизмеримость поставленной задачи со своими силами. Одно дело устанавливать контакт с цивилизациями, которые находятся на том или ином отрезке пути, другое — самому закладывать основы этого общества. Это не под силу одному человеку, кем бы он ни был. Даже группе лиц не под силу.

С чего начинать? Его народ — tabula rasa. Хорошо бы заложить с самого начала основы справедливого строя! Чтобы не было жестокостей рабовладельчества, изуверского фанатизма средневековья, мрачного и кровавого фашизма. Ведь в истории Земли понадобилась смена нескольких поколений, чтобы до конца завершить духовную перестройку, переплавку сознания, начатую еще во время Великой Революции. Этой небывало сложной задаче были отданы все силы на протяжении очень долгого времени. Но если заложить справедливые понятия с первых же шагов общества? Ввести их в ранг закона?

В таком случае потребуется пробудить элементарнейшие понятия о честности, верности, жалости, долге… Первые элементарные понятия!

На фоне разгоравшейся зари вырос черный силуэт часового. Мрэкр узнал Га.

— Приветствую тебя, вождь! — сказал подошедший.

Мрэкр кивнул. Что-то ему не понравилось. Приглушенный голос, настороженность, вкрадчивая манера…

— Теперь Геб над нами не властен, — тихо заговорил Га. Он все так же настороженно посматривал по сторонам. — Ты наш вождь. Мы, все признаем твою силу…

Мрэкр внимательно слушал, стараясь понять, куда гнет Га. Странные комплименты, иначе их не назовешь.

— Ты найдешь во мне верного помощника, — шепнул Га жарко.

Помощника? Но здесь все должны помогать другу, иначе просто невозможно выжить…

Мрэкр пристально посмотрел на Га, и вдруг его словно обдало жаром. Так вот какого помощника он имел в виду! У старого вождя всегда был доносчик в стае, который информировал его буквально обо всем. От него нельзя было утаить ни одной лакомой луковицы, ни одного червяка, ни одного квакка. Значит, этот молодой и здоровый парень намерен пристроиться возле самого сильного, чтобы под его защитой урывать и себе часть! Как рыба-прилипала возле акулы.

Мрэкр ощутил острый стыд. На какое-то мгновение забыл что перед ним люди совершенно другого мира. Да, здесь нужно начинать с прививки элементарнейших понятий. С самых элементарных…

— Займи свое место, — велел он. — Звери пока не ушли на дневной сон.

С самых элементарных: народ, земля, общество. Надо создать общество. Полноценное функционирующее общество, которое могло бы существовать само по себе и тогда, когда он все-таки решится вернуться на Землю.

Юна проснулась, смотрела на него заспанными глазами. Зеленые волосы в беспорядке струились по ее лицу, она хлопала огромными ресницами, Мрэкр в самом деле ощутил от них движение воздуха.

— Мрэкр! — тихонько позвала она. — Ты здесь? Мне приснилось, что ты ушел, и мне стало страшно. Так страшно, как никогда не было страшно. Ты не уходи, Мрэкр. Ладно? Ты никуда не уйдешь от меня? Смотри!

Он погладил ее по голове. И Юна снова замурлыкала:

— А ты не исчезнешь, Мрэкр? Я все боюсь, только закрою глаза, а ты уйдешь…

— Спи, — сказал он. — Никуда я не уйду. — И подумал: проклятый лжец! Вот так и закладывай основы нравственности. Врач, исцелися сам…

— Ты не уходи, Мрэкр, — пробормотала она сквозь сон. — Мы без тебя пропадем. Мне очень хорошо, что ты самый сильный и мудрый, что ты вождь…

Еще один из соблазнов, подумал он с невольной насмешкой. Интересно, кто-нибудь еще предложит мне стать полновластным божком племени?

Он и сам не предполагал, что это случится всего через несколько минут. Возле него опустился на корточки подошедший Тэт. Волосы молодого парня были всклокочены, и лицо не отошло от сна, но в черных блестящих глазах уже разгорался жадный интерес к новому миру.

— Здравствуй, вождь, — сказал он торжественно.

Мрэкр насторожился. Почему он не назвал его по имени?

— Доброе утро, вождь, — повторил Тэт и надолго замолчал. — В этом мире потребуется много усилий.

Мрэкр отметил, что юноша верно ориентируется в незнакомой среде. Именно на таких придется опираться в первое время.

— Потребуется много усилий, — повторил Тэт. — Но все ли готовы к трудностям? Все ли захотят отдать все силы? Груз старых традиций очень силен, вождь… Ты один знаешь, что и как делать.

— Я объясню всем, — осторожно ответил Мрэкр. Он уже понимал, куда клонит черноглазый фанатик.

— Будет ли время? — возразил Тэт горячо. — Нужно приниматься за дело немедленно. Без проволочек. Нужно строить, а не разглагольствовать. Ты знаешь, что нужно делать. Веди нас! Мы не должны терять время и силы на бесплодные поиски истины. Ты ее знаешь, и нам этого достаточно!

— А как же быть с теми, кто не поймет нашего пути?

— Заставим! — сказал Тэт твердо. Его глаза сверкнули темным пламенем. — Это же самые ленивые, ни не пригодные болтуны. Мы их просто заставим работать по единственно правильному плану. А потом они сами поймут.

— А если не поймут? — спросил Мрэкр. Ему очень хотелось проникнуть в психологию подобного сорта людей. Не приходилось сомневаться, что и на Земле в темное древнее время именно такое стремление катапультироваться в будущее и выдвигало сильные личности, которые диктаторской властью причиняли обществу вреда больше, чем пользы.

— Тем хуже для них, — сказал Тэт жестко. Он небрежно махнул рукой, но Мрэкру показалось, что он этим жестом вычеркнул из жизни десятки людей.

«Дешево же ты ценишь свою независимость, — подумал Мрэкр. — И это самый гордый из молодежи! Что тогда говорить о других? Веди нас, вождь, фюрер, дуче! Мы верим в тебя, мы верим тебе. И что бы ты ни сделал, ты прав во всем. Как хорошо и просто быть маленьким человеком! Не висят над тобой никакие нерешенные моральные проблемы, все в мире делается без твоего участия. Фюрер думает за тебя. Ты пьешь чай в накладку, ты взбиваешь перину перед сном, а дуче все еще стоит у карты мира. Все заботы страны на плечах вождя. Спасибо, фюрер! Ура, фюрер, вождь, дуче!»

— Дешево ты ценишь свою независимость, — сказал Мрэкр.

— Но ты ведь не Геб, — сказал Тэт слегка обиженно. — К тому же железная необходимость…

Я не Геб, хотел сказать Мрэкр. Я знаю больше его. Я могу быть лучшим царем из всех возможных. И на Земле когда-то верили в доброго царя…

— Все это очень не просто, — прошептал он.

Они только что вышли из-под власти Геба. Должны быть до предела сыты диктаторской властью. Но вот Тэт, самый независимый, выражает готовность следовать его указаниям. Или за время Болота все уже настолько привыкли к понуканиям вождя, что и не мыслят о других вариантах существования племени? Тогда нужно показать эту возможность. И не только показать. Придется создавать полномочный функционирующий совет… правда, старейшин теперь нет, но есть же среди них люди, успевшие завоевать уважение сородичей умом и справедливостью?

Он все еще размышлял напряженно и болезненно, как вдруг в темном небе сверкнула молния. Это была странная молния, удивительно прямая и короткая, словно огненная стрела метнулась с неба на землю.

Почва слегка дрогнула. Мрэкр почувствовал неистовую радость, у него даже руки задрожали, а сердце застучало вдвое быстрее. Он один на всей планете знал причину этого странного явления. Да еще тысяча контактеров, рассеянных по всей Галактике, могли бы объяснить необычную молнию.

Племя между тем просыпалось. Озябшие люди тянулись к костру, кто-то выломал из ограды сухой кол и бросил в огонь. Ввысь взметнулись искры, осветили ожидающие лица.

«Да, — подумал Мрэкр. — Я поведу вас. И буду вести до тех пор, пока не научитесь ходить сами. Иначе после моего ухода какой-нибудь энергичный мерзавец вздумает повести вас совсем в другую сторону, а вы и не пикнете…»

— Люди, — сказал он, — наступил первый день нашей новой жизни. Мы начнем его с переселения на север. Примерно в трех днях пути нас ожидает необыкновенное место… Там мы и остановимся. Отныне никакие хищники не смогут нам помешать стать хозяевами этого мира!

— Переселение? — спросил чей-то неуверенный голос.

— Да, — ответил Мрэкр.

Он уже твердо знал, что в этот момент в трех днях отсюда плавится скальная почва, в раскаленной магме возникают эмбрионы механозародышей, которые потом разовьются в совершенные механизмы. И они будут настроены на волну человека Земли…

— Зачем нам идти туда? — спросил Мун. Он смотрел на вождя с недоверием, которого не пытался скрыть.

— Там нам будет лучше, — сказал Мрэкр.

Он видел, что люди негромко переговариваются между собой, поглядывая на север. На вождя они смотрели вопросительно.

Потом к костру вышел Угрюмый. Он смотрел на Мрэкра дружелюбно, но что-то в его фигуре настораживало.

— Нет, Мрэкр, — сказал он просто. — Мы не пойдем на север. По крайней мере до тех пор, пока ты не объяснишь свои слова и мы не убедимся, что ты действительно прав.

За его спиной послышались одобрительные возгласы. Этого Мрэкр не ожидал. И это после всего, что он для них сделал? Объяснять каждый свой шаг, каждый поступок? Но как объяснить им, что такое антигравитационный энтокар или биотоковое управление квазиструктурами?

— Верьте мне, — сказал он твердо, — и я поведу вас к счастливой жизни. Верьте!

Угрюмый покачал головой. Однако смотрел с сочувствием.

— Нет, Мрэкр, — сказал он. — Мы верим в твое желание принести пользу. Но откуда мы знаем, что ты не ошибаешься?

— Я не ошибаюсь! — крикнул Мрэкр.

Угрюмый пожал плечами. Искорка сочувствия в его глазах медленно угасала.

— Хотелось бы, чтобы это было так. Но у нас есть и свои головы. И они не позволят нам идти за тобой слепо.

— Но вы же шли за Гебом!

— Нет, Мрэкр. Мы не шли. А те, кто шли, теперь уже в Лоне. Мы те, кто доверился разуму.

Мрэкр увидел, что люди радостно зашумели при этих словах. Даже те, кому явно импонировали его исполинская сила и отвага. Лишь Юна прижималась к нему тоненьким плечиком.

— Люди, — сказал он горько, — вы ошибаетесь… Я только хотел, чтобы вы одним рывком перескочили десять тысяч лет в развитии…

Он видел, как протестующе дернулся Мун. Молодой рекн быстро шагнул вперед и оказался с ним лицом к лицу.

— Не называй нас людьми! Мы не знаем, что значит это слово. Может быть, ты вкладываешь в это слово что-то очень хорошее, тогда мы будем рады подружиться с этими… людьми. Может быть, они уже давно вышли из Больших Болот и живут теперь на Горячих Песках… Но мы рекны! И не желаем становиться чем-то иным. А насчет скачка в десять тысяч лет… Почему ты молчишь, какой это будет ценой?

Лица у рекнов были мрачными. В мертвой тишине было слышно стрекотание насекомых и писк пролетающих птиц.

— Ты приведешь к счастливой жизни, я допускаю такую возможность, стадо, а не племя! Но кто решится променять свое собственное нелегкое бытие на бездумное существование?

— Не бездумное существование… — начал было Мрэкр.

Но Угрюмый горячо прервал его:

— Бездумное, если за нас будешь думать ты! Но ты, Мрэкр, ошибся. Они ушли в Лоно, Мрэкр. Ушли, Мрэкр…

Оранжевые скалы вздымались впереди, над самым горизонтом висел огромный медный диск. Он был тоже оранжевым и так сверкал, этот начищенный гонг, что Мрэкру хотелось ударить в него кулаком.

— Отдохнем? — спросила Юна осипшим голосом.

Она смотрела умоляюще. Глаза у нее были красные, а на лбу и щеках бледность сменилась желтизной.

— Только недолго, — предупредил Мрэкр. — Иначе нам придется опять спать на дереве.

Юна блаженно опустилась на сухую землю. Почва была каменистой и горячей, но усталому телу показалась мягче псевдолилий из Большого Болота. Мрэкр всматривался в неправдоподобно оранжевый мир. Это второе солнце одним взмахом стерло все предыдущие гаммы цветов. Остались только горячие во всем многообразии, и нужно к ним применяться.

Там, за оранжевой грядой, в это время плавятся скалы, а из механических семян стремительно вырастают могучие машины… Гм, как на них отреагирует Юна?

— Мрэкр, — попросила Юна в этот момент, — посиди со мной.

— Сейчас, — ответил Мрэкр.

Юна подождала, потом протянула опять:

— Ну Мрэкр…

— Иду-иду, — сказал Мрэкр.

Он переложил копье в левую руку, помедлил, потом сел рядом с девушкой. Она тут же свернулась калачиком и поспешно положила голову ему на колени. Волосы она распустила, и они казались единственным свежим пятнышком зелени на многие километры выжженной горячей почвы.

Мрэкр погладил ее по волосам. Юна открыла глаза и несмело улыбнулась. Ей очень нравилось, когда Мрэкр так делал. Только он очень редко гладил ее, почему-то не решаясь заглядывать в ее такие громадные глаза. Странно, ведь он такой смелый…

— Пора, — сказал Мрэкр и осторожно снял ее голову с коленей. — Пора идти, — повторил он с непонятным самому себе раздражением.

Он вскочил и перехватил копье поудобнее.

— Да, — согласилась Юна покорно, — нам пора идти…

Оранжевый свет внезапно померк. Мрэкр поднял голову и увидел, что ослепительный диск быстро спускается за черту горизонта. Край земли прогнулся, словно под неимоверной тяжестью. Знакомый оптический эффект принес какое-то успокоение. Тем более что все снова вернуло себе прежние краски.

— Как сумрачно, — сказала Юна и поежилась.

Действительно, освещенная одним солнцем долина стала мрачной и неприветливой. Сверху давили фиолетовые лучи, а валуны приобрели зловеще багровый оттенок. Земля покоричневела, словно обожженная глина, разбросанные по долине камни казались оплавленными чудовищными температурами, будто здесь пронесся атомный смерч.

— Мне страшно, — прошептала Юна.

— Тем скорее мы должны пройти это место, — ответил Мрэкр твердо.

Юна вцепилась в его руку и ускорила шаг. Впереди бежали две огромные черные тени. Их уродливо крошечные головы были очень далеко от ног и почти терялись в сумрачной дали, только прямо по курсу одно за одним гасли багровые пятнышки камней.

Юна очень крепко держалась за его руку. Она и на бегу старалась прижиматься к нему плечом, и это очень мешало. В ее громадных глазах застыл откровенный страх.

Они услышали далекий звериный рев. Где-то за рощей находилось сильное животное, в его голосе слышались первобытная мощь и свирепость.

Мрэкр узнал сородича того самого зверя, что посетил племя в первый же день новой жизни. Но там был костер и дружная отвага мужчин племени…

— Я могу бежать быстрее, — сказала Юна.

Она прислушивалась на бегу, длинные волосы развевались позади.

— Что ж… — сказал Мрэкр.

И прибавил шаг. Бежать с копьем было неудобно, но оставить его он не решался. Все-таки защита… не с молитвой же вступать в поединок.

Рев раздался еще раз, короткий и мощный. В нем явственно слышались торжество и нетерпение.

— Напал на след, — сказала Юна.

Мрэкр ничего не ответил, и она пояснила:

— На наш след.

— Прибавим шаг, — сказал Мрэкр.

Юна не бежала, а летела. Ее длинные зеленые волосы вытянулись в сплошную изумрудную ленту, а красное тело казалось бегущим пламенем. Стройные ноги позволяли все время находиться рядом с Мрэкром, а он несся во весь опор.

Они выскочили на лужайку. Ее усеивали миниатюрные цветы с красными и оранжевыми головками, посредине был родничок. Вода была прозрачной и, очевидно, студеной. На таких лужайках на далекой Земле по ночам любили танцевать феи…

Хриплый рев прогремел, как раскаты грома. Зверь был совсем близко. И не было добрых фей…

— Пещера! — крикнула Юна.

За лужайкой виднелась гранитная стена. Кое-где на ней росли деревья, впиваясь жилистыми корнями в малейшие трещины, расширяя их и углубляя.

— Мрэкр! — позвала Юна.

И в это мгновение на лужайку выпрыгнул зверь. У него были мягкие движения, выдающие хищника, который нападает из засады. А если уж решится погнаться за какой-то дичью, то только за мелочью…

Мрэкр быстро оглянулся. Юна протискивалась в щель. А зверю нужно было только два прыжка, чтобы настичь две слабые фигурки с тонкой кожей.

Мрэкр с силой метнул копье, зверь прыгнул, и острие ударило его в голову. Крепкий шест с треском переломился, но Мрэкр торопливо втиснулся в пещеру вслед за девушкой.

В следующее мгновение на скалу обрушилась гора мускулов и ярости. Совсем близко от своего лица Мрэкр увидел желтые бешеные глаза зверя, вдохнул горячее дыхание. Зверь зарычал, капелька слюны попала Мрэкру на руку.

— Мрэкр, — сказала Юна возле его уха, — я не могу шевелиться! Дальше стена.

— И щелей нет? — спросил Мрэкр с надеждой.

— Нет, — сказала Юна обречено.

Они оказались зажаты в узкой трещине. Сзади была каменная стена, а спереди все дрожало от громоподобного рыка. Зверь изогнулся и пытался достать спрятавшихся лапой. Когти царапнули гранит рядом с лицом Мрэкра.

— Мрэкр, — сказала Юна у него за спиной. — Нам не выбраться отсюда?

— Ну-ну, — сказал Мрэкр, — только не трусь. Бывало и хуже…

— Нет, Мрэкр, — сказала Юна тихо. — Раньше мы были с людьми.

Рык заглушил ее слова. Зверь пытался расшатать большой камень, и Мрэкр с ужасом увидел, что это ему удается. Он вжимался спиной в камни, но отверстие все расширялось. Зверь уже не ревел. Он рычал и яростно кидался на камень у входа. И тот, наконец, выкатился, приминая траву и цветы. Из раздавленных сочных стеблей брызнул белесоватый сок…

Все это Мрэкр машинально отметил, хотя не отводил взгляда от зверя. Тот подобрал лапы, собрался в тугой комок стальных мускулов, сузил желтые яростные глаза…

В этот момент снаружи коротко блеснул свет. Он услышал короткий яростный хрип, затем глухой шум упавшего тела. Мрэкру показалось, что он уловил легкое шипение, которое длилось всего лишь мгновение, словно сквозь влажный воздух планеты промчалась неслышимая молния, оставляя ионизированный след.

Он бросился наружу и споткнулся о тушу мертвого чудовища. Морда зверя была страшно оскалена, мощные лапы скрючены в жестокой судороге. Смерть настигла его мгновенно.

— Мрэкр!

Из пещеры выскочила Юна. Она была белой от страха, но помчалась к Мрэкру и ухватила его за руку. На зверя она даже не посмотрела.

— Ты куда ушел от меня, Мрэкр? Не уходи от меня. Я боюсь без тебя, Мрэкр…

Мрэкр, не отвечая, зачарованно смотрел вверх. Из тяжелых фиолетовых туч вниз стремительно падала белоснежная капсула. Это из нее на полном ходу сверкнул короткий лазерный импульс, уничтоживший зверя.

— Еще вниз, — приказал Мрэкр вслух. — Левее. Стоп!

Летающая платформа опустилась рядом. Она сияла стерильной чистотой. А такую сияющую белизну не мог породить этот мир, не знающий, что такое холодные вершины гор Земли.

— Что это? — спросила Юна шепотом. Она крепко уцепилась за Мрэкра и не собиралась отпускать его. — Такое большое!

Еще бы, подумал Мрэкр. Кто же мог предположить, что он и здесь останется человеком? Конструкция транспортировщика предусматривает любые варианты существования, будь он размером с кита или с микроба. Наверняка найдется здесь и бак с водой, и камеры с различными силовыми полями…

— Это большое, — сказала Юна, — слушается тебя? Как?

Как может управлять такой машиной разведчик, сам еще не зная, в каком теле ему придется очутиться? Руками, хвостом, рогами, псевдоподиями? Или свистом, щелканьем, воем, хрюканьем? А если у него не будет ни рук, ни ног и он будет обречен на молчание? Или, например, возродится в облике разумной плесени?

— Неси нас в Центр, — приказал он мысленно. — И побыстрее.

Оцепеневшая от ужаса Юна видела, как в белой-белой стене возникла большая черная дырка. Тотчас большие сильные руки подхватили их и внесли внутрь летающего дома.

Они оказались в большом странном помещении. Юна бросилась к окну во всю стену и впервые вскрикнула от ужаса. Необъятная долина с черными скалами, через которую они шли два дня, была уже не больше звериной шкурки. И она продолжала стремительно уменьшаться…

— Теперь ты все поняла?

Юна кивнула. Они сидели на больших круглых камнях на самом краю котлована. Снизу доносился грохот, часто сверкали мощные разряды. Там размножалось последнее поколение машин. Именно они и построят передатчик. И выйдет он в камеру, скажет: «Пуск», и понесется через Галактику мощный импульс. Со скоростью света домчится до Земли всплеск звездной энергии. А из приемной камеры попадет в объятия Макивчука и хохочущих друзей разведчик сверхдальнего поиска…

— Тебя следовало бы убить…

Мрэкр с великим изумлением посмотрел на Юну. Ее пухлые губы были плотно сжаты, а огромные глаза прищурены. Она была бледной как смерть.

— Тебя следовало бы убить… Зве… Звездный Пришелец, — сказала она снова. — Именно такие вот и могут завладеть умами всего племени. А после ошибки — все снова в Большом Болоте… Но ты и сам уходишь…

Она закрыла глаза. Ее губы еще некоторое время шевелились, но Мрэкр уже ничего не мог разобрать.

— Юна! — крикнул он.

Он не узнавал своего хриплого яростного голоса. Он не понимал и не узнавал себя, которого сокурсники считали кибернетической машиной в облике человека.

— Юна!

Она обратила к нему свое бледное лицо. Глаза ее раскрывались все больше и больше. В них нарастало изумление, в темной глубине заблестела золотая искорка.

— Юна! — выдохнул он хрипло. — Ты полетишь со мной! Я не смогу пробыть без тебя ни одной минуты. Вся Земля будет для меня мертвой пустыней, если я не буду тебя видеть каждый день, каждый час, каждое мгновение!

Она смотрела на него недоверчиво. Руки ее были на коленях.

— Юна! — говорил он яростно. — Все законы Вселенной — ничто, если мы не хотим разлучаться. Из неслыханной экспедиции я привезу домой величайшее сокровище Галактики! Ты пойдешь со мной?

Юна ответила просто:

— Да, Мрэкр. Конечно же, я пойду за тобой всюду, куда бы ты ни шел. И в горе, и в радость пойду… И не спрошу, куда ты меня ведешь и зачем.

Он ткнулся головой в ее колени. Она погладила его по голове, и он ощутил несказанное облегчение. Груз ответственности, постоянное напряжение ушли куда-то, исчезли, растворились в простом прикосновении женских рук.

— Я пойду с тобой всюду… — повторила она тихо.

И вдруг он понял, что это значило для нее. Покинуть знакомый мир и оказаться в невообразимо сложном и страшном, полном непонятных механизмов, чужих людей и совершенно непонятных отношений обществе. И только одна ниточка будет связывать с новой жизнью. И эта нить — любовь!

— Юна, — заговорил он тихо, — мы с тобой окажемся в светлом мире. Ни в одной сказке нет таких чудес. Тебе будут служить сотни невидимых волшебников, ты будешь летать по воздуху, и цветы будут расцветать при твоем появлении. Все двери распахнутся при твоем приближении…

Они услышали грохот и лязг, который все усиливался.

Из кратера выползла огромная металлическая машина. Она напоминала тяжелый танк древних времен. Такой же корпус, гусеницы и даже башня из листов прочнейшей стали. Правда, вместо пушки торчали мощные титановые манипуляторы. Они бережно держали на весу массу розовых кристаллов, скрепленных каким-то хитрым способом.

Юна зябко повела плечами. Грохочущая гора металла неслась прямо на них. Она видела, что Мрэкр пристально посмотрел на чудовище и что-то прошептал.

В следующее мгновение танк остановился как вкопанный. Манипуляторы дрогнули, пошли в сторону. Кристаллы поплыли по воздуху и были аккуратно уложены в траву. А манипуляторы почему-то продолжали что-то искать…

Юна вскрикнула от неожиданности. Машина протягивала ей цветы! Мощные манипуляторы из прочнейшей стали бережно держали хрупкие стебельки растений…

— Все машины будут служить тебе на Земле, — сказал Мрэкр тихо.

— Да, Мрэкр, — ответила Юна тоже тихо. — Если ты хочешь.

— А ты?

— Что я?

— Что хочешь ты?

— Ты же знаешь, Мрэкр… Быть всегда с тобой. А где… разве это важно?

Мрэкр повернулся к машине и что-то сказал негромко. Танк выронил цветы, быстро подхватил розовые кристаллы и скользнул с бугорка. Сверху было видно, как он, набирая скорость, несется к циклопическому сооружению на вершине горы.

— Не жалей о племени, — сказал он твердо. — Им предстоит тяжкая борьба за существование. Большой скачок они отвергли… Пусть пеняют на себя!

— Мрэкр! — сказала Юна, не снимая рук с его затылка. — Я ведь иду с тобой в твой мир… Но не говори так о моих товарищах.

Вдруг он вспомнил все разговоры у костра, спор с Угрюмым, свое желание руководить, не объясняя мотивов… Конечно же, она теряла намного больше, чем он мог предположить.

— Юна! Простишь ли ты меня…

И такая самоотверженная душа идет за ним, теряя все. Отвергая все, только бы остаться с ним?..

— Юна!

Медленно будет карабкаться этот народ по спирали истории. Падать и скользить, скатываться вниз, гоняться за миражами, искать истину в тупиках противоречий… А он в это время будет наслаждаться благоустроенной жизнью землянина, упиваться мудростью старой и новой цивилизации. Все двери распахнутся при его приближении… Сотни волшебников… Биотоки в быту.

— Юна, — сказал он хрипло. — Сейчас я покажу тебе зрелище, которое не увидит ни одна женщина во Вселенной.

— Что ты задумал? — спросила она тихо.

Она видела, как он вернулся к котловине и сумрачно сдвинул брови. На лбу у него пролегла складка, которой раньше не было.

И сразу ритм работ изменился. Черные массивные машины на мгновение замерли, потом задвигались не очень уверенно, словно не решаясь…

И сверкнуло пламя! Ослепительный луч вырвался из маленького прибора на длинных ножках, полоснул по ряду притихших гигантов, невзначай шваркнул по камням, и те сразу зашипели и оплавились. Из одной машины повалил густой черный дым.

На вершину, где стояли Юна и Мрэкр, донесся взрыв, пахнуло серой и горелым маслом. Юна стояла спокойно, только очень крепко держалась за локоть Мрэкра.

Снизу донесся грохот. Маленький приборчик с режущим лучом смяли, в бой вступили самые тяжелые машины. Они полосовали друг друга спаренными лазерами, палили из протонометов, пускали в ход дезинтеграторы, стреляли сгустками антиматерии…

— Зачем ты так… — сказала Юна тихо. Она вопросительно смотрела на него.

— Так надо, — сказал Мрэкр — Ты же не хочешь, чтобы я стал богом? Даже для таких, как Га или Тэт? Никто в племени не готов к встрече с такими машинами. И еще сотни лет не будут готовы… А самое главное, я хочу чтобы ты была уверена, что я никогда от тебя не уйду в тот сказочный мир, из которого пришел!

Он осторожно взял ее за руку и отвел в сторону. Черный дым все валил из кратера, сквозь сизые разрывы короткими вспышками полыхало багровое пламя. В этом кромешном аду само разрушались последние уцелевшие машины.

Он вдруг коротко засмеялся:

— Ирония судьбы… Чтобы остаться человеком, я превратился в жителя этой планеты. А сейчас, чтобы быть достойным своей прекрасной родины, я навсегда расстаюсь с мыслью ее увидеть…

Ой ожидал ощутить горечь, готовился выдержать шквал сокрушительной тоски, но Юна прижалась к нему, и он ощутил, как бесследно растворяются все печали, уходит боль, очищаются тайники души. Впереди — жизнь…

И жить с людьми

Эстафета

Когда Антон, насвистывая, вошел в свою комнату, оператор сразу же усилил освещение и включил его любимую мелодию.

— Полезная машина, — Антон ласково похлопал по стене в том месте, где должен был находиться оператор, — только что нос не утирает.

Крошечный пылесос и полотер бросились подбирать комочки грязи упавшие с ботинок, пыль с пиджака. Дубликатор подхватил сброшенную рубашку и туфли и тотчас же смолол их.

Антон выключил вспыхнувший было глазок гипновизора:

— Нет, сегодня зрелищ не будет. Будет работа, и на этот раз все придется делать самому.

Он давно собирался заняться перестройкой дома, но отсутствие свободного времени, а то и просто лень всегда мешали. Наконец его дом, выстроенный еще пять лет назад, стал казаться допотопным чудищем по сравнению с соседними, которые обновлялись и перестраивались по нескольку раз в год. Оттягивать дальше было просто невозможно, и Антон, решившись, почувствовал облегчение, словно уже сделал половину.

Полотер надраил пол, где прошелся Антон, и хотел было юркнуть в свою щель, но Антон ухватил его за усик и швырнул в дубликатор. Полотер только пискнул, за ним полетел пылесос, затем Антон, кряхтя, поднял японскую вазу и тоже опустил ее в дробилку. С картинами было сложнее: полотна пришлось скомкать, а раму из черного ореха сломать, иначе они не влезали в дубликатор, зато голова Нефертити прошла в отверстие свободно. Передохнув, Антон отнес несколько изящных раковин из атоллов Тихого океана.

Когда в комнатах остались одни голые стены, он захватил альбом с трехмерными фотографиями новых домов, который ему вчера прислали по телетрансу, дал команду на разрушение и вышел.

Пока стены плавились и застывали белой пластмассовой лужицей, он внимательно перелистал альбом. Все-таки здорово изменилась архитектура за последние пять лет. Ни одного знакомого силуэта. Взять, к слову сказать, дома соседей. Почти не отстают от новейших форм! Недаром коллеги подтрунивали над его спирально-эллиптическим домом, а ближайший сосед вызвался лично посдирать светящиеся ленты со стен и повытаскивать штыри башенки.

И все-таки, сколько Антон ни листал альбом, ни один из проектов как-то не лег на душу. Даже почему-то стало жалко сломанного дома. Он еще раз перелистал альбом, на этот раз с конца. Новые проекты вызывали внутренний протест, Антону казалось, что архитектору на этот раз изменило чувство меры, это не тряпки в конце-концов, когда какую только гадость не напяливают. В доме все-таки жить… Его старый дом был проще, уютнее и солидней.

На улице становилось холодно. Антон вышел в безрукавке и шортах, ветер постепенно давал о себе знать.

Постояв в нерешительности, он швырнул альбом в дубликатор:

— Восстановить все как было.

Через полчаса он вошел в дом, избегая прикасаться к еще горячим стенам. На экране дубликатора красный огонек сменился зеленым, и Антон распахнул дверцу. Оттуда в обратном порядке посыпались восстановленные вещи, последним появился полотер.

В прихожей хлопнула дверь, по дереву застучали подкованные бериллием сапоги.

— Привет троглодиту! — Аст в своих мерцающих тряпках был похож на привидение из германского замка. — Я думал, что ты хоть сегодня перестроишь эту пещеру. — Аст пошел к своей комнате, притронулся к стене и тотчас отдернул руку. — Ого! Горячая!

Антон пожал плечами.

— Ты перестраивал? Но почему все по-прежнему?

— Не подыскал подходящей модели.

— Подходящей модели? — Сын все еще дул на пальцы. — Да они все подходящие, и чем новей, тем лучше.

— Мне так не кажется.

— Ты отстаешь от времени, отец! — Аст ушел в свою комнату.

— Может быть, — вслух подумал Антон. — И черт с ним! Все равно мой дом лучше всех.

Он вспомнил своего отца и засмеялся. Теперь он чуточку понимает его — тот тоже не соглашался перестроить или обновить свой дом. Антон, тогда четырнадцатилетний мальчишка, уговаривал отца заменить хотя бы устаревший пенопласт виброгледом. В то время появились первые громоздкие дубликаторы Д, но старик отказался и от этого. Он к дубликаторам относился сдержанно, хотя сам был одним из их создателей. Антон восторженно принял Д-4; возможность дублировать любую вещь, кроме органики, казалась чудом из чудес, и он не мог понять привязанности отца к старым вещам. Какой скандал разыгрался, когда он сунул в дубликатор нэцкэ и две лучшие фигурки из карельской березы, которыми отец особенно гордился, так как вырезал их около двух лет, а нэцкэ ценой невероятных усилий не то выменял, не то просто выклянчил у какого-то известного японского коллекционера.

Старик просто побелел, когда увидел на столе десяток совершенно одинаковых нэцкэ, среди которых самый совершенный анализ не нашел бы подлинную. Впрочем, теперь все они были подлинниками. А вокруг этой кучки стояла добрая сотня фигурок из карельской березы.

Антон тогда убежал из дому и долго шлялся по улицам, ожидая, когда гнев отца утихнет, но трещина между ними постепенно превращалась в пропасть, и через год Антон стал жить отдельно. К тому времени они окончательно перестали понимать друг друга. Отец отказался установить в доме усовершенствованную модель Д-4.

Антон поселился в двухстах километрах от отца, дубликатор ему не полагалось иметь до шестнадцати лет, и на первых порах ему пришлось туго, так как он захватил из дома отца только картину «На дальней планете», да и ту без спроса. Эту картину отец особенно берег, но и Антон любил ее не меньше. Черное небо, серебряная ракета на багровой земле и яростное лицо звездолетчика в термостойком скафандре. А вдали похожий на мираж огненный город какой-то немыслимой цивилизации!

Он редко бывал у отца, вдали от него женился и вырастил Аста.

С тяжелой головой Антон поднялся по звонку оператора и пошел в столовую. Из своей комнаты вышел, не глядя на него, Аст. Антон придвинул к себе соки и груду витаминизированных ломтиков, приготовленных киберповаром по указанию киберврача.

Аст брезгливо посмотрел на тарелку отца и принялся за свою протопишу. Антон, в свою очередь, старался не смотреть на отвратительное желе на тарелке Аста. Так в молчании прошел весь обед. Далеко не первый такой обед.

И снова Антон вспомнил отца. Точно так же держались и они перед окончательным разрывом.

После обеда Антон долго лазил в мастерской, гремел давно заброшенными инструментами, пока не отыскал коробку с гравиопоясом. Это чудесное достижение науки и техники появилось всего пятнадцать лет назад как окончательная победа над гравитацией, но быстро устарело, уступив место телепортации.

Антон обхватил тяжелым поясом талию и обнаружил, что он не сходится на целое звено. «Кажется, начинаем толстеть». Он обеспокоено потрогал складку на животе. Нужно вставить новое звено, тогда пояс сойдется, заодно увеличится и грузоподъемность…

Дубликатор выбросил из окошка гравитационное колечко, и Антон пристегнул его к поясу.

До Журавлевки было далеко, пришлось взять обтекатель. Антон поправил пояс и взвился в воздух. С высоты птичьего полета город оказался красивее, чем ожидалось.

Антон распахнул обтекатель, укрылся за ним от пронизывающего ветра и взял курс на восток. Иногда ему попадались фигуры таких же путешественников, кое-кто обгонял его, но большинство летело к югу. Антон поджал ноги и увеличил скорость. Теперь встречные фигуры проносились как призраки, но Антон успел разглядеть, что все пилоты его возраста и старше. Ну, это естественно. Антон невесело улыбнулся. Молодежь предпочитает пользоваться более скоростными средствами передвижения.

Подлетев к Журавлевке, он основательно замерз, стуча зубами, опустился возле знакомого дома и снял пояс.

По-видимому, отец не перестраивал свой дом ни разу. Антон огляделся. Да, все точно так же, только цветов вокруг дома стало значительно больше; вероятно, отец отдает им все свое время.

Антон поднялся по настоящим деревянным ступенькам и едва не стукнулся лбом о дубовую дверь, которая и не подумала открыться. Пришлось шарить по двери в поисках примитивного электрического звонка — отец так и не поставил в дверях фотоэлемент. Предупредив отца звонком, Антон распахнул дверь и шагнул в прихожую. Пол, как и большая часть мебели в доме, был сделан из натурального дерева.

— Можно? — он потянул дверь за медную(!) ручку.

— Можно, — прогудел откуда-то слева бас. — Кого там черти несут в такую рань?

Антон зашел в столярную мастерскую. Навстречу поднялся седой, но крепкий, атлетически сложенный старик. Он был в рубашке из натурального материала.

— Антон, — его мохнатые брови удивленно изогнулись, — какими судьбами?

— Да вот соскучился, — виновато развел руками Антон.

— Соскучился, говоришь? — сказал отец медленно. — Ну ладно, пойдем пропустим по маленькой с дороги, а то нос у тебя стал совсем синий от холода. А потом ты расскажешь, что у тебя новенького и почему ты вдруг соскучился обо мне.

Они прошли в гостиную. Антон с удивлением увидел целую батарею бутылок с яркими этикетками.

— Ну, за встречу!

Антон глотнул содержимое своей рюмки и едва не задохнулся, огненный ком встал в горле, потом медленно провалился в желудок.

— Это же сокращает жизнь, — наконец сумел он пролепетать, с трудом сдерживая слезы.

— Зато придает ей остроту. Но не будем спорить, усаживайся в это кресло, ты любил его раньше.

— Это то самое? — Антон погладил старые подлокотники.

Какое-то теплое чувство проснулось в нем при виде поцарапанной ножки, по которой он часто стучал носком конька, ожидая, когда отец позволит пойти на каток. «Старею», — подумал с грустью.

Старик нажал кнопку дистанционного пульта, и вспыхнул экран телевизора. Не гипно-, не стерео-, не цветного. Обыкновенный черно-белый экран. Двумерный. Антон не мог оторвать взгляд от спины отца. На рубашке виднелись слабые пятна кислоты — видно, старик еще возится в своей лаборатории. А рубашку носит до износа. Его привычки ничуть не изменились. И Антон почувствовал странное облегчение.

— Ты говорил, что твоего деда родители сами женили, без его ведома?

— Ну в целом так, — усмехнулся старик.

— И как… они?

— Да ничего, прожили счастливо. Раньше разводы были редким явлением. Это уже в мое время, когда полная свобода, когда почти всегда вопреки воле родителей. А, кстати, сколько лет Асту?

— Четырнадцать.

Отец скользнул внимательным взглядом по лицу сына. Вот оно что… Собираясь уйти из дому, Антон тоже советовался с отцом. Но Антону было тогда пятнадцать.

— Он еще у тебя?

— Да.

— Значит, тебя потянуло вспомнить старое доброе время?

Отец засмеялся, показав крепкие натуральные зубы.

— Нам досталось ого еще как! Мы носились с самыми сумасшедшими по тому времени идеями. И мы их осуществили. Но если бы мы бросились завоевывать новые высоты (а мы бросились бы завоевывать, не поставь природа предохранительный клапан), то что бы получилось! Над нами висел бы груз готовых схем и понятий, а это только тормозит! Для нового скачка — новое поколение!

Старик остановился перед Антоном.

— Главное: какие у них идеалы? К чему стремится молодежь сейчас?

Антон опустил голову. Он не знал. Старик прошелся по комнате.

— Мы очень разные с тобой, но цель у нас одна. А как Аст? У тебя есть с ним что-нибудь общее?

Антон еще ниже опустил голову.

— Не знаю. Я его иногда совершенно не понимаю.

Отец налил полные фужеры. На этот раз вино не показалось Антону таким отвратительным. Старик угощал Антона натуральными фруктами, и тот с наслаждением уплетал сочные яблоки и груши и замечал, что непривычные аромат и вкус не вызывают неприятных ассоциаций, как было принято думать в его время. Отец тоже поглощал дымящиеся куски мяса и вареных раков, щедро приправляя их соусом и запивая целыми водопадами столового вина. Старики были не дураки поесть и выпить. Антон это теперь усвоил крепко.

Вино у отца было великолепное. Антон это понял, когда старик раскупорил третью бутылку. Чувство тревоги рассеялось, и он смирился с тем, что факел переходит в руки сына. Так ведь положено. Все по законам природы.

Было уже поздно, когда он, попрощавшись с отцом, соединил пластины гравиопояса.

Антон поднялся в гостиную и остановился. Что-то в доме не так, чего-то не хватало.

Вдруг стена слева от него засветилась. Антон посмотрел и все понял. Ну что ж, этого и следовало ожидать. Не вечно же ему быть молодым. Если он замедлил темп жизни, то это еще ничего же значит. Есть молодые и сильные руки, которые понесут факел дальше.

А по стене все бежали беззвучные слова: «…там я и буду жить. Не беспокойся, я буду навещать тебя, но там я буду чувствовать себя свободнее…»

И тогда Антон понял, чего не хватало в доме. Со стены исчезла его любимая картина «На дальней планете».

Человек, изменивший мир

Этот человек явно был нездешний. Он растерянно вертел тощей шеей, старательно читал заржавленные таблички с названием улиц, сверяясь с бумажкой.

Потом направился к его дому. Никольский не сомневался, что к нему. Человек подошел и постучал в калитку. Еще одно свидетельство, что пришел истинный горожанин. Абориген попросту дернул бы раз-другой за ручку, а пес возвестит, что вот лезут тут всякие, а я не пускаю. Стараюсь, значит. Если нет пса — заходи во двор смело. В такую погоду хозяин обычно возится в садике, собирает гусениц, поливает, окучивает, подрезает, подвязывает — словом, занимается повседневной работой фельдмаршалов-пенсионеров. А в окно стучи не стучи, бесполезно. Со двора не слышно.

Никольский распахнул окно.

— Чем могу? — спросил он любезно.

Человек от неожиданности отпрянул. Это был маленький старичок с желтым морщинистым лицом и оттопыренными ушами. Видимо, он ожидал обычной реакции: кто-то где-то услышит стук, но решит, что ему почудилось. После третьей попытки начнет искать шлепанцы. Наконец подползет к окну, но не к тому. В конце концов выяснит, кому, кого, зачем надобно, и только тогда пойдет разыскивать Никольского.

— Так чем же смогу? — сказал Никольский еще раз, не давая гостю опомниться.

— Вы Никольский? — спросил старик.

— Я Никольский, — ответил Никольский.

— Писатель-фантаст? — уточнил старик.

Никольский поклонился. Может быть, это и есть слава? Кто-то же должен приходить почтить его труды? Жаль только, что женщины не читают фантастику. Поклонницы — это, вероятно, терпимо…

— К вашим услугам, — сказал он. — Заходите. Да, прямо во двор. Слева калитка. Кстати, вы в нее только что стучали. Собаки нет. В самом деле нет. Ну хотите, забожусь?

Все-таки он вышел встретить и проводить в комнату неожиданного гостя. Странно, почему это жители центральной части города убеждены, что у них в каждом дворе сидит на якорной цепи злющий кобель ростом с теленка.

— Садитесь, — сказал он старику, показывая на единственный свободный стул. — Раздевайтесь. Можете повесить вот сюда. Или сюда. Фантаст в моем лице представляет, как и его жанр, большие возможности.

При постоянном бедламе в комнате, естественно, плащ можно было вешать где угодно. Интерьер от этого вряд ли изменился бы в худшую сторону. Однако, несмотря на такой радушный прием, лицо посетителя оставалось скованным, даже напуганным, словно у обиженного зайца из детской сказки. Казалось, что он вот-вот скажет: «Может быть, я вам уже надоел? Может, мне уйти?» Почтение так и светилось у него в глазах.

— Меня зовут Леонид Семенович Черняк, — представился наконец старик с церемонным поклоном: он робко присел на краешек стула и, не удержавшись, окинул комнату любопытным взглядом, робко подвигался на краешке стула, почтительно кашлянул и сказал: — Я страстный любитель фантастики. Коллекционер…

«Ну и слава богу, — подумал Никольский. — Поклонник — всегда приятно. Давненько жду поклонника. Надоело, когда каждый постучавшийся спрашивает дорогу к ближайшей пивной или просит разрешения воспользоваться туалетом. В другой раз только соберешься обсудить с гостем мировые проблемы, а это, оказывается, пришел управдом с требованием убрать конские каштаны на его участке улицы. А то еще участковый прицепится с требованием выдергать бурьян подле забора…»

— Кхм-кхм, — сказал Черняк, и его запавшие глаза впились в фантаста, — еще раз прошу прощения, я оторвал вас от работы… Тысяча извинений… Над чем, если не секрет, вы работаете в настоящее время?

Несмотря на обыденность тона, а может быть, именно благодаря ему, Никольский насторожился. Обычно задающие этот тривиальный вопрос полагают, что приобщаются таким образом к тайнам творчества, потом при случае хвастаются знанием творческих планов знаменитости. Но у этого было иное выражение лица.

«Постой, а может быть, ты из числа неудавшихся фантастов? Есть у меня такие знакомые, есть. И немало. День и ночь строчат „хвантастику“, заваливают ею редакции, издательские столы. Ответ им приходит стандартный… Да и какое может быть в этом случае разнообразие ответов? Но писать не бросают. „Ведь Никольского печатают. Правда, не иначе как по блату…“ — рассуждают горе-писатели. И никто из них не знает, что он работает над каждым рассказом так, словно от этого зависит существование всего человечества!»

— Есть парочка завалящих идей, — ответил он небрежно. — Над ними и работаю.

— Завалящих?

Старик почему-то встревожился. Что случилось? Может быть, он из числа тех графоманов, что охотятся за чужими идеями? Бедолаги всерьез полагают, что вполне достаточно какого-нибудь поворота старой идеи для написания рассказа. А ведь идея — только ингредиент. А образы, мотивировка, характеры, злободневность…

Никольский бодро прошелся по комнате, разминая кости и давая посетителю возможность увидеть и по достоинству оценить его плакаты на стенах. Особенно два из них. На стеллажах с коллекционными книгами белел листок с корявой надписью: «Книги домой не даются», а на противоположной стороне сразу бросалась в глаза надпись: «Соавторы не требуются».

— Для меня это очень важно, — сказал старик, и Никольский с удивлением отметил упрямую нотку в голосе прежде робкого посетителя.

— В самом деле?

— Это важно, — повторил старик. — Я обязан знать, над чем вы работаете в настоящее время. И не только для меня важно. Для всего человечества.

«Ух ты! — подумал Никольский. — Но почему не для всей Галактики?»

— Так что, если это не секрет, — сказал старик просительно.

— Тема рассказа проста, — сказал Никольский медленно, — очень проста. Над нашей грешной Землей нависает грозная опасность. Вызвали ее люди. Каждый в этой, новой ситуации ведет себя по-разному. Обнажаются характеры, выявляются истинные отношения… В этом, собственно, вся соль рассказа…

— Действие происходит в наше время, — спросил старик, быстро.

— Да.

И старик начал бледнеть. Сначала кровь отхлынула от дряблых щек, потом ушла со лба, четко выделились мешки под глазами. Сразу подумалось, что он очень стар. Морщины на лице стали до предела резкими, словно на бронзовой маска ацтека.

«Из-за чего так переживать?» — подумал Никольский с невольной досадой.

— Вы злой гений! — сказал вдруг старик. — Уничтожьте рассказ, пока он не наделал беды!

— Ну вот, спасибо. Собственно, это даже комплимент. Все-таки гений, а не бездарность. Хоть и злой.

— Вы все еще ничего не понимаете! — сказал старик почти яростно. — Идеи ваших рассказов осуществимы!

— Да? — сказал Никольский очень вежливо. Сам он был уверен в обратном. — Знаете ли, для меня главное психологизм, философия, внутренний мир человека…

Черняк перебил:

— Помните рассказ «Я знаю теперь все!»?

Никольский кивнул утвердительно. Как же не помнить свой собственный рассказ, да еще один из лучших. Некий чудак проделал несложный опыт, который позволил ему видеть интеллектуальную мощь мозга. Ходит теперь по улице и видит ореол вокруг головы у каждого прохожего. И сразу ясно: кто дурак; а кто гений. Рассказ в свое время наделал шуму. Все-таки в нем в очень резкой форме говорилось, что не все иногда находятся на своих местах.

— Это осуществимо! — сказал старик очень горячо.

— Да? — снова спросил Никольский очень вежливо. А знает ли его гость о поджанрах фантастики? Научная основа обязательна только для «научной фантастики». Остальные пользуются наукообразным антуражем или даже легко обходятся без оного. Приключенческая, юмористическая, психологическая, аллегорическая. Сам он работал преимущественно в жанре аллегорий. Ясно, что обязательное требование научной основы попросту зачеркивало бы большинство рассказов. Ведь и в рассказе «Я знаю теперь все!» описание научного опыта понадобилось лишь как вежливая уступка наиболее ортодоксальным редакторам. Сама же идея предельно проста: не все в этом мире на своем месте. Вот академик — дутая величина, а рядом стоит киоскер с энциклопедическими знаниями. Проходит девушка, которая притворяется очень умело горячо любящей, а издали смотрит тихая Золушка… Все это герой видит благодаря ореолу над их головами, а вот они ничего не замечают… Ему, Никольскому, понадобился ореол, а Лесажу — хромой бес. И все для одной и той же цели: показать скрытое от людских глаз, выявить истинную ценность человеческих отношений.

— Вы мне не верите, — сказал старик тихо. В его голосе слышалась горечь. — Да, вы мне не верите. Я это вижу. По вашему ореолу.

Никольский дернулся. Старик смотрел на него с горькой насмешкой.

— Да, — сказал он спокойно. — Я повторил эксперимент, который так красочно описан в вашем рассказе. И получил тот же самый результат…

— К-к-к-какой результат?

— Ореол. Вы снова не верите… Впрочем, я бы на вашем месте тоже… Но убедиться нетрудно. Давайте выйдем на улицу.

Он поднялся первым и терпеливо ждал, пока Никольский в полной растерянности хватался то за плащ, то за шляпу.

— Но это же невозможно! — Никольский наконец опомнился. — У меня фантастика чисто условная! Символическая!

— Не спорю, — ответил старик несколько грустно. — Кстати, Уэллс тоже писал условную фантастику. В отличие от Жюля Верна.

Он мог бы добавить, что предсказания Уэллса нередко сбываются с величайшей и потрясающей точностью, но Никольский знал это не хуже его самого.

Что-то подсказывало Никольскому: старик говорит правду. В конце концов, если писатель — инженер человеческих душ, то писатель-фантаст должен быть главным инженером человечества.

Он, как сомнамбула, вышел за стариком, запер дверь, опустил щеколду на калитке и пошел рядом, даже не поинтересовавшись, куда это они идут.

От былой неуверенности старика не осталось и следа. Теперь он выглядел как пират на пенсии, который сереньким таким старичком дремлет на завалинке и оживает лишь тогда, когда на город налетает шторм или надвигается неприятель. И что за жизнь без звуков боевой трубы?

Черняк с иронией посматривал на деловитых прохожих. Никольский смятенно собирал воедино хаотические мысли, пытаясь представить, что же все-таки наблюдает ясновидящий спутник. И никто ничего не подозревает!

— Всюду эти нимбы, — сказал старик с недоброй усмешкой. — Могу судить об интеллектуальной мощи характера… О мужестве, трусости, упорстве… Все это отражено в спектре… Да зачем я все это говорю вам? — Он засмеялся коротким смешком. — Вы все это знаете лучше меня. Рассказ-то ваш собственный! А вот и наглядный пример несоответствия. Посмотрите на этого невзрачного человечишку!

Интеллект колоссальнейший, потенциальные возможности огромны, а рядом с ним — это же просто-напросто питекантроп с дурацким галстуком в горошек.

Никольский смолчал. Мимо прошли известный специалист по ядерной энергии и его неизменный партнер по рыбной ловле — егерь Никифорович. Доктор наук по случаю рыбалки был одет в брезентовые штаны с бахромой на калошах и потрепанную, заплатанную телогрейку. Нормально одетый егерь выглядел сказочным принцем рядом со светилом науки.

— Или взгляните вот сюда, — продолжал старик. — Видите парочку возле киоска? Юноша с женской прической и девочка, стриженная под мальчика? Если бы вы только видели, какой голубой нимб невинности и платонической любви светится над этим мальчиком и какое багровое облако чувственной страсти конденсируется вокруг его избранницы! Бедолага!

— Почему же она бедолага? — решился что-то сказать Никольский. — Мы, слава богу, живем не в монастыре… В современном обществе…

— Я о нем, — сказал старик коротко.

Они перешли по булыжной мостовой на другую сторону улицы. Там было меньше пыли и грязи, а комментировать нимбы можно было и оттуда. Благо узкая улочка ни в коей мере не напоминала сверхавтостраду с двенадцатирядным движением.

— Куда вы меня ведете? — спросил Никольский. — не в преисподнюю?

— Нет, — ответил загадочный старик, — не в преисподнюю.

Время от времени он давал характеристики наиболее интересным, по его мнению, прохожим, которые в изобилии сновали вокруг. Никольский, несмотря на потрясение, невольно поражался верно схваченным портретам. Бесценная вещь — сразу видеть, с кем имеешь дело!

— Как видите, — сказал старик, — я не стал ждать ста лет, чтобы начинать осуществлять ваши идеи.

— И много вы осуществили? — спросил Никольский. Несмотря на все старания держать себя в руках, голос дрогнул.

— Всего две. Остальные не по силам, да и не по средствам. Так что не пробовал. Ну всякие там полеты в свернутом пространстве, роботы, контакты с иными цивилизациями… Хотя не могу поручиться, что в свое время не осуществятся и другие ваши идеи.

— А вторая? Вы осуществили две мои идеи?

— У вас есть рассказ «Полноценный», — напомнил старик.

— Что в нем? А-а! Один из самых ранних рассказов. Причем на тривиальную тему. Избавление ото сна, человек получает двадцать четыре часа в сутки для занятий любимым делом: все счастливы, все поют…

— В некотором роде так, — согласился старик, — я просто-напросто повторил всю описанную вами методику. Представьте себе — получилось! И что самое примечательное — я ничуть не удивился. Все правильно: так, мол, и написано, именно так и сделал доктор Хорунжий. Я не первый. Не сразу удалось втемяшить себе мысль, что никакого доктора Хорунжего не было, что рассказ — вымысел, что я первый, кто проделал это на самом деле.

— Наивность? — пробормотал Никольский.

— Нет! — Старик живо обернулся к нему и даже забежал вперед, чтобы видеть лицо Никольского. — Нет! Наивность тут ни при чем, хотя, сознаюсь я бываю непрактичен в некоторых житейских вопросах. Все дело в необычайной жизненности рассказа. Главное в этом. Признайтесь, судьба вымышленных Ромео и Джульетты волнует нас больше, чем недавний трагический случай на Бурбонском острове. Помните газетную заметку? Извержение вулкана, жертвы… А если бы эту заметку написал Шекспир?

— Лондон, Беккер-стрит, 109, мистеру Шерлоку Холмсу, — сказал невольно Никольский. — До сих пор идут письма по этому адресу…

— Вот-вот! Все дело в достоверности. Одни пишут знаменитому сыщику письма, другие требуют предать суду Синюю Бороду, а я повторил опыты из ваших рассказов.

— Но ведь они противоречат современной науке!

— Так то современной…

Некоторое время они брели молча. Потом старик мягко коснулся рукава Никольского:

— Все дело в том, что вы не столько писатель…

Увидев, как протестующе дернулся Никольский, старик цепко схватил его за рукав и умоляюще заглянул в лицо:

— Пожалуйста, выслушайте меня, возмущаться будете потом! Иначе я и сам собьюсь. И слушайте внимательно. Вы талантливый футуролог, хотя сами об этом не подозреваете. Да, в первую очередь футуролог, хотя ваших талантов хватило и на литературную сторону дела…

— С детства не терплю математики, — признался Никольский, — а футурология, как я слышал, сплошной лес из социологических исследований, графиков, уравнений, подсчетов…

— Стоп! — сказал старик. Теперь он обрывал его бесцеремонно, а Никольский безвольно подчинялся бурному натиску. — У футурологии много методов заглядывать в будущее. Вы слышали, вероятно лишь о самых распространенных. Много сейчас машин? В будущем будет еще больше. Крупные они? В грядущем станут еще крупнее. Это метод экстраполяции, самый простейший и, следовательно, самый распространенный метод. Между нами говоря, ерундовый метод. Годный лишь на ближайшее будущее. Есть еще метод постройки моделей. А вы пользуетесь самым трудным и наименее изученным методом — интуитивным. Что в тот момент происходит в вашем мозгу, вы и сами не в состоянии проследить. А налицо великолепный результат!

Они подошли к маленькому, невзрачному домику. Старик остановился, похлопал себя по отвислым карманам, потом близоруко нагнулся, разыскивая замочную скважину.

— И вы стали писать фантастику, — бормотал он невнятно, тыкая ключом в дырочку. — Естественная подсознательная реакция. Доказать расчетами невозможно, а поведать миру необходимо. Как быть? И вот, к счастью, есть еще такая отрасль литературы, как фантастика…

Он распахнул отчаянно завизжавшую дверь, сделал гостеприимный жест: дескать, проходите, чем богаты, тем и рады, потом спохватился и шмыгнул первым. Никольский слышал, как он убирает с дороги что-то тяжелое.

Донельзя потрясенный всем услышанным, он машинально прошел в квартиру этого алхимика ХХ века и сел на пыльный стул. Комнат было две. Первая представляла помесь мастерской с лабораторией, вторая — библиотеку. Книг было великое множество. И отечественных, и зарубежных авторов на нескольких языках.

— Фантастика… — сказал Черняк очень мягко, перехватив взгляд Никольского. — Моя сила, моя слабость… Ни одна библиотека города не имеет столько наименований. С материальной стороны приобрести столько книг вовсе не трудно. А вот собрать все…

На его сухих губах блуждала слабая улыбка, даже глаза прикрыл на мгновение от удовольствия. Видимо, вспоминал выгодный обмен или крах коллекционера-соперника.

Но Никольский жаждал испить чашу до дна. Он спросил:

— И как вы теперь, когда… не спите?

— Не жалуюсь, — ответил старик коротко. — Вам обязан. Но иногда бессонными ночами подумываю, что было бы полезнее, если бы вы сочиняли нормальные космические боевики в стиле лошадиной оперы. Ну там похищение мутантами блондинок на звездолете, железные диктаторы, галактические вампиры, кибернетика и ниндзя… Захватывающе, лихо! Читатель в диком восторге, хотя и знает, что все это бред собачий и ничего подобного не будет. Вы меня понимаете? Есть вероятность, что вы можете наткнуться на опасную идею. И кто-то, а я не думаю, что только на меня ваши рассказы так подействовали, так вот, кто-то может попытаться осуществить.

Никольский почувствовал, что его охватывает озноб. Все, что говорил старик, было чудовищно, но вместе с тем реально.

— Над чем вы работаете сейчас? — вдруг снова спросил старик.

Никольский сжался. А вдруг и в самом деле?..

— Проблема возрастания мощи, — ответил он послушно, словно школьник в кабинете директора. — Я занимаюсь проблемой возрастания мощи отдельного человека. Для сравнения можно представить, например, древнего грека, который обиделся на весь мир и решил ему отомстить. Что он в максимуме способен сделать? Зарубить мечом или топором несколько человек, прежде чем горожане опомнятся и зарубят его самого. А вот пулеметчик начала века уже мог отправить в рай или ад несколько десятков царей природы. Теперь обратите внимание на самолет с атомной бомбой. Разгневанный пилот способен ввергнуть в небытие целый город. А трехступенчатая термоядерная ракета порядка трех-четырех беватон? Она сотрет с Земли целый континент. А вот недавно в печать просочились сведения о вольфрамовой бомбе. Одна штучка способна превратить земной шар в обугленную головешку. И так далее. Все это этапы того, что может натворить один человек.

На лице старика застыл ужас. Он порывался что-то сказать, но превозмог себя и кивнул Никольскому, чтобы тот продолжал.

— Таких людей, — продолжал Никольский монотонно, — будет становиться все больше. Я имею в виду вообще людей, распоряжающихся большими мощностями. Не обязательно, чтобы это были военные. Число людей, потребляющих колоссальные мощности, неуклонно увеличивается. Сначала это были одни физики, потом стали подавать заявки геологи и химики, биологи и даже метеорологи. В моем рассказе все это уже наступило. Действие происходит в наше время. Практически каждый получил возможность взорвать земной шар благодаря одному нехитрому изобретению…

— Несчастный! — крикнул старик. — И вы описали?

— Да, — сказал Никольский с отчаянием. — Я же не думал, что могу угадать. А редактор требует научную основу. «Нечего, — говорит, — мне мистику разводить…»

— Немедленно уничтожьте рассказ. Сожгите рукопись! Где у вас гарантия, что из четырех миллиардов человек не найдется маньяка, способного взорвать нашу Землю?

Никольский уронил голову на ладони скрещенных рук. Лицо его было белым.

— Поздно, — сказал он. — Я могу сжечь рукопись, но что это даст? Есть еще журнальный вариант, он гораздо слабее в художественном отношении, но изобретение описано там очень подробно. И этот номер уже вышел. Со дня на день жду гонорар.

Старик вскочил. Волнуясь и ломая длинные пальцы с выпирающими суставами, он забегал по комнате. Губы его подергивались.

— Что же делать? Что делать?..

Глаза у него были жалкими, словно его только что побили ни за что. Никольский старался и все не мог поднять тяжелую голову. Словно вся кровь превратилась в расплавленный свинец и затопила мозг. Во рту появилась хинная горечь, стало вдруг невыносимо тоскливо.

Старик остановился перед ним и тряхнул за плечо костлявой рукой.

— Вы сумели выпустить джинна, — сказал он отчаянным голосом, — теперь загоните его назад в бутылку!

— Каким образом? — спросил Никольский безнадежно.

— Это уж ваше дело! — огрызнулся старик. — Во всяком случае, мне не по силам было бы и выпустить его на свободу! Вы сумели сломать печать Соломона, теперь постарайтесь избавить нас от угрозы!

— Избавить! Если бы это было возможно… Но есть законы человеческого развития… Открытие, сделанное однажды, никто не закроет… И ничем… И никогда…

— Но что же тогда?

Никольский нашел в себе силы безнадежно пожать плечами:

— Против меча был изобретен панцирь… — сказал он нехотя, — против пули — броня… Самолет и зенитка…

— Против яда — противоядие? — догадался старик. — Клин клином?

Никольский кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он не мог смотреть в измученные глаза старика, в которых сверкнула надежда.

— Так делайте же! — крикнул старик. — Немедленно!

— Это не так просто, — сказал Никольский тихо. — Хорошие идеи приходят редко. А по заказу… Даже и не знаю, возможно ли так вообще…

— Но сейчас обстоятельства чрезвычайные. Вы обязаны!

— Знаю…

Он хорошо понимал всю безнадежность принятого решения. Только профаны полагают, что фантазировать проще простого. Сел за пишущую машинку и стучи о чем попало. Дунул, плюнул — и все! А здесь, оказывается, столько законов, и ни один нельзя переступить. Даже если выполнены все мыслимые требования, остаются законы человеческой психологии. Сколько ни говори, что полезнее ходить пешком, а человек предпочитает ездить. Сколько ни убеждай, что прыгать на ходу опасно, прыгали. Пока не появились автоматические двери…

— Так сделайте эти автоматические двери! — сказал старик горячо.

Никольский вздрогнул от неожиданного вторжения в свои мысли. Оказывается, он начал рассуждать вслух.

— У вас появилась идея? — спросил старик нервно. — Только не отбрасывайте человечество назад в пещеры! И помните: для спасения человечества никакие меры не велики! Что вы придумали?

— Так, — пожал плечами фантаст. — Ерунда одна. Разве что телепатия.

— Телепатия? — сказал старик с недоумением. — При чем тут телепатия? Хотя… Если все будут знать мысли друг друга… то пусть кто и надумает нехорошее… Гениальная идея!

— Бред собачий… — сказал Никольский тоскливо. — Вы представляете себе мир, в котором все будут читать мысли друг друга?

Старик поежился, но сказал твердо, даже слишком твердо:

— Но человечество будет жить!

— Да, но захочет ли оно жить вообще? Гордые нарты в сходном случае предпочли смерть… Человек может, конечно, иметь миллион нехороших мыслишек, но все же он достаточно благороден, чтобы стыдиться их. В нашем обществе этика, слава богу, достаточно сильна, чтобы закрыть дорогу любому изобретению, если оно угрожает основам морали. Так что телепатия не пройдет…

— Я понимаю, — сказал старик, подумав, — я понимаю, конечно, да… Но лично я позволил бы в своих мыслях… Неприятно, конечно, весь как у врача со своими язвами, но лечиться надо?

— В вашем возрасте меньше скрывают недостатки. Все понять — все простить… Может, в этом и скрыта житейская мудрость. А вот молодежь скорее запустит любую болезнь, чем признается окружающим.

— Окружающим, но не врачам! — возразил старик и осекся, увидев лицо фантаста.

Никольский замер, стараясь сосредоточиться на робкой мыслишке, мелькнувшей где-то в глубине воспаленного мозга. Окружающие и врачи… Медкомиссия, когда ему пришла повестка в армию…

Старик отошел на цыпочках. Он видел, каким пламенем светилось лицо фантаста. Этого было достаточно, чтобы замереть и не двигаться.

— В конце концов, — сказал Никольский вслух, — можно убрать и последний нюанс неловкости. Психологов или психиатров в принципе можно заменить диагностической машиной… Ее стесняться будут меньше… И не надо, кстати, рыться во всех мыслях.

— Почему? — спросил старик, не дождавшись объяснения.

— А зачем? Земле угрожают только глобальные разрушения. Большие мощности. Вот в этом направлении и пусть ищет машина. А мелкие грешки оставим человеку. Иначе он и жить не захочет в стерильном мире…

— Захочет, — сказал старик не очень уверенно.

— Дело не только в этом. Сузится поиск, опасность будет выявляться быстрее. Да и дешевле…

Он огляделся по сторонам.

— О, у вас есть пишущая машинка? «Мерседес»? Это неважно, лишь бы работала. Нужно попробовать, пока что-то оформляется где-то в глубине…

Раньше он писал так, словно от его рассказов зависело существование человечества.

А теперь нужно было писать намного лучше.

Фонарь Диогена

В последнее время в связи с созданием позитронного мозга в печати снова заговорили о роботах. Об интеллектуальных чудовищах, которые могут покорить слабое человечество, основать железную расу, завоевать всю Землю и т. д. В общем, все, что пишется в подобных случаях, особенно когда нужно дать занимательное воскресное чтиво и поддержать тираж на нужном уровне.

Хочу в связи с этим рассказать о действительном случае. Да, робот однажды пошел против людей. И это был простой электронный мозг среднего класса…

По мере приближения заседания комиссии в кулуарах все чаще поговаривали о кандидатурах контактеров. Кто будет представлять человечество в Галактическом Совете Разумных Существ? Вспоминали крупнейших ученых и писателей, философов и спортсменов, музыкантов и артистов. Много славных людей на Земле… Однако если за других подавали и «за» и «против», то кандидатура Игоря Шведова ни у кого не вызывала сомнений.

Вероятно, природе надоело распределять таланты поровну или у нее прорвался мешок, и она высыпала все свои дары, когда пролетала над Игорем. Во всяком случае, его разносторонности дивились многие. Яркий сверкающий талант в физике, он еще на студенческой скамье выдвинул ряд совершенно немыслимых гипотез, которые блестяще подтвердились в ближайшие годы. Профессора точных наук постоянно корили его за увлечение философией, психологией, литературой и другими нематематическими дисциплинами. Вдобавок он имел значок мастера спорта по плаванию и два первых разряда по легкой атлетике.

За два месяца до отправки делегации все намеченные кандидаты собрались в фойе Дворца Советов Земли.

— Какие дары мы понесем? — спросил Шведов. По всей видимости, только он один не ждал с нетерпением подсчет голосов. — Нет, правда. Послы всегда подносят дары. Читайте историю! Вряд ли стоит нести перфоленты, у них этого добра хватает… Может, обратимся к исконно нашенским дарам? Связке соболей, куниц… Или возьмем бочонок меду… Я недавно видел такую шубу из соболей! Ох и жили предки!..

Его слушали с вежливыми улыбками. Каждый думал о своем. Число контактеров ограниченно. Удастся ли попасть в заветную семерку?

— Чарлз Робертсон!!!

Металлический голос принадлежал электронносчетной машине. Молодой астрофизик поспешно вскочил со стула. Короткая пауза, и динамик проревел:

— Поздравляем вас! Вы приняты в отряд контактеров.

Робертсон выкинул немыслимое па, оглядел товарищей шальными глазами и вихрем вылетел из зала. Торопился сообщить родным и близким радостную весть.

— Таки Нишина!

Коренастый японец медленно повернул голову в сторону распределительного щита, откуда доносился голос, и с достоинством поднялся.

— Поздравляем вас! Вы приняты в отряд контактеров.

Ни один мускул не дрогнул на смуглом лице сына Страны восходящего солнца. Он вежливо склонил голову и снова сел в кресло. Вероятно, он и в случае отказа вел бы себя с тем же хладнокровием.

— Олесь Босенко!!!

В глубине зала поднялся рослый, мускулистый мужчина в вышитой сорочке. На крупном лице медленно расплывалась торжествующая улыбка. Он пытался согнать ее, но она упрямо возвращалась.

— Иван Кобылин!!!

— Семен Строгов!!!

— Ив Сент-яно!!!

— Ростислав Новицкий!!!

Один за другим поднимались контактеры. Люди, которые полетят к центру Галактики, чтобы представлять человечество перед лицом Галактического Совета… Перед лицом сотен объединенных цивилизаций!

Голос замолк. Друзья Игоря растерянно переглянулись. А Шведов?

Геннадий подскочил к пульту.

— Продолжай! — потребовал он.

В гигантском механизме не щелкнуло ни одно реле:

— Отбор закончен. Делегация составлена.

— А Шведов? Разбиралась ли кандидатура Шведова?

— Разбиралась.

— Так что же?..

— Отклонена.

— Отклонена?..

Если бы собравшимся объявили, что инозвездными жителями являются их собственные коты или что они сами и есть пришельцы из космоса, то они были бы не так ошеломлены, как при этом известии. Отклонить кандидатуру Шведова! Самого Шведова?

Среди общей растерянности один Шведов сохранял спокойствие. Он, внимательно просмотрел цифровые данные на индикаторной панели и сказал ровным голосом:

— Голем знает, что делает…

Геннадий вскинулся:

— Знает? Да будь у него хоть крупица ума!..

Шведов пожал плечами, потом посмотрел на часы:

— Заболтался я с вами. А там в лаборатории ребята без присмотра остались. Не расстраивайтесь!

Он сверкнул белозубой улыбкой, вышел крупными шагами. Через окно было видно, как он вскочил в кремовую машину, и та рывком взяла с места.

Геннадий с шумом выдохнул воздух. Он все еще не мог прийти в себя. Да и все были возбуждены.

— Может быть, робот… взбунтовался?

Это предположила Верочка.

— Чепуха! — сказал Геннадий уверенно. — Он для этого слишком глуп. Это простой механизм, только электронный, причем далеко не самой высокой сложности. В нашем институте есть пограндиознее. Но поломка не исключается…

Бригада наладчиков шаг за шагом проверила основные цепи Мозга. Все было в порядке! Главный инженер наотрез отказался изменять программу.

— Машина функционирует нормально, — заявил он. — Можете проверить сами. Она даст вам правильный ответ на любой вопрос. Разумеется в пределах собственных знаний.

— Но здесь она, очевидно, вышла за пределы собственных знаний.

— Исключено, — ответил кибернетик твердо. — Правда, иногда попадаются вопросы, которые мозг решить просто не в состоянии. Но он всегда в подобных случаях дает ответ: «Решить не могу. Мало данных», или: «Решить не могу. Компетенция человека».

Через неделю собралась комиссия Совета. Предстояло утвердить кандидатуры, которые прошли через фильтр Мозга. Но в этот раз заседание несколько отклонилось от традиционной процедуры. На повестке дня стояло дело Шведова.

Членов комиссии, как и всех остальных, заскок Мозга больше раздражал, чем тревожил. В самом деле, скорее всего машина попросту ошиблась. Ну и что, разве люди, которые составляли программу, никогда не ошибаются? Или неправильные данные. Или не так поданы. Но кто же в здравом уме решится забраковать Шведова, едва ли не самую яркую личность века!

Председатель комиссии с силой вдавил кнопку на переговорном щите Мозга. Загорелся зеленый глазок.

— Объясни, — сказал председатель, — на чем основано твое ошибочное мнение о непригодности Игоря Шведова представлять человечество?

Монотонный голос ответил с какой-то упрямой ноткой:

— Заключение не ошибочное.

Председатель не имел опыта разговора с машинами. Вместо того чтобы спокойно объяснить роботу его ошибку, он вспылил и сказал излишне громко:

— Заключение в корне неверное! Во всяком случае, у нас сложилось совсем другое мнение об Игоре Шведове.

Электронный агрегат замолчал на несколько мгновений, потом так же бесстрастно произнес:

— В таком случае прошу изменить мою программу норм человеческой этики. Иначе подобные ошибки будут повторяться.

Члены комиссии почувствовали неладное. Председатель спросил неуверенно:

— При чем здесь нормы этики?

— Кандидат в контактеры должен отвечать всем требованиям, — ответил робот, — а Игорь Шведов не прошел самого главного экзамена. Он нетолерантен!

— Нетолерантен… — повторил председатель растерянно. — Вот тебе и на! Обвинение достаточно серьезное. Ты располагаешь какими-нибудь сведениями?

— Да, — ответил робот. — Я располагаю данными об Игоре Шведове, начиная со второй недели его внутриутробной жизни и до настоящего времени.

— В чем выражается нетолерантность Шведова?

— В основном, в мелочах. Но достаточно часто, чтобы вызвать тревогу. Тем более, что он является кандидатом в контактеры. Шведов нередко высказывает враждебность к чужому вкусу только потому, что тот расходится с его собственным. Мне не нравится, значит, плохо — вот критерий Шведова…

— Но ведь вкусы у него безукоризненные! — крикнул Геннадий.

Робот холодно отчеканил:

— Никакой человек не может подняться выше человечества. Если это не так, прошу меня перепрограммировать.

— Продолжай, — сказал председатель.

— Борьба мнений, борьба вкусов всегда останется в развивающемся обществе. Но только в виде соревнования и уважения чужих точек зрения. Никакой гений не волен навязывать свои вкусы другим. Он волен их только пропагандировать. Вот пример: Шведов, что вы сказали двенадцатого декабря прошлого года Артемьеву?

Шведов пожал плечами. Только электронная машина могла запомнить, что он делал в тот или иной день год назад.

— Вы, — продолжал греметь робот, — сказали ему: «Или сбрей свою дурацкую бороду, или я не допущу тебя до экзаменов».

Шведов вскочил. По его лицу пошли красные пятна.

— Но у него в самом деле была дурацкая бороденка! — крикнул он яростно. — Артемьев это понял и через месяц сам ее сбрил!

— Верно, — подтвердил робот. — Это так и произошло. Но в тот самый день он предпочел уйти от вас. А разве не вы считали его самым талантливым из молодых экзотермистов?

— Я и сейчас так считаю, — сказал Шведов.

— Так почему же вы судили о нем не по таланту, а по декоративной бородке?

И Шведов впервые промолчал.

— Неосознанная уверенность, — продолжал робот, — что только его взгляды правильные, — основа первобытного хамства. В истории человечества уже бывало, что индивидуальные заблуждения превращались в коллективные. Вы знаете, что я напоминаю о шовинизме, расизме, фашизме. «Мы лучше всех, и все обязаны подчиняться нам и поступать так, как мы желаем». Все помнят, какие ужасы принесли человечеству эти явления, поэтому мы не должны проходить мимо даже самых микроскопических проявлений нетолерантности.

В зале стояла мертвая тишина. А звук, размеренный и мощный, падал в зал.

— Поэтому, исходя из человеческих законов, я отклоняю кандидатуру Шведова. В Галактическом Совете нам придется иметь дело с самыми различными мыслящими расами. Их облик, способы мышления, цели бытия могут показаться, да и наверняка покажутся странными и чуждыми. Но мы обязаны уважать чужие мнения и не навязывать свои. И подчиняться решениям Совета, даже если во главе будет стоять, например, мыслящий паук…

— Чепуха, — сказал Геннадий громко, — разумные существа могут быть только человекоподобными.

— Пусть так. Но что, если у председателя Совета будет, например, рыжая бороденка? Как у Артемьева?

— Это же совсем другое дело! — крикнул Геннадий.

— Пусть так. Я не утверждаю, что Шведов начнет пропагандировать нехорошие взгляды. К счастью, эти тяжелые болезни роста человечества навсегда канули в прошлое. Но Шведов предрасположен к нетолерантности! И мы не имеем права рисковать. К звездам полетит другой человек!

Теперь я спокойно читаю прогнозы о возможном засилье роботов. А что? Вполне возможно. Прецедент уже был!

Однажды вечером

С работы шел не спеша. Только свернул с магистрали, сразу наткнулся на знакомых хлопцев. По всему переулку тянулись эти наспех сколоченные из бракованных досок, покрашенные ядовитой зеленой краской пивные ларьки. Возле каждого своя группа, только космополиты бродили от одного к другому.

Жорка увидел меня издали, взял еще два пива. Кружки были щербатые, поцарапанные. Полрыбца взяли у Заммеля, ему сунули пиво. Побрел дальше.

День был теплый, весна взяла разгон, народец бегал в плащах и без шапок. От земли поднимался пар, последняя сырость рассасывалась тут же в теплом воздухе.

По тротуару бродили разомлевшие девочки с нашей улицы. Повыползали на солнышко пенсионеры, в скверике под надзором мамаш копошилась малышня.

Левую сторону моей окраинной улицы снесли и уже кое-где успели понастроить многоэтажки. Появилась уйма незнакомого народу, неприятное все-таки чувство. Раньше знал каждого, и меня знал тоже каждый на улице.

По дороге встретил еще буфет, где возле окошка дремал Роман Гнатышин, бывший студент какого-то вуза, а теперь «ШП», «швой парень».

— Будешь? — спросил он печально.

— Конечно, — ответил я.

Он пододвинул кружку. Его рыжие усы уже подмокли в пене, на губах блестела рыбья чешуя, несколько жирных блесток запуталось в усах.

— Ты бы сбрил их, — посоветовал я, — и постригся бы заодно.

— Зачем? — спросил он уныло. Скривился, сделал глоток, потом посмотрел на жирные от селедки руки и вытер о длинные патлы.

— Ну-ну, — сказал я, — тогда конечно.

Допил пиво и побрел дальше. На трамвайной остановке обратил внимание на двух «королевских» девчонок. Одеты шикарно, спины прямые, а уж смотрят… Я таким только свистел вслед или подбрасывал пару горячих слов.

Возле скверика встретил Машку. Ладная из себя подруга и одета в самое дорогое, клад для женихов с нашего завода. И не гордая. Еще издали заулыбалась и стала смотреть добрыми коровьими глазами. Наверное, прикидывала, как отучит пить и заставит по воскресеньям ходить на базар с хозяйственной сумкой.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — ответила Машка. — Может, сходим в кино? Итальянская комедия идет, вся про любовь!

— Не тянет, — сказал я. — Есть вещи и поинтереснее.

— Ну-у-у… Тогда пей свое гадкое пиво и проводи меня.

Вот так. А та, с коричневыми глазами, к буфету и не подпустила бы. И послушался бы. И сумочку бы носил. В зубах бы носил!

— Нет, — сказал тоскливо, — не хочу ни кино, ни пива. Сам не знаю, чего хочу.

Она вскинула ресницы, решила, что поняла.

— Тогда пойдем к нам, — сказала и сразу покраснела, — мама ушла к соседке на телевизор. Просидит весь вечер. Будет весело и не придется ни о чем думать.

Не придется ни о чем думать! Я сам не люблю, когда нужно о чем-то думать. У меня от умных вещей голова болит, а от книг в сон клонит. Но вот сейчас вдруг захотелось шевелить во всю силу мозгами.

— Нет, — сказал я почти виновато. — Извини… я пошел.

Ее глаза из умоляющих стали круглыми от удивления. Никогда ни перед кем я не извинялся.

Уже недалеко от дома меня обогнала странная пара. Мужчина и женщина. Странными мне показались глаза у женщины: хоть сейчас пиши икону.

— Ты не должен, — говорила она срывающимся голосом, — ты не смеешь! Это очень опасно при твоем здоровье…

Ее спутник бубнил упрямо:

— Врачи всегда испытывали на себе… Я обязан…

Они быстро удалялись. У нее была классная фигура и длинные ноги.

И вдруг снова захотелось напиться. Яростно. Хотя бы пива! И почему это забегаловки закрываются так рано? Читал в одном заграничном романе, что у Джона всегда стоял под кроватью ящик виски. Этого я не понимаю. У меня бы долго не простоял.

Впереди послышался шум. Подошел ближе и узрел веселую сценку. Возле входа в недавно построенный институт два красномордых типа теснили к стенке щуплого интеллигентика. Того самого, что недавно обогнал меня. Парни уже прижали его, а женщина вцепилась в рукав одного петуха и пыталась оттащить.

— Сейчас ты узнаешь, как толкаться, — приговаривал один, — сейчас ты у нас станешь красивым…

Подруга интеллигента не кричала. Наверное, из гордости.

— Ты узнаешь, — проревел второй, — кто здесь хозяин.

Это был здоровенный рыхлый балбес. Второй выглядел поплоше. Раньше я их не видел, наверно, переселились вместе с новыми домами. Что-то слишком быстро начали считать себя хозяевами моей улицы! Придется дать урок…

— В чем дело, хлопчики? — спросил я очень вежливо.

Мне не ответили. Были заняты.

— Не слышу ответа, — сказал я очень-очень вежливо.

Меня снова игнорировали. Тогда я шагнул вперед и врезал по ноздрям того, что поплоше. Только копыта мелькнули выше рогов, а сам шестерка брякнулся о стену и лег.

Интеллигент вырвался и стал часто дышать. И он и подруга смотрели на меня с надеждой. А здоровяк уже повернулся ко мне. Рожа побагровела, как буряк, зато кулаки побелели.

— Ты шо? — спросил он. — Ваську бить?

Он был здоровый, как бугай, и плечи дай боже. Только и у меня не уже. А драться я умел, такие туши одной левой бросал. Сделал финт левой, ушел от удара правой, нырнул от крюка и врезал прямо в глаз. Вырубил из этого мира надолго.

Второй сопляк только поднимался Ноги разъезжались, словно только что родился.

— Забирай свою шпану, — сказал я, — и вон отсюда! Отныне на эту улицу вход только по пропускам с моей подписью.

— Мы вам очень признательны, — сказала женщина, — это очень великодушно с вашей стороны!

Ее спутник оказался смекалистее.

— Благодарить нужно по-другому! — сказал он достаточно бодро. — Стаканчик! Чистого, медицинского!

Сразу видно, что мужик, хоть и интеллигент.

— Впрочем, — сказал он, — пройдемте в здание. Не стоит бегать в темноте через весь двор с полным стаканом.

Женщина шла сзади и объясняла, как все случилось, хотя и так все было ясно. Дуры бабы, ничего не понимают. В громадном зале аппаратуры оказалось побольше, чем в нашем главном корпусе сборочного цеха турбин. А всяких щитов с разноцветными лампочками, циферблатами и прочей математикой хватило бы на десяток диспетчерских нашего завода-гиганта.

Провожатый подвел меня к сейфу:

— Услуга за услугу. Сейчас достанем спиритус вини…

— Он порылся в карманах, позвенел мелочью.

— Галя, ключ не у тебя?

Она пожала плечами, раскрыла сумочку: пудра, помада, духи, расческа, еще что-то непонятное. Ключа не было.

Он навернул ко мне растерянное лицо. Видно думал, что начинаю подозревать в жульничестве… Увел, мол, с улицы, где я хозяин, теперь начинает выкидывать коники:

— Сбегаю на соседнюю кафедру. Сейфы у нас одинаковые, в прошлое воскресенье Иван Варфаломеевич пользовался моим ключом.

Он махнул подруге рукой и быстро вышел. Слышно было, как прыгал через несколько ступенек.

Я выглянул в окно. Соседний корпус располагался в добрых пятистах метрах. Пока доберется…

— Опыт очень опасный? — спросил у нее.

Она ответила не сразу, уже думала о своем, потом выпалила жадно, словно от меня могло прийти спасение:

— Для него — да! Здоровье у него слабое, каждый год ложится в больницу!

— Есть же народ покрепче, — сказал я.

— Ученый совет не разрешает проводить опыт над человеком! А над животными — ничего не дает.

Я посматривал на приготовленное ложе и думал, что болел только раз в жизни. И то в детстве, когда объелся пирожными.

Я опустился в кресло, оно скрипнуло и разложилось.

— Давайте! — сказал я твердо.

Она смотрела громадными глазами, и я читал в них все, что она думала в этот момент. Этот, мол, подходит куда больше. Ответственность? Пусть. Зато ОН уцелеет. Для него и на преступление можно пойти, не только на опасный опыт…

Она спешила, работала лихорадочно. Оказывается, нужно подсоединить уйму всяких проволочек, надеть на голову и обе руки браслеты. Ничего, пока тот добежит туда и назад…

Потом мир грохнул и разлетелся в огненной вспышке. Я успел только заметить, как быстро-быстро замигали — все лампочки, а стрелки на циферблатах скакнули и закружились…

В комнате колыхались два белых пятна. Одно склонилось прямо надо мною. Я напрягся и вернул себе зрение. Это была женщина, Галя. А ее муж метался по залу, бешено щелкал тумблерами, рвал рубильники, выдергивал из штекеров оголенные провода.

И орал, ругался. Лицо было перекошенным. К чему крик и паника? Все окончилось благополучно, видно по ее сияющему лицу. Успели.

Я поднялся. Голова сразу закружилась, в глазах потемнело, в дикой черноте замигали звездочки.

— Лежите! — закричал он яростно. — Вам нужно лежать!

Но все уже прошло. Я был здоровым и чувствовал это. И не стоило причитать, что мне грозила опасность. А тебе она не грозила? К тому же моему здоровью все слоны в Африке завидуют.

Женщина подбежала со стаканом спирта. Удачно на этот раз сбегал парень. Да только зря.

— Спасибо, — сказал я, — что-то не хочется.

Осторожно взял спирт из ее дрожащей руки и поставил на стол. У меня рука не дрожала.

Оба смотрели на меня во все глаза. Неужели изменился? Вряд ли. Во всяком случае, не внешне.

— Да, — сказал я. — Понимаю. Но не сейчас. Мне нужно подумать. Очень о многом подумать.

Кивнул им и пошел к выходу. Они шли сзади, губы у них шевелились, но я прислушивался только к собственным мыслям. Нужно остаться наедине с самим собой и подумать. Теперь, после расщепления генетической памяти, подумать есть о чем.

Да, только что я был дружинником у князя Ярослава, потом рубился на поле Куликовом. На горячем казацком коне несся с оголенной саблей на солдат наполеоновской гвардии… на белогвардейцев… на германский танк… Были походы и сражения, удалые пиры и торжественные тризны… Но все это было не главное.

— Вы слышите меня?! — надрывался мужчина.

Я кивнул и тут же забыл о нем. Это было не главное. Раньше всегда считал, что и все мои предки вели такой же образ жизни: от жизни старались взять побольше, а дать поменьше. Но как же с теми, кто сложил голову на плахе за крамольные слова, кто пошел на каторгу с пометкой «политический»? Чего мне не хватало, когда отказался от губернаторской родни, бросил университет и начал мастерить бомбы для убийства царя? Знал же, что вместо сытой обеспеченной жизни кончу на виселице или каторге!

— Послушайте, — сказал им на пороге. — Большое спасибо! Завтра зайду и все расскажу. А пока — спокойной ночи!

Крепко пожал им руки и вышел на улицу. Громадный город уже спал. Шел я медленно. Домой идти не хотелось, а куда нужно идти еще не знал. Впрочем, целая ночь впереди. К утру придумаем, куда идти. И вообще, зачем живем на свете.

Эффект присутствия

Возле ворот королевского дворца золотой цепью были прикованы два исполинских огнедышащих дракона, чуть дальше на погнутых дюзах стоял небольшой космический корабль с лопнувшей обшивкой. Возле него лежала русалка. По дороге попадались летающие блюдца самых разных габаритов, а уж боевым марсианским треножникам и числа не было.

Лобода угрюмо шагал среди всей этой бутафории и старался подавить нарастающее раздражение. И раньше слышал какие колоссальнейшие суммы тратятся на декорации и съемки, но голые цифры не так действовали на воображение, как прогулка по павильонам. Это нужно было только представить: в США на съемку фильма «БЕН-ГУР» Голливуд затратил пять миллионов долларов, а на «Клеопатру» — двадцать пять миллионов! На фильм «Ватерлоо» была истрачена сумма в полтора раза большая, чем на настоящую битву под Ватерлоо! Во что обходится иная халтура нашему государству, Лобода не знал, но не без оснований предполагал, что и она влетает в копеечку.

Он споткнулся о фанерного робота и брезгливо обошел пластиковые щупальца осьминога. Где-то в одном из этих бесчисленных захламленных павильонов шла съемка экспериментального цветного широкоформатного стереоэкранного звуковкусо-… тьфу, в общем, модернового и супермодернового фильма. Пожалуй. Искусство в кино умерло, едва успев родиться. После Великого Немого появилось звуковое, затем цветное, широкоформатное, объемное, панорамное и пошло-поехало… Все старались перещеголять друг друга. Добиться злополучного эффекта присутствия, дался им этот эффект, В ход пошли даже запахи и климатизаторы. Разумеется, при такой постановке дела целые научно-исследовательские институты начали выбрасывать деньги в трубу, выполняя заказы кинообъединений.

Вот почему он сейчас вместо того, чтобы сидеть возле вычислителя, петлял среди диковинок в поисках своего коллеги Стефановского, который соблазнился высоким гонораром и взялся за монтаж новой проекционной установки. На этот раз киношники задумали вообще грандиозную вещь: изображение, создаваемое специальными проекторами, можно будет не только увидеть, но и потрогать! Особая аппаратура должна передавать и такие характеристики объекта, как твердость, упругость и температура. Лично он гордо отказался монтировать аппаратуру, и администрации удалось уговорить его помочь лишь в заключительной, фазе синхронизации тактилоскопа и ольфатронной приставки. В этой области Лобода по праву считался одним из лучших специалистов, хотя далеко не последнюю роль в его согласии сыграло желание вырвать Стефановского из цепких лап искусства, а также умопомрачительный гонорар, который для него не имел ровно никакого значения, но вот жена, дети, теща…

Спрашивать дорогу не хотелось, но самостоятельно теперь и назад не дойдешь. У первой же кинозвезды узнаю дорогу, решил Лобода, но сколько ни присматривался, кинозвезды не попадались. Несколько раз мимо шмыгали девчонки с усталыми и перепуганными мордашками, парни таскали нелепое сооружение на резиновых колесиках, а за ними повсюду бегал коротенький человечек и кричал в рупор истошным голосом.

Лобода подошел к маленькому крикуну:

— Где здесь идут съемки фильма «Джинн из бутылки»?

— Тринадцатый павильон, — буркнул коротышка и ринулся на кого-то с явным намерением убить, разорвать, стереть в порошок, распылить на атомы или кварки.

Лобода подивился на такой творческий азарт и пошел дальше.

Тринадцатый павильон оказался на самых задворках съемочного городка. К тому же он был еще и самым маленьким и убогим, хотя именно здесь снимались самые фантастические сцены. Киты кинофикации уже уяснили, что наибольшую прибыль дает «Творческое объединение фантастики», но пока держали его в черном теле.

Фонарь с предостерегающей надписью не горел, и Лобода распахнул дверь. Господи, ну и нелепица! Здесь было все: боевые лазеры пришельцев, разумные дельфины и осьминоги, мутанты, привидения…

Хорошо еще, что все это сборище штампов лежало по углам, иначе этот паноптикум халтуры для Лободы был бы нелегким испытанием.

Он пробрался в просмотровый зал и ахнул. Потом стал медленно свирепеть. Под стеной стояло два новеньких вычислительных агрегата высшего класса «АЛКОМА»: именно таких безуспешно добивались его кафедра, и вот на тебе…

Из зарослей шлангов и пластмассовых конструкций, пятясь, вылез Стефановский.

— Ты один? — спросил Лобода. — Видно народец здесь дисциплинированный, после звонка никто не задержится. Сумки, разумеется, пособирали заранее. Это же отлично для нас, не люблю зевак за плечами, особенно подающих советы. Тебе еще много осталось ковыряться?

— Синхроматика, а так все узлы проверил, — пропыхтел Стефановский. Пот градом катился по его румяному личику, а у рубашки только манжеты и остались сухими.

— Тогда приступим, — сказал Лобода с отвращением.

Несмотря на немыслимый гонорар и остроумное решение проблемы взаимодействия аппаратуры, ему пришлось буквально силой усаживать себя за пульт. Во всяком случае, он никому не признается, что выполнял работу в киностудии. И почему это балбесы всех мастей так стремятся стать киноактерами? А тупари с манией величия прут в кинорежиссеры?

— Поехали, — сказал Стефановский.

Для него существовали только сверхсложная задача и прекраснейшее электронное оборудование в его полном и бесконтрольном распоряжении.

К десяти вечера удалось наладить трехмерное изображение, в центре зала начался процесс материализации пары громадных огнедышащих динозавров, плод буйной фантазии юного сердцем автора в период расцвета фантастики. Неуязвимые для любого вида оружия, бессмертные и чудовищно коварные, эти монстры из книги «Джин из бутылки» приводили в трепет уже третье поколение школьников и режиссеры, хоть и с привычным запозданием, решили и сами снять обильную жатву с беспризорной нивы.

— Давай перекусим, — предложил Лобода в самый ответственный момент. Не обращая внимания на бурные протесты Стефановского, разложил на панели колбасу, сыр и достал из портфеля две бутылки пива.

— Эх ты…

— Эх я, — согласился Лобода.

Прихлебывая пиво, оон взглянул на свой труд со стороны и подивился результатам и затраченным усилиям на такое, казалось бы, пустяковое дело.

Подумаешь, очередной боевик. А тут, чтобы не прогореть в соревновании с телевидением, кинообъединение берется решать задачи, которых побаивается и Академия.

Динозавры ревели, выдыхали огонь и серу через красиво нарисованные ноздри, били по бокам чудовищными хвостами: словом, вели себя строго по канонам послереволюционной фантастики и нового бума середины шестидесятых годов.

— Хватит, — крикнул Лобода, — выключай! Публика останется довольна, только не представляю, во сколько обойдется билетик! Иди сюда, а то прикончу и твое пиво.

Стефановекий, как паучок, опустился к импровизированному столу и с урчанием впился крепкими зубами в ломоть сыра.

— Ты бы выключил эту штуку, — сказал Лобода, поморщившись.

— Я выключил, — ответил удивленно Стефановский.

Он оглянулся и начал медленно бледнеть. Лобода отложил колбасу, ему стало нехорошо. Кинопроектор был выключен, но динозавры продолжали растерянно топтаться на месте. На паркете оставались следы их огромных лап.

— Что же это? — растерянно спросил Стефановский.

Его испуг помог Лободе высказать страшное предположение:

— Переданных характеристик оказалось достаточно, чтобы они зажили своей псевдожизнью!

— Это невозможно! — пискнул Стефановский.

— Невозможно, — согласился Лобода, — хотя, кто его знает…

Он хотел добавить, что никто еще, собственно, и не пробовал вот так, но даже в этот момент удержался. К чему повторять общеизвестную истину, что руки человеческие способны творить и не такие чудеса. И они их творят.

Динозавры нерешительно переминались с ноги на ногу, но было видно, что им здесь явно не нравится. Дыхание становилось все чаще, а хвосты работали, как цепа на току. Стефановский с ужасом представил, что будет, если вырвутся из павильона, ведь от них практически нет защиты; Лобода в этот момент прикидывал колоссальнейшие возможности, которые откроет промышленное применение этой установки, то бишь материализатора. Ведь можно вообразить любую вещь, а с помощью материализатора создать ее! Это ли не золотой век человечества, в котором воплотятся в жизнь самые смелые мечты?

И в это время динозавры рванулись к ним.

К вопросу о евгенике

«Пустынная и дикая местность на самом краю земли, в стране скифов. Никогда еще не ступала здесь нога человека. Сюда-то, на край Земли, привели слуги Зевса титана Прометея, чтобы приковать его несокрушимыми цепями к вершине скалы…»

Наталья Алексеевна прохаживалась по аудитории. Пересказ древней легенды увлек ее: еще школьницей она познакомилась с этой трагедией Эсхила, древний шедевр на всю жизнь очаровал ее.

«…но не вечно будет страдать Прометей. Он знает, что злой рок постигнет и могучего громовержца. Не избежать ему злой судьбы! Будет он свергнут с высокого царственного Олимпа. Станут тогда люди подобны могучим титанам, освободят Прометея и его родных братьев, тоже выступивших против Зевса: младшего Атланта и старшего — Менетия. И станут люди сильными, и станут могучими, и станут прекрасными…»

После лекций она успела забежать в книжный магазин, где для нее молоденькая продавщица достала из-под прилавка сборник японских вака. Наталья Алексеевна выбила чек и, улыбаясь, поспешила дальше.

В «Фотолюбителе» она купила пачку цветной фотобумаги.

В довершение всего она успела вскочить в отходивший троллейбус. Обычно же она ждала его минут двадцать. Какой-то юноша мгновенно уступил ей место и стыдливо отвернулся к окну. Вероятно, один из ее «хвостистов».

По лестнице она взбегала вприпрыжку. До прихода мужа оставалось достаточно времени: можно приготовить ужин и даже привести в порядок комнату. К ним собирались зайти с визитом Волховские со своим чадом.

На лестничной площадке четвертого этажа стоял мужчина. Он встретил ее странно напряженным взглядом. Ему было за сорок, одет прилично, но что-то в его облике настораживало.

— Наталья Алексеевна? — спросил он скорее утвердительно, чем с вопросом.

— Да, — ответила она, — меня зовут Наталья Алексеевна.

— У нас к вам серьезный разговор, — сказал мужчина, и его глаза блеснули. — Позвольте представиться. Иосиф Давыдович Гальперин. Доктор медицинских наук. Вот мои документы.

Наталья Алексеевна не взглянула на протянутые бумаги.

— Согласитесь, — сказала она, — все это несколько странно..

— Согласен, — Гальперин позволил себе слегка улыбнуться. — Даже очень странно. Но вы все поймете. Нам, то есть в данном случае мне, необходимо поговорить с вами. Это очень серьезно.

Наталья Алексеевна посмотрела на крохотные часики.

— В таком случае… через два часа вернется с работы мой муж… и мы охотно выслушаем вас.

— Я понимаю, — сказал Гальперин. — Но не стоило бы откладывать наш разговор. Не пугайтесь. Да, все это очень странно. Вы ведь гуманитарий. У вас исследования ведутся в пыли архивов, тихо и спокойно. А вот мы…

У него было умное и почему-то печальное лицо. Лицо все понимающего и все прощающего человека.

— Хорошо, — она вдруг решилась неожиданно для самой себя. — Пойдемте в комнату.

Ее сломило слово «исследование». Чуть ли не каждый день газеты сообщают о победах в той или иной области медицины. Ставятся удивительные эксперименты. Правда, непонятно, какое отношение может иметь она к медицине.

Они сели в комнате друг против друга. Гальперин заметно нервничал и, видимо, не знал, с какого конца начать. Глаза его мерцали странным зеленоватым светом. И от этого всего Наталью Алексеевну охватило нехорошее предчувствие.

— Скажите, — вдруг выпалил Гальперин, — вы хотели бы стать матерью вундеркинда? Гениального ребенка?

Наталья Алексеевна пожала плечами.

— Я уже имею двоих детей. Витю и Галочку. Мне этого вполне достаточно.

— Вы меня не поняли. Не вундеркинда. Не ребенка, который, став взрослым, превратится в заурядность. Я имею в виду нормального ребенка, который вырастет и станет гением. Гением!

— Простите…

— Знаю, это кажется бог знает чем. Но наши расчеты абсолютно правильны. Ваш будущий ребенок будет иметь КИ, равный ста двадцати единицам! А знаете ли вы свой КИ? Он равен всего-навсего двадцати двум. У вашего мужа — двадцати четырем. Не обижайтесь, у меня тоже не столько, сколько хотелось бы. Тридцать семь. А ведь меня считают очень одаренным человеком. Талантливым. А теперь сравните — сто двадцать!

Наталья Алексеевна не знала, что ответить.

— А теперь мы подошли к самому щекотливому, — сказал Гальперин и нахмурился. Куда и подевалась его горячность. Горящие глаза фанатика погасли, на щеках образовались складки, лоб прорезали крупные морщины.

— Будь мы абсолютно похожи на папу или маму, — сказал он вяло, — эволюция на Земле давно прекратилась бы. Совершенно… И счастью, есть еще изменчивость. Есть кроссинговер. Во время мейоза некоторые гомологичные хромосомы попарно сближаются друг с другом и коньюгируют. Обмениваются аналогичными участками. Хромосома разрывается. Обрывок ее вместе с оторвавшимися генами переходит в другую гомологичную хромосому…

Для Натальи Алексеевны все это было китайской грамотой. Но она терпеливо слушала.

— …перекрест хромосом может быть тройным. В нашем случае… все четыре хроматиды примут одновременное участие в кроссинговере. И дадут наилучшую комбинацию. Мы все проверили несколько раз. Считали на Большой Академической! Поверьте, ошибки быть не может. У вас и у Демьянова должен родиться ребенок с колоссальными способностями!

Последнюю фразу он проговорил скороговоркой и опустил голову.

— Ка…кого Демьянова? — спросила Наталья Алексеевна, похолодев.

«…Богини судьбы, вещие мойры, вынули жребий морской богине Фетиде: кто бы не был ее мужем, от него у нее родиться сын, который будет могущественней отца и свергнет его с трона…»

Она читала совершенно машинально. Перед глазами все еще стоял этот странный человек. Он тогда почти кричал:

— Нам нужны гении! Мир задыхается без них! Вы полагаете, что человечество со временем стало одареннее? Нет! Оно стало просто образованнее. Увеличилась сумма знаний, но не умение применять их. Только гении делают эпохи. Это они пробивают новые дороги, по которым идут талантливые люди и ведут за собой так называемых одаренных и способных. А средние или нормальные люди могут совершать очень мало. Вы просто не представляете, до чего же человечеству необходимы гении!

Что она ему тогда ответила? Перед глазами все еще стоял этот Демьянов. Совершенно случайно она немного знала его. Неприятный субъект, почему-то возомнивший себя неотразимым сердцеедом. Вечно напомаженный, прилизанный, трусоват и способен на мелкие подлости. Это все, что она о нем знала.

И комбинация их генов способна создать гениального ребенка! Трудно было поверить, но имелись неопровержимые выкладки. Она может стать матерью гения. Институт эмбриологии имел генетические карты всех граждан города. Потребовался многолетний труд «комбинаторов», как их называли, чтобы выжать наилучшие сочетания хромосом. Она может родить гения! Но только от Демьянова. Его посредственность каким-то образом удачно реагирует с ее посредственностью.

— Вас никто ни о чем не просит, никто ничего не требует, — подчеркивал несколько раз Гальперин. — Я вас только информирую. В конце концов, мы со временем отыщем и холостых мужчин, и незамужних женщин, чьи хромосомы смогут коньюгировать самым удачным образом. Есть шанс, что они полюбят друг друга и поженятся. Но об этом говорить рано. Я ничего не знаю. И никто ничего не знает. Это вопрос этики, и у нас никто им еще не занимался. Мы открыли эффект гениальности. Мы можем указать путь. Но решать вам…

Ночью она говорила с мужем. Он долго молчал, она настороженно прислушивалась к его дыханию. И его плечо, на которое она всегда клала голову, внезапно окаменело.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Решай сама. Гении в самом деле нужны человечеству. Твой Мефистофель или, как там звали посетившего тебя дьявола, прав на все сто процентов. В конце концов, я могу полюбить малыша. Во всяком случае, он не заметит разницы в отношении ко всем троим нашим детям. Ее не будет. Послушай, Наташа, а может, тебе не стоило говорить мне об этом?

В его голосе слышалось страдание. Предпочитал быть обманутым? А теперь будет подозревать ее в любом случае…

Поистине, ее посетил дьявол!

«…Могучий Геракл убил смертоносной стрелой орла, и разбил своей тяжелой палицей оковы титана. И сказал тогда Прометей: „Пусть не вступает громовержец в брак с морской богиней Фетидой. Пусть ее отдадут в жены Пелею и будет сын Фетиды и Пелея величайшим героем Греции…“»

— У них родился Ахилл, да? — спросила, не вытерпев, курносая студентка с первого ряда.

— Да, это был Ахилл, — тихо сказала Наталья Алексеевна.

После лекции она пошла домой пешком. И выбрала не самую ближнюю дорогу.

У Фетиды родился могучий Ахилл. Совершил несколько подвигов и погиб при взятии Трои. Но разве мог он сравниться с бессмертными богами! Превзойти их? Свергнуть с трона Зевса, освободить скованных титанов из тартара, сделать все человечество могучим и мудрым?

Нет, Ахилл был одаренным человеком, считая по современной шкале, но не гением. Подвиги совершил, но ничто в мире не изменилось. Новую эпоху ему не дано было открыть. Это мог бы сделать не родившийся сын Фетиды и Зевса…

Казалось бы, что за вопрос? Она обязана родить гения, раз уж появилась подобная возможность. Ведь для блага всего человечества. Но не слышится ли здесь иезуитское «цель оправдывает средства»? Макиавеллевское «все средства хороши, если они ведут к цели»? К великой цели нельзя идти при помощи мелкой подлости — это основа всякой нравственности. Но как же быть в ее случае?

— Мы не хотим замахиваться на любовь, — говорил Гальперин, — на самое святое. На семью. Женщина не автомат, сконструированный по принципу наибольшей целесообразности. Но уже сейчас в кодексе о браке есть параграф, обязывающий супругов знать о состоянии здоровья друг друга. Перед вступлением в брак. И в брачной анкете есть подобные вопросы. Конечно, любовь слепа. Влюбленный всегда эгоист, его кумир для него лучше всех на свете. Это чудесно. Беда только в том, что, если люди начнут жить по этим самым прекрасным принципам, обществу лучше не станет. Общество — это уже не собрание отдельных индивидуумов. Что хорошо для отдельного человека, может оказаться неприемлемым для общества как целого. Понимаете?

Она понимала. Но легче не становилось.

— Все мы частицы общества, — продолжал он, — и должны помнить об этом. И думать о пользе для него. Но это вопросы этики. Здесь не помогут никакие законы. Более того, они окажутся бессмысленными и даже вредными, как дискуссии в газетах на тему «Любить ли Пете Машу?» Каждый решает за себя. В соответствии со своими собственными нравственными законами. Судья — совесть…

Этично или неэтично? Двадцатый век все время заставляет нас задавать этот вопрос. Пересадка сердца, выращивание детей в колбе, использование гипноза в политических целях, искусственное осеменение…

Искусственное осеменение. Ее проблема близка. Можно понять отчаявшихся супругов, которые прибегают к такому крайнему средству. Но у нее уже есть двое нормальных здоровых детей, которые обещают стать полноправными членами общества. Найдутся людишки, которые станут обвинять ее в корысти, нездоровом интересе, стремлении к сенсации. Ну да таких можно не принимать в расчет. Они и костер Бруно сочтут за стремление прославиться. А вот что скажут настоящие люди?

Потомок викинга

Неужели я женщиной был рожден и знал материнскую грудь?

Мне снился ворох мохнатых шкур, на которых я мог отдохнуть.

Неужели я женщиной был рожден и ел из отцовской руки?

Мне снилось, что защищали меня сверкающие клыки.

Р. Киплинг, Единственный сын

Весть о случившемся за несколько минут облетела институт, и в лабораторию начали стягиваться потрясенные сотрудники.

Юрий Захаров сидел на подоконнике и смотрел во двор. Суровое скуластое лицо выглядело непроницаемым, в мощной фигуре не чувствовалось ни малейшего напряжения. Больше всего он напоминал в этот момент былинного витязя, который выкроил для отдыха несколько минут между схватками.

Именно это сравнение пришло в голову Говоркову, руководителю группы, когда он ворвался в лабораторию и увидел виновника переполоха.

— Это правда? — гаркнул он с порога.

Захаров почтительно встал с подоконника, спокойно посмотрел в багровое мясистое лицо Говоркова.

— Правда. Мы зашли в тупик. Опыты над собаками ничего не дадут, пора это признать.

— И ты посмел?

— Нарушить букву инструкции? Да, посмел. Посмел продолжить опыт.

— Мальчишка! Отвагой рисуешься?

За громоздкой тушей Говоркова мелькали лица сотрудников лаборатории. Вскоре в коридоре их набилось как селедок в бочке.

Чувствуя, что ему нужна хотъ какая-то поддержка, Захаров заговорил, глядя в устрашающе багровое лицо с расплюснутым носом и мощной челюстью — Говорков в молодости был неплохим боксером, но апеллировал одновременно и к молчаливому большинству.

— Леонид Леонидович, это не рисовка! Наше открытие может повторить судьбу некоторых других изобретений: ученый совет поаплодирует нам за изящную теорию, издаст брошюрку, и этим все кончится. Только потому, что мы уцепились за букву и не желаем спасти собственный препарат!

Говорков тяжело качнулся вперед, прошествовал грузно к столу, опустился в кресло.

— И ты ввел себе антигенид, — сказал он мрачно. — Непроверенный, не апробированный препарат…

— Мы апробировали его на трех десятках собак! Все они живы и здоровы.

— А тринадцатый день? Почему перестают узнавать?

Захаров пожал тяжелыми плечами.

— Это же просто… Гены продолжают расщепляться, собаки вспоминают все больше и больше прежних хозяев. То есть, хозяев их предков…

— Можешь не объяснять, — сказал Говорков нетерпеливо.

— Они путают нас с прежними. Мы кажемся чужими.

— Это еще нужно доказать.

— Как? Они не делятся впечатлениями. Все реакции в норме. Это не тот случай, когда можно собрать данные по энцефалограммам, температуре или реакциям на раздражители.

На пороге Говорков обернулся, окинул всех недобрым взглядом.

— Присматривайте за ним. А я понесу голову на директорскую плаху.

И вышел, плотно притворив за собою дверь. Захаров перевел дыхание и снова взобрался на подоконник. Там, в институтском садике, начинали цвести абрикосы, зеленела первая травка, порхали бабочки. Сотрудники как блеклые тени неслышно задвигались, стали перемещаться по всему просторному помещению, медленно приближаясь к подоконнику, на котором он сидел. Они напоминали Захарову персонажей из старой затрепанной черно-белой ленты.

Из группы выделилась Таня, худенькая девушка с башней пепельных волос и вечно печальными глазами. Она подошла совсем близко и смотрела снизу вверх в упрямый подбородок этого ковбоя и вечного воина.

— Это правда, Юра? И что же теперь делать?

Она выглядела так беспомощно, что захотелось погладить ее по спине, как, кошку.

— Что делать? — повторил Захаров. — Пока включай магнитофон, буду трещать сорокой радостной.

— Ой, сейчас! — сказала она обрадовано.

Совершенно безынициативная, она высоко ценилась всеми за точное и добросовестное выполнение самых скучных, а порой просто неприятных работ.

Алексей Раппопорт, бледный и утонченный теоретик, принес портативный магнитофон и, пыхтя, взгромоздил на стол.

— Юра, ты очень рискуешь…

— У меня были причины, — ответил Захаров жестко.

Раппопорт боязливо окинул взглядом грозное лицо с насупленными бровями, покосился на сильные руки с тяжелыми кулаками.

— Твой отец?

— Да. И дед. Я хочу знать, почему так получилось. И я узнаю!

— Да, конечно, — прошептал Раппопорт. Он, пощелкал пальцем по микрофону, присматриваясь к мигающему огоньку, ткнул в клавишу с надписью «Запись».

Резко очерченное лицо Захарова вдруг напряглось, окаменело. В мозгу вспыхнули воспоминания: лихая кавалерийская атака на укрепления Врангеля, беспримерный рейд против белополяков и… на взмыленных лошадях стремительный натиск на цепь людей с красными звездами на буденовках… Да, отец как-то рассказывал, что его дед и бабушка в гражданскую оказались по разные стороны баррикады. Потом, через много лет пришлось за это страдать сыну и даже внуку…

Он еще с полчаса сидел молча с закрытыми глазами и каменным лицом, потом превозмог себя и сказал, не открывая глаз:

— Что-то неясное. Идет война с Ливонией. Войсками командует мой отец, великий царь всея Руси Иван Четвертый, по прозвищу Грозный…

Раппопорт торопливо прикрыл ладонью микрофон и сказал быстрым шепотом:

— Видимо, Иван, старший сын Ивана Грозного, имел связь с какой-либо простолюдинкой…

Захаров равнодушно кивнул, зато Раппопорт, ощутил, что у него от волнения подгибаются колени. Значит, династия древних князей и полководцев былинной Руси не прервалась!

— Они выкололи мне глаза… — сказал Захаров тихо, — когда я был Василием, сыном Дмитрия Донского…

Возле него стояли, затаив дыхание, уже с десяток сотрудников.

Захаров неуверенно улыбнулся:

— Странно чувствовать себя в нескольких лицах… Только что мне выкололи глаза, а тут вспоминаю, как, будучи Димитрием Шемякой, выколол глаза дяде Василию, которого впоследствии прозвали Темным… Очевидно, те ветви впоследствии породнились…

Он потянулся, хрустнув суставами, слез с подоконника.

— Это надолго, — сказал он им, — Вероятно, не стоит составлять подробнейшее генеалогическое древо моего рода. Через месяц в любой аптеке будет продаваться антигенид, кого заинтересует потомок Рюрика? Отыщутся и наследники Демокрита или последнего царя Атлантиды, даже пришельцев из космоса, если таковые существовали! Мы имеем дело с бессмертием, понимаете? Правда, наше бессмертие простирается только в одну сторону. А сейчас миллион моих предков — они были любителями плотно покушать — требуют обильной трапезы.

Он мимоходом дружески коснулся плеча Тани, и та вспыхнула от счастья. На пороге обернулся, сказал отчетливо:

— Думайте над перспективой применения антигенида. Думайте все!

И вышел широким шагом.

Через полчаса, когда вернулся из буфета, в лаборатории уже сидел сам Говорков и ждал. Едва Захаров занес ногу через порог, взгляды их встретились, как остро отточенные шпаги.

— Захаров, — сказал Говорков с нажимом, — отныне и до конца невольного эксперимента вы переводитесь на спецрежим. Жить и спать будете здесь, в лаборатории. Еду вам тоже… Хотя в этом отношении сделаем скидку: столовая на втором этаже, можете пользоваться.

— Спасибо, — сказал Захаров.

— Пожалуйста, — ответил Говорков сердито. Он уловил иронию. — Сейчас принесу БИАН, рН-метр, энцефалографы и прочее — будь готов. Особенно проследи за биохимическим и газовым составом крови. Мне кажется, что соотношение кислых и щелочных продуктов резко изменится, и тебе придется худо. По водородному показателю у нас спец Татьяна. Пусть следит за концентрацией ионов… Простите, вам кого?

Он обратился к длинному худому мужчине в старомодном костюме. Кажется, тот примчался с соседней кафедры.

— Мне… гм… я слышал, что здесь произошло расщепление генетической информации… Это вы сделали?

Он безошибочно обернулся к Захарову. Тот кивнул.

— А не подсказали бы вы, где спрятали свою знаменитую библиотеку, когда были Иваном Грозным…

— Не знаю, — ответил Захаров весело. — Вероятно, я ее спрятал уже после женитьбы.

— А-а… Гм… Тогда взгляните, существовала ли докириллица, письменность такая, еще до изобретения Кириллом славянского алфавита?

Наконец Говорков опомнился и грозно поднялся с места. Они были почти одинакового роста, но общего между ними было не больше, чем между жирафой и современным танком.

— Мне, — сказал Говорков тоном, не предвещавшим ничего доброго, — мне как представителю биологии весьма приятно, что даже филологи научились правильно выговаривать слова «генетическая информация».

Он надвинулся на побледневшего как смерть представителя словесности, и тот, как раб персидского сатрапа, не оглядываясь, ягодицами нащупал дверь.

Говорков грозно посопел вслед, повернулся к Захарову, тот все еще стоял возле двери.

— Ну?

— Леонид Леонидович, — ответил тот, — я, конечно, могу до одури рассказывать о боях и походах, о том, как, будучи скифом, сдирал кожу с врагов и делал из них фирменные колчаны для стрел, или о том, как пил коллекционные вина из черепов восточных завоевателей. Но ведь это не главное…

— Не главное? — переспросил Гаворков. Он указал на кресло, оба сели. — Для тебя, я понимаю, главное было разобраться в той тягостной истории с родителями. Извини, пожалуйста… Но даже и это не самое главное. Личное, оно и есть личное. Но я бы и жизнь отдал за возможность увидеть историю человечества собственными глазами! Понимаешь, собственными! Да что там увидеть! Пройти с человечеством всю историю, быть его членом от самых древнейших времен и до наших дней!

Они посмотрели друг на друга, и засмеялись.

Следующие десять дней Захаров не отрывался от магнитофона, надиктовывая подробности древнеславянских обрядов, вспоминая старинные обороты речи. Несколько бобин с лентами заполнил скифскими мифами и легендами. Потрясенные коллеги, затаив дыхание, слушали гортанную речь половцев, певучий язык иберийцев, странные наречия древнейших семитских народов…

— Тащите нерасшифрованные клинописи, — говорил Захаров, посмеиваясь, — не могу сосчитать, сколько помню древнейших языков. Потешу лингвистов…

Он уже вспоминал свою жизнь на сотни тысяч лет в глубину, но дальнейшие, сведения особой ценности не представляли: те эпохи походили друг на друга, как капли ртути из одного термометра.

— Эксперимент можно считать законченным, — сказал Захаров Говоркову, который тоже не выходил из лаборатории. — Кстати, память предков пробудилась уже примерно на три миллиона лет, но я еще хомо сапиенс. Вижу, как питекантропы бродят в чаще, но это не предки, а соседняя ветвь вида.

— Другое интересно, — сказал Говорков задумчиво, — почему природа поставила предохранительный заслон? Почему эволюция не позволила передавать знания по наследству?

Захаров пожал плечами.

— Это было бы так здорово… — сказала Таня мечтательно.

— Пора комплектовать группу добровольцев, — сказал Захаров твердо. — Надо брать побольше масштабы.

— Подождем до тринадцатого дня, — предостерег Говорков.

— Подождем, — согласился Захаров. — Только признаюсь честно: не пугает меня эта чертова дюжина, хотя могу объяснить ее по-халдейски, шумерски, дорийски, самнитски…

— Верю, — сказал Говорков твердо, — однако подождем.

Захаров не взбесился и на тринадцатый день. Не рехнулся и на четырнадцатый. Сохранил ясный разум и скептическую улыбку и на пятнадцатый. А на шестнадцатый спросил нетерпеливо:

— Когда?

Говорков сидел за новым комплектом аппаратуры. Красное мясистое лицо за время эксперимента обрело бледно-зеленый цвет. Щеки опали. Под глазами проступили темные полумесяцы.

— Что «когда»? Думаешь, мне приятно ночевать возле тебя? Но и спешить рановато и страшновато… Слишком дело грандиозное…

Захаров метнул пламенный взгляд, ввалившиеся глаза сердито сверкнули.

— Тем более не стоит оттягивать!

— Гм… Ну считай, что убедил…

Захаров вскочил и смотрел непонимающе, как массивная туша руководителя лаборатории поднялась и пошлепала к сейфу.

— Но какой смысл? На мне все проверено. Очередь за группой!

— Проверено на тебе… Так уж и проверено? А вдруг у тебя иммунитет?

Он вынул шприц, набрал несколько кубиков прозрачной жидкости. Повернулся к нему, подмигнул. Это выглядело устрашающе, словно вампир подбадривал перепуганную жертву.

— Вот оно, величие момента. Новая эра!

Он потер ваткой белую кожу, вонзил стальное жало.

— Э-эх! Поехали!

Этот день и всю следующую неделю Говорков находился на седьмом небе от счастья. Уже на первых минутах получил приятный сюрприз: его дед, оказывается, был полиглотом, и теперь возбужденный мозг вспоминал английский, японский, испанский, немецкий и китайский языки! Кто-то из предков оказался видным корабельным инженером, кто-то промышлял на большой дороге, нашлись даже церковнослужители…

Сотрудники ходили на цыпочках. Никто не осмелился потревожить шефа, обратить внимание на странности в поведении Захарова. Прошла еще неделя, и Говорков однажды сам задержал взгляд на ведущем работнике…

Захаров шел к нему из другого конца лаборатории. Ступни у него оказались подвернутыми внутрь, неимоверно длинные руки почти доставали колен, нижняя челюсть свирепо выдвинулась, маленькие дикие глазки хищно поблескивали.

— Кха… кха… — прохрипело у него в горле. — Назад… Стой… Путь без возврата…

Говорков в ужасе вскочил на ноги, попятился.

— Назад… — снова прохрипел Захаров с натугой. — Два миллиона лет — люди… сто миллионов — звери… не совладать… Назад!

Побледневший от внутренней боли Говорков смотрел, как он стянул скатерть на пол и лег. Громко захрустели осколки посуды.

Подошла Таня и заревела в два ручья, размазывая ладонями по щекам синюю краску с ресниц.

— Что же… это… Леонид Леонидыч? — спросила она сквозь рыдания.

— Это… конец, — ответил он тихо. — Проснулась не только человеческая память, но и звериная. И этот процесс продолжается. Инстинкты далеких предков полностью загасят искорку разума… Ибо разум существует ничтожно мало… Значит, этим путем идти нельзя… Как видишь, Таня, отрицательные результаты тоже дают пользу.

Но шутка получилась слишком горькой, Таня заплакала еще громче. Где-то истерически звонил телефон, в лаборатории появились незнакомые люди.

В течение дня Захаров или то, что осталось от его личности, метался с ревом по опустевшему помещению, злобно скалил зубы. Передвигался скачками, попадаться ему на глаза боялись. Постепенно он покрывался шерстью.

Говорков подозвал Раппопорта.

— Смотри, в этом сейфе находится вся документация. Чертежи, расчеты, записи опытов, протоколы испытаний, словом, все, что понадобится для нового поиска. Продолжать тебе. Возьми ключ.

— Леонид Леонидович… — прошептал Раппопорт потрясенно. В глазах у него стояли слезы.

— Запомнил? Ну дай обниму тебя напоследок!

Уже на выходе он обернулся и увидел покрытое шерстью животное, которое медленно опускалось на четвереньки.

А на улице бушевала весна. Теплый ветер обрывал лепестки абрикосового цвета и щедро усыпал ими высохший тротуар. По разлинованному асфальту прыгали веселые маленькие человечки, пахло свежей зеленью.

И горько уходить такой весной… Он теперь знал, почему эволюция не позволила передавать знания по наследству. Стать высокоорганизованным мог только вид, готовый получать новые знания, даже ценой жизни.

Об авторе

Юрий Александрович Никитин родился в ноябре 1939 года в Харькове.

После окончания средней школы уехал на Крайний Север, где работал на сплаве леса, в геологоразведочных экспедициях. Никитин много ездил по стране, трудился в Заполярье, Приморье.

В настоящее время живет в Харькове, работает литейщиком на заводе. Публикуется в центральных и республиканских журналах с 1965 года. Участвовал в коллективных сборниках фантастики «Позывнi Альфи Лебедя» (Кiiв, «Веселка»), «Зустрiч з тайфуном» (Кiiв, «Веселка»), «В родном доме» (Харьков, «Прапор»), «Меридианы» (Харьков, «Прапор»), «Фантастика-72».

Content

Юрий Никитин
Человек, изменивший мир
(сборник)

Предисловие

Дороги звездные

Бесконечная дорога

Слишком просто

След человека

Грозная планета

Дороги звездные

И жить с людьми

Эстафета

Человек, изменивший мир

Фонарь Диогена

Однажды вечером

Эффект присутствия

К вопросу о евгенике

Потомок викинга

Об авторе