Иван Иванович Охлобыстин

СТАТЬИ В ЖУРНАЛЕ «РУССКИЙ ПИОНЕР»

2009–2015

Отец и дети

13 октября 2009

Удивительное дело: читать колонку будет смешно, а в конце у вас в душе появится светлая грусть. Признак настоящего. Настоящих денег.

Душная, лунная ночь, трасса «Новая Рига», фура, груженная оргтехникой, в дробовиках картечь 6,5 и вопрос подельщика: «А с этим что?» И ответ: «Как что!? Он нас в лицо видел».

Стандартный сон многодетного отца.

Деньги — забавная штука, абстрактная, не поддающаяся рассмотрению или анализу вне контекста.

Опыт первый. Помню прохладное сентябрьское утро тысяча девятьсот девяносто третьего года. Бегу я по ялтинской набережной в сторону гостиницы «Ариадна», карманы моего роскошного кашемирового пальто туго набиты пачками стодолларовых купюр. За мной деловито семенят три душегуба с целью зарезать. Поначалу, на выходе из казино «Три семерки», у них было поручение от владельца игрального заведения просто отобрать мой выигрыш, но после двадцатиминутной погони зарезать меня стало для мужчин делом принципа. Прекрасно понимая их зловещий энтузиазм, я на ходу разбрасывал немного денег, в надежде отвлечь преследователей от себя. Так и сохранился в моей памяти этот феноменологический слайд: сиреневое от лучей восходящего солнца, уже прохладное море, шум прибоя, истеричные выкрики чаек, стодолларовые купюры, элегантно планирующие на влажную ялтинскую брусчатку набережной, заинтригованное происходящим лицо рябого продавца в шашлычной, спасительный силуэт горы Ай-Петри в полутора километрах впереди и запах спелого каштана.

Опыт второй. Тысяча девятьсот девяносто пятый год, на сцене МХАТа им. Чехова идет моя пьеса «Злодейка», я сижу в полумраке директорской ложи и трясущимися руками пересчитываю деньги, выплаченные мне за аренду свадебного платья Оксаны. Исполнительница главной роли Евгения Добровольская с криками мечется в этом платье по декорации. Уложив деньги в карман рубашки, я заговорщицки перемигиваюсь с женой, и мы бежим в ночную пельменную за Политехническим музеем. Хотим есть до животного спазма. Платье нас кормит уже полгода. Все остальные заработки носят случайный характер. Была надежда на постановку «Гамлета» в качестве режиссера, но я совершил глобальную ошибку, понадеявшись на порядочность Шуры…сяна, и привел потенциального инвестора из банка «Эскадо» к нему как к исполнительному продюсеру. С моей стороны — идиотский тушинский идеализм: свято верить в «пацан сказал, пацан ответил». Настоящие москвичи по-другому живут. За неделю общения с инвесторами Шура убедил их не вкладывать деньги в никому не известного придурка, а нанять режиссером Сергея Александровича Соловьева. Через полгода тот поставил на сцене Театра на Таганке «Чайку».

Не самый эффектный сценический опыт получился. Единственный запоминающийся момент в этой многочасовой нелепице — по ходу действия пьесы на сцену выкидывают из-за кулис резиновое чучело птицы, и оно, глумливо подпрыгивая, катится в первые ряды партера. Позже мы хохотали с несостоявшимися инвесторами — к слову, хорошими ребятами — над моим воспоминанием, как я впарил прямо на свадьбе за две тысячи долларов подаренную ими же мне на этой же свадьбе картину Сальвадора Дали стоимости, соразмерной со стоимостью Спасской башни. О спектакле предпочитали не вспоминать. Их…сян артистками попутал, а они, люди неопытные в шоубизнесе, поддались искусу. С моей стороны ноль осуждения. Сам из деревни.

Да, наверное, самый адекватный образ, передающий экзистенциальную суть денег, — это жених, после свадьбы вскрывающий в туалете подаренные гостями конверты. Неизбежное, но немного неприличное.

Опыт третий. В тысяча девятьсот девяносто восьмом году мой добрый друг выдал мне сто тысяч долларов на покупку квартиры. Детей у меня тогда было трое. Ничтоже сумнящеся я вложил эти деньги в чрезвычайно выгодную финансовую аферу, в результате которой я должен был получить что-то около миллиона и купить квартиру побольше. В последний момент моего компаньона арестовал Интерпол за оригинальное прочтение Конституции и организацию в одной из прибалтийских республик крупнейшего бандформирования.

На момент задержания и последующей депортации у него в сумке помимо его трехсот тысяч были и мои сто. Иначе говоря, деньги канули в Лету, а я остался без квартиры. Понимая, что вот-вот меня настигнет удушливый приступ сплина, я занял еще тридцать пять тысяч и в автосалоне на Тульской купил себе джип «Форд Эксплорер». Машина оказалась, конечно, дрянь, еле продал потом, но временно напряжение сняла.

И вот такой слайд: полночь, Калининский проспект, огни над казино «Метелица», из которого выносят известную поп-звезду, упитую в дым. Я сижу в салоне «Эксплорера», пью из бутылки абсент, слушаю Can. В голове ни одной мысли, как выбраться из финансового тупика, и неистовая тяга к беззаконию. Поп-звезда на мгновение очухалась, вырвалась из рук унылых помощников и на неверных ногах побежала вдоль освещенных витрин. Бежала недолго, потеряла, голубка, равновесие и упала навзничь, некрасиво распластавшись у табачного киоска. Я разочарованно плюнул, заменил диск Can на диск AС/DС и поехал домой. Не помню, как выкрутился, но как-то выкрутился. Есть у денег такое свойство — саморегуляция.

Опыт четвертый. Канун Миллениума. Мы с Оксанкой, как всегда без рубля в кармане, голодные как псы, зашли в модный тогда клуб «Табула раса», где встретили не менее модного кинорежиссера, да продлит Господь его годы до сроков праотеческих, который тут же нам презентовал «чек» с кокаином и свернутую в трубку стодолларовую банкноту для удобства употребления. Кокаин мы тут же спустили в унитаз, не наше это, суета одна, а доллары поменяли на рубли, купили в ночном магазине перекусить и выпить дешевой водки. Волшебная ночь была, мы бродили по темной набережной в районе метро «Ленинские горы», по опорам моста над Москвой-рекой как-то перебрались на другую сторону. Через девять месяцев родился Вася, но к тому времени мы уже жили в Ташкенте у Миробадского рынка.

Опыт пятый, современный. Дети за несколько месяцев набрали у меня же из карманов двести пятьдесят рублей мелочи, обменяли их внизу в магазине на бумажные купюры, сбегали к метро в мастерскую к нашему общему знакомому ювелиру (вместе на черный пояс дан-тест сдавали в «Будокане») и попросили папе сделать кольцо с черепом, как у капитана Барбароссы. Умиленный ювелир денег не взял, отлил из халявного серебра массивную «гайку», украсил изделие россыпью мелких бриллиантов и сапфиров да передал детям, а они мне на какой-то пиратский праздник подарили. Периодически перстень приходится носить, и я тайно горжусь этой сентиментальной обязанностью.

Вот, пожалуй, и все, что я могу сказать о деньгах. Пока, во всяком случае.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 11.

Крест лжи

28 марта 2010

Казалось бы, номер, посвященный лжи, не самое оптимальное место для откровений — но колумнисты «РП» всегда отвергают стереотипы и идут условностям наперекор. Вот и Иван Охлобыстин написал, может быть, свою самую исповедальную колонку, причем все, кто знает Ивана не только как просто Ивана, но и как отца Иоанна, оценят, какой силой духа надо обладать, чтобы вот так начистоту поведать о своих сложных взаимоотношениях с Верой и Богом.

Судьба распорядилась таким образом, что мне приходилось часто давать интервью. По юности меня это изрядно забавляло, я даже приврал где-то, а где точно — забыл. Так и живу частью вымышленной биографией. Все бы ничего, но порой начинаешь вспоминать и с изумлением обнаруживаешь, что никогда не думал так, как говоришь, никогда не интересовался тем, чем интересуешься, и хочешь абсолютно противоположного тому, что должны хотеть такие, как ты. Нахватался чего попало, что раньше помогало сквозь житейский бурелом пробираться. Теперь с таким хозяйством особо не побегаешь. Давно пора разгрузиться от лжи и продолжить осознанное движение дальше.

Итак: где и когда я соврал самое главное? Наверное, когда на собственных, почти случайных, крестинах в восьмидесятых, когда на вопрос священника: «Веруешь?» — утвердительно кивнул. Во что я верил тогда? Во что я верю сейчас? Намного ли подростковое упрямство эволюционировало за тридцать лет?

Я верю в безграничность Вселенной и вероятность существования ее Творца. Предлагаемый мне ортодоксией Символ Веры каждой буквой принимается мной за единственно возможную истину. Точнее, обстоятельнее и понятнее желанную конструкцию Вечного сформулировать невозможно. Но я это говорю как человек разумный, а не как человек уверовавший. Что есть моя вера? Безграничная любовь к духовному отцу и истое желание достичь его уровня веры? Набор удобных приспособлений для ведения семейной жизни? Попытка предельно искреннего общения с другими, чтобы они могли во мне, как в пастыре, обрести способного понять близкого? Тщательное следование богослужебному порядку, чтобы хоть краем глаза увидеть отблески Горнего сияния? Ведь всякий раз, входя в алтарь, я вымерял каждый жест, опасаясь неверным движением отпугнуть «духа мирна», который раз и навсегда укрепит мою веру.

Правильно ли я поступил, что, потворствуя желаемому при рукоположении меня в священники, я не принял к сведению действительное? Что вера, описанная на тысячах страницах духовных книг, это не совсем то, что я имел на тот момент. Что я считал все, происходящее со мной, Волей Божией, даже отсутствие истинной веры, двигающей горами и воскресающей мертвецов. Что мой религиозный кодекс более походил на абордажный выкрик: прорвемся! Или так правильно? Или так и должно быть? Заслужить честным и точным служением списания части грехов и по факту умирания занять более или менее приличные позиции в Царствии Отца моего Небесного?

Но тут опять возникает ложь. Делай так и так, тогда будет так и так — должен говорить я, но не говорю, потому что Христос — есть правда, и если так, то я должен сказать: делай это и это, и по теории должно произойти то-то и то-то. Справочное бюро получается, а не общение с преподобным. Но врать все равно не хочется. Люди, приходящие в Церковь на поиски Бога, достойны большего. Им приходится переступать через слишком многие приобретенные за жизнь условности, чтобы столкнуться в церковном притворе с делягой от веры или лжецом. Они трогательно беззащитны перед лицом необъятной Тайны, разгадав которую, будут спасены от смерти и окружающей бессмыслицы. На них хочется произвести ощущение человека, сопричастного Разгадке и внятно транслирующего условия ее достижения.

Но это не так. Так в чем мой Христос, если он и есть сама правда? Меня нельзя назвать верующим человеком, хотя это смысл моей жизни. Я не был свидетелем явственного чуда, которое не смог бы хоть как-то объяснить с точки зрения здравого смысла. Я искренне считаю, что единственным чудом на земле является любовь — настоящая, бескомпромиссная, жертвенная любовь, в пике своем уже не различающая своих и чужих, плохого и хорошего, правильного и нет. Не нуждающаяся ни в чем, кроме себя самой, оправдывающая преступления и попирающая все известные законы, включая духовные, благословляющая этот мир своим присутствием. Ей нельзя научиться, ее можно только воспитать, как маленького ребенка. Но как подсказывает опыт — тщательно следуя рекомендациям Церкви. Вначале — терпение, далее — периодика, потом — привычка и наконец приятие себе подобных как близких, со всеми их человеческими недостатками и талантами. На последнем пункте у меня возникает трудность — я и так всех воспринимаю, ну за исключением тех, кого и людьми-то не назовешь. Не дерзну утверждать, что владею даром любви, но заверяю, что действительно не вижу особых отличий одного человека от другого. Все достойны внимания, а может, и спасения достойны. Хотя — это ересь, а значит, я просто чего-то не учел.

Во что же я верю — во Христа или в то, ради чего Он взошел на Голгофу, приняв грехи всего человечества, сам пережив все существующие проявления человеческого, кроме греха? Пережив даже богооставленность — непостижимо лишив Себя Самого веры в Самого Себя и тем сокрушив врата Ада и проложив сквозь них для всех дорогу Воскресения.

«Лишил Себя веры в Себя». Как это сходно с теми чувствами, которые испытываю я. А может, это и не ложь — отсутствие искренней веры? Может, это последнее испытание? Нет. Конечно — нет! Не воскрешен Лазарь, не усохла смоковница, не претворена вода в вино. И грехи в обилии имеются. Нет! В пророки рано. Но что-то неуловимо верное в моих рассуждениях все-таки имеется. Если даже в жизни Бога был момент отсутствия веры, быть может, и у меня есть надежда! Только осталось взойти на крест. Крест лжи в собственную веру.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 14.

Треугольник лжи

28 марта 2010

Написав для «РП» колонку «Крест лжи» (читайте предыдущие страницы), Иван Охлобыстин попросил дать ему время для размышлений, потому что был не очень уверен в себе. Результатом стала еще одна колонка в номер. И мы, конечно, публикуем и ее тоже. Потому что если лучший колумнист журнала (по версии читателей) так глубоко задумался над главной темой номера, значит, это нужная тема. А колонки одна лучше другой. Поэтому и пришлось печатать обе.

«Всяк человек ложь»

Пс. 155.2

Грехи аватара

Ложь! Что значит — ложь? Если это то, что я называю ложью, то я самый правдивый человек на свете. Ну, может, не самый, но точно один из них. Потому что я не лгу себе, кто я есть на самом деле. Оно жуть, конечно, но не ложь. Хотя, может, в моем случае, стоило бы и соврать.

Иногда очень хочется, особенно если хвалят или ругают. Да, я такой, и вы еще не все знаете.

Но если иметь в виду все человечество, то большинство не то чтобы лжет, вернее будет сказать, ленится определять по существу.

Я мужчина, не Джеймс Бонд, но не без изюминки, лучший, хоть до конца и нереализованный, специалист в своем деле. Быт убил во мне Шопенгауэра, но не лишил вкуса к совершенству, на быт-убийцу можно списать и некоторые погрешности.

Я женщина, хоть и не Марлен Дитрих, но с таким бешеным потенциалом самопожертвования, что только скажите. А время — оно для всех время.

Не говорит лукавое человечество по существу: либо существа вопроса не понимает, либо спит.

А со спящего человека какой спрос?

Будить особо некому, да и боязно. Ведь мало разбудить, занять еще надо. Поди придумай — чем. Одна ошибка — и человек опять в коме, опять не отличает себя от им же созданного для электронной переписки аватара.

Руководитель не врет, что платить не может больше, хотя деньги есть. Но, если он толковый руководитель, он обязан иметь финансовый козырь в кармане. Журналист не врет, когда выносит в заголовок «Известная актриса Мариша Жемчужная погибла в автокатастрофе». Журналист обязан интриговать читателя, и то, что вышеупомянутая актриса погибла не более чем по сценарию в кино, — не более чем маркетинговый прием. Аватар жив нашими линейными действиями.

Аватар требует их периодики.

Аватар нам не доверяет. Мы и выпить можем, и под чужое влияние попасть.

Так просто от своего аватара не избавишься. В нем все: общественная позиция, мечты, защитные опции. А без аватара ты кто? Как я тебя узнаю? Ведь, положа руку на сердце, — одинаковые мы. Даже системные сбои у нас одинаковые: желудок, давление, печень и прочая.

Нет, без жесткой побудки, до «я» человек только на смертном одре добирается. Жаль, что на припоминание лжи времени уже не остается.

Есть еще вариант самому с собой встретиться, без актов принудительной изоляции и болевого шока. В Церкви, где мы, христиане, молимся Тому, кто ни разу так и не солгал. И Он точно знал самого себя. Мало того, предлагал нас самим себе представить. А уж там и до лжи недалеко. Но пока… Какая там ложь?!

Чужая ложь, от аватара! И не свои грехи человек исповедует, а грехи аватара.

Понарошку

Встряхнуть, конечно, любого можно, но тут дело больно деликатное, сродни вере, куда тоже за волосы особо не подтянешь.

Убедить встряхнуться можно пробовать. Тогда сработает. Только тут ведь в ересях обвинить не поленятся. В эзотерике заподозрят. Так уж вы сами будьте любезны. Только советом помочь могу. Встаньте у зеркала, тщательно изучите отражение и начните разговор. Так вот ты какой, Устим Акимыч! Все про стечение обстоятельств брешешь? Улицу со школой винишь? Себя, малютку, жалеешь? Вон как тебя мир поистрепал! Не пожалел. Так и ты не жалей. Отвернись от него, закройся коммуникатором и деловыми обязательствами. Твой аватар все уладит.

Или так: я, Устим Акимович, где родился, учился, работал — не важно. Важно, что меня, Устима Акимовича, нет. Физически я пока здесь, но только в качестве наружной рекламы своих достоинств и недостатков. Я не очень понимаю, в чем проблема. Все, что можно на надгробии написать, я подготовил, могу быть еще чем-нибудь полезен?

Можешь, несчастный! Вспоминай первые вопросы: почему, зачем, когда? И восстанавливай картину, где начал растворяться в предлагаемых обстоятельствах. Почему тебе хочется быть сильнее? Чтобы не обидели или чтобы слабых защищать? Почему тебе хочется выглядеть умнее? Чтобы не высмеяли или чтобы цивилизацию к очередному витку эволюции подтолкнуть? Примерь на себя лиловое трико сверхчеловека. Хуже не будет, но в душе теплый ком заворочается. А ты, мать, говорила! Недооценивала.

Разумеется — взлететь над городом не удастся. Но раз от раза будет оформляться новый вопрос: куда же такую красоту и силищу приложить можно? И ответ не заставит ждать: а никуда, Акимушка, в лучшем случае на повышение. Доверят тебе не две, а три бумажки с места на место перекладывать, а там, глядишь, интурпоездка не за горами.

Продолжайте мучить зеркало по утрам. Недаром зеркало во всех мистических практиках фигурирует. Бодрит отражение.

Через месяц подобной практики у вас появится устойчивое ощущение, что все происходящее вокруг, как бы это деликатнее выразиться, понарошку, типа — во взрослых играем. Этим знанием нервная система успокоится, а разум примется к еще более важному вопросу подкрадываться: ну и какого рожна я чуть до инфаркта не доработался? В чем смысл фанатизма, если у Дедов Морозов носы на резинках? Пропади все пропадом!

А помните, как все начиналось? Вкусили проказники с Древа Познания и узнали на свою голову — как оно на самом деле устроено было к той поре плодовой зрелости. Узнали, приняли к сведению и по логике вышеупомянутой поры зрелости принялись мир осваивать. Думали — так правильно. А это ложь! «Правильно» — понятие постоянно прогрессирующее. Не самое бывает нарядное, но единственно правильное. Так Господь управил.

Без прощения

Самый верный способ возненавидеть музыку — поставить ее в качестве рингтона на телефон. От всего устаешь. И поскольку ложь, как я уже замечал выше, не обладает качеством прогрессирующего события, много раз повторенная ложь начинает раздражать. Это первый сигнал к началу приступа цитадели главной лжи, греха непрощаемого, хуле на Духа Святаго — отчаянию. Нет. «Господь не поможет», — дерзает заявлять глупый в унизительной попытке взять Бога «на слабо». Да, в этом случае может быть. А если поднять-таки очи горе и возопить мысленно: «Не верю, но хочу! Научи!» — тогда и разговор другой.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 14.

Бухло, бабы, поножовщина

08 ноября 2010

Иван Охлобыстин с предельной откровенностью рассказывает о стремительном повышении градуса своих отношений с Бахусом и такой же стремительной и драматичной развязке.

Водка — никогда не упоминаемый, но всегда присутствующий элемент любого уравнения квантовой физики

Каждый раз, когда я проезжаю мимо сияющих чистотой витрин магазинов «Ароматный мир» или «Мир виски», губы мои невольно складываются в нехорошую улыбку, схожую с улыбками владельцев пикейных жилетов при виде автомобиля Адама Козлевича — в бессмертном произведении Ильфа и Петрова. Не то чтобы я имел какие-либо претензии к объектам вожделения дипломированных сомелье или проявлял высокомерие к записным пьяницам, отнюдь: весь испытываемый мною комплекс чувств относится только ко мне и к моим противоречивым, хоть и, не скрою, теплым отношениям с главным компонентом всего спектра алкогольных утешений — спиртом.

Прежде всего надо отдавать себе отчет, что настоящее удовольствие от алкоголя получаешь только на стадии отравления. С этого знания, наверное, и следует начинать ознакомление детей с предстоящим большинству из них испытанием. Дальше я бы открыл сюжетную схему вышеупомянутого: бухло, бабы, поножовщина. Все остальные предлагаемые интриги — суть облегченные, для дам и интуристов, варианты первой.

Мои отношения с Бахусом начались довольно поздно, но развивались стремительнее сексуальной интриги половозрелого бабуина. В двадцать пять лет, я понял, что пора пить, иначе придется забыть о карьерном росте и новых знакомствах. Пили все, пили всё, пили всегда. Пили поодиночке, пили компанией, пили заочно. Как человек обстоятельный, прежде чем броситься с головой в бездну оголтелого пьянства и сопутствующих ему безобразий, я провел ряд клинических исследований в поисках идеального напитка.

Разумеется, я прошел путем, проторенным моими великодушными предшественниками: водка «Столичная» у таксистов, спирт «Рояль», водка «Абсолют» во всех ее ипостасях, водка «Финляндия» во всем ее многообразии, ну и текила, ром, виски, коньяк, сливовица, граппа, абсент. С последним сложились особенно трогательные отношения. По прошествии определенного времени с любезной помощью старших товарищей, искушенных в поставленном вопросе, я ознакомился с лучшими образцами мирового виноделия и пришел к убеждению, что в силу своей толстокожести я буду только оскорблять этот вид продукта его употреблением. Пиковый результат достигался неимоверно долго, с ощутимым вредом для пищеварительного тракта, вкус поражал своей схожестью со вкусом скисшего сока, чем, собственно, вино и является. Образно говоря, не пер я на дизеле.

С коньяком, при всех его неоспоримых преимуществах перед вином, тоже как-то не сложилось. Хотя я возлагал на коньяк немалые надежды. Тут вся неувязочка в том, что у коньяка прекрасный послужной список, он, как женщина, требует обязательств, а это плохо соотносится со сверхидеей самого алкоголя. Однако не скрою своего умиленного восхищения при наблюдении за процессом приятия коньяка людьми, что-то смыслящим в нем. Эти трогательные тисканья в ладони полупустого бокала для нагрева пьянящей субстанции, это обонятельное проникновение обладателями здоровых гайморовых полос, эта забавная осведомленность о марке коньяка и годах выдержки. Для меня отчего-то над процессом презентации коньяка всегда витает дух Валерии Новодворской с ее принципиальным неприятием текущей реальности и готовностью берсеркера к борьбе с представленным на тот момент режимом. Иначе выражаясь, тупит коньячок при ускорении на обгоне.

Был у меня случай: мой лучший друг — человек совершенный во всех отношениях, включая финансовые, манил меня купленной на аукционе бутылкой из подвалов Буонапарте. Когда же я узнал, что в моем бокале плескается стоимость пятой модели БМВ, мною овладела безысходная троцкистская тоска и тяга к изменению государственного строя. А нам, Охлобыстиным, такие чувства испытывать ни к чему. Державники мы, поелику нам всегда было чем заняться. Не скучаем. Да-с!

Вот, например, сливовица скучать не дает. Помню, шарашили американские свободолюбцы ракетами по мирному населению тогда еще Югославии и я на паях с шестым каналом снимал Пасху в кафедральном соборе Белграда. А под утро пошли на местное телевидение «перегонять сигнал», очередь за съемочной группой из Германии заняли. Чувствую, часа два мы здесь прокукуем. Предложил своей съемочной группе немцев предупредить и пойти раки (сливовицы) употребить. Оператор наш, за ночь страха натерпевшийся, тут же согласился, а директор, наоборот, речь о гражданской ответственности затеял. Плюнули мы с оператором на какую-то дополнительную ответственность, в Уголовном кодексе не прописанную, а оттого и никаких романтических ассоциаций у нас не вызывающую, немцев предупредили и пошли искать, где нам поблизости раки нальют. Директор покобенился и за нами поплелся. На соседней улочке нашли кафе, заказали у старика-официанта по сотенной на брата, но выпить не смогли, расплескали, потому что в здание телевидения ракета угодила и смела это здание в пыль, вместе с немцами. Хотя не уверен. Когда я с главным немцем сговаривался, он тоже сливовицей заинтересовался. Смекалистый народ эти немцы.

Кальвадос, опять же, выбор Джона Грея, у которого Мэри была всех прекрасней. Не напиток, а книжка-раскладушка про жизнь смелых и красивых людей. Не могу ничего отрицательного припомнить в связи с этим напитком. Одни «анкл бенс» и «бесаме мучо». Как-то пожалел он меня. Ан нет, было! В совсем юном возрасте я, вдохновленный им и распирающими меня надеждами на счастье, въехал на мотоцикле в метро. Лихо проскочил турникет мимо визжащих старушек-контролеров, прогрохотал по ступеням, невысокой благо, лестницы и лихо соскочил на рельсы, где толком покататься не удалось — поезд дорогу перегородил и на плечи дежурный милиционер прыгнул с нелепыми криками. Эх, глупая, но искренняя юность!

Но при этом выпади мне возможность изменить прошлое, стал бы я менять? Да ни при каких обстоятельствах! Что бы там ни было, но я такой, потому что это было. Эффект бабочки. И пусть шрамы от хмельных переделок испортили мне татуировку на левом плече, колотая клюшкой для гольфа правая ключица перед грозой посасывает, до полусотни раз сломанная переносица не дает в полной мере насладиться любимым букетом «Полуночной мессы» Этро, а самодержец одной карликовой державы до сих пор держит на меня обидку за попытку помыть его в одежде в ванной комнате «Карлтона» (но это было выше моих сил: самодержец был вылитый Ипполит из «Иронии судьбы») — пусть всё-всё против, но двести пятьдесят граммов водки, махом выпитые когда-то моей возлюбленной, не позволили ей разглядеть меня толком, и я пятнадцать лет счастливо женат, а этого мне вполне достаточно, чтобы реабилитировать настоящий алкоголь.

Тем более что я выжил, чего нельзя сказать о Леше Саморядове, Саше Соловьеве, Толе Крупнове, Никите Тягунове, Наде Кожушанной, Пете Ребане, Владе Галкине и еще сотне-другой бесконечно талантливых молодых еще людей. Но это жизнь. Помните, в «Мостах округа Мэдисон» один из главных героев задает вопрос: «А что случилось дальше?» Другой главный герой отвечает ему: «А дальше случилась жизнь».

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 17.

По факту боли

06 января 2011

Конечно, номер «РП», ориентированный на душу, не мог выйти без колонки Ивана Охлобыстина хотя бы потому, что в прошлом номере ему пришлось пойти нам навстречу и высказаться на тему секса.

Проблема русского мыслителя в непомерной широте воззрений. Вот взять немца: сообразил, запротоколировал, внедрил в металлургию. У французов тоже порядок: озарило, к половому сношению наскоро привязал — и в издательство. Китайцы совсем не парятся — между идеей и воплощением временная доля с тремя нулями за точкой слева. А русский человек, как известно, надышаться может только ветром, оттого его бытие абстрактно и нерентабельно. Нет видимого воплощения мысли, а то, что есть, лучше чужим людям не показывать. Более или менее военные справляются. Но ими азарт движет — долетит, не долетит, бахнет, не бахнет. Поэтому тема — русская душа — более чем органична для ее окончательного определения на страницах респектабельного издания.

Мелочи, милостивые государи, к черту Канта, по любэ в формат уложимся, если с выплатами не задержат. В крайнем случае, тупо Баркова процитируем. Беспроигрышный вариант — и в бровь, и в глаз, и еще куда влезет. Или частушку про тещу. Дурацкое дело нехитрое.

Но я, как существо с младенчества логосом ангажированное, не решусь на упрощения. Скажу что знаю.

Душа — это то, что форму духу предает, «аз есмь» в «с этого момента все, что вы скажете, может быть использовано в суде» превращает. Посему душу разумно на примерах демонстрировать. Вот например: у чау-чау души нет, но она есть у корейцев. Или: у газа души нет, а у сотрудников «Газпрома» полно душ, и у них всех мечты сбываются, чего нельзя сказать об остальных россиянах. Хотя глупо предполагать, что остальные россияне бездушны, просто им особо нечем воодушевляться. Такая вот непростая ситуация с душой. Она есть у меня — это факт, потому что болит. За детей болит, за пусто проведенное время побаливает, за глупости, ранее сотворенные, покалывает. За то, что я всегда был плохим сыном для своей матери, за то, что разочаровал свою любимую и не стал нормальным священником, за то, что вместо увесистых романов, после прочтения которых хотелось бы звездным небом любоваться, «шью гладью» сложносовокупленные юморески для нескольких сотен уставших от себя столичных маргиналов. Наверное, есть и помимо боли еще много доказательств наличия у меня девятиграммовой энергетической субстанции, но это несущественно. Существенна надежда, что, может, и не растворит рано или поздно бездонная мгла вашего покорного слугу без остатка и я все-таки узнаю истинное назначение Стоунхенджа и о чем был второй том «Мертвых душ». Спорно, конечно, но почему нет? Да и сквозь гиперпространство в составе космического экспедиционного корпуса рвануть я не прочь, и за плечом Гейзенберга постою с удовольствием, пока он для Нильса Бора чай заваривает и попутно основы квантовой физики в уме закладывает. Много для чего душа пригодиться может. В теории ее даже продать можно, хотя боюсь, что, как в ломбарде, заплатят только за лом. Вложить можно: в науку, в искусство, в квартиру. В квартиру — лучше. Потому что у вложившегося в квартиру может быть искусство и наука, а у вложившегося в искусство и науку вовсе необязательно должна быть квартира. Личный опыт. Недавно дочке на голову мой чугунный приз за лучший сценарий свалился, когда она в очереди в туалет стояла. Чудом жива осталась, в туалет перехотела, другую очередь, на кухне, заняла.

И слава Богу, что обошлось! Иначе бы я реализовал-таки план «От всей души» для сотрудников жилищного отдела столичного муниципалитета. Перестрелял бы сколько успел. Без всякой подростковой американщины. Без приема «прозака». Ни с кандачка, а с душой подготовившись. И в анусы жертв натыкал бы старые календари за «год семьи» и «год ребенка». Сюрпрайз, как говорится, от всех многодетных отцов и жертв ипотечных живодерок. Опять же, еще один повод душу почувствовать. По-нашему, по-русски, по факту боли.

Хотя вру. Раз уж раньше не перестрелял, сейчас поздно начинать. Да и не логично. Как в тучи картечью лупить, один хрен солнце не выйдет. Микроклимат. Прав Лужков: Москва — мегаполис, бедным здесь делать нечего.

Придется и дальше веселить деепричастными оборотами снулых наследников «золота партии». Символизировать и олицетворять за деньги придется, задумчиво хмуриться и сочувственно цокать языком, выслушивая у аналоя гундеж зараженного гонореей в Таиланде тринадцатилетней проституткой госчиновника, вместо того чтобы смазать ему от души кастетом в бубен.

Нет, мы пойдем другим путем. Одобренным сверху, по вертикали. Сходить в солярий, стать фиолетовым, как распаренный детородный орган, завести элитных глистов и похудеть в две трети, наладить периодику посещения «Сохо», полюбить удобные платиновые визитницы, посеять сомнения в своей ориентации и придать лицу полагающееся целлулоидное выражение. И никаких походов с друзьями без «черного центуриона» на последний сеанс в «Мегу», ни глотка пива в «Трех пятачках» на Коптевском рынке, ни одного продукта, купленного вне «Азбуки вкуса», и, разумеется, никаких вонючих байкеров, только шумные уокеры с расплющенными от перегрузок лицами, преодолевающие Кутузовский за десять секунд, туда и обратно, потому что за МКАД подходящей дороги нет. И еще пяток несложных условий, гарантирующих в будущем моим детям индивидуальные спальные места.

Главное, с тоски не удавиться.

Душа. Душа! У Джона Миллигана, судя по заключениям судмедэкспертов, их было двадцать четыре, за что его и оправдали. Тоже выход.

Возьму три. Чтобы одна за весь мир молитвенно предстояла, другая семью кормила, а третья следила, чтобы первые две друг друга в клочья не порвали.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 13.

Последняя мечта

27 июня 2011

Пожалуй, эта колонка — единственный образец неисповедальной прозы Ивана Охлобыстина, попросту говоря, сказка. То есть по закону жанра она должна быть вымыслом от первой до последней строчки. Но у Ивана Охлобыстина свой жанр и свои законы.

Сколько он себя помнил, он помнил и ее. Во всяком случае, это ощущение появлялось у полковника каждый раз, едва девушка случайно касалась своими пальцами его руки, забирая у него пальто в гардеробе ресторана Bottom. Она была рыжая, зеленоглазая, умная, ей было двадцать пять лет, и ее звали Настя Рощина. Она не носила никаких украшений, кроме серебряного перстенька на указательном пальце с изображением черепа, и ее привозил кремовый бронированный «Майбах». Полковнику пять лет назад приходилось минировать такой же в одной сказочно богатой стране. Ситуация усугубилась тем, что из разговора Насти с ее подругой, случайно подслушанного полковником, он вынес уверенность, что девушка заработала себе на машину сама. И водитель Насти тоже понравился полковнику — он сразу определил морского пехотинца в грузном пожилом мужчине с наивным лицом, а по татуировке на внутренней стороне запястья выходило, что добрый старик служил не просто в морской пехоте, а в подразделении 3.14, которое выполняло самые деликатные поручения лично министра обороны. Даже влюбившись со всей страстью, на какую способен сорокапятилетний мужчина, полковник понимал, что объект его вожделения стратегически недостижим. Да и денег у него много не было. Он снимал однокомнатную квартиру в спальном районе и ежемесячно получал по почте шестьдесят шесть тысяч шестьсот рублей. Цифра ему не нравилась, но это перечислял пенсионный фонд Министерства обороны и спорить, по сути, было, не с кем. Его координатор называл это «жить под прикрытием». Полковник считал, что праздность оскорбляет душу, поэтому устроился гардеробщиком в неплохой ресторан рядом с домом. Ресторан был дорогой, посетителей немного, и полковник дочитал наконец Флоренского, Гюнтера Грасса и раннего Сенеку. С полковником при трудоустройстве произошел забавный казус: заполняя бумаги, он долго не мог вспомнить, как его зовут на самом деле, и страшно обрадовался, когда вспомнил. За свою жизнь по роду службы он раз двести менял имена, правда, чаще это были цифры. Но имя Дима ему понравилось, тем более что так звали президента.

Наверное, можно понять, почему он все-таки подошел к Насте и напрямую спросил:

— Не сочтите за навязчивость, но вы можете допустить, чтобы швейцар старше вас на двадцать лет пригласил вас на свидание?

— Только не в служебное время. Я за это своих сотрудников увольняю, — ответила она, выходя к автомобилю.

На следующий день полковник надел белый парадный мундир в орденах, записался на прием к Рощиной и после нескольких часов ожидания вошел с бутылкой шампанского, букетом белых роз и коробкой конфет к ней в кабинет.

Рощина вышла к нему из-за стола навстречу со словами:

— Я последние три часа внимательно наблюдала за вами в монитор камеры наблюдения. За эти три часа вы отключили телефон и один раз посмотрели в сторону секретаря. Я поняла, что у вас действительно важный вопрос. Задайте его.

— Тот же самый, — сказал он.

— Так вы с цветами и конфетами пришли пригласить меня на свидание? — захохотала она.

— Так принято, когда серьезные намерения, в ином варианте вопрос был бы так или иначе снят, — разъяснил полковник.

— Уходите, — тут же рассердилась она.

— Что-то может изменить ситуацию? — печально спросил он.

— Только если вы начнете жить моей жизнью, — со вздохом закрыла за ним дверь Настя, потом все-таки выглянула из кабинета и крикнула ему, уходящему по длинному коридору, вслед:

— Но, если произойдет невозможное, обещайте не обращаться к косметологу!

— Я офицер! У нас нет внешности, у нас есть приказы и набор преимуществ, — не оборачиваясь, напомнил ей полковник.

По правилам всех жанров в такой день он обязан был напиться, но он вышел на работу.

Перед самым закрытием директор попросил его поговорить с Лизой — самой крупной в районе скупщицей краденого. У директора из кабинета загадочным образом исчезли старинные напольные часы работы Георга Фавр-Жако. Денег они стоили немалых, но директору часы были дороги скорее как память о бабушке-покойнице, которая воспитала его в Малоярославце.

Полковник так и сказал, когда отвел Лизу в подсобку, что дело не в деньгах, дело в Малоярославце.

— Лихой городишко, — засмеялась перекупщица.

— Почему сегодня всем так весело? — вздохнул полковник, выворачивая содержимое ее сумочки на стол. Среди прочих предметов на столе оказалась золотая визитница.

— Вот вы, Елизавета Семеновна, мне по пьяни признавались, что вы фея. А неужели фее нельзя вот так пальцами щелкнуть — и радость от выпивки есть, а отравления нет, — щелкнул пальцами полковник.

— В том-то и подлость, Дмитрий Петрович, — развела руками женщина. — Себе нельзя, а другие не знают, чего хотят. Проблема с мечтой.

— Я знаю. Нет проблемы, — вынимая сим-карту из телефона Лизы, признался полковник.

— Тогда загадывай, — предложила она, забирая из его рук визитницу.

Полковник на мгновение зажмурился и в конце концов попросил миллиард в «самых крепких» и серьезный долгосрочный бизнес.

— Ёбс! Так и будет, — взмахнула визитницей Лиза. — Это моя волшебная палочка.

— Допускаю, сам однажды взвод пластиковой вилкой снял, — улыбнулся полковник, но взял себя в руки и напомнил: — Предупредите кого надо, Елизавета Семеновна, насчет часиков. Иначе самому изыскивать придется, а это, сами понимаете, им точно не понравится.

— О чем разговор, Дмитрий Петрович! Как люди о вашем интересе узнают, будьте уверены, часики тут же вернут. С вами же никому ссориться не хочется, — улыбнулась женщина, собрала свои вещи в сумочку и покинула подсобку.

Вернувшись с работы, полковник встретил у дверей своей квартиры двух пожилых, плохо говорящих по-русски юристов, нотариуса и представителя крупного швейцарского банка — вертлявого блондина в очках. Там же, на пороге, он стал обладателем миллиарда фунтов стерлингов и трех европейских металлургических гигантов. Богатство пришло с неожиданной стороны — это Гайдуков сдержал слово и, умирая от двойного огнестрела в берлинской больнице, переписал все имущество на полковника. Оказалось, что у Гайдукова кроме табачной лавки на перекрестке у Сан-Марко в Венеции было кое-что еще. Когда-то полковник чуть было сам не пристрелил его, но тот обещал обогащаться без предательства родины, и обстоятельства были для начала новой жизни — родина его в очередной раз предала. В далеком прошлом они с Гайдуковым проводили ряд нестандартных мероприятий в Западной Европе. Уходя через границу, Гайдуков обещал в случае его ликвидации передать все нажитое напарнику.

К пяти утра полковник подписал все необходимые бумаги и, напоив на дорогу зеленым чаем гостей, разогнал их до вечера. Сам же спать не лег, а отправился на поиски Лизы в надежде, что фея ему добавит недостающие для составления полной картины детали. Но ее сожитель, спившийся бас-гитарист, уверил, что Лиза уехала на Карпаты к маме в отпуск и будет только к Рождеству.

В принципе, полковник допускал возможность чуда, потому что ему дважды удавалось вернуть гранату без чеки владельцу. А посему уже через день он въехал в свой новый кабинет размером со школьное футбольное поле. Оформил на должность начальника службы охраны бармена из ресторана Вениамина, чтобы тот быстро укомплектовал штат, выяснил все по делу Гайдукова и рассажал виновных, кто успеет сдаться, по тюрьмам.

Бармена он знал еще с Анголы и знал, что парень с выполнением задания тянуть не будет.

Еще через день, в самый канун Рождества, полковник в сопровождении вышеупомянутых юристов-интуристов вошел в здание, где работала Настя, и решительно прошагал в комнату для переговоров с VIP-клиентами. Рощина уже ждала их в компании своей миловидной помощницы.

— Я получила по почте ваше предложение. Какие действия необходимы, чтобы вы стали клиентом нашей компании? — с ходу спросила она и, опережая ответ, ответила сама: — Я согласна.

— Вы так любите свою работу? — удивился полковник.

— Нет, — честно ответила она. — Просто я поняла, что вы все равно добьетесь своего, а у меня плотный график.

— Тогда наши люди все уладят с бумажками сами, а я уже забронировал в «Континентале» президентский люкс, — улыбнулся он.

— Вы даже не спросили, замужем я или нет, — покидая кабинет, заметила женщина.

— Не замужем уже полтора года, и школу вы с золотой медалью окончили. И я так понимаю, что это ничего бы не изменило, — показал полковник свою осведомленность, пропуская Настю вперед.

— Пресная у вас жизнь, — резюмировал он уже утром, когда они в белых гостиничных халатах пили на балконе кофе, любуясь бордовым рассветом, постепенно разгорающимся за зданием университета.

— Мы с вами что-то упустили? — склонила ему на плечо еще влажную после душа голову Настя. — Или так — романтический сплин?

— Да нет, наоборот, до сегодняшней ночи я о многом даже не догадывался, — признался полковник.

— Так что же не так? Вы своего добились, я тоже, — не поняла женщина.

— Это меня и пугает, — подтвердил он и сказал: — Понял я, что без феи вы бы меня не поцеловали.

— Ни за что, — кивнула она и закурила сигарету. — Без феи тут явно дело не обошлось. Не тронули бы вы моего сердца.

— Неужели все-таки тронул? — изучающе взглянул он на Настю.

— Гипотетически есть такая вероятность, у нас с вами впереди сотни крупных сделок, — пожала плечами Настя, а помолчав, добавила: — И перед партнерами алиби. Имею на вас полное право по долгу службы.

— Для вас это так важно? — удивился полковник, почувствовав прилив нежности к женщине.

— Единственный вариант, — шепнула ему в ухо она. — Вы на пять лет старше моего отца. Но с вами как-то все начинает обретать смысл.

— Начинает, — согласился он и подвел итог: — Значит ли это, что вы любите меня?

— Испытываю что-то похожее, но, чтобы действительно тронуть сердце, нужно еще много времени, — сообщила она и щелчком лихо швырнула окурок вниз.

— Не так много, как кажется, — уверил полковник, разряжая ей в грудь пистолет с глушителем.

Лицо Рощиной выражало некоторую растерянность, когда она полетела вслед за окурком.

Он дождался, пока ее визжащее тело достигло бетонного козырька на уровне второго этажа и нелепо распласталось там.

— Всегда хотел пережить подобное. Именно в таких обстоятельствах, — поднимая оброненный Настей перстенек с черепом, признался полковник подошедшему сзади Вениамину.

— Мы все уладим, ее водила уже в багажнике, — заверил начальник службы охраны. — Перенюхала красотка, в облако улететь хотела.

Вечером полковник нашел Лизу у стойки бара в ресторане с неизменной рюмкой финской водки в руке.

— Снимай заклятье, — решительно попросил он. — Мечты больше нет.

— Основательный ты мужик, Дмитрий Петрович, тогда — счастливого Рождества! — усмехнулась она и щелкнула визитницей.

Когда полковник вышел из ресторана на улицу и не обнаружил своего лимузина, он даже не удивился, поднял воротник и пошел пешком домой, где и спал до обеда.

На работу он пришел без опоздания, а ближе к полуночи принял плащ из рук подъехавшей в обычное время Насти.

Отчего-то, забирая свой номерок, женщина походя поинтересовалась:

— Мы с вами нигде раньше не встречались?

— Не в этой жизни, — заглянув в ее бездонные зеленые глаза, соврал полковник и предупредил: — Вы где-то свое колечко обронили.

— Все нормально, — махнула рукой она. — Оставила на память любимому человеку.

— Ему понравилось? — не сдержал любопытства полковник.

— Не знаю, я не оборачивалась, — пожала плечами она и прошла в зал.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 18.

Друзьям Империи

08 августа 2011

Иван Охлобыстин о том, какое место в его «Доктрине 77» занимают Империя будущего и пирамида, которую он возведет на самом большом стадионе самой большой страны в сентябре. Об отдаленном будущем пока остается только догадываться.

В детстве с моим другом Вовкой Карцевым, на краю обрыва перед плотиной, по колено в колючих лопухах, мы дали клятву служить Империи будущего. Дело происходило сразу после просмотра фантастического фильма в сельском клубе, и мы тогда поступили в первый класс. По окончании школы Вовка отравился одеколоном в подвале дома и умер, а выполнение миссии на какое-то время досталась одному мне.

Перво-наперво я понял, что тема клятвы Империи будущего — субстанция деликатная и обсуждать ее с дураками не стоит, хотя эти дураки сами всю жизнь в будущее клялись, потому что клянутся большей частью в будущее, если, конечно, соседа по пьяни не подрезал. Но у дураков сознание аквариумных рыбок: увиделись, раз, два, три — и опять здравствуйте. Не умеют мыслить масштабно, отчего у них с личной жизнью всегда лажа и лица злые. Короче, дураки не в счет.

Но вернемся к раннему периоду: с Вовкой Карцевым в поисках новых видов энергии мы подожгли трансформаторную будку и лишили на целый день электричества всю деревню. Хозяйки посетовали и разожгли печи, а чтобы даром кирпич не калить, решили испечь пироги с мясом и яйцом и маковые рулеты. Мужики от стресса похмелились у темного сельмага и принялись колоть дрова, а дядя Толя-киномеханик и борова заодно. Когда еще такой случай будет! Дядя Толя боялся колоть борова, а на шум Витька Дзюба с хутора пришел. Витька хохол был и лихо скотину резал.

В итоге гуляли всей деревней на площади у элеватора. Дядя Толя на гармошке играл, а потом главный бухгалтер Валентина Николаевна спела песню из кинофильма «Угрюм- река» «Гляжу в озера синие».

Это была первая большая победа Империи. Стоял сказочный зимний вечер.

Через год, как не стало Вовки, я привлек в ряды первых людей Империи Петьку Гордеева. Он тоже с нами это кино смотрел, но на овраг не пошел, потому что писать не хотел.

Ему было поручено стать летчиком-истребителем, дождаться, когда зарядят ядерные ракеты, и снести Эйфелеву башню вместе со всей Францией, чтобы французы не успели наших девок ничему плохому научить.

Но и Петька Гордеев пал жертвой неумолимого рока. С отличием он окончил школу и подобающие училища, стал одним из лучших летчиков России, получил все возможные медали, приехал к маме в отпуск перед назначением и замерз на лавке у дома, когда со свадьбы из соседней деревни добирался. Присел покурить перед сном.

Я вновь остался наедине с клятвой. Но теперь она стала еще и долгом перед павшими друзьями. Веру питает жертва. Кстати, о вере. Персонаж кинофильма сказал: «Верь в лучшее и заставь своими добрыми делами в это поверить остальных».

Сказал и полетел бомбить звездный линкор противника.

Такая у нас вера. И поэтому клятва должна быть исполнена.

Но как служить Империи, если Империи нет? Только построить Империю! Я ребятам обещал.

Причем построить в полном внутреннем соответствии с идеалами давно забытой киноленты про будущее. Но это по силам креативщику, оттюнингованному на заказ в звонкие девяностые, с ламповым бортовым компьютером и зеркалом заднего вида от Карла Цейса.

Я сделаю так. Поставлю на самом большом стадионе самой большой страны мира белую пирамиду, взойду под барабаны на нее и расскажу людям о нашей с ребятами клятве и беспокойстве, связанном с ее реализацией. По моему сценарию люди должны на входе тихо разобрать «русские арафатки» в виде черных башлыков с вышитой цифрой 77, перейти на тариф «Доктрина», подписаться на услугу «Империум» и каждый день получать духовный инструктаж в виде электронной открытки: «Не заблуждайся, правда — это не существительное, правда — это глагол». По истечении двух-трех месяцев люди смогут самостоятельно декларировать свои гражданские позиции под эгидой общей мечты, кто на что горазд. Одним из самых ранних воспоминаний детства их детей и внуков станет ежедневная электронная открытка, приходящая на телефон их родителей, и выражение лиц родителей при прочтении. Дети вырастут психически здоровее в семьях, где лица родителей будут излучать счастье. Иначе им придется бороться с сомнениями, а от этого нервы, а от нервов все остальное.

Что нужно? Да, собственно, ничего не нужно, кроме факта, что на самом большом стадионе самой большой страны в мире будут говорить об Империи — она состоится у нас как презентация бездонной ролевой игры, которая за десять лет сформирует у нас общество, которого по законам рыночной логики не может быть в принципе! Общество играющих в общую игру с нереально высокими сказочными задачами. Что может разочаровать это общество?

И поскольку при отечественном воровстве и безыдейности альтернатив тоже ноль, рано или поздно должна победить наша концепция будущего, потому что мы верим в лучшее и доказываем это своими хорошими делами. Когда-нибудь с упоением я повторю эту фразу представителям крупного промышленного капитала. Но это уже потом. Сейчас напугать можно. На ближайшие десять лет, кажется, в старом обществе волнения и поиски выхода. Поскольку сама игра очевидно интернациональна, общественная польза от игры в Империю станет столь же очевидной и мы шагнем в новый отсчет времени. Ведь я отлично помню сюжет фильма. Он хорошо заканчивается. Вовка с Петькой недаром сдохли.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 22.

Вот и все, что я могу сказать о сексе

31 августа 2011

Жалуясь на излишнюю абстрактность и широту заданной темы, Иван Охлобыстин все же рассказал об одном автобиографичном эпизоде. Именно такую колонку о сексе от него и ждали.

Что ни тема, то абстракция. В живописи доступную мне меру условности я ограничил импрессионистами. Ни «Черный квадрат» Малевича, ни мосластые тетки Петрова-Водкина не ассоциируются у меня с прекрасным, не побуждают мою истерзанную противоречиями душу воспарить от «дольнего» к «горнему», а соответственно, не выполняют для меня первичной задачи искусства — вдохновлять. С музыкой такая же ерунда: мои пограничные столбы вкопаны на границе области раннего Шостаковича, далее — кошачьи концерты. Посему тщетно искать во мне благодарного собеседника в отвлеченных областях творческой самореализации, а уж тем паче в вопросах, в принципе не подразумевающих ответов. И когда редакция «Русского пионера» объявила темой номера секс, инструкция по личной гигиене — первое, что пришло мне в голову. Этот поистине бездонный океан беспрерывно совершенствующихся средств против перхоти, банных грибков и чудотворных антигеморроидальных бальзамов захлестнул мое сознание. Мне захотелось поделиться всем, что я знаю, помочь недугующим соотечественникам определиться с выбором лекарственных препаратов, оградить от сонма шарлатанов и просроченных молодильных пилюль, хоть и привезенных из Лондона. Однако здравый смысл подсказал мне, что совсем не за это редакция готова платить деньги. Скорее всего, ее больше интересуют правдивые рассказы о яростной беготне без трусов по городу, индивидуальном комплексе нелепых телодвижений и беспроигрышных обоснований для одноразовой случки. И я сник. По милости Божией я принадлежу к следующему звену эволюционной цепочки, мне абсолютно недоступно разделение причинно-следственной связи между сексом и деторождением. Мало того, меня искренне печалит судьба несчастных «лавлузеров», испытывающих наркотическую зависимость от зуда в пахово-мошоночной области. Большинство уважаемых мною людей диагностировало бы эту беду как следствие генетических нарушений и просто распущенности. Мною, в силу пастырских обязательств, эта истина принимается сложнее, поскольку предполагает созидательное действие. На данный момент я не вижу иного выхода, как посильный обмен опытом в пределах обозначенной темы.

Итак. В преддверии моего очередного дня рождения мой старый друг Егор, мужчина осанистый и при бороде, озадачился вопросом, чего бы мне подарить. Не сумев самостоятельно определиться, он обратился ко мне за консультацией. И для меня этот вопрос оказался непростым. В том, в чем действительно я нуждаюсь, — душевный покой, рождение еще одного ребенка и дополнительные жилплощади, — Егор мне был не помощник, все остальное я уже имею. После обстоятельных дискуссий за распитием тридцатилетнего «Пуэра» мы остановились на клюшке для гольфа с выгравированной дарственной надписью «Отцу Иоанну от благодарных прихожан». Сказано — сделано, и мы с Егором отправились на поиски подарка. Искомая торговая точка в районе Фрунзенской набережной, где можно было выбрать клюшку, оказалась закрытой по причине ремонта. Пришлось воспользоваться интернетом для обнаружения другого магазина. Всемирная паутина рекомендовала магазин на Октябрьской. Но в срок мы не поспели, а продавец с большими испуганными глазами из-за запертой стеклянной двери наотрез отказался продлить свой рабочий день на десять минут. Видимо, до нашего прихода тысячи возбужденных игроков в гольф смели с прилавков весь представленный ассортимент. Опечаленные своей очередной неудачей, мы с Егором спустились с мраморных ступеней магазина на теплый асфальт и стали размышлять: а собственно, зачем мне клюшка для гольфа, если я в гольф никогда не играл и вряд ли когда-нибудь буду? И тут, о чудо, я обратил внимание на распахнутые двери бутика справа от нас. Чем-то уютно притягательным повеяло изнутри. Зеленая ковровая дорожка, отзвуки музыки, романтического настроя, пряные запахи с вплетенной сандаловой ноткой непреодолимо манили вглубь торгового оазиса. Судьба — решили мы и шагнули навстречу чему-то гарантированно прекрасному. Уже на пороге нас окружили три очаровательные барышни с ласковыми лицами, в строгих черных костюмах. Внутренне славя Создателя, мы проследовали за ними, полные решимости купить все, что нам смогут предложить, начиная от переносных, дизельных электростанций и заканчивая туристическими путевками в молдавскую глубинку. Сразу мое внимание привлек искусно обустроенный стенд с разноцветными флаконами на нем. Решив, что имею дело с представительством элитной парфюмерной фирмы, я бросился обонять представленные экземпляры. Но первый раскрытый мною флакон пронзил мою носоглотку маслянистым зловонием, отдаленно напоминающим одеколон «Юнкерский» с примесью запаха детской опрелости. Поставленный в тупик таким несоответствием видимого и действительного, я смиренно решил, что произошла досадная ошибка, о которой эти милые, трижды милые барышни-продавцы даже не догадывались. Я открыл другой флакон, и мне в лицо ударило смрадом лежалого омуля. Совсем растерявшись, я обернулся к Егору и обнаружил его в полном оцепенении, с ужасом на лице наблюдающим за весело прыгающей перед ним на полке резиновой пипиской героических размеров.

— Это последняя коллекция, — восторженно проинформировала одна из барышень и преданно заглянула Егору в глаза.

Как человек интеллигентный и по роду деятельности занимающийся техникой, тот не нашел ничего лучшего, как надтреснутым от напряжения голосом поинтересоваться:

— А от сети работает? На такую батареек не напасешься.

— Знаете что, — пришел я на выручку товарищу, — нас больше ароматы привлекают. Единственно, меня немного смущает букет, хотя флаконы выше всяких похвал. Нельзя ли подобрать что-то классическое?

Девушка заговорщицки склонилась к моему левому уху и прошептала: «„Зигмунд“ есть. Номер три».

— Вот и хорошо, хотя «Зигмунд»-два мне больше по сердцу, — быстро согласился я, краем глаза наблюдая, как приходит в себя от пережитого шока бледный Егор.

— Номер два очень редкий, — отчего-то зарделась продавщица. — Но третий номер — для людей. И успех гарантированный.

— Что вы имеете в виду? — рефлекторно уточнил я, попутно соображая, о каком успехе может идти речь.

— Никто еще не жаловался, — клятвенно заверила другая барышня и спросила: — Бельем из латекса не интересуетесь?

— Все есть, — заверил я и кивнул на Егора. — У нас один размер. Разве что плеточку. Наша совсем растрепалась.

Егор в подтверждение моих слов ожесточенно затряс головой.

Только тогда я обратил внимание на висящие рядом с флаконами аннотации и внимательно ознакомился с их содержанием. Из текста следовало, что в пузырьках содержится отнюдь не парфюм, а диковинные эликсиры, способные вызывать как у лиц противоположного пола, так и у всей остальной фауны непреодолимое сексуальное влечение к обладателям вышеупомянутых эликсиров.

В этот момент к Егору вернулась речь и он, невесть к кому обращаясь, жалобно произнес:

— Как минимум пять литиевых аккумуляторов АА.

Опасаясь за рассудок друга, я схватил первый попавшийся флакон, расплатился с продавщицей за него немалыми деньгами и поволок Егора к выходу мимо ряда ранее не замеченных мною фиолетовых манекенов в латексном исподнем.

— А плеточка? Есть четыре вида! — крикнула мне вслед продавщица.

— Потом, в субботу, после вечерней забегу! — из последних сил удерживаясь от приступа хохота, прохрипел я.

— Как это исповедовать? — через полчаса после пережитого задумался в кафе Егор, прикладываясь к четвертой подряд рюмке водки.

— В подробностях, так, мол, и так: интересовался электропитанием резиновой пиписки, — посоветовал я, но вовремя спохватился. — Мне исповедуй. Не сформулируешь. А я в теме.

— Правильно, — облегченно вздохнул он и попросил пятую рюмку.

Через два дня, находясь на съемках фильма «Пуля-дура 2», где мне посчастливилось символизировать и олицетворять за деньги придурковатого супершпиона, я нашел в кармане куртки купленный в срамном бутике пузырек. Ведомый побуждениями полевого естествоиспытателя и жадностью, я обильно окропил себя «Зигмундом» и начал околачиваться в гримерном вагончике рядом с нашим гримером и моей старинной приятельницей Иринкой Давлетьяровой. Через час тоскливого шараханья по вагончику я не выдержал и спросил:

— Колбаса, ты ничего не чувствуешь?

— В смысле? — не поняла она.

— Ну, — замялся я, — каких-нибудь чувств дополнительных, порывов неудержимых?

Иринка еще раз подозрительно принюхалась и спросила:

— А что ты ел?

— Побойся Бога! — возмутился я. — Две с половиной тысячи как с куста, а ты мне такие мерзости!

Поскольку она так ничего и не поняла, мне пришлось рассказывать все с самого начала. Смешливая от природы, Иринка полчаса кряду заливалась смехом, потом переводила всех девчонок-костюмеров меня нюхать, потом отобрала у меня сексуальный сироп и тайком обмазала им голову режиссеру Чикову. Далее мы всем творческим коллективом пристально следили за режиссером, но наш эксперимент не увенчался успехом, если не считать обкаканое под конец смены случайной птицей плечо постановщика.

Вот, пожалуй, пока и все, что я могу сказать о сексе.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 12

Красавец и чудовище

22 мая 2011 — 08 сентября 2011

Генезис мировоззренческих и политических взглядов актера, режиссера, священника, а, может, и будущего президента Ивана Охлобыстина.

Номинация «Прямая речь. За самую исповедальную короткую прозу» премии журнала «Русский пионер».

И снова тема тем. И снова хочется по существу. И снова особо нечего сказать. Кроме правды, разумеется, а поскольку настоящей правды никто, кроме Бога, знать не может, ограничусь перечислением фактов и своими вычурными комментариями.

Обижался ли я вообще так, чтобы до самого дна души, до корневой системы? Да нет. Глупо. Если быть объективным — обижаешься всегда на что-то конкретное, а значит, имеющее основание в самом тебе. Глупо обижаться на самого себя. Разве что сетовать.

Но тем не менее тридцать лет назад я решил стать волшебником, но поскольку я был психически здоровым ребенком, то выбрал самую близкую по профилю работу — кинорежиссера. На этот выбор меня подвиг монолог волшебника в исполнении ныне покойного Янковского. Много лет спустя, снимаясь с ним в фильме «Царь», я рассказал Олегу Ивановичу, какое влияние на мою жизнь оказало его творчество. «Боже! — царственно вздохнул он. — Я породил чудовище!»

Не дерзну оспаривать классика, но всему есть логическое объяснение. В моем случае оно выглядело так: ко времени, когда я завершил свое обучение во Всесоюзном государственном институте кинематографии, отчизна ввалилась, как пьяный мужик в пивную, в эпоху звонких девяностых. Все, чему нас учили в институте, оказалось невостребованным. Во всяком случае, идеалы точно. Те, перед кем художники отчитывались, как перед ангелами на Страшном Суде, перестали именоваться не множественным, но уважительным словом «зритель» и превратились в однородную, коричневую, дурно пахнущую массу с погоняловом «электорат». А доминирующей характеристикой стали не терзания так и недопонятых почвенников и евразистов, а количество голов с ушами. Признаться, еще пару лет я не замечал этих изменений и продолжал гореть искусством, хоть прикуривай. Тогда были сделаны фильмы «Урод», «Нога», «Мусорщик», «Дух», «Мытарь» и т. д. Отрезвился поздно, но категорически. Основал с друзьями компанию по снабжению состоятельных и тщеславных соотечественников политкреативом, что было несложно, поскольку предшествующие наработки в этой области сводились только к знанию принципов демократического централизма. Быстро наколотил денег и мотанул по миру, как и положено всем молодым и разочарованным.

Онегинский период закончился поножовщиной в пабе и десятидневной отсидкой в тюрьме под Ольстером, где я имел длительную беседу с одним из активистов ирландской Республиканской партии, который пересказал мне своими словами все тот же монолог волшебника из «Обыкновенного чуда», хотя и говорил мне рыжий, щербатый дядька о целях и задачах ирландских патриотов в их борьбе с английскими оккупантами. Я понял, что, несмотря на то, что мудрецы давно не сигают в пропасть из любви к истине, а корпят над созданием силиконовых сисек, и солдаты попирают смерть не из любви к Родине, а отстаивая права на нефтяную трубу искренне презирающего их ворья, мне-то задачи никто не отменял. И по возвращении в отчизну я опять ушел в головой в кинопроизводство. Поскольку на тот момент кинопроизводство в основном занималось обслуживанием половых партнерш нашей лыковой олигархии, я за два-три года заработал все необходимые для самоуважения кинопремии и позволил себе всласть подурить. Меня мотало по жанрам и методикам, стилям и ритмам. В глубине души я руководствовался довольно прагматичными мотивами — отшлифовать мастерство и, когда мир таки опомнится, быть во всеоружии. Но годы шли, а факторы силиконовых сисек и трубы оставались доминирующими. Мало того, многие из моих же непримиримых соратников «в борьбе за это» составили на «это» прайс и все силы своего таланта бросили на эстетизацию процесса погружения раскаленных паяльников в задницы должников и духовных терзаний всякой мрази, разбогатевшей на старушечьих гробовых копейках. Причем, что вообще не укладывалось у меня в голове, они продолжали складывать губки куриной жопкой, если кто-то не видел режиссерской версии «Жертвоприношения» столь почитаемого ими Андрея Арсеньевича Тарковского. Буду честным: некоторое время я пытался принять их мировоззренческую конструкцию как очередной виток эволюции, но меня хватило ненадолго. От путаницы в голове начал пить горькую.

Из бездны меня вытащил Ролан Антонович Быков, которого я с тех пор и поныне считаю своим учителем. Как-то я признался ему в непреодолимом желании активировать ядерную бомбу в центре «Мосфильма» и вычеркнуть заранее эту позорную главу из будущего учебника истории. На это он мудро посоветовал проявить милосердие и всеми силами своего таланта помочь отечественному кинематографу достичь критической точки, по прохождении которой этот вид искусства либо вернется к прежним идеалам, либо канет в Лету — что, собственно, и происходит сейчас. Тогда же я написал сценарии «Даун Хаус», «ДМБ» и снялся в «Восемь с половиной долларов». Как и следовало ожидать, упомянутые работы имели успех, а я бросил пить. Но вскоре Ролан Антонович умер, а организованный им Центр детского фильма стал заниматься чем угодно, кроме детского кино, и меня вновь обуял сплин. Благо ненадолго — я женился и с головой погрузился в религию, где чувствовал себя довольно комфортно, пока не был приглашен в Православное информационное телевизионное агентство в качестве автора и ведущего передачи «Канон».

С этого начались новые разочарования, похлеще прежних. Я видел, как измываются над людьми, но так как это происходило там… Это повод для отдельного материала, который я, естественно, никогда не напишу, уважая институт Церкви, не несущий ответственности за нескольких подонков, паразитирующих на вере и верующих людях. Только один случай, который взорвал мне мозг и стал последней каплей, переполнивший чашу терпения. В то время как руководители ПИТА покупали себе последние модели «Мерседесов» и квартиры в центре столицы, сотрудники агентства падали в голодные обмороки, поскольку им по пять месяцев не платили зарплату, ссылаясь на то, будто телеканал-покупатель не отдает деньги. При этом набожное начальство через слово поминало Спасителя и неистово крестилось по любому случаю. У нашего оператора умер годовалый младенец, несчастный отец в слезах просил триста долларов на похороны, но благообразный начальник, опять сославшись на Волю Божию, отказал ему. Оператор похоронил ребенка в гробу, сколоченном из ящика стола. Меня тогда не было в Москве, иначе я бы до сих пор отбывал срок за убийство. Но, вернувшись, я тут же ушел из этой адской конторы, за что был публично осужден в прицерковной прессе как извращенец и наркоман. Я зарекся когда-либо сочетать по существу вопросы веры и профессии. Мне очень повезло с духовным отцом. В конце концов, Богу было угодно, чтобы я стал священником, хотя, признаться, в данном случае Его Воля непостижима: я не хотел быть священником, потому что хорошо знал себя и считал, что для этого великого удела я недостаточно внутренне воспитан. Но, так или иначе, я им стал и честно служил десять лет, а потом сам подал Святейшему прошение отстранить меня от служения, пока я снимаюсь в кино. Будем считать, что в моем лице Церковь провела определенный эксперимент и сочла подобное совмещение невозможным. Есть нюансы, действительно препятствующие этому. Как единственный в истории Церкви священник, три года сочетавший этот долг с работой актера, знаю по личному опыту: да, это невозможно. И не по причине какой-то особой греховности актерской деятельности, а по более обыденной причине — неготовности общества принять подобное сочетание.

Но вернемся к теме номера. Обида. Обидно за тех восемнадцатилетних мальчишек, первокурсников, гордо стоящих на краю крыши институтского общежития и смотрящих на горизонт, в полной уверенности, что когда-то они создадут великие киношедевры, которые перевернут сознание миллионов и сделают мир лучше. Не сделали, не перевернули. Один умер в тотальной нищете от цирроза печени и похоронен, как собака, в общей могиле на окраине Щелково, другой стал одним из аляповатых символов окончательно победившего общества потребления и наживы. Без всякой перспективы и в первом и во втором случае. Вот что по-настоящему обидно.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 20.

Правда нежити

21 сентября 2011

В рассуждениях о правде Иван Охлобыстин приходит к страшному вопросу — можно ли ее, правду, узнать, продолжая жить? Возможно, для этого нужно умереть. Впрочем, не насовсем.

Правда? Да упаси Боже знать ее! Всю, во всяком случае. Той, что уже известна, вполне достаточно порядочному человеку для суицида. Спасает одно — живых порядочных людей наперечет.

Правда! Все известные законодательные формы придуманы только для того, чтобы этой правды никогда не узнать, а если и узнать, то не больше того, что необходимо для решения имущественных вопросов. Все, что больше, опасно для самого принципа государственности. Предположим: правда в том, что в России 95 % людей живут в нищете, а остальные 5 % не знают, на что сдачу потратить. И что так было всегда — и при Рюриках, и при Романовых, и при Сталине, и при Брежневе, и в наши просвещенные времена. И так будет всегда, потому что как только тот или иной наш соотечественник приходит к власти, богатству или просто получает хорошее образование, его первой правдой становится убеждение, что все остальные русские люди мразь и рабы. И это не психическая проблема этого человека, это та самая правда, самая, что ни на есть правда. И остальные действительно такие. Более того, остальные хотят оставаться такими, в ином случае им придется узнать другую правду, гораздо страшнее предыдущей — что им жить вообще не положено. А как иначе: они живая помеха на пути у остального мира — трудолюбивого, чистоплотного, думающего. Этот прекрасный мир и есть источник единственной правды, трепетно хранимой на самом дне мировой души. Все, что хоть немного не соответствовало этой правде, немедленно попадало под программу спешной зачистки. Неважно, кому поручали уладить это досадное недоразумение — Гитлеру или Соросу, они делали одну работу — защищали правду. При внешней разнице методов смысл их действий один и тот же — защита правды. А иначе никак, иначе мир никогда не станет единым, не будет единого правительства, космические флотилии не метнутся в космос в поисках новых источников энергии и собратьев по разуму, а может быть, и по правде.

Не думаю, что миру стоит беспокоиться: по всему выходит, мы сами прекрасно справляемся — воруем, тут же пропиваем, а как деньги кончатся, целлофановые пакеты с клеем на голову натягиваем. Видимо, мы тоже по-своему защищаем правду. От себя, правда. Какая разница, главное результат: мы должны быть уничтожены. Это наш долг с точки зрения человеческой правды. Забавно, но даже при нашей тотальной никчемности мы очень стараемся. Все, что можно сделать плохо, мы делаем еще хуже. Где-то мы достигаем совершенства. Взять отечественный автопром — ну кто поспорит? Или товары общественного потребления — при массовых казнях мародерство будет сведено к минимуму. Снимать с трупов будет нечего. Или сельское хозяйство. Или строительную отрасль. Или медицину. Или телевидение. Сколько сил положено, чтобы научить не уважать свой народ, окончательно доказать, что народ дерьмо. «Пипл хавает все». И он, правда, хавает. Хотя, казалось бы: на ту же смету сними не про то, как пятиклассники на переменках сношаются, а про хороших людей, «пипл» это тоже схавает да еще подражать попытается, ему выбирать не позволяют, но это не формат правды. Нельзя, телевизионное начальство убеждено, что русскому человеку это не душеполезно. Специалистов по геноциду присылать не надо. У нас любой ученик младших классов больше в теме. Его с детства воспитывают на правде. Только это правда нежити, больше для патолого-анатомического отчета подходящая. И не правда, а описание причин смерти.

Не может быть правды вне отдельно взятой личности. Именно поэтому мы, христиане, говорим: правда есть Христос. И корректируем свои разные правды под Его Правду. У кого как получается. Получается не всегда, потому что и здесь неисправимая человеческая природа пытается найти энциклопедический универсум, а его нет. Христос исцеляет, Христос уничтожает бесполезную смоковницу, Христос жарит на берегу для друзей рыбу, Христос избивает торговцев кнутом, Христос страдает на кресте, Христос умирает и Христос воскресает. Христос разный, как любой из нас разный. Его действия нельзя упорядочить с помощью обычной бытовой логики, Он не логичен. И правда не может быть логична, временная константа рано или поздно сводит любую логику на нет. Именно поэтому православные христиане уделяют столько внимания обрядам. Обряды — мистические точки соприкосновения с настоящей Правдой. Столетиями священники на каждой Литургии символически повторяют путь Спасителя: Нагорную проповедь, Тайную Вечерю, Распятие и Воскресение. Вот это правда, а все остальное — пыль, легким ветерком с ладони сметаемая.

Пусть я, как и мои дикие соотечественники, не соответствую мировым эталонам стандартной правды, но каждый раз, открывая рот, чтобы что-то важное сказать, я с ошибками или вообще неправильно, но пытаюсь повторить Нагорную Проповедь, каждый раз, встречаясь с близкими людьми, я пытаюсь поделиться с ними собой, каждый раз, декларируя свои не самые мудрые убеждения, я пытаюсь вскарабкаться на Крест, и каждый раз, опасаясь смерти, я напоминаю себе о Воскресении. Получается — вне жизни Христа нет моей жизни, и Его Правда — правда моя.

И вот думаю я: может быть, это правильно — умереть моему народу? Иначе как ему воскреснуть? Так что стоит поразмыслить — стоит ли препятствовать остальному миру душить Россию. Пусть продолжает, мы еще и подскажем, как надежнее. А как умрем, так все и начнется. Поднимемся из могил, выберемся из бетонных карманов колумбариев, и встречай, мир, народ Гога и Магога по библейскому предписанию. А там как Бог положит — просто сотрем все с лица Земли или до конца времен чужую кровь пить будем. Неважно. Главное — мы почти готовы. И в прямом и в переносном смысле.

Ах да! «Не все умрут, но все изменятся», — говорит апостол. Значит, не стоит запечатывать ядерные кнопки, будет кому нажать. Мы миру не обещали, что будет легко. Да и лучше не затягивать, пока новых способов массового поражения мир не придумал для себя самого.

Мы твоя страшная правда, мир, мир холодный, извращенный, жестокий, ветхозаветный.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 15.

Не гоните!

07 декабря 2011

В личном измерении и опыте Ивана Охлобыстина тема номера, скорость, неразрывно связана с музыкой, которая, в свою очередь, связывает его с детьми. И вместе они напоминает ему о необходимости жизненного «круиз-контроля».

После появления третьего ребенка, скорбя и протестуя, мне пришлось расстаться с мотоциклом, потому что быть байкером и не «жечь» — абсурд, а иметь третьего ребенка и «жечь» — безответственность. Всегда приходится выбирать между хорошим и тем, что еще лучше.

Так что скорость как одна из внешних координат моей личной жизни потеряла для меня смысл еще в начале этого тысячелетия. Чего нельзя сказать о ней в системе внутренних координат, тут ситуация, мягко говоря, противоположная. Выражаясь метафорически, иду с перегрузками и, как правило, на обгон. Будь то реализация в бесчисленных творческих ипостасях или в областях общественно-политического кипиша. Раздраженно сетую на отсутствие времени и вдавливаю педаль газа до пола. Мечтательно уповаю, что стремные эксперименты с ядерным коллайдером наконец дадут какие-то практические результаты и получится растянуть день до сорока восьми часов или, на худой конец, разобраться с телепортацией. Тогда я смогу одновременно писать три романа, сниматься в пяти фильмах, кататься с детьми на великах и впихнуть свое луковое отечество в светлое будущее. Да еще останется время на просмотр с моей кареокой лебедицей нового приключенческого кинофильма, на семечки «от Мартина», полкило конфет «Коровка» и три литра лимонада «Дюшес».

Но пока на научно-техническом горизонте ни намека на рассвет, одни опасения, что, того и глядишь, в черную дыру усосет. Приходится перебиваться гужевыми методами — печатать, пока стоишь в пробках, предварительно обдумав, что будешь печатать, во время гигиенических мероприятий после тревожного сна. Короче, не поднимаешь стрелку на спидометре выше положенного природой и вызывным листом. Хотя душа болит, требует скорости, ненасытная. Не унимается, желает, чтобы иногда щеками по ушам шлепало.

Эх, скорость! Мань пьянящая!

Было время, мучился я колхозными рефлексиями, что не постигается мною опера и хард-рок. От первой неуклонно в сон тянуло, от второго мучили брюшные спазмы. И так было, пока не купил я себе с первого гонорара автомобиль марки «Жигули», одиннадцатой модели. Именно это внешне нелепое устройство позволило мне разделить благоговейный восторг высшего общества и экстатический драйв прогрессивной молодежи.

В ту легендарную эпоху в ходу были только кассеты, и в моем автомобильном наборе от прошлого хозяина остались кассета с какой-то оперой, если мне не изменяет память, авторства Доницетти, и кассета с концертом «Блэк Саббат». Выехал я как-то поутру, часа в четыре, на пустой проспект Мира и решил проверить все возможные мощности своего личного автотранспортного средства.

Для придания некой торжественности я нашел кассету с оперой и вставил ее в проигрывающее устройство. Что бы вы думали! Едва стрелка спидометра миновала цифру восемьдесят и далекий от аэродинамического совершенства прямоугольный корпус автомобиля принялся характерно вибрировать, вспарывая своими острыми углами потоки встречного воздуха, я чувственно сочетался с глубоким дамским сопрано, рвущимся из звуковых колонок, вмонтированных в двери. Отчего-то надрывное страдание оперной гражданки так удивительно точно отразило происходящее на тот момент в моей душе, что я рефлекторно всхлипнул и отчаянно надавил на педаль газа еще сильнее. Незнакомая мне дама на чуждом мне языке истомно страдала по причине столь же неопределенной, а я выжимал из несчастного двигателя все, на что он был способен, и даже чуть более этого. Видимо, в сути самой оперы как вида сценического искусства изначально заложен сам принцип преодоления нашей эмоциональной ограниченности до уровня эпического переживания, свойственного скорее небожителям, нежели ограниченным существам, уныло перекатывающим свое убогое бытие по пыльным буеракам земной юдоли. Вот такой непрозаический вывод сделал я, когда из-под капота моего автомобиля повалил густой вонючий пар и машина обреченно замерла посреди дороги у станции метро «ВДНХ», напротив бублика гостиницы «Космос».

Через неделю-другую аналогичная история произошла с тяжелой рок-музыкой. Я мирно двигался на отремонтированном автомобиле в сторону своего спортивного клуба на Ленинградском шоссе, где под руководством одного тогда прославленного мастера айкидо я постигал основы этой элегантной борьбы. Я искал кассету с «Dead Can Dance», и мне под руку попалась «Black Sabbath». Я погрузил ее в радиолу, и дорога дивным образом преобразилась. В мироощущении главного героя «Mad Max» я двигался не по улицам столицы времен звонких девяностых, а через свалку утилизированных космических кораблей, барханы, пронзенные нефтяными вышками, с отчаянным мужеством берсеркера рвался к вожделенной цели. Да и в реальном измерении, признаться — я ехал на свидание. В общем, цивилизованная доля садо-мазо в настроении присутствовала. С тех пор я с мрачным обывательским цинизмом по случаю заряжаю в салоне своего автомобиля что-то, альтернативное общепринятым представлениям о гармонии. Особенно такая музыка подходит для поездки на родительские собрания, куда меня принуждает ездить супруга, спекулируя на моей невысокой загруженности в деле воспитания детей. Они, к слову, с огромным удовольствием разделяют мой вкус, правда, отдают предпочтение «Театру вампиров» и «Думме бюргеру».

Отовариваться последними я предпочитаю на «Горбушке», где истощенные героином продавцы с черными ногтями долго испуганно смотрят мне вслед, видимо, считая меня практикующим каннибалом по количеству приобретенных дисков. Не стану же я объяснять, что у меня шестеро детей.

Понимание классики пришлось прививать с помощью Apple. Я купил старшим айфоны и обладал привилегией закачивать музыку только со своего компьютера. Дети, как мартышки, слушают что попало и нажимают своими неугомонными пальчиками в кнопки по любому поводу, лишь бы уроки не учить. Так вместе с «Ред хот чили пеперс» они познали могущество музыкального слога Баха, вдохновение музыкальной архитектуры Бетховена и нежную истому Шопена, попутно отсмотрели все мхатовские телевизионные спектакли тридцатых годов и фильмы, на которых выросли мы с супругой. Так что, случись нам зимовать на полярной льдине, всегда будет о чем поговорить.

Именно детям, глядя, как они не ценят безответственное волшебство их возраста, хочется крикнуть: не гоните, лучше не будет никогда!

Скорость, скорость, скорость! Какую бы вы ни набирали скорость, все равно рано или поздно вы воспользуетесь «круиз-контролем». Это касается абсолютно всего — и карьеры, и личной жизни, и гражданских позиций, и религиозных догм.

И только темные следы от незапланированных торможений на дороге жизни будут нам напоминать о несистемных попытках хоть на несколько мгновений преодолеть законы всемирного тяготения.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 24.

Предназначение

30 декабря 2011

Номинация «Прямая речь. За самую исповедальную короткую прозу» премии журнала «Русский пионер».

При воспоминании некоторых событий прошлых лет не оставляет ощущение, что это происходило не со мной, что все это — не более чем тревожное сновидение или навязчивая фантазия. Однако жизнь превосходит любую самую изощренную фантазию и преподносит нам столь невероятные сюрпризы, о которых и рассказать-то толком невозможно, не рискуя быть обличенным во лжи и сомнительных преувеличениях. Но, тем не менее…

В 1999 году мне пришлось находиться на Балканах в составе телевизионной группы ныне уже не существующего канала ТВ-6. Поездка изначально носила рискованный характер, поскольку страну, куда мы приехали снимать Пасху Христову, бомбила Америка, обеспокоенная появлением новой европейской валюты евро. Однако все члены нашей съемочной группы были люди мужественные и не считали эту бомбардировку достаточной причиной игнорировать свои профессиональные обязанности. Небо было к нам милосердно: отсняв необходимый видеоматериал, мы пошли «перегонять сигнал» на местное телевидение и вышли оттуда за десять минут до попадания ракеты, сравнявшего половину здания телецентра с землей. Собственно говоря, вышли из-за моего непреодолимого желания хлопнуть стопку раки. И по совершенно очевидным причинам банкет продолжился до глубокой ночи, хоть и начался в пять утра. Мало того, ближе к полуночи директор нашей съемочной группы, в прошлом известный столичный букинист Аркадий Ш., как-то очень мотивированно предложил съездить за двести километров от города в православный монастырь. Аркадий был не только горазд на выдумки, но и фантастически последователен — к двум часам ночи мы уже ехали на старом джипе «Чероки» в сторону обители. Наш водитель, из местных, честно доставил нас под монастырские стены и уехал. Когда пурпурные огоньки поворотников его автомобиля последний раз моргнули далеко за поворотом, мы с Аркадием осознали, что не оговорили время, когда водитель за нами вернется. Да, совсем забыл упомянуть, что благочестивый порыв некрещеного букиниста-еврея разделил только я, а оператор с администратором остались в ресторане. Так что перед закрытыми монастырскими воротами оказались только мы вдвоем. На небе висела почти полная луна, вокруг стояла такая тишина, что уши закладывало и приходилось зевать.

Неожиданно неподалеку, через лесок, что-то звонко ухнуло, потом то ли запела, то ли закричала женщина и кроны дальних деревьев озарила вспышка. Аркадий мудро предположил, что в деревне неподалеку свадьба и нам могут быть рады. Холодало. Во всяком случае, так казалось.

Освещая себе дорогу экранами мобильных телефонов, к слову сказать, бесполезных, поскольку сигнал отсутствовал, мы побрели на звук. Действительно вскоре мы наткнулись на изгородь, окружающую крупную двухкорпусную постройку — что-то наподобие хоздвора. Жилой дом стоял чуть поодаль, и в нем явно происходили какие-то необычные события. То раздавался хохот, то кто-то по-звериному скулил, то чем-то металлическим колотили в стенку.

Мы перелезли через забор и уже было зашагали к дому, как я заметил, что на металлической балке, протянутой между постройками, висит мертвое тело. Я указал на него Аркаше, и мы тихо подошли ближе. Тело принадлежало десяти-двенадцатилетнему мальчику с разбитым в мясо лицом. На его правой руке не было трех пальцев, и, судя по свежей крови под телом, ребенок умер не так давно. Мы не успели, собственно, даже испугаться, потому что хлопнула входная дверь в жилом доме и двое хохочущих мужиков в камуфляжных куртках вытащили на улицу кричащую женщину лет тридцати. Они доволокли несчастную до лавки у забора, бросили ее туда и принялись рвать на ней одежду. Не знаю, где и как Аркаша успел найти в кромешном мраке вилы и лопату, но через минуту букинист перерубил этой лопатой одному из насильников позвоночник у основания черепа, а мне пришлось второму, с омерзительным хлюпом, вставить под подбородок вилы и как сноп размокшего сена скинуть с женщины на землю. Видимо, женщина находилась в шоке, она даже не предпринимала попыток встать на ноги и с ужасом молча таращилась на нас. Я жестом ей приказал молчать и обыскал дохлых насильников. На поясе одного я нашел нож марки «Кабар» с антибликовым покрытием (такие очень популярны в войсках НАТО), у второго я нашел зажигалку и пачку сигарет «Кэмел» без фильтра, которые тоже, кстати, есть в натовском пайке. Пока я обыскивал покойников, Аркаша подобрался к одному из освещенных окон и заглянул внутрь. Через какое-то время он показал мне три пальца и кивнул на свежие трупы, мол: еще трое таких же. Я тоже заглянул в окно. Увиденное шокировало: за большим обеденным столом сидели шесть человек, трое из них были мертвы — пожилой мужчина с простреленной головой, голая девушка с синим лицом и проводом от зарядного устройства на шее, и еще юноша лет восемнадцати с большим кровавым пятном на светлой рубашке в области груди. Там же, мало смущаясь присутствием мертвых тел, пировали трое подонков в точно таких же, как и у их друзей, камуфляжных куртках. В комнате грохотала музыка и вряд ли они слышали шум на улице. Аркаша показал пальцем на стоящие у телевизора в глубине комнаты охотничьи ружья. Я отдал глазастому букинисту нож, себе оставил вилы, и мы пошли в дом. Уже не помню, кто из нас шагнул в комнату первым. Помню, как сидевший ближе остальных преступник обернулся, и мне пришлось в его открытый рот воткнуть вилы. Удар оказался такой силы, что вилы застряли у него в голове и я с трудом, при помощи ноги, извлек их оттуда. В то же самое время букинист умело шинковал ножом другого подельщика, метнувшегося к ружьям. Куда делся третий, мы сразу и не поняли. Видимо, воспользовавшись шумихой, он выскользнул в одну из дверей. Аркаша поднял одно из ружей и констатировал, что оно не заряжено. Патронов рядом нигде не оказалось. Очевидно, они где-то были, но где именно, выяснять у нас времени не было.

В глубине дома хлопнула дверь. Мы тут же побежали на звук и обнаружили, что из дома во двор ведет еще одна дверь. Чья-то тень скользнула вдоль изгороди у самой кромки леса. Мы бросились туда. По дороге нашли две косы, прислоненные к стене дома. Я тут же отбросил вилы, погнутые крепким черепом, и взял одну, Аркаша последовал моему примеру. Так, с косами, мы и вошли в прохладный лес. Аркаша показал на полоску примятой травы, петляющую между деревьями. И началась погоня.

Если события до этого напоминали набор резких, ярких вспышек, то размеренный марш с косами наперевес по ночному лесу, походил на эпизод голливудского триллера. И я, и мой друг были в довольно дорогих костюмах, за все это время мы не обмолвились ни единым словом, на ходу, также молча, выкурили по сигарете из пачки, найденной мною в кителе насильника. В душе царил неестественный покой, и света луны, проникающего сквозь кроны деревьев, было достаточно, чтобы видеть след. Что еще запомнилось — за нами бежали две собаки. Бежали, не издавая ни единого звука, словно были движимы тем же роковым духом, что и мы.

Беглеца мы настигли через час, перед самым рассветом. Преступник, довольно молодой мужчина, но уже седой как лунь, стоял неподвижно посреди шоссе в нескольких километрах от того места, где мы начали его преследовать, смотрел в какую-то точку перед собой и бормотал нечто бессвязное. Мы вышли на пустую дорогу и стали к нему приближаться — он даже не обратил на нас внимания, — окружили беглеца с двух сторон, деловито примерились косами и в три-четыре взмаха, с упоением, разделили его на куски. И только когда следовавшие за нами псы поволокли отрубленную правую руку обратно к лесу, нас словно разбудили.

— Давай ребятам рассказывать не будем, — осторожно предложил Аркаша, откидывая в сторону окровавленную косу.

— Да, могут не понять, — последовал его примеру я.

В город мы вернулись ближе к полудню. Сначала довольно долго шли пешком, потом нас подбросил грузовик, перевозящий то ли молоко, то ли кефир. Не важно. Гораздо важнее были те чувства, которые мы испытывали, вспоминая события прошедшей ночи. Это было не сожаление, не злость, а какое-то мрачное умиротворение, словно мы были привлечены кем-то бесконечно более значимым для выполнения страшной, но необходимой работы.

Тяжелый был тот год для этой страны: одну из крупных областей, при негласном согласии окружающего европейского сообщества, заполонили орды дикарей из соседней карликовой державы, они убивали местных жителей целыми поселениями, разрушали православные монастыри, предварительно вырезая братию, и много еще чего. Но это было потом, а мы, видимо, застали самое начало этого кошмара и, мало того, стали органической частью его.

P.S. Перед отлетом обратно на родину, вечером того же дня, крепко употребив все той же сливовой самогонки, мы с Аркашей нашли в центре города тату-салон, и каждый наколол себе на левой стороне груди по пять черепов, чтобы никогда не забывать о том, что иногда слово «предназначение» может нести жуткий смысл, что вовсе не означает, что ему можно не следовать.

Самая Страшная Сказка

03 февраля 2012

Конечно, Иван Охлобыстин написал эту сказку для взрослых. Какому ребенку понравится история, которая не то чтобы плохо заканчивается, но и счастья мало кому приносит? Если честно, все самое страшное только начинается.

Если вы действительно так хотите и в вашем желании есть элемент здравого смысла, что странно, то я, может быть, расскажу одну из семи Самых Страшных Сказок, когда-либо написанных рукой человека, потому что только человеку Господь попустил дар Творения и ангелы с демонами не умеют писать сказок.

Задайте себе еще раз этот вопрос: так ли много мне нужно страха, чтобы заставить себя жить разумнее?

И лично советую: не читайте дальше эту сказку, она зарождает у многих такое зерно ужаса, что этим несчастным легче покончить с собой и вечно гореть в аду, чем жить с таким кошмаром в душе. А та часть, которая преодолеет это, весь остаток жизни проведет в тоскливом понимании, что эта жуть всегда где-то рядом.

Так что, второй раз сам спрашиваю: неужели вас устраивает цена билета на этот безумный аттракцион?

Если так, то мой долг знакомить вас со всем, что поддается осмыслению, в надежде, что, получив в моем лице кладовые бездны душевной памяти, вы осознанно зайдете в отдел Главного Знания и выберете сторону Бога.

Кстати, ее можно выбрать прямо сейчас, не читая дальше.

Ну, если вы еще здесь…

Это был третий раз. Слушайте.

Давным-давно, в разных странах, в разные времена, разными людьми были написаны сказки — Самые Страшные Сказки.

Их семь, я знаю две. Еще две знает десятилетний мальчик из Сомали, еще две знает член голландской королевской семьи, знает ли кто-то седьмую — неизвестно.

Ходила легенда, что у этой сказки не может быть живого хранителя, она убивает по первому прочтению, а тот сказочник, кто ее написал в первой половине пятнадцатого века, умер по факту начертания последней точки.

Мало кто слышал, но именно поэтому у сказочников повелось правило — никогда не ставить последней точки в конце своей сказки. Обычно за них это делают случайные люди, в идеале — лежащие на смертном одре.

Задумайтесь, как странно знать, что Алиса никогда не нашла бы из Страны Чудес дороги домой, не приложись к листу бумаги рука четырнадцатилетней чахоточной девочки из деревни Хале, стоящей на самой окраине графства Суррей.

Кстати, в тот же год, за тысячи километров оттуда, слепым шарманщиком из Дюссельдорфа была на ощупь найдена в придорожной канаве ранее упомянутая Седьмая Сказка.

Предсмертная жуть, растворенная древним сказочником в чернильной вязи на сорока двух листах желтой бумаги, в рыхлом переплете из свиной кожи, служила подушкой шарманщику много лет.

И так продолжалось, пока от шарманщика не убежал сын, а сам шарманщик не свалился пьяный под поезд. Что, может быть, и не так плохо, как кажется на первый взгляд. Без сына шарманщик все равно долго не прожил бы. Тем более что двенадцатилетний негодяй прихватил с собой все имущество отца, включая страшную рукопись.

На момент продажи Сказки русскому купцу на базаре у ратуши сын шарманщика так и не научился читать. Что наверняка и спасло его.

С купцом, также не владеющим немецким языком, но имеющим тягу к собирательству древней ерунды, Седьмая Сказка попала в Россию.

У купца были три красавицы дочери. Две старшие удачно вышли замуж и родили купцу внуков, а третья пошла учиться в университет, где совершила страшную ошибку, влюбившись в пожилого преподавателя. Разумеется, их связь носила временный характер и не оставила ничего, кроме стыда. Двадцатипятилетняя барышня не дерзнула вернуться в отчий дом и уехала в Калугу, где устроилась учительницей младших классов.

Она старалась не вспоминать о родных, но иногда ее душу захлестывало такое одиночество, что она доставала из сундука подаренные отцом перед отъездом в университет увеличительное стекло и старинную рукопись на немецком языке. Барышня закрывала глаза и гладила ладонью подарки. Ей казалось, что они еще хранят тепло отцовских рук.

Однажды ей стало так одиноко, что она ночью вышла на улицу с рукописью и увеличительным стеклом в руках и побрела по темным переулкам, куда ноги вели. Она так шла и шла, пока не оказалась перед красивым большим домом. В доме горели огни и звучала музыка. Девушка уже собиралась повернуть обратно, как скрипнула калитка и на улицу выбежали двое молодых мужчин с револьверами в руках. «Дуэль! — кричали они. — Десять шагов!»

«Не смейте, господа! Это очень плохо!» — вскрикнула барышня из ночной темноты.

Молодые люди остановились, замолчали и с удивлением повернулись в сторону говорившей.

— О чем ваша книга, сударыня? — неожиданно поинтересовался один из них, предварительно поклонившись ей.

— Я не знаю, — честно ответила барышня. — Она написана по-немецки.

— Я могу вам ее прочесть, — предложил другой молодой человек, также поклонившись.

— Я была бы вам очень признательна, но не сейчас, — целомудренно ответила барышня, галантно поклонилась им в ответ и вернулась домой.

Спустя два дня молодые люди уже обивали порог квартиры барышни. Через год она доверила свое сердце одному из них — тому, что предлагал услуги переводчика, и они поженились. На свадьбу приехали родители барышни, сестры со своими семьями и родители жениха — граф и графиня.

Во время свадебного застолья жених поведал гостям о своей волшебной встрече с невестой, о дуэли, о непрочитанной книге. Гости очень заинтересовались романтическим сюжетом, а жених не поленился прочитать рукопись вслух.

Невесты тогда уже за столом не было, она давно ждала своего возлюбленного в спальне.

На рассвете она не выдержала и пошла искать его по дому. Несчастная не нашла в доме ни одного живого человека. Даже слуги с кухни пришли послушать, как их хозяин вслух читает гостям Седьмую Сказку.

Эту историю обожают в Калужском краеведческом музее, потому что эта девушка, ставшая потом взрослой самостоятельной женщиной, пятьдесят четыре года возглавляла этот музей.

В 1992 году она преставилась, и Седьмая Сказка перекочевала в руки букиниста-спекулянта.

В принципе, он был неплохой парень, с высшим образованием, из семьи инженеров и экономистов, но времена заставляли его суетиться, и он подрабатывал где мог. На тот момент букинист особенно нуждался в деньгах — поджимали сроки аренды квартиры на Таганке.

Рукопись он купил в домоуправлении у сторожа. Он хотел продать ее вместе с самоваром туристу из Бельгии. Операция растянулась на три часа и закончилась неожиданно. Турист оказался ушлым малым: прежде чем купить, он прочел, что покупает, и умер в страшных судорогах на глазах всех посетителей Парка имени Горького. Другие бельгийцы решили, что их друга отравили агенты КГБ, и подняли шум. Букиниста поймала милиция, чтобы его осудить и через два месяца расстрелять.

А Седьмая Сказка угодила в милицейский архив, где ее выучил наизусть, без понимания смысла, дежурный старшина с феноменальной памятью. Он хотел выступить с оригинальным номером на празднике в пионерском лагере «Салют», где летом работал старшим пионервожатым. Можно было бы посмеяться над этим идиотством, не предложи ему директор лагеря, в прошлом учитель немецкого языка, перевести заученное прямо по ходу, вечером, у пионерского костра, где традиционно отмечали всем лагерем начало новой смены.

Жизни более ста человек забрала Седьмая Сказка в ту душную июльскую ночь и исчезла до февраля прошлого года.

На этот раз судьба выбросила ее на прилавок антикварного магазина в Санкт-Петербурге. Нельзя точно сказать, как удалось купившему Седьмую Сказку десятикласснику перевести ее, скорее всего электронным переводчиком, но школьник не только перевел, но и разместил перевод, вместе с отсканированными страницами и своей ценой на оригинал, в интернете, где она была тут же куплена еще кем-то. Надо ли уточнять, что эта сделка не была идеальной?

Через неделю Седьмая Сказка с остальными вещами мальчика, шагнувшего навсегда в февральское утро с крыши десятиэтажного дома, была отвезена безутешными родителями на дачу под Псков, где опять затаилась, видимо, до прихода следующего читателя.

Чего нельзя сказать о ее электронной версии. Копии Седьмой Сказки продолжают бродить по личным страничкам в социальных сетях.

Одна из таких копий была найдена и прочтена моим знакомым, пока тот дожидался своего рейса в аэропорту. Он успел позвонить мне и продиктовать первую фразу Седьмой Сказки: «Давным-давно…»

Потом связь оборвалась.

Я не стал перезванивать.

Некоторые обстоятельства необходимо принимать по умолчанию.

Но спустя месяц я случайно услышал по радио, в машине, продолжение Седьмой Сказки. Кто-то ее озвучил. Разумеется, не всю, небольшую часть, но как только я понял, что именно старательно декламировал басовитый чтец, я перестал пользоваться радиоприемником в автомобиле.

Сказка должна точно знать, что мне неинтересно, о чем она, кто ее главный герой и где все происходило. Достаточно того, что я знаю, чем она заканчивается за пределами своего художественного содержания.

И потом, в моей личной библиотеке уже есть две Самые Страшные Сказки, но они хранятся под спудом четырнадцати Сказок о Мудрости и почти полусотни Сказок о Любви. Последних было гораздо больше, но я их рассказывал близким, и Сказки о Любви, одна за другой, со временем забывались. Зато Сказки о Мудрости слушали всегда без удовольствия, поэтому они забудутся не скоро.

Самые Страшные Сказки я тоже когда-то рассказывал, но, когда понял, что они от этого только врезаются в память, временно перестал ставить перед людьми непосильные задачи.

Ведь чаще всего люди, несмотря ни на что, с удовольствием слушают Самые Страшные Сказки.

И предупреждать бесполезно.

Итак: «Давным давно…»

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 25.

Праздник ассоциаций

10 апреля 2012

Любовь суть подвиг — с этим утверждением Ивана Охлобыстина трудно спорить. Да мы и не спорим. Наоборот, с нескрываемым любопытством следуем за извилистым ходом его мысли. Что и вам советуем.

— Пиши, — Амур не раз повелевал, —

Поведай всем, по праву очевидца,

Как волею моей белеют лица,

Как жизнь дарю, сражая наповал.

Ты тоже умирал и оживал…

Франческо Петрарка. «На жизнь мадонны Лауры», сонет XCIII

С удовольствием воспользуюсь предложенной темой подвига, подходящей не меньше остальных, чтобы с упорством идиота продолжить говорить о любви. Это единственная тема, о которой говорить стоит. И ничего, кроме панегирика! Плевать я хотел на все возражения. Плакать — удел неудачников.

Никто не смеет утверждать, что мое поколение не умеет любить. Еще как умеем! Мы выросли на окраинах больших городов. Нас терзали страсти космического порядка. С одной стороны — сверкающий кабацкой мишурой жестокий мир наживы и чистогана.

С другой — мир не менее жестокий, но окутанный легендами о возможности общего счастья.

Страсти первого мира превращали нас в чудовищ, страсти второго добавляли слово «сказочных». Мы самое не подверженное суициду поколение. Смысла не видим, и так горим как спички.

У нас удовольствие начинается на стадии отравления. Что ни бери — водку, войну, любовь. Кто не согласится, тот себя обманет. Понимание этого удерживает нас от глупостей.

Плюс про любовь мы узнавали в детстве от дворовых хулиганов и пионервожатых.

Мы по своей доброй воле ходили в библиотеку и мы, мерзавцы, подглядывали в бане за старшеклассницами.

Мы ворвались в звонкие девяностые с азартом налетчиков, к миллениуму передознулись страстями. Разорвавшими наши, по сути, целомудренные души в клочья. То, что принято подразумевать под словом «сердце», у нас на девяносто восемь процентов отработало. Поэтому свои последние два процента мы тратим на любовь. В самом высоком ее понимании. А как любящие родители, мечтающие подарить это главное знание своим детям, мы делимся представлениями о сущности этого чувства. И хотя это невозможно перевести в цифры, мы пытаемся хотя бы вызвать схожие ассоциации. Личными примерами.

Вот взять мою «звонкую песенку». Она даже не понимает, что делает для меня. В ее отчаянной попытке всеми возможными способами спасти мою душу, я вижу ее искреннюю любовь. К такому, какой я есть во всем своем безобразии. Это мне взрывает мозг. Этого не может быть! Я себя знаю, меня нельзя так любить. Мне нечем рассчитываться, но в долгу оставаться нельзя. Дело чести.

Это отнюдь не благодарность с моей стороны. Это обожествление.

В ее фанатичной религиозности столько чувства, что я на один ее поцелуй променяю все отрады мира, включая лучшие бои Федора Емельяненко.

Она родила мне много детей и сделала их хорошими людьми. Воистину несправедлив и прекрасен Промысел Твой, Господи!

Всю свою жизнь я делал ошибки, меня могло спасти только чудо. Я знаю его имя. Я записал его в телефон, и уже шестнадцать лет меняются только модели и рингтоны.

Сейчас рингтоном стоит кусок аудиокниги — Данте Алигьери, «Божественная комедия». Часть первая, «Ад».

Не знаю, смогу ли я объяснить смысл этой горькой усмешки над собой, но в двух словах дело обстоит так: она не смирилась, она никогда не смирится. Она меня спасет точно. Железяка спасет. Так что, демоны, извиняйте.

Первое, что мне приходит в голову, когда я понимаю что-то действительно важное, — желание рассказать ей. Это как в колодец на кладбище ночью кричать — добра не будет. Обязательно какой-то духовный косяк выявится. Так что на рубежах моей души мосты подняты, луки натянуты, и одной конницы — как звезд на небе.

Вот какими категориями сужу я о своем добровольном выборе, глядя на ее новый телефон за семьсот баксов, лежащий на мокром столе резистивным экраном вниз. Что, в принципе, не суть, а так — нюансы. Игра теней в жаркий вечер. Зарницы на горизонте. Солнечные зайчики. Соассоциации.

Она сама зачитала приговор остальному миру, он звучит так: я ласточка, звездочка, принцесса.

Я с ней не просто согласен, я бы всех, кто не согласен, в горящую печку живьем запихал.

К сожалению, она так только шутит. Ей наплевать на себя. Она выглядит так хорошо только потому, что мне это нравится, хотя отлично понимает, что мне и по-другому будет нравиться не меньше.

Я приложил все известные человечеству способы растлить ее и пал смертью храбрых в сражении за серьгу в левом ухе. Доводы про верность рок-н-роллу даже не рассматривались.

Теперь для того, чтобы я понял, что где-то в журнале есть порнографическая открытка, мне это объяснять надо. И не факт, что я поверю.

Ох, дети! Если бы вы только знали, какую ядерную реакцию запускаете, первый раз осторожно касаясь руки возлюбленной на вечерней аллее, под сенью цветущего каштана, у песчаного берега Сан-Тропе. Хотя и Ялта пойдет, и Коктебель, со свистом. Важно не место. Важна правильная ассоциация. На этом построена маркетологическая логика Apple. Хорошо, что у этой компании никогда не будет моей «звонкой религиозной песенки», иначе Android не жилец. Всегда так: начинаешь говорить о любимом и до рыбалки скатываешься. Кстати, рыбалка как-то у нас с ней не пошла. Все больше по охоте. Хищники. Оттого и моногамны. Вот грызуны — другое дело, или бобры, если о рыбалке речь зашла. Опять, пардон, ассоциации.

Она глазит, проказница. Или как там, на Небесах, говорят — благословляет. Но мне не страшно, у меня талисман есть. Золотой дракон на цепочке. Я его сам отлил. К сказке. Там есть такой же. А сказку посвятил ей. Так и написал — «Единственной».

В общем, сами видите — мне бояться нечего. Хочется иногда, конечно, выбежать в одних трусах с ружьем на улицу и застрелить пару случайных прохожих, но это не считается.

Хуже всего в полнолуние. Давление прыгает, требует стабилизации коньяком. Но какой праздник без нее?! Деньги на ветер! Пустоту грызть!

Короче говоря, не действует на меня ее любовное колдовство. А пишу я это, потому что больше не о чем. Как ни крути, все вокруг, в прошлом и будущем, — только элементы оформления наших с ней отношений.

Величественных, как погребальная церемония, и азартных, как абордаж.

Нежных, как лепестки вишни, и осязаемых, как хук слева.

Постоянных, как вращение колеса старинной мельницы, и сиюминутных, как творческое прозрение.

Асс… Ну вы понимаете, о чем я.

О любви, конечно.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 26.

Как я был миллиардером

03 мая 2012

Из этого произведения Ивана Охлобыстина читатель наконец-то узнает, что нужно говорить швейцару «Мартинеза», когда заходишь в отель со стороны набережной Круазет в три часа ночи в одних плавках, с окровавленной лыжной палкой в одной руке и початой бутылкой «Джека Дэниэлса» в другой.

Как-то я выиграл в «дурака» у арабского шейха Самира Ашрафа Абдель-Баки атомную подводную лодку. Несмотря на мое яростное желание владеть именно подводной лодкой, мне отдали деньгами. Тогдашний министр обороны чего-то так и не решился подписать. А я был полон эсхатологических устремлений. Я хотел подойти к Южному полюсу и нанести множественный ядерный удар в точку земной оси.

Кто мог предположить, что существуют гражданские атомные подводные лодки!

По моей научной версии, ядерный удар «под хвостик» планете помог бы нашей атмосфере мгновенно реабилитироваться и мы зажили бы по-новому. Правда, существовала опасность зарождения волны землетрясений по всей земной коре в девять-десять баллов. Но это недоказуемо, поэтому наплевать.

Я, наивный романтик, был уверен, что все земное сообщество в складчину выкупит у меня мою научную мечту, а я приобрету маленькое государство в Европе и такое же маленькое в Южной Америке.

Но у министра обороны чего-то Самир не подписал и отслюнявил ассигнациями. Правда, за моральный ущерб дал вдвое больше.

Я его пытался отговорить:

— Самир, не пижонь. Здесь все свои. Папа тебе башку оторвет.

— Не оторвет. Я скажу, что у тебя женщину перекупил. В Дубае, у дяди Ясура. Из Швеции женщина. Без бороды.

— Где ты эту женщину из Швеции без бороды возьмешь?

— Уже. Она из меня веревки вьет. Буду жениться.

— Невесте эта история может не понравиться, и я рискую потерять друга, — засомневался я.

— Повторяю: невеста из Швеции. Мы с ней у Петлюры познакомились.

— Ну, если у Петлюры. Так понимаю — невеста не против гарема?

— Я ее люблю больше жизни. Она звезда моей души! Мечта моих детских снов!

— У тебя проблемы, толстяк.

— Я знаю, — грустно кивнул он.

Вот так мы обсудили результаты игры, сидя на ржавой площадке Бережковского моста душной ночью 1989 года.

Я поставил на кон прыжок с моста, Самир засомневался и поставил подводную лодку, которую папа на совершеннолетие вместе с остальными подарками на него переписал.

По прошествии двух недель на мои свежеоткрытые счета, разбросанные по разным банкам мира, лег 1 миллиард 477 миллионов долларов. Напомню: шел 1989 год, банковское дело в России еще особо не прижилось. Пришлось месяц потратить на загранпоездки, оформление бумаг и дикий банкет в Монако с представителями королевских домов этого курортного региона.

Тогда я учился на втором курсе института, деньги мне тратить было некогда — мы всем курсом ставили спектакль по книге Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки» и параллельно шли экзамены. Тем более что по тем временам на родине меня могли за зонтик зарезать, а за два «ярда» вообще распылить на атомы.

По приезде из Монако я тихо поручил одному энергичному товарищу Z, в прошлом — офицеру СВР, купить на все деньги нефтяные вышки в том же Кувейте и, по факту заработка, вкладываться в одну южнокорейскую фирму, выпускающую магнитофоны. Товарищ Z прохладным сентябрьским утром подписал со мной на пыльном подоконнике лестницы во ВГИКовской общаге на улице Галушкина три-четыре бумажки с печатями и пропал на полгода. Через шесть месяцев он вернулся с новостью, что сделал, как я велел, и мы увеличили капитал еще на шестьдесят миллионов долларов. Товарищ Z застал меня в самый неподходящий момент — я похмелялся темным пивом «Портер» в беседке за павильоном «Рыболовство» на ВДНХ.

Меня тогда жутко томили неразделенные чувства к однокурснице, я собирался выдуть себе мозг картечью из двустволки и сердечно не был заинтересован заниматься деньгами.

— Не убежит, печально решил я и поручил товарищу Z дальше вкладываться в новые вышки и новые южнокорейские фирмы по производству магнитофонов. Сказывалась тяга мальчишки с городской окраины к зарубежной эстраде.

К слову, от мысли подкупом завоевать сердце возлюбленной я сразу отказался, потому что обычно влюблялся как раз в идейных. Дурные деньги могли все, наоборот, усложнить.

Товарищ Z мудро распоряжался имуществом и за три месяца присовокупил к уже имеющимся двум миллиардам еще четыре. Банковские выписки до сих пор служат растопным материалом в бане на даче у тещи.

В 1990 году сначала Ирак напал на Кувейт, потом Америка на Ирак, Ирак, покидая Кувейт, напоследок запалил все нефтяные вышки, и мои деньги черными клубами дыма растаяли в бирюзовом небе Ближнего Востока. Мало того, товарищу Z пришлось продать южнокорейские компании, чтобы покрыть расходы по тушению, сами вышки тоже продать, оплатить услуги юристов и прийти к сумме в один миллион долларов с хвостиком.

Я тогда снимал свой дипломный фильм «Разрушитель волн» в Махачкале со своим другом — оператором Михаилом Мукасеем. Товарищ Z, дожидаясь нас в Москве, пошел в казино «Метелица», где за два дня проиграл оставшиеся деньги, после чего утопился в Покровско-Стрешневском пруду. В том районе, по-моему, жила его мама. Порядочный дядька был, тайный орденоносец, но странно закончил.

Миша Мукасей, единственный на Земле человек, кроме товарища Z, знавший все о моей финансовой ситуации, сказал так: «Вообще-то, плакать надо, но ты такой человек, что оно, может, и к лучшему».

Я с ним согласен. По прошествии стольких лет я уже трезво осознаю, как милосердно и вовремя Небо ожесточило мое сердце к биржевым утехам и инвестиционным актам.

Но самое главное я все-таки из этого мимолетного опыта извлек: я знаю, что думают двадцатичетырехлетние миллиардеры в рваных джинсах и стоптанных кедах о жизни в целом и о себе в частности.

Вот где демонические чувственные экстазы и ангельские умилительные фантазии!

Колкая, как клинок рапиры, гордыня и роковая обреченность на одиночество.

И еще я знаю, что нужно говорить швейцару «Мартинеза», когда заходишь в отель со стороны набережной Круазет в три часа ночи в одних плавках, с окровавленной лыжной палкой в одной руке и початой бутылкой «Джека Дэниэлса» в другой.

Ему нужно говорить: Беги!!!

P.S. Уверен: по поводу лыжной палки меня поймут все, побывавшие в подобных жизненных обстоятельствах.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 27.

Поработители мечты

01 октября 2012

Актер, режиссер и лидер партии «Правое дело» Иван Охлобыстин в этом номере сосредоточен на главном: постижении человека. Временами эта колонка звучит как проповедь, временами — как покаяние. А на самом деле это исповедь, в которой особенно дорого то, что мы видим настоящего Ивана Охлобыстина — не актера, не режиссера и даже не лидера «Правого дела».

Если Ты не видел наш рассвет, Ты никогда не поймешь, что мы вкладываем в слово «бессмертие». Отчего наши сердца полны восторженного покоя и безудержной отваги? Отчего мы засыпаем счастливыми?

Для нас, малыш, эта жизнь — вынужденное ожидание последней битвы! Самой прекрасной битвы в истории мира! Где мы шагнем в огонь Армагеддона, славя милость Создателя и разрушая все на Его пути! Мы — опадающая к ногам Творца последняя искра Всемирного пожара, облегченный выдох Победителя, первый луч солнца, отраженный в Его поднятом клинке.

А потом? Никто не пишет, что будет потом. А потом будет рассвет. Первый рассвет нового мира. Каким мы его ждем всю историю существования нашего народа, малыш. Обычный, как счастье святого, — рассвет. Без противоречий. Необретаемая линия перехода из черного в белый, другая сторона радуги.

Рассвет начинается с понимания, что он скоро наступит. Нечто непередаваемое, но очевидное заполняет сознание, побуждая его к изменению линии поведения по отношению к миру. Проще говоря: светает, малыш.

Рассвет — это химическая реакция. Как ноты в мелодии. И эта мелодия так приятна, что вызывает тонкий хлад на кончиках твоих нейролептических сетей. Проще говоря: мурашки, малыш.

И, разумеется, прохлада. Это уже из области физики. Поэзия возникновения частицы ниоткуда. Проще говоря: это как мысль, малыш. Прохлада стелется из самых темных уголков леса, сковывая звонкой паутиной еще теплые от света луны камни. Превращая их на мгновение в зеркала, которые отражают ту самую — другую — сторону радуги, где черное переходит в белое. Проще говоря: отцветает папоротник, малыш.

Тут повсюду волшебство. Большие изменения, неизбежны парадоксы. Кто-то зовет единорога, кто-то сажает цветы в открытом космосе. Территория бытийного хаоса, родина законов физики. Но для коренного населения, то есть для нас, это как раз не важно. Важно, что словосочетание «не может быть» не имеет для нас смысла.

Слышишь, как растут кристаллы, трескучий шепот трещинок, сквозь которые пробивается росток энергии, которому когда-то суждено превратиться в молнию?

Или чувствуешь, как утекающие дымчатыми ручьями в лес тени уносят за собой самые глубокие, предрассветные, сны грешников? Все во всем, случайное в определенном, целое в частичном. Смешливый прищур воспаленных глаз смертельно раненного героя и послевкусие первого поцелуя на губах разбуженной королевы. Монотонное кружение мельничного круга в самом отдаленном уголке Вселенной, на окраине родной деревни. Мы не победили смерть. Мы поработили ее мечтой. Мы воздвигли нерушимые монолиты теонов по всему миру. Каждый теон содержит генные образцы сотни поколений нашего народа и всех, кто также пожелал увидеть наш рассвет. Каждый теон охраняют армии героев, способных в одиночку победить цивилизации. Вся история теонов — это история очагов добродетели и величия. Воспитания единомыслия и абсолютной преданности идее.

Так благороден человек еще не был никогда. Сегодня для миллионов твоих предков наступит самый главный рассвет в их жизни. Вместе с первыми лучами солнца мы вернем им эту жизнь, и они получат все, чему научилось человечество за прошедшие тысячелетия, малыш.

Они заселят галактики, создадут империю, заслужат Императора и под его знаменами будут сражаться на стороне Бога в последней битве Апокалипсиса.

Ты все это увидишь, малыш, если Господь вернет тебе душу. Но это мы с тобой поймем только на рассвете. Это, быть может, будет последнее, что мы с тобой увидим. Но согласись: это того стоило!!!! Fantasia & Fugue in G-minor. BWV 542 (в исполнении Helmut Walcha).

Мы — народ, который знает свою историю в обратном порядке: от будущего к прошлому. Поэтому, наверное, нам так импонирует Средневековье. Индустриальная готика в одежде современных женщин — хороший стиль. Это целомудренно и оттого сексуально. Многодетные семьи тому подтверждение. По первому пониманию. Мы — логики, нас заводят неразрешимые задачи.

Если вы никогда не видели нашей грозы, вы никогда не поймете нас. Способностей наших безумных душ к падению на самое дно бездны, где все законы мироздания теряют свой первоначальный смысл, и стремительному взлету в запредельные высоты, где из рубиновых хвостов сгорающих комет Кто-то непостижимо Великий сплетает полотно реальности. Поначалу припекает ласковое, как поцелуй младенца, солнце. Потом, время от времени, солнечный свет начинают перекрывать рыхлые белые облака. Потом их становится больше они сбиваются в компании, пока очередной порыв ветра окончательно не формирует их в огромные пегие массивы. И они словно выманивают из-за горизонта отливающий по рваным краям сталью грозовой фронт. Вскоре мерцающую сталь прикрывают косые шторы проливных дождей. По мере своего приближения гроза начинает засасывать в себя звуки. Первыми исчезают все звуки присутствия человека — шумы автомобильных двигателей на дороге, гул невидимых аэробусов, продирающихся сквозь тучи к аэропортам, вслед за ними смолкает лес и замирает поле. Над головой беззвучно бурлит жуткий пепельно-желтый водоворот, постепенно сворачиваясь спиралью вокруг еще невидимого центра. Испуганно вскрикнет птица неподалеку, пронзительно скрипнет дверной петлей ржавый флюгер, словно приоткрывая дверь для редких, но огромных капель теплого дождя. И дождь принесет с собой запах свежерасколотого камня. А потом наступит невыносимо долгая пауза. Ощущение времени появляется, только когда чего-то ждешь. Чего-то самого главного, способного изменить всю жизнь раз и навсегда. И в данный момент это главное — возникший на мгновение в центре царящего наверху хаоса округлый прорыв, сквозь который виден черный, бездонный космос и бесконечно далекие пульсирующие разными цветами звезды. Единственное, чего хочется тебе в этот момент по-настоящему, — это разорвать себе руками грудь, вырвать еще агонизирующее сердце и с диким восторженным воплем протянуть его навстречу первому удару молнии. Ты не думаешь о смерти, тебе неведомы страх и сомнение, ты просто хочешь стать сопричастным окружающему тебя величию. Стать частью этой неописуемой силы, порождающей и уничтожающей миры, стирающей грань между очевидным и предполагаемым, проявляющейся в сладковатом привкусе березового сока и мерцании сапфира, сотворенного из капли жирной венозной крови, на долю секунды, на время ее падения до прохладного мрамора ступеней храма, сочетающей ответственность личного выбора с импульсивным порывом разъяренной толпы. Самому стать этой силой, пожертвовав своей уникальностью во славу ее могущества. Все остальное так неважно, так незначимо, так оскорбительно логично для истинного понимания самого себя. Нет, если вы никогда не видели нашей грозы, вы никогда не заглянете в наши души. Но подумайте: хотите ли вы этого?

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 31.

Мы умираем не «за», а «для»

15 февраля 2013

Актер и режиссер Иван Охлобыстин предлагает еще одну колонку в этом номере. На этот раз мировоззренческую. И снова есть что сказать! И вам — над чем подумать. А прежде всего — над масштабом магической личности Ивана Охлобыстина.

Поскольку последнее время критика властей стала хорошим тоном, в адрес президента Российской Федерации Владимира Путина посыпались упреки в неинтересном послании Федеральному Собранию.

Мера оценки казенного документа мне показалась забавной, и я решил предложить вариант, который наверняка бы понравился всему либеральному крылу, за исключением Валерии Новодворской. Но, сами знаете, ей угодить нереально.

Дорогие братья и сестры! Возлюбленные единоплеменники!

Традиционно желаю вам мужества и терпения, а также обращаюсь с не менее традиционным, хотя и абсолютно празднично символическим посланием Федеральному Собранию.

Поскольку вы, дорогие братья и сестры, хорошо помните, что это был политический атавизм и я от него избавился сразу после парламента.

И не судите меня строго за стиль, который я, честно говоря, и подзабывать стал. Давно мы с вами так не смеялись. Помните, как в тот Новый год под оду «К радости» я вошел в белой шубе в Думу со словами: «Стоять, бояться, ворье»?

И три взвода «морских котиков» римским клином рассекли пространство? Это было так умилительно! Ведь большинство парламентариев тут же раскаялось и плакало, стоя на коленях в проходах.

Помните, как мы гуляли, когда первые деньги из украденных ими достигли сберегательных книжек пенсионеров?

Ни одной драки в стране, гуляющей ночь напролет!

Казакам отдельное спасибо. Но казакам грех жаловаться. У них теперь свое, независимое княжество. Их атаманы сегодня за моим праздничным столом в Грановитой палате черную икру золотыми ложками кушают, а им пойманный на границе с Австрией коллектив «Ла Скала» поет. Чтоб не скучали лихие атаманы!

Эх, братья и сестры! Много чего есть вспомнить! Помните этот триумф справедливости, когда 14 сотен товарных составов за семьдесят семь дней вывезли всех нелегалов и взлетели зарплаты простых рабочих?

А всего-то ничего — парни из армейского особого отдела провели быструю ревизию нажитого муниципалами имущества и зачистили главные недостатки в упор из автоматов Калашникова.

Кстати, о нем! Вам понравился памятник великому мастеру, который стоит на месте, где раньше стоял памятник этому уроду Петру? Выкосившему сотни старообрядческих общин под корень. Ну да не суть, царя не суди — сами виноваты. Зажрались.

Поэтому и живем сейчас большей частью на дровах. Ну, ничего — через семь месяцев мы запустим двести водородных электростанций и станем огромной батарейкой! Энергии хватит на все, включая елочные гирлянды на каждое дерево в Сибири.

Строимся быстро, благо зэки с огоньком копают, я им амнистию объявлю, когда на первой электростанции ленточку резать будем. А они знают: я хоть большой шалун, но слово держу.

Сказал: всех насильников расстрелять. Расстрелял. Жить стало спокойнее.

Эта мразь перестала есть ваш, а значит, мой хлеб.

А наука?! Мы сейчас диабетикам лекарств дорогостоящих не продаем, у нас нет диабетиков, как и онкологических, — мы их вылечили.

Нам это стоило отказа от импортных лекарств. Но наши пилюли не подкачали.

Хотя, с другой стороны, когда у тебя над головой постоянно стоит десантник, простой парень из рязанской глубинки, который обязательно выполнит приказ и свернет тебе шею, если от твоей пилюли кто-то подох, ошибаться в расчетах неразумно.

Кстати, помните, как Запад волновался? Он уже ни фига глобально нужного не производит. Контрацептивы да синтетические наркотики. Вот и волновался. Цепные псы монархии — ракетные войска — его успокаивали. Упокоили.

И где теперь Польша?

Хорошо, что нам тогда терять было нечего.

Все, что можно было украсть, у нас украли, как могли унизить, унизили, грабили по цепочке. А у Запада такого азарта «все задолбало» не было. Кишка у них тонка.

Мы умираем не «за», а «для».

Поэтому ядерный конфликт и не разгорелся. Иногда укоряю себя за слабость. Надо было. Люди конкретно убивают Землю. Нефть в воде, газ в воздухе, лес жгут, Красная книга превратилась в энциклопедию. Все поубивали. Почему Земля должна нас терпеть?

Но что было, то было. Чего оглядываться! Главное — мы победили! Нас сроднило отчаяние. В какой-то момент мы все одновременно признались себе, что уже не в состоянии обеспечить безопасность собственного ребенка. Но я опять сдержал слово, дал вам оружие и выдал лицензии на отстрел чудовищ. Мало того, в рамках общевойскового учения «Воля Империи» я подбросил вам четыре мотострелковые дивизии. И где теперь эти зайцы трамвайные?!

А не надо было планку гнуть. В России живут вольные народы. Нам бычье ни к чему. Сами с усами.

К слову, слава татарской летной дивизии «Царское Иго».

Как они с Китаем лихо уладили!? Сами китайцы вину признали.

Ну, мы за это казанским орлам Англию подарили. Теперь их дети будут ходить на экскурсию в Тауэр.

Не знаю, как вам, но мне зело приятствует, что мой водитель Рамиль Азымович теперь лорд. Он хозяйственный мужик, разбазарить музей не даст.

В общем, хорошо у нас складывается, братья и сестры.

Живем мирно, хоть и строго. Кто заслужил, тот получил. Блуда и тлена нет, благо на экранах страны только позитивные, душевные отечественные картины высокого художественного уровня.

А все почему? У пятерых забрали, на весь Союз кинематографистов распределили, и кинохудожники как с цепи сорвались. Даже жалко, что мы от всего мира стометровой стеной отделены по периметру.

А то мы бы все международные конкурсы выиграли.

Но, с другой стороны, мне никогда не нравилось, что на этих фестивалях наши фильмы только после Уганды показывают.

И потом, во Франции арабы, в Германии турки — что можно искать русскому человеку в этих диких краях, кроме неприличных болезней?!

Абсурд! Поезжайте на Селигер, там вам спа-процедуры жены осужденных чиновников будут делать. У них руки ловкие, все точечки промнут, по всем законам рефлексотерапии.

Плюс Совет Князей решил на следующий год Венецию перенести туда. Вместе с музеями. На грузовых вертолетах, домик за домиком, мостик за мостиком. Как мы Лувр в Тулу, а Колизей в Пермь перенесли.

Поезжайте в Анапу, покатайтесь на конфискованных у вышеупомянутых чиновников яхтах. За два золотых «империала» вы своей семье на месяц отдых обеспечите.

Или куда угодно, хоть в Украину. После того как родная семья украинского народа присоединилась к нам, а в ее состав вошла Италия, там тоже есть где отдохнуть.

И как не вспомнить нашу «звонкую песенку Беларусь».

Помните, братья и сестры, с каким упоением мы следили за приключениями белорусских десантников в реалити-шоу «Покори Мадриды»?

Жаль, что они за один сезон покорили все, что могли, в этой части материка. Теперь по Первому и единственному каналу кроме мультиков и отечественных фильмов смотреть нечего.

Хотя кому нужно, тот может подписаться на цифровое телевидение в Царском Указе по месту жительства. Но нельзя забывать, что такими заказами ты делаешь невозможным поступление собственных детей в высшее учебное заведение.

А что поделаешь?! За баловство надо платить. Иначе мы опять получим беременных пятиклассниц и гей-свадьбы.

В нашем обществе нравственность — единственная плата за образование и смену сословия.

И поскольку всех лоббистов ЕГЭ еще той зимой сожрал мишка Тимофей в моей юго-восточной загородной резиденции, образование у нас дети получают основательное. В третьем классе Ницше цитируют, в пятом 12 раз «выход силой» на турнике делают, в десятом говорят на трех языках и могут руководить как минимум дипломатическим корпусом.

Жить им есть где, мы же решили, что новостройки простаивать не могут. С отвращением вспоминаю словосочетание «ждут своего покупателя». В итоге — дождались. Им стал я. И что удивительно — осталось много незаселенных площадей. Оттого и семей многодетных больше стало. Есть где детей поселить.

А дети хорошие растут. Мальчишки за своих девчонок могут жизнью расплатиться, но и девчонки замуж девственницами выходят. Поняли детишки цену личного счастья. И опять все по-честному, по-имперски.

Чего скрывать: Империя обязана своим расцветом мальчишкам-победителям типа ростовской группы «8 районов». Гимны Империи начали прорастать из речитатива неравнодушных ребят группы «Грот». Всех и не вспомнить. Многие головы сложили, чтобы вернулись древние истины русского народа.

Но что мы все о грустном. Лично схожу на публичную казнь бывшего главы «Рособоронсервиса» на Красной площади и на ярмарку-продажу великого Гальяно в ЦУМ. Хочу приобрести что-то из его новой коллекции трикотажа «Имперская блажь».

Ну и чуть не забыл: вернемся к моему ежегодному посланию Федеральному Собранию.

Ничего в голову не лезет, кроме как: «С новым счастьем!»

В принципе, и этого достаточно.

Даже больше того, чего мы заслуживаем.

Благодарим Тебя, Господи! Ты воистину несправедлив, иначе всем нам давно бы гореть в аду.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 34.

Просто кино

15 февраля 2013

Актер, режиссер и сценарист Иван Охлобыстин поражает воображение многим и многих. На этот раз он поражает воображение читателей «РП» дважды в номере. Сначала — колонкой о своем трепетном и нежном отношении к кино. Мог бы ведь и не раскрываться так нараспашку. Но как хорошо, что раскрылся, потому что всегда радостно, когда человеку есть что сказать и что почувствовать.

Кино — это моя жизнь. Просто жизнь. Как у рыбака просто море.

В кино я пришел, как только понял, что волшебником мне не стать, по законам физики, а самая близкая по профилю профессия — кинорежиссер.

Осознание произошло на пруду в деревне, где мы прыгали с «тарзанки» в воду, ближе к оранжевым кувшинкам. Мне было четырнадцать, и я уже начал перебирать в голове варианты, каким образом лучше воздействовать на будущую реальность. На тот момент я преследовал отнюдь не прагматичные цели, а был категорически настроен сказку сделать былью.

Мне хотелось достичь той степени величия, после которой я приеду в деревню, никому не сказав, из Москвы или из Сан-Франциско — не важно, приеду один, приеду ночью.

Припаркую роскошную машину у заснеженных елок на обочине, в трех километрах от деревни, спущусь в поле, лягу на хрустящий снег, буду смотреть в звездное небо и пить виски из золотой фляжки. Неподалеку прошумит электричка из Малоярославца. С платформы за перелеском потянутся через поле последние пассажиры. Идущие с мамой 6-летний мальчик и 10-летняя девочка случайно увидят меня в ночном поле. Но маме не скажут, только еще раз обернутся. Дома с мамой поделятся, когда она будет на кухне продукты в холодильник складывать. А она ответит: я с ним в одном классе училась, пока он в Москву не уехал. Может быть. С ним все может быть.

Хотелось бы звездопада на «коду», но к своим четырнадцати, как я уже упоминал, я был законченным прагматиком. На идею с кинорежиссурой меня натолкнул третий просмотр кинокартины «Обыкновенное чудо». Поскольку моя любимая бабушка Маша, выйдя на пенсию, продавала билеты в сельском клубе, я пересмотрел все кино, которое туда привозили.

Больше всего я видел «Повторный брак» с Бельмондо. Отчего-то селянам полюбилась именно эта лента. Все мои представления о взаимоотношениях полов навязаны приключением обаятельного бретера и роковой красотки во Франции XVIII века. Особенно меня чарует эпизод в самом начале, когда мальчику и девочке цыганка нагадала, что она будет принцессой, а он покорит Францию. Так ведь и было. Обожаю законченные, величественные истории.

Сразу за принятым в момент полета к кувшинкам решением я прожил положенные до поступления во Всесоюзный государственный институт кинематографии четыре года и поступил в него. За следующие шесть лет успешно окончил престижный вуз, снял «положенный полный метр», получил положенные призы и с удовольствием отказался от режиссерских амбиций. Это было слишком энергозатратно.

Как Лувр одним калорифером отапливать.

И зависимость от каждого негодяя из Госкино.

Я изменил направление сил в сторону изящного слога. Позже, в 90-х, это меня спасло. Когда мир Окуджавы и Тарковского продался новым жизненным ценностям за пять минут, как вокзальная шлюха, литература стала спасением.

Тогда для киношников «снимать за деньги» — это был удар «под дых». Часть спилась. Да что там часть — все спились. Осталось человек сорок — гвардия древних приоритетов.

Вот изящный слог напрямую не зависит от денег и власти. Это то, о чем ты думаешь, засыпая.

И отдача, что по мне, несравнимая.

Сидишь на вечернем сеансе в полупустом зале на последнем ряду и свидетельствуешь, как те, кого еще три месяца назад не было, живут своей жизнью, влюбляются, ссорятся, побеждают или проигрывают. Они появились из ничего в тот момент, когда ты надевал тапок, чтобы пойти выключить свет на кухне. Вот где кино!

А бестолковые гулянки среди людей, не знающих, «как еще» сообщить окружающим, что они есть… не по мне. Тем более что за меня эту новость «есть кому» сообщить.

Сейчас будет звучать неубедительно, но…. ради создания атмосферы: мне опостылело сталкиваться с собственным изображением, куда глаз ни кинь. Я соскучился по другим, умным, красивым лицам. И эта шиза — кино тоже. Как и заброшенные пустыри на «фабрике грез». Где томятся души прежних кумиров, скованные золотыми цепями своих экранных образов.

Никто никогда, в том числе и сами кумиры, уже не сможет вспомнить, как выглядел мир до того момента, когда этот мир обратил на них внимание. Когда они были еще нужны сами собой, а не сфабрикованными биографиями призраков. Ах, если бы воспитание позволило мне рассказать хотя бы парочку этих печальных историй! Но бабушка не рассказывала мне сюжет фильма, который будет вечером в клубе.

— Это все обесценивает, — говорила мудрая старушка.

В ином случае вы бы обязательно узнали о жизни двух влюбленных артистов, которым так и не удалось быть вместе, потому что они «посвятили себя сцене». О чем они с заговорщическим восторгом шептали, сидя в 30-х годах на краю фонтана у Покровских ворот, и о чем они устало кричали друг другу сквозь порывы ноябрьского ветра в 1999 году, прогуливаясь по набережной Ялты, за несколько месяцев до почти синхронной кончины на разных концах столицы. Хотя я, наверное, не стал бы рассказывать эту историю, потому что я даже их имен не помню. В этом беспамятстве и заключается сокровенный смысл самого настоящего кино.

Кино — это дурман, лишающий разума, делающий людей одинокими и душевно пустыми.

Самое забавное, что все это отлично знают, но не задумываясь делают шаг в пропасть, чтобы кануть в ней навсегда.

И кино должно быть таким, иначе оно перестанет пьянить сквозь экран зрителя. Зритель перестанет мечтать. Люди перестанут надеяться на чудо. А людям без этой надежды не выжить.

Каждый волшебник однажды понимает, что главная его задача — киношная: просто быть волшебником.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 34

О «Смысле жизни»

27 марта 2013

Иван Охлобыстин размышляет о том, как целостный человек формируется со школьной скамьи

Накануне информационные порталы облетела новость. Протоиерей Димитрий Смирнов выступил с инициативой ввести новый школьный предмет «Смысл жизни». «Хороши алгебра с геометрией, хороши и география с биологией, хороша и русская литература — но главной проблемы они не решают. Нужно поменять смысл жизни и ее направление», — процитировали священника СМИ. Реакция на заявление стала также неоднозначной — все помнят, каким сложным был путь предмета «Уроки православия» к дверям российской школы. Колумнист «Русского пионера» Иван Охлобыстин всецело поддерживает эту инициативу.

— Я считаю это предложение очень своевременным и полезным, потому как раньше в школах нас огораживали от подобных вопросов, старались не говорить о серьезном. И уж тем более не поднимали такие темы как реализация человека.

Ведь задача хорошего педагога не только в том, чтобы дать определенный объем знаний, но и помочь его систематизировать. А школа должна преследовать цель — раскрыть таланты своего ученика. И конечно, в этом свете было бы здорово, если в рамках учебного заведения наших детей научать размышлять, анализировать и не стесняться.

Это и есть та самая систематизация багажа знаний, которая, в последствии, приведет ребенка или к религиозным убеждениям или к тому, что вкладывается в понятие зрелый целостный человек.

И дай бог, чтобы нашлось достаточно учителей, которые бережно и грамотно проведут эту работу и отладят учебный процесс на достойном уровне.

Дежавю как элемент бытийности

03 апреля 2013

Актер, режиссер и общественный деятель Иван Охлобыстин всякий раз настолько глубоко погружается в заданную тему, что иногда кажется: а ведь не вынырнет… Но нет: выныривает, и еще как! Так бывает, только когда человеку есть что сказать.

В круговороте бесконечного количества обязательств, возникших у меня, на почве столь же бесконечного количества возможностей я особое внимание уделяю обязательствам перед здравым смыслом и чувством меры. Отпусти я хоть на миг поводья текущего бытия, мир давно бы лежал в руинах.

Уверен, что так думает каждый здравомыслящий человек. Во всяком случае, те из них, кто еще не стал жертвой принудительного лечения. Самый надежный способ избежать оного — не делиться своими взглядами на происходящее со случайными людьми в общественных местах и не предпринимать попыток навязать свое мнение силой. Но с учетом указанных выше обязательств перед миром и в силу данных редакции обещаний я все-таки рискну поделиться тем, что, в принципе, и так знают все, но не рискуют себе в этом признаться.

Итак: в период с семи до двенадцати лет я составил довольно подробный план будущей жизни, о чем уже имел честь доложить читателю в своем рассказе «Тайна водонапорной башни». С тех блаженных времен вся моя жизнь — это непрекращающееся дежавю. Что мной воспринимается со смирением, поскольку изменить что-либо у меня нет никакой возможности. Я добровольный пленник мечты. Каждое происходящее со мной событие, включая эту статью, уже случилось много лет назад. Таким образом, я вынужден взаимодействовать с другими персонажами моего детского воображения, причем быть одним из этих персонажей. И не факт, что положительным.

Именно этим объясняются многие противоречивые поступки, совершенные мною за мою жизнь. Именно в этом стоит искать базовый смысл моего существования. Именно это и есть весь я — рваное полотно воспоминаний о будущем, регулярные всплески самоузнавания во всем вокруг. Солнечные зайчики в окнах домов, сумеречный туман прохладного леса, ревматичный скрип мельничного колеса, касание кончиками пальцев щеки новорожденного младенца, хруст рассекаемой бритвой плоти, истомная нега влажного шелка. И все остальное, включая надписи на стене туалета в придорожном кафе.

О последних стоило бы поговорить отдельно, но я боюсь, что дотошный разбор надписей в придорожных кафе способен утомить читателя и является прерогативой литературных критиков, созданных много лет назад моим же воображением именно для этого и ни для чего другого.

Я понимаю, что мои представления о реальности несколько умозрительны, но судите сами: возразить тоже нечего. Где гарантии, что вы — это не я, который видит себя, пока я вижу вас? Или наоборот. Что не меняет дела. Момент наблюдения — вот границы нашей настоящей жизни. Где мы были до момента прочтения этих строк? И были ли вообще?

Кстати, написанное выше не обязательно понимать, достаточно этого волшебного ощущения, что вас опять дурят. Причем по вашему же желанию и за ваши же деньги вам втюхивают случайный набор истин «мэйд ин чина», типа: вода мокрая, скорлупки не жрать.

Как могло это произойти с вами и почему вы так долго мучили свои «глазные яблоки» и не отбросили в сторону, с чувством справедливого негодования, предательски бессмысленное издание?

Вы просто не сможете это сделать. Потому что в действительности вас нет вне чтения этого текста. Вы один из элементов всеобщего дежавю.

Или я ошибаюсь и вы давно занимаетесь другим делом, живете исключительно своей жизнью?

Хотя, с другой стороны, а что есть ваша жизнь и бывает ли она исключительно ваша?

Вы — это список тех самых, уже дважды мною упомянутых, обязательств. Фигура, обязанная совершить определенный набор поступков, гарантирующих ей постоянное наблюдение, а значит — существование. Конечно, следование этим обязательствам можно мотивировать и тысячами других причин, но разве хоть одна из них способна объяснить все ваши поступки сразу? А словосочетание «просто живу» звучит еще безумней и не противоречит тезису «жить — значит быть наблюдаемым». А уж тем более «жить — значит наблюдать». Дежавю — это признак наблюдателя. Чем ярче в вас проявлен этот психический феномен, тем вероятнее, что все вокруг когда-то, может и не осознанно, было создано вами и теперь входит в стадию реализации. Ваши фантазии сплетаются с миражами других «наблюдателей», создавая этот мир и его историю.

Один мой добрый друг имел обыкновение при каждом удобном случае для потехи добавлять к любому своему утверждению фразу: «Якорь мне в… Ну, типа, в корму».

И эта «карибщина» продолжалась, пока однажды он случайно «с маху» не сел на бронзовый кабинетный бюстик Буонапарте, подаренный ему на сорокалетие.

Ни прохладный металл бюстика, ни порванные брюки заморского пошива, ни испуганный вскрик любящей супруги не поразили его так, как более чем явственное ощущение дежавю.

Так было, когда он подавал после школы документы не в тот институт, куда хотел, а в тот, куда знал, что точно поступит. Так было, когда он первый раз женился по «залету» его однокурсницы. Так было, когда он продал квартиру родителей, а деньги вложил в финансовую пирамиду за день до ареста руководителей ее головного офиса.

Бронзовая треуголка щекастого деспота, подобно квантовой частице, регулярно пронзала время и пространство в самых неожиданных точках жизни моего друга-горемыки.

Иначе говоря: что бы мы сейчас с вами ни сделали, мы это уже делали раньше. Может быть, делали немного иначе, делали элегантнее, но «на выхлопе» получали, получаем и будем получать тугую инъекцию «се ля ви», научно именуемую «дежавю».

Вот так все простенько.

Грех не упомянуть еще об одной популярной теории возникновения дежавю: мол, одна половина мозга «обсчитывает» полученную от внешних рецепторов информацию на доли секунды быстрее, чем другая, отчего возникает ложное ощущение, будто вы это уже видели. Проще говоря, «не догоняем».

Может быть. Дуальность в таких «открытых» вопросах допустима. Поэтому и районные диспансеры обычно не просто психические, а психоневрологические.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 35.

Подледный зов

22 апреля 2013

Режиссер, актер и светлый человек Иван Охлобыстин готов отдать жизнь за Бога на полях Армагеддона, но при этом напоминает, что для продолжения этой вечной борьбы неплохо было бы для начала раздать сознательному населению страны «короткостволы». Так будет гораздо убедительней. А по нашему мнению, можно и не раздавать, потому что колонка Ивана Охлобыстина сама по себе является такой убедительной, что является публицистической гаубицей.

По весне со мной произошел забавный казус: переходя залив, я провалился под лед. Ловко выбрался. Благо и нож помог. Хорошо всегда иметь при себе длинный нож.

Но правая нога промокла насквозь, и я поковылял к стоящей ближе всего палатке любителя подледного лова. Коротко объяснившись, я попросил возможности выжать носок и вылить из ботинка воду. Рыбак оказался милейшим человеком по имени Вениамин Анатольевич и по профессии психиатр, работающий в районном психоневрологическом диспансере.

Я счел нашу встречу промыслительной.

На тот момент я был увлечен сравнением двух идентичных практик — доминационной работы с психосоматикой, по принципу: в Англии господина Рональда Граббса и в России третьекурсника Василия Картошкина.

По их словам выходило, что единственный правильный путь работы с пациентом — это гипнотический «блицкриг» на самое дно подсознания с целью выжечь ересь сомнений и вернуть психику в ее нормальное состояние.

Но я абсолютно соглашался со словами известного русского психиатра Н.Д. Левитова в том, что, прежде чем пытаться доминировать, стоит проверить, в каком душевном состоянии находится пациент на момент терапии. Если он пребывает в ереси, по обоюдному мнению Граббса и Картошкина, пациента надо в принудительном порядке заставить согласиться с чем-то ему максимально неприятным, несовместимым с привычным образом мысли.

А чтобы избежать укоров в неоправданной жестокости с пациентами, следует официально апеллировать к их гражданскому долгу «быть нормальным».

Третьекурсник Картошкин даже допускает возможность создания особых армейских подразделений медицинской направленности, в обязанности которых будет входить патрулирование территории всей России и определение вменяемости тех или иных граждан и гражданских групп, большая часть из которых упомянута в двух последних изданиях журнала «Форбс».

Граббс, тот вообще впадает в крайности и предлагает в качестве профилактики вернуть практику аутодафе и жечь еретиков, как солому, по всем возможным праздникам на городской площади.

С этими необычными теориями и с этими своеобразными, увлеченными людьми я ознакомился по рекомендации продавца, подписчика журнала «Русский пионер». Славный парень точно знал, что мне может понравиться, и сам очень хотел понравиться. И, признаться, очень-очень понравился.

По прочтении первых абзацев мое воображение тут же нарисовало картины триумфального появления на городских площадях вооруженных новейшим автоматическим оружием мастеров и учителей боевых искусств в белых плащах тяжелой кожи и официальными «каперскими» грамотами.

Белые эскадроны на черных внедорожниках, с метлами на хромированных решетках охлаждения и татуировкой, с изображением песьей головы на правом запястье каждого из двенадцати.

Но, как пишет В.А. Ганзен, психология исходит из единства внешнего и внутреннего. Так что помимо этих безграничных возможностей и эффектных нарядов в каждом из них должно пылать честное сердце, преданное своему вождю, который любит людей, как никто на Земле, но помнит, что основная его привилегия — отдать свою жизнь за Бога в полях Армагеддона.

И все учителя думают об этой великой чести так же, как он, поэтому их научные исследования будут касаться только явной уголовщины, безнравственности, прозелитизма и греховного использования служебного положения.

В общем, всего, что мешает нашей обороноспособности.

А начать надо с раздачи нормальным русским людям «короткоствола». Чтобы как в тесте школьной тревожности Филлипса: привлечь внимание тестируемых. Поставить их перед очевидностью назревшей проблемы и обретенной наконец народом планки «нормальности». Что может быть выражено посылом от сердца к сердцу простых вопросов: «Мы — нормально?» Если «да», то нормальный ты чувак. На «волыну», давай паспорт. Мы его спрячем так, что ни один гад на тебя кредит взять не сможет. Хотя, если у тебя «волына», зачем тебе кредит? Как и паспорт.

Разрушь стереотипы, победи комплексы.

Тут мне невольно вспомнились научные прозрения господина Левитова, мудро считавшего, что «одним из главных методов изучения и понимания психических состояний является художественная литература», но в связи с ее полной деградацией за несколько последних десятилетий она не подходит для полноценной практики.

И тут отдельные литературные подвиги Андрея Колесникова, Маргариты Симоньян, Захара Прилепина, Михаила Елизарова и еще десятка-другого приличных литераторов вряд ли исправят сложившуюся ситуацию.

С этой мыслью в надежде завязать разговор по интересующей меня теме я повернулся к рыбаку и поинтересовался: клюет?

Тот добродушно взглянул на меня и заговорщически шепнул: клюет, редко клюет, но иногда там проплывает что-то большое, как кит. Глубоко.

— Может, бревно? — предположил я.

— Нет, оно извивается, — покачал головой психиатр и предложил: — Давай тихо посидим, чтобы не спугнуть.

Я деликатно выжал носок, вылил воду из ботинка и со словами благодарности покинул Вениамина Анатольевича.

Что ни говори, подледный лов — это философия. Взгляд на мир сквозь многометровую толщу прохладного кристалла, отсекающего все лишнее, чтобы наконец появилась возможность услышать биение собственного сердца, чтобы сначала подумать обо всем и потом уже не думать вовсе, но точно знать, что где-то там, в глубине, иногда проплывает что-то живое огромных размеров.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 36.

Быть в театре

03 июня 2013

Иван Охлобыстин про непродолжительный и насильственный характер своих отношений с театром. Режиссер, драматург, актер, политический деятель, проповедник, отец Иоанн, просто отец своих детей и, конечно, колумнист «РП»: на страницах журнала Иван Охлобыстин представлялся в своих многочисленных ипостасях. Вот только театралом не был. До этого номера.

Можно ли меня назвать театралом? Наверное, можно. Хотя наши отношения с театром носили непродолжительный, насильственный характер — мои пьесы во МХАТе ставили. «Максимилиана Столпника» и «Злодейку». При живом Олеге Ефремове. В самом конце того тысячелетия и на столетний юбилей МХАТа.

Первым ставили Антона Павловича Чехова, его «Чайку», последним меня. Согласен — звучит депрессивно, но и булат ржавеет.

Под это мероприятие я и свою свадьбу провернул. Денег тогда у нас с любимой тетеревицей было… а точнее, не было. Постановка помогла получить в ресторане «МХАТ» 30-процентную скидку. На свадьбе владельцы банка «Эскадо» мне подарили картину Сальвадора Дали, которую я тут же продал за 2000 долларов, сговорившись в туалете с одним ныне очень важным чином в кинокультуре, а тогда просто — хорошим, принципиальным парнем.

Чуть позже мы сдали в аренду театру, для спектакля, свадебное платье жены. На это жили полгода. В моем смокинге поженили одного друга и похоронили другого. Вот это я называю — отработал гардероб.

Что сейчас во МХАТе, не знаю, поскольку за свою жизнь я был там только один раз, на премьере одной из собственных пьес. Такие у меня отношения с театром. Яркие, но мимолетные, словно китайский фейерверк.

Не удалось пережить большего — в самый канун Миллениума кум Михаил, обалдев от масштабов коррупции, «засандалил» директору МХАТа ногой в пах. Пришлось и куму, и мне от МХАТа дистанцироваться.

Недавно мог пойти на постановку Игоря Ивановича Сукачева «Анархия», но не пошел, потому что Игорь Иванович сам виноват — прочел Ксюхе на кухне избранные места из пьесы. Через слово мат. Ксюха сказала, что идти на премьеру нельзя, могут увидеть и в Патриархию «стукануть», что я на матерную пьесу ходил. С другой стороны, в этом есть свой плюс — на вопрос «как тебе?» я честно отвечаю: не видел, но уверен, что выше всяких похвал. Игорь Иванович — настоящий художник. Я его четверть века знаю. Для него слава — не главное, он правду ищет, как таможенный пес наркотики.

Пожалуй, это все, что у меня было с театром.

Но некоторые вещи я понять успел.

Перво-наперво я понял, что существуют люди, которые действительно любят и понимают театр. Их единицы, и они чаще проходят по контрамаркам. Остальные театр любить только хотят и честно покупают билеты. Понятное дело, мне — автору — вторые гораздо ближе.

Также я уяснил, что театр самодостаточен, под стать бурбону — ему по большому счету никто не нужен, у него все свое. То, что на спектакль иногда приходят случайные люди, — это нелепое исключение из правила.

И наконец, мне открылось, что театр начинается там, где заканчивается объективная реальность. Они несравнимы, как сметана и вьюн-однолетка. Их проецируют из разных галактик. И это всегда конфликт. Человеку несколько часов внушают, что театр — это лучшее место на Земле, но ни за что не позволяют остаться в зале навсегда. Привыкнуть к этому невозможно, с этим можно только смириться.

При всем этом: если где-то есть окончательная правда, то она есть в театре. Только в театре правда — существительное, вне театра правда — глагол. Всегда в развитии и углублении первоначального смысла, который в ходе улучшения чаще всего меняется на противоположный.

И любовь. Любовь тоже представлена в театре статичной моделью. Герой любит или не любит героиню, героиня любит или не любит героя. Максимум — война, чума, достаток, образование мешают любить одному из них.

В жизни, как правило, любить мешает один другому, а катаклизмы носят характер фонового события, не влияющего на развитие отношений. Только для простоты запоминания. Удобно, как магнитик на холодильнике.

Что еще я могу добавить?

А! Самое главное! В честь бывшего театрального актера святого Порфирия я закладывал первый камень в основание посвященного ему храма в телецентре «Останкино».

Порфирий был любимым актером гонителя христиан Юлиана Отступника. Однажды Порфирий должен был играть сатирический, антихристианский спектакль, где, по роли, он принимал крещение в купели. Порфирий действительно был хороший актер, он понял сверхзадачу, поверил в предлагаемые обстоятельства и принял Христа всем сердцем. Покинув купель, Порфирий тут же произнес пламенную проповедь.

А говорил он, как хороший актер, более чем хорошо.

Сначала император Юлиан и римляне дико ржали, думали, это тонкий троллинг, потом поняли, что смешным тут не пахнет, и разорвали Порфирия на куски.

Читая его жизнеописание, я невольно вспоминал Олега Даля, Владимира Высоцкого, Андрея Миронова и еще несколько человек, которые ассоциируются у меня со словом «театр» в первую очередь, которые сделали меня и еще несколько миллионов человек такими, какие мы есть сейчас.

А мы ничего, кстати.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 37.

Не сошел с моих губ вкус шелковицы

22 июля 2013

Кому же еще, как не отцу шестерых детей, делиться опытом детовоспитания? Кто же еще, как не Иван Охлобыстин, сможет поделиться этим опытом так щедро и увлекательно?

Что скрывать, на момент появления у меня первого ребенка я прекрасно понимал, что очень велика вероятность с ним никогда даже не поговорить. Образ жизни я тогда вел напряженный, да и годы были соответствующие.

Поэтому я воспользовался одной из методичек 1948 года, для сотрудников Службы внешней разведки и их семей. Всего методичек было две — «Как жить?» и «Как умирать?».

В учебном пособии «Как жить?» был подраздел «Детское воспитание», и, поскольку сам раздел назывался «Дознание и общие методы давления», многие параграфы в «Детском воспитании» несут в себе логику верных сердцем стражей Сверхдержавы. Я попытаюсь на нескольких примерах продемонстрировать совершенство этого методического пособия, составленного полковником Нелябиным, 1865 года рождения.

Предположим, я с рождения внушал детям, что они обязаны вырасти и привести все вокруг в порядок, помочь другим людям стать счастливыми. А для этого они должны были прежде всего есть больше каши и вовремя предупреждать, «когда в туалет».

Также по рекомендации полковника я с самого рождения принуждал их слушать классическую музыку. До сих пор, 70 процентов из 100, где-то в глубине моего жилища днем обязательно звучит орган или клавесин, это стало элементом дизайна. Хорошая музыка облагораживает кровь в прямом смысле слова. Стенки кровеносных и нейрососудов значительно лучше противостоят износу, структура клетки крови гармонизируется на атомарном уровне, что, в свою очередь, в несколько раз повышает регенеративные возможности организма.

Также я всегда настаивал на длительных прогулках, измеряя их пользу временем. Нормально подготовленная шестилетняя малютка должна спокойно проходить в день 10–15 километров на одном завтраке.

Бесконечно важен фактор выносливости. А она достигается только волей. Ребенок обязан понимать, что он всегда может значительно больше. Это умственный принцип, низведенный до уровня физических рефлексов. Это нужно сначала самому понять, иначе научить ребенка невозможно. Дети копируют взрослых. Воспитанные дети, ко всему прочему, хорошо понимают, что дети — это просто недоразвитые взрослые. От этого уровень их претензий в подростковом возрасте не так высок и позволяет остаться с родителями друзьями на всю жизнь.

Также я изначально систематизировал внешнюю потоковую информацию. Я не ленился в папку «Музыка» на детских телефонах скачивать гигабайты адекватной современной музыки. Всегда обходил социальный аспект, содержащий протест. Только вера в себя, только душевный покой и талант быть счастливым!

Конечно, частенько в папку проникали «Токио хотел» и Джастин Бибер, но доминанта оставалась прежней, сверхдержавной…

Потом, с появлением смартфонов, папка «Музыка» дополнилась папкой «Видео». И они посмотрели все, начиная от телепостановок Малого театра 30-х годов с участием звезд того времени.

Но ничто не может заменить чтения перед сном. Это цельнометаллический мост в самую душу ребенка. Вместе со сказочными персонажами его воображение должны наполнить образцы мужества, благородства и целомудрия. Чтение научит детей анализировать. Сделает храбрыми, мудрыми и целомудренными. В перспективе.

И перспектива эта не за горами. Не успел я оглянуться, как старшие дочери начали мне закрывать ладошками глаза, когда на экране телевизора целуются. Не сошел с моих губ вкус шелковицы, съеденной в детстве, как собственные детки подсадили меня на «Омегу 3» и каучуковые браслеты со стабилизирующей голограммой. Не отзвучали в моей голове стихи о любви к рыжей семикласснице, как старшая дочь уже задала мне вопрос, на который в методичке нет однозначного ответа.

Хотя вроде бы однозначных достаточно: выходить замуж нужно девственницами, православный женится на православной, мусульманин на мусульманке, иначе не видать вам, ребята, светлой, сытой старости.

Много однозначных, но к вопросу дочери они не подходили. В методичке на этот случай я нашел только: «…и далее по усмотрению Центра».

Поэтому я ответил дочке так: конечно, это прозвучит дико, но делай только то, что полезно Родине. Детали операции тебе подскажут интуиция и совесть непосредственно по ходу. Дочка кивнула и перешла в другую школу.

Она хочет себя посвятить борьбе с сахарным диабетом.

Я ее мотивировал нашей семейной предрасположенностью к этому недугу. По женской линии. Я нашел на своем телефоне музыку для клавесина, включил и сказал: «Вот ты сейчас влюбляешься в кого-то, наверно, а своего ребенка ты будешь любить вдвое больше, ты же девочка. Представь, что ребенок болен сахарным диабетом». Потом мы с дочкой посмотрели 15-минутный ролик «Диабет — окончательный приговор?».

По окончании просмотра дочка спросила: «Почему я?»

Я ответил: «Потому что у тебя пятерки по химии и биологии. А если что-то получается, то получается всегда. Редкая удача — сразу найти свой талант. Тебе очень повезло. Это за то, что отличница, за то, что у тебя пояс по айкидо, за то, что научилась хорошо готовить. Блинами отца балуешь».

И выключил музыку.

Дочка сказала: «Вот только не надо, папа, этих штучек!»

Потом твердо решила поступать в медицинский и перешла в школу с химическим уклоном.

Мальчиков легче мотивировать в тире.

— Вася! — выстрел. — Ты любишь папу? — выстрел. — Люблю, — выстрел. — Тогда почему у тебя такое ленивое лицо? Тебе Родину защищать, меня содержать в старости, маму баловать, свою семью кормить, — выстрел. — Тебе нельзя ленивое лицо, — выстрел. — Тебе нужно книжки читать, спортом заниматься и думать, думать, думать!!! — выстрел, выстрел, выстрел. — Понял? — выстрел. — Понял. — Тогда, если ты не прочел в день сто страниц, день бесполезный, — выстрел, перезарядка.

Как мотивировать остальных детей, упоминать не буду, — их два пулеметных расчета, журнала не хватит.

Мотивировать детей можно только с пяти лет.

До этого им нужно рабски служить. До этого они ничего не понимают, кроме любви. Во всяком случае, так написано в методичке.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 38.

Некролог

06 декабря 2013 11:30

В «музыкальный» номер «РП» Иван Охлобыстин написал про своего друга, музыканта Гарика Сукачева. Назвать колонкой то, что написал Иван, — язык не повернется. Тут и надрыв, и трепет, и отчаянность. Именно как в песнях самого же Гарика.

На случай, если подохну раньше.

Когда мне очень-очень плохо. Когда хочется завернуться в старую волчью шубу, рухнуть пьяным в мясо на сугроб и уснуть навсегда, я ставлю песню Гарика Сукачева «Ночь». Она рвет меня в клочья. Я не могу этого объяснить, как не могу объяснить все самое главное в своей жизни.

Оно выше, красивее, неизмеримо важнее меня. Оно управляет мной, к моему счастью.

Оно зверски наказывает меня, если я не прав, и так же безмерно любит меня, если я живу по совести. А Гарыныч — ее прямой представитель. Один из немногих, из единиц. Наверное, поэтому иной раз я стесняюсь ему даже звонить. О нем — только в превосходных формах. Он единственный, кто «по сути» понял Москву и написал одноименную песню.

Он научил меня, что надышаться можно только ветром. Только он — испитый, резаный-недорезанный, склочный суицидник — знает истинный вкус чистой воды и запах воли.

Если бы он родился сто лет назад, то под него однозначно заходили бы на таран многие советские летчики. Только он — чопорный чувак с сигарой, в ластах и перстнях, на палубе своей нескромной яхты — может объяснить, что индейцы племени ирокез имеют в виду под словом «преданность».

Только его совет стариков якудза в Токио под руки водил смотреть на свою сакуру и на этих же руках, на запястье, на венах, в ночь того же дня наколол слово «вечность». Он сам часто не уверен, что понимает, о чем говорит, и особо по этому поводу не парится. Его дело — передать. Было бы неплохо в его честь назвать транзистор. Звезд уже штук десять названо. Он трепетный отец, он живет с женой с десятого класса, он солит кабачки на зиму. Те, кто говорит, что знают его, — врут. Его нельзя знать. Он — Вселенная. Глубокий космос. Факт: ему недолго осталось, как бы дико это ни звучало. Раза четыре он уже заходил «за край», но ангелы его отпускали. Видать, там его тоже любят.

Прощай заранее, нежная душа деревенского мальчишки, рожденного у проруби реки за деревней Мякинино полвека назад, и выжатая за это время судьбой досуха.

Вдруг так и не созвонимся. А я хочу, чтобы ты точно знал, что люблю тебя.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 42.

Плазма и Перебранкин

07 апреля 2014

Актер, режиссер, сценарист, колумнист «РП» Иван Охлобыстин в своей, как водится, исповедально-поучительной колонке — о риске, который способен стать страстью. И о страсти, которая заставляет рисковать.

Коли за риск действительно наливают шампанское, бытие обязано меня утопить в «Мадам Клико». Если рядом намечалась мало-мальски значимая катастрофа, я стоял в первом ряду с контрамаркой.

Когда я женился на своей жене, я ей сказал так: любовь моя, я не обещаю тебе, что стану знаменитым или богатым, но могу твердо обещать, что скучать ты не будешь.

Всякий раз, когда мы куда-то бежали и нам остервенело стреляли вслед, она вспоминала про мое обещание.

Также она вспоминала его и зависая на одной руке над многометровой пропастью в горах Коста-Бланки.

В роддоме шесть раз вспоминала.

Много где вспоминала любовь моя мое обещание. И всякий раз ее беличьи глаза излучали животный восторг и дикую благодарность. Во всяком случае, я так понимаю эту гамму чувств.

Однако речь в моем рассказе пойдет не о нашей страстной любви. Речь пойдет о пожирающем душу чувстве, имеющем свой исток в желании человека стать совершенным. Чаще всего подобное желание, неподконтрольное семейным обязательствам, приводит к безумию или абсолютной уверенности, что цель уже достигнута.

По сути, это одно и то же, поскольку совершенны только ангелы, а они на небе. Что же касаемо людей семейных, то они чаще предпочитают рассчитывать на совершенство своего потомства, и страсть щадит их. Хотя и тут случаются исключения.

Так было и с нашим соседом по даче на Истре — Константином Евгеньевичем Рудаком, физиком-теоретиком, испепеленным шаровой молнией.

Примечательно, что до этого происшествия Рудак много лет изучал закономерности появления сгустка смертоносной плазмы и даже написал соответствующую монографию, но увидеть молнию вживую он сподобился лишь на закате своей научной карьеры.

Как все самое главное в жизни, это случилось неожиданно. Ранним июльским утром Константин Евгеньевич пришел к своему старинному другу Геннадию Ивановичу Перебранкину, фотографу, проживающему на последнем этаже девятиэтажного дома, неподалеку от прудов, по ту сторону моста перед станцией метро «Войковская», за железнодорожной развязкой.

Физик и фотограф были заядлыми рыбаками.

В то утро они намеревались плести сеть и обсуждать возможное вступление в партию «Яблоко».

Не то чтобы они считались людьми политизированными, скорее, даже напротив, но не суть: на выходных в почтовый ящик Геннадию Ивановичу кто-то засунул предвыборный буклет с портретом Григория Явлинского. Григорий Явлинский поразительно походил на зятя Константина Евгеньевича — Витю. Витя был уже десять лет женат на дочке друга — Валентине Константиновне, ученом-палеонтологе, и работал сортировщиком в погрузочном цеху Северного речного порта. До этого Витя успешно торговал ковролином, но что-то пошло не так, деловой партнер Вити спустил все деньги компании в зале игровых автоматов, и после шокирующих объяснений с дагестанскими инвесторами на поминках делового партнера Витя радикально изменил свои жизненные ориентиры.

Как художник по складу ума, Геннадий Иванович не верил в случайности, и поэтому такая поразительная схожесть известного политика и непутевого зятя друга навела его на смелую идею. Константину Евгеньевичу он объяснил так: если подменить на время Григория Явлинского на Витю, то можно будет с Витей сходить в жилищно-эксплуатационную контору и выпросить под «студию» десятиметровый кусок чердака в доме, где жил Геннадий Иванович. В обустроенной студии фотограф намеревался фотографировать женщин в стиле ню. Это сейчас пользуется большим спросом у соискательниц выгодных контрактов для составления убедительного портфолио. Перебранкина, конечно, смущала перспектива провести остаток жизни среди экзальтированных дам в латексе, но тридцать лет делать одни и те же фотографии на паспорт ему опостылело до изжоги и давно не приносило ощутимого дохода.

Был еще один немалозначимый нюанс в миропонимании Геннадия Ивановича. У него, почетного донора РСФСР, на станции переливания отказались брать кровь, мотивируя его зрелым возрастом. Это стало для художника-филантропа абсолютной неожиданностью и большим неудобством. За 32 года донорства его организм выработал удивительные механизмы регенерации: у него в шесть раз быстрее росли ногти и волосы, но самое главное — через месяц после пропущенной сдачи крови Геннадия Ивановича начали терзать приступы жесточайшей вегетососудистой дистонии, что выражалось в панических атаках в лифтах и аллергической реакции на сою. Единственным методом облегчить страдания было регулярно собственноручно скачивать лишнюю кровь в заранее приобретенные в специализированном медицинском магазине силиконовые емкости для хранения крови. Поначалу почетный донор не дерзал выливать свою кровь в канализацию в надежде, что в стране всякое может случиться и 200 литров крови сыграют еще свою особую роль. Для этого Перебранкин заказал по Интернету немецкую, шестисекционную, морозильную камеру и установил ее на чердаке, над своей квартирой. Но приключился скандал: поздней осенью школьники-хулиганы проникли на чердак и перевернули холодильную установку, отчего черная, венозная кровь фотографа растеклась по всему чердаку, причем затопила одно из вентиляционных отверстий, пронзающих корпус многоэтажного дома насквозь, где и стухла.

Смрад, исходивший от стен дома, вскоре заставил некоторых жильцов продать свои квартиры. А те, что остались, те смирились, привыкли и позже были благодарны Геннадию Ивановичу, потому что ни о каких гостях в ближайшие несколько лет и речи быть не могло. «Глаза ело» за сто метров до дома. Окружной муниципалитет был вынужден перенести конечную остановку 24-го троллейбуса на триста метров в сторону и окутать забор игровой площадки детского сада неподалеку колючей проволокой. Мистическим образом смрад провоцировал старых бездомных собак со всего округа приходить умирать именно к этим разноцветным каруселькам и песочнице. Еженедельно ворчливые дворники вывозили с детской площадки грузовик полуразложившихся дворняжек, что тоже районную экологию не улучшало.

Смрад стоял пять лет, потом исчез. Видимо, кровь фотографа окончательно распалась на атомы.

И хотя все произошло еще при Ельцине, в ЖЭКе на Геннадия Ивановича реагировали с плохо скрываемым отвращением и ужасом. Его триумфальное появление в качестве партийного соратника Григория Явлинского давало надежду хоть как-то загладить случившиеся недопонимания со злопамятными коммунальщиками.

Рудаку идея Перебранкина так понравилась своей простотой, что он даже дополнил ее предложением самим записаться в партию «Яблоко» и прийти в ЖЭК вместе с Витей, прикрываясь настоящими партийными «корочками», чтобы минимизировать риски. Как раз его дочь на месяц уезжала в экспедицию на Охотское море, а Витя находился в полной финансовой зависимости от тестя.

Именно это друзья и обсуждали, сидя на балконе и сплетая из зеленой суровой нитки сеть. А день стоял прекрасный: на лубочно-голубом небе плавился белый диск восходящего солнца, где-то у пруда щебетали птицы, мягкий, теплый ветерок то и дело прохаживался по хлопку рубашек старинных друзей. Тут чуткий слух Константина Евгеньевича уловил тихое стрекотание где-то двумя этажами ниже. Он заглянул через край балкона и, к своему крайнему восторгу, обнаружил парящую там шаровую молнию.

Нельзя и посчитать, сколько раз Рудак видел во сне шаровую молнию, но наяву это случилось впервые. Молния медленно, с достоинством сровнялась с головой физика и замерла, словно вглядываясь в его восхищенное лицо. Зачарованный Константин Евгеньевич изо всех сил вытянул к огненному шару желтый, прокуренный язык и лизнул природное явление.

От чудовищного разряда тока у физика звонко лопнули глазные яблоки, разряд также спровоцировал взрыв газового распределителя на кухне, а это повлекло ударную волну, которой его другу-фотографу сломало обе ноги и выбросило с балкона.

Перебранкина спасло только то, что он запутался одной из сломанных ног в рыболовной снасти и завис между этажами, откуда его три часа спасали эмчеэсовцы.

Пока спасатели тащились по московским пробкам выручать несчастного, пенсионерка Носова, живущая на восьмом этаже, сжалилась над фотографом и выставила на подоконник свой телевизор, чтобы верещащий от боли и страха Геннадий Иванович мог отвлечься от бед комедийным сериалом про врачей-интернов. Около часа Перебранкин был вынужден смотреть сериал вверх ногами, пока сердобольная пенсионерка не сообразила и не перевернула телеприемник.

Вот так метафизическая страсть погубила пожилого ученого и не позволила сторонникам Григория Явлинского провести своего делегата в городскую Думу, а позже и в Государственную. Хотя, казалось бы, были все шансы.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 45.

Симпатизирующий

01 сентября 2014

Вообще-то, каждая колонка Ивана Охлобыстина, написанная для «РП», может считаться колонкой верующего человека про веру, но повторов не будет: Иван Иванович всегда найдет новые слова на вечную тему.

Я ВЕРЮ В БОГА!

Ничего меня не убедило, ангела не встречал, в тонких снах — хаос, но я верю в Бога!

Если вера моя будет с горчичное зерно, то я смогу менять ландшафты. Пока не могу. И, как подсказывает опыт, в этом вопросе еще никто не отличился. Поэтому то, что я вкладываю в слова «верю в Бога», прежде всего, означает: я истово, больше всего на свете хочу верить в Бога. Если это произойдет, то я сделаю посреди Сибири два новых моря, почищу океан, верну Гольфстрим на место, поменяю в США президента, на «посмышленее», чтобы от Европы паразиты отлепились. Европа от них задыхается. Но Европа сама виновата — научила на свою голову. Вот ей с Россией не жилось?!

Что еще сделаю — найду в себе силы и раскаюсь в своих грехах, чтобы с чистой душой общаться с людьми. Хотя и сейчас, слушая их исповеди, изумляешься — как будто это ты сам. В обстоятельствах, естественно. И сам себе совет даешь, и сам за себя грехи отпускаешь.

Если вы понимаете вообще — о чем я. По личному опыту, тактильным ощущениям это похоже на светлую, дикую усталость. Словно поднялся на вершину горы.

Жаль, что я не могу честно говорить о себе, что я верующий человек, но это того стоит. Библейская лестница Иакова, наверное, состояла из подобных историй — историй прощеных душ.

Я окружен верующими людьми, их дело, почему они не меняют ландшафты, но они самые родные люди для меня. Каждый из них шедевр — Божье Творение! Примеров миллион, от раскаявшегося уголовника, севшего за другого, «чтобы паренек одумался и институт закончил», проститутки, родившей от финна ребенка-дауна и отдавшей всю свою жизнь этому ребенку, до унылого аристократа, 14 раз сыгравшего в «русскую рулетку», а на 15-й предложившего своей первой и единственной любви. Уступил даме. Она сразу выиграла.

Один — алтарник в тюремной церкви, где-то в русской глуши. Другая, потерявшая все-таки ребенка, чистит полы в деревенской церкви под Красногорском! Третий служит настоятелем где-то в ташкентской епархии, кажется.

Всех их приютил Христос. И я был счастливым свидетелем этого Чуда Божьего!

Так что моя вера, наверное, все-таки не в видимом мире, а на уровне любви к людям. А как их не любить, если они такие же, как ты? Да, еще среди них был паренек из Славянска, который писал песни и последнюю посвятил святому Евгению. В песне паренек сетовал, что не сможет уподобиться Евгению, не снявшему крест и за это убиенному. Смог. Пошел в ополчение воевать с фашизмом, и его убили.

А у меня веры такой, видать, нет. Да и жена не отпустила. Я статьи только про веру пишу, а так… нет, Христовой Правды ради, я не могу себя назвать по-настоящему верующим человеком!

Симпатизирующий слабак.

Прости, Господи!

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 48.

Нечто

08 ноября 2014

Иван Охлобыстин поведает, как его закрутила вязь российских дорог, затеряла в осенних полях, зачаровала добрыми людьми. И припомнит, как сидел в глубоких думах у руин Херсонеса Таврического.

КАЖЕТСЯ, опять я не успел сдать вовремя материал в «Русский пионер» по теме «Эйфория». Перед коллегами неудобно, публицист должен работать, но закрутила меня вязь российских дорог, затеряла в бескрайних осенних полях, зачаровала добрыми людьми. Проще говоря, я ездил с выступлениями по русским городам, часть года посвящая Беларуси и Прибалтике. Повсюду я тонул в бездне доверия, исходящего от зала. От этого всегда хотелось по завершении выступления приставить ствол к голове и со словами «Пусть это чувство будет последним!» забрызгать кровью белоснежную трибуну. Такие дикости. О чем, несомненно, скорбит моя бессмертная душа, а плоть ликует. Эйфория, одним словом.

Было еще в далекой… такой далекой уже юности… что сидел я в глубоких думах у руин Херсонеса Таврического, вглядывался в слившиеся вместе ультрамариновые горизонт и море, у меня в ногах спали смертным сном остатки римских казарм, поросшие высоким синим ковылем, по которому волнами гулял морской ветер. В какое-то мгновение где-то пролаяла собака, в воздухе пахнуло жженой травой, я перевел взгляд на каменную арку с колоколом и распался на мириады атомов. Я был в каждом из них. Все это соединилось со всем миром, и я стал миром.

Длилось мгновение, помню всю жизнь. В тот день я стал другим. Видимо, какая-то биохимическая реакция на фоне переходного возраста.

Я только что окончил институт и снимался в фильме «Нога» в Крыму. Рядом с Херсонесом располагалась наша киносъемочная база, и мы периодически возвращались туда на обед. Нас встречал скрипучим брёхом Сильвестр — собака неизвестной мелкой, злобной породы, названная хохотушками гримершами Сильвестром за действительно выдающиеся мужские достоинства.

А после обеда мы все на час разбредались по берегу. Я предпочитал читать в одиночестве на теплых камнях руин. К слову сказать, к тому времени я не поленился прочитать все о самих руинах, что делало мой выбор места отдыха осмысленным и символическим. Я считал, что в жизни, как в кино, не может быть ничего случайного и все зависит от того, как ты сам к этому относишься. А на момент испытанных мной переживаний, описанных выше, я терзался выбором — продолжать мне заниматься кино или податься в область инвестиционного бизнеса. Признаться, я тогда был, по случайности, довольно богат. После «распада на атомы» я выбрал кино.

Во всяком случае, об этом можно и так рассказать. Хотя, сами понимаете, в жизни, как в компьютерной игрушке, — есть тысячи вариантов подойти к одному и тому же выводу.

Все остальные виды экстаза происходили у меня в более прозаической, личной обстановке, и рассказ об этом только оскорбит интеллект читателя.

Нет! Было еще мгновение. В раскаленном полуденным солнцем Ташкентском кафедральном соборе. На рукоположении в священники. Мне исполнилось 34. Я приложил лоб к Святому Престолу, архиепископ накрыл мою голову ладонями и прошептал на ухо слова апостола Павла: «Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится». И я «прежний» в этих словах «сгорел». Как это объяснишь? Никак.

Да и говорил не архиепископ, а сам апостол. Он стоял в ослепительном солнечном свете посреди площади, окруженный людьми, еще не осознающими, что слышат самые главные слова в своей жизни. Как и я.

P.S. Прилично ли это назвать эйфорией? Не уверен. Может звучать вульгарно. Лучше этому вообще не давать имени. Говорить: и тогда со мной произошло «нечто».

За золотой стеной

06 февраля 2015

Актер и режиссер Иван Охлобыстин честно рассказывает о том, что он думает про заграницу, — и даже талантливое художественное исполнение этого рассказа не затмевает главного смысла: а дома-то лучше. И еще одна чистая правда: дети во всем сами разберутся. Их у автора, напомним, шестеро.

«ДАЛЕКО-ДАЛЕКО ЗА МОРЕМ…» — пел в моем детстве невидимый в кадре сказочник.

«Приключения Буратино» 30-х годов, автор сценария Алексей Толстой, фильм снят на черно-белую пленку А-2, или, как ее называют все киношники, «на серебро». За изобилие в пленке этого благородного, как и сам фильм, металла.

И в моей жизни есть это «далеко-далеко за морем…», есть золотая стена, есть заветный ключ и, самое главное, есть тот мир, где «везде человек человеку надежный товарищ и друг».

Только плыть или ехать поездом всем скопом никуда не надо: наши предки уже, слава Богу, доплыли, и я с рождения живу в этом мире. Естественно, подобно своим предкам, я сам могу сидеть днями на берегу и смотреть на горизонт. Всегда есть о чем помечтать. Где-то на жизнь посетовать, где-то влюбленно обмануться.

Тем более что «далеко-далеко за морем» у каждого поколения и у каждого персонально свое.

Бывал я в своем «далеко-далеко за морем». И там действительно есть «золотая стена», времени соответствующая. Она незримо, как темная материя, пронизывает все — от шестеренки в цилиндре стиральной машины до старинной дружбы.

В принципе, ключ у меня есть.

Но… душно мне за «золотой стеной».

Всякий раз, когда я открывал в «стене» дверь, я оказывался один.

Тотально один.

Вокруг блистали огни корриды, восторженно ревел Колизей, чаровал Стоунхендж, шустрые руки бармена в Сингапуре смешивали коктейль до того хороший, что ему так и не смогли подобрать название.

Но я был один.

Чтобы не вводить вас в заблуждение: я образно был один. Рядом могли находиться самые главные, самые нужные мне люди, но это ничего не меняло. Я продолжал быть один. Кого-то болезненно не хватало. И не угадаешь — кого? То ли случайного прохожего по дороге из Томска, то ли лодочника со старой пристани на реке Спас-Суходрев за Калугой. Наверное, всех не хватало, даже с кем жизнь не сводила, но кто живет на моей «далекой-далекой за морем» и не за золотой отнюдь дверью, а деревянной, как крышка гроба. И ключ, блин, потерян. Потеряли, да и плюнули. Кого нам бояться?

Вот как это объяснишь? Никак. Массовое бессознательное? Наверно — как-то так.

Хотя сожженной трансформаторной будки у железнодорожного переезда под Тамбовом тоже не хватает, пусть она и души-то не имеет.

Гарантированно не хватает изборских оврагов зимой.

Мои соотечественники, живущие вне этой странной зависимости, меня пугают. Хотя, разумеется, по их мнению, с точки зрения бизнес-плана их подход безупречен, мой — обречен на провал, как валютная ипотека.

Однако мертвечина все это. Для чего жить и где воля этой жизнью пожертвовать ради своих близких? В чем кураж? Мы ведь рождены по законам старой «золотой стены», и весь мир нам дом земной, а Россия — храм Божий. А какая без храма русскому человеку жизнь?

Но прочь эмоции! Уступим дорогу будущему. Посмотрим, из чего сотворят свою «золотую стену» наши дети. Дети — честные существа, уверен — они выберут лучшее, самое азартное, самое родное. За детей!

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 52.

Дичь влюбленная

05 марта 2015

Досточтимый читатель, ретроспективным взором окинув колонки Ивана Охлобыстина, опубликованные в «РП», найдет, что все они, так или иначе, были о любви. А вот вам колонка не только о любви, но и о справедливости. И это что-то новое.

НОЧЬ. Эх, ночь полугарника! Полуходные поцелуи дочек-хулиганок, мол, малых уложили, нечего и беспокоиться. Что Господь уготовит, тому и быть! О чем папа беспокоится, тому рано или поздно случиться — кому из пулемета стрелять, кому по великосветским тусовкам тусить. Одно надежно: и в том и другом случае жжем мы, остальные тормозят, удачу ловят. А удача — тоже девочка — в любой момент как игральный шар вертанется. Не угадать, знай трави курок в полтяги, чтобы прицел не сбить. Курок ласку любит. Оптический перекрест не для молитвы. Пригладил с давлением и выслал в ночь, сквозь холодные полтора километра, колючий конус пули в лоб или под пуговицу на груди гимнастерки, в солнечное сплетение или в «рвань сонной», чтобы наверняка. Зла нет, есть реальность — сгинь, не ведая.

Берегись, жених, невеста с косой — тоже: соответствуй или умри. А как иначе?! Девчонка русская, первый опрос в аду. Чисто по рождению.

Мальчишки в этом отношении стабильней — «периметр заминирован», хотите танцев — они есть у нас. Фамилию сто раз смени, но однажды мы постучим в дверь. Время не властно над волей отца — всё довести до ума. Не мы, так внуки наши войдут закрытыми дверями и разрядят два рожка в перины.

Мы не мстим, мы пожаром любуемся. Нам логика пофиг. Наша логика — мы это сделали, папа. Это приятно.

Жгите, детки. Те, против кого нас сделали, суть демоны. Жалеть не стоит. Ни их, ни себя. Последнее — решающее. Нас тьма ненавидит. Мы исключение. Мы в любовь верим. Мы ее карающая длань. Огорчительное «за что»? Восставшая из предательских замут справедливость.

А дальше — как поведет. Главное — правы мы, и другого вам просто не узнать. Да и узнавать — предательство, наше дело — зачистить. Холодная ночь самая ласковая, засыпаешь быстрее. Ты свободен, когда снежинки на веках не тают.

Не забывайте, детки, вы последние, кто помнит, чем не является любовь. Быть может, жизнь не наградит вас знанием, чем она является. Но те, кто пытается превратить ее в пустой звук, будут вами уничтожены с особым удовольствием за ваше незнание.

Не надейтесь на справедливость. Слишком много мир придумал ей значений. А для нас значение одно — любовь победит.

Сим и торжествуем. И здравый смысл нам не указ. Нет в нем жизни, одни оправдания. А мы твари вольные, полутонов не приемлющие. Дичь влюбленная.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 53.

Варвара Охлобыстина

Стрелять из травматического пистолета по банкам — это чудо!

04 июля 2013

Что думает о воспитании детей отец автора этой колонки Иван Охлобыстин, который сам является постоянным автором «Русского пионера» — читайте на страницах нашего нового июльского номера. А вот что думает о своем отце-воспитателе одна из его воспитуемых, Варвара Охлобыстина, — читайте прямо сейчас.

Не было бы хороших воспоминаний, если бы не наши родители. Почти все хорошие воспоминания связаны именно с ними. Я не исключение. Мое самое хорошее воспоминание можно кратко изложить тремя словами (травматический пистолет, банки от пепси и мост). Прочитав их, ассоциации, наверное, не самые лучшие, но поверьте, для меня как для ребенка в возрасте 8 лет стрелять из травматического пистолета по банкам — это чудо! Да-да, все было именно так.

Это был очень жаркий день в поселке «Весенний». Папа именно в такие деньки любит пойти погулять и тянет всех с собой. Я, готовая любым способом увильнуть от прополок грядки, сразу же согласилась. Я знала, что сто процентов устану, потому что папа ходит не меньше двух, а то и трех часов, но пути назад не было. Ну так вот, мы отправились в путь.

Шли мы довольно долго. Рядом со мной гордо шествовали Анфиса и Дуся. Пройдя километров шесть, я начала тихонько ныть, и вскоре это нытье перешло в настойчивые просьбы остановиться и отдохнуть. Я очень привередливая к жаре, к тому же только папа знал, куда мы идем, единственное, что он сказал, что это сюрприз, перед началом похода. Вернемся к рассказу: папа сжалился надо мной, и мы сели передохнуть около водоема. Девчонки побежали фотографироваться на соседнем поле, а я, утомленная походом, решила попить из водоема, что папа мне в ту же секунду строго запретил, так как там оказалось очень грязно. Наша «масленица» длилась недолго, мы снова отправились в путь.

Наконец, пройдя поля, тропы и приняв по дороге грязевые ванны, мы достигли цели. Нашей целью оказался мост, точнее, болото, находящееся под ним. Папа нашел четыре длинные палки и воткнул их в самую середину болота, предварительно повесив на них банки с пепси. Потом он достал травматический пистолет, и мы по очереди стали стрелять по банкам. Лучше всего получалось у Анфисы (она вообще это любит и по сей день). У меня, честно говоря, получалось не очень… А кого я обманываю? У меня вообще не получалось. Да и вообще, мне это не нравилось, поскольку из-за эха под мостом отзвук получался еще громче и меня это пугало. Настрелявшись, мы отправились в обратный путь. Кстати, мы придумали название мосту — «варварский мост». А так как папа не выговаривает букву «р», каждое его предложение пойти пострелять звучит как лай. Дома нас поджидали зажаренные на шампурах куриные ягодицы и мама с бабушкой. Ну вот, наверное, и все. Это было мое самое классное воспоминание из детства.

Опубликовано в журнале «Русский пионер» № 38.

Content

Иван Иванович Охлобыстин
СТАТЬИ В ЖУРНАЛЕ «РУССКИЙ ПИОНЕР»
2009–2015

Отец и дети

Крест лжи

Треугольник лжи

Бухло, бабы, поножовщина

По факту боли

Последняя мечта

Друзьям Империи

Вот и все, что я могу сказать о сексе

Красавец и чудовище

Правда нежити

Не гоните!

Предназначение

Самая Страшная Сказка

Праздник ассоциаций

Как я был миллиардером

Поработители мечты

Мы умираем не «за», а «для»

Просто кино

О «Смысле жизни»

Дежавю как элемент бытийности

Подледный зов

Быть в театре

Не сошел с моих губ вкус шелковицы

Некролог

Плазма и Перебранкин

Симпатизирующий

Нечто

За золотой стеной

Дичь влюбленная

Варвара Охлобыстина Стрелять из травматического пистолета по банкам — это чудо!