Михаил Пухов

Семя зла

(сборник)

Семя зла

Взялся — ходи.

Быковец на мгновение задержал коня над доской и поставил на новое место.

Отсюда конь достает до последних полей, которые остались у белых.

Ход коня как образ нуль-перехода.

Теперь, если белые пойдут ладьей, черные возьмут ее конем. Задаром. А другой ладьей белым ходить некуда. И королем. Пойдут ферзем — потеряют ферзя за фигуру. И любую фигуру отдадут за пешку. И главное — даже после жертвы ничего в позиции не изменится. Следующим ходом белым опять придется что-то отдать.

Ситуация, словом, точь-в-точь как позиция земной стороны в первом межзвездном контакте.

Цугцванг.

Быковец посмотрел через стол на Пичугина. Командир танкера глядел на деревянную доску. Руки опирались локтями о стол, массивный подбородок покоился на кистях. Пальцы спле тались и расплетались. Он искал дорогу — не к победе, к осво бождению. Значит, еще не понял. Еще на что-то надеялся.

Быковец посмотрел за спину Пичугина, в зеркало, обра мленное полированным дубом. В зеркале отражался затылок Пичугина, весь седой. По затылку не чувствовалось, что его хозяин сейчас сдаст партию.

Еще в зеркале Быковец увидел свое лицо. Сильное, волевое, спокойное. Глаза стальные, пуленепробиваемые.

Чрезвычайно решительное лицо… На обшитой буком стене над своей головой Быковец увидал часы-календарь. «Пора», — сказал он себе. В десятый, наверное, раз. Нельзя больше тяну ть. Кончится эта стоянка — и нуль-переход, и Земля.

Взялся — ходи. В конце концов, не затем ты пробивался на этот танкер, чтобы побеждать за столом.

— Проиграл, — сказал Пичугин, останавливая часы. — Ра здавил ты меня, Сеня. В последнее время ты очень сильно прибавил.

— У вас учусь, Петр Алексеевич.

— Да? Впрочем, не буду спорить… Еще одну?

Быковец отрицательно покачал головой, перевернул доску и стал собирать фигуры.

— Пойду на смотровую площадку. Слегка разомнусь.

— Ах да, ты же у нас еще и каратист. Соскучился? Форму надо беречь, это так.

— Форма-то что, — возразил Быковец. — Просто моз ги устали.

— Понимаю, — сказал Пичугин. — Но потом приходи, а? Трудно мне здесь одному. Дел, правда, куча, но часок как-нибудь выкроим.

Быковец молча кивнул, встал и вышел из кают-компании. Закрыл за собой дверь.

Перед ним лежал коридор, сейчас совершенно пустой. Естественно — стоянка подходит к концу, гипертанкер «Люцифер» готовится к финишному броску в Солнечную систему. Все оборудование уже проверено, уточняются программы, вносятся последние коррективы.

Время самое подходящее.

Быковец медленно шел по коридору, обшитому деревянными панелями. Да, древесины теперь много: леса сводят — земля нужна для посева… Сжав кулаки, он шагал мимо закрытых дверей; все внутри напряжено, но уверенности в успехе не было. «Фанатизма нет в тебе, Сеня, — подумал он. — Нет истинной веры. Что без нее человек?»

Он поравнялся с дверью очередной каюты. На застекленной табличке значилось: «Быковец Семен Павлович, младший штурман».

Быковец ускорил шаг. Вот и конец коридора. Слева воздушный шлюз; прямо, за переборкой, начинается обзорная палуба, а там — грузовой трюм, наполненный семенами с Линора.

Дверь последней каюты напротив шлюза открылась. Из каюты показался старший штурман Петров. Коллегу на «Люцифере» встретить нетрудно: навигаторов на танкерах много. Ведь самое важное — доставить груз точно по адресу.

— Ко мне, Сенечка? Крайне сожалею, но ухожу. Вы извините — работа, ничего не поделаешь.

— Да нет, Аркадий Львович. Просто захотелось погулять по смотровой палубе.

Старший штурман Петров смерил Быковца подозрительным — или так только показалось? — взглядом.

— Замерзнете, Сенечка. Скафандр хотя бы накиньте. Не топят ведь, как обычно.

— Вы так думаете?

— Я, как говаривал сэр Исаак, гипотез не строю. Смотрите. — Петров приоткрыл дверь на обзорную палубу. Оттуда потянуло морозцем. — Ключи-то у вас есть?

— Нет, — солгал Быковец. — Я же младший, Аркадий Львович. Откуда у меня ключи?

— Тогда возьмите мои. Я на работу, ключи мне там ни к чему.

Старший штурман Петров достал из кармана объемистую звенящую связку.

— Вот этот вроде от тамбура.

Быковец взял ключи. Шлюз был рядом, напротив каюты. Замок щелкнул. Старший штурман Петров не уходил, стоял близко, дыша Быковцу в ухо.

Свет внутри загорелся сам, чуть тронулась дверь. На стене висели скафандры, как пальто в раздевалке. У другой стены возвышались баллоны с воздухом. В стеллаже у третьей стены аккуратно стояли универсальные излучатели. В два ряда: длин ноствольные в глубине, прикладами кверху, а портативные, в футлярах, — в ячейках у самого пола. Не возьмешь не нагнув шись.

— Берите любой, Сенечка. Они здесь все одинаковые, — сказал старший штурман Петров. — Но умоляю, поторопитесь. Мне совершенно не хочется ссориться с Борисом Григорьевичем. Вы же его знаете, Веденского: спросит за самое мелкое опоздание.

— А вы не давайтесь, — посоветовал Быковец. — Напишите рапорт Пичугину.

— От Пичугина я лично стараюсь держаться подальше, — поморщился Петров. — Между нами: какой из него командир танке ра? Ни опыта, ни квалификации. О манерах не говорю. А Борис Григорьевич действительно строг, но зато справедлив. И блестя щий, весьма образованный, знающий специалист. И прекрасный человек с очень тонкой душевной организацией. Я не хотел бы говорить о Пичугине плохо, но хорошо, к сожалению, не могу. По-моему, он попал сюда по ошибке. Его ведь списали из разведки, вы разве не слышали?

— Знаю, — сказал Быковец. — А чья сейчас вахта?

— Кажется, Альберта Иосифовича. Но прошу вас, Сенечка, берите скорее одежду. Нельзя же оставлять тамбур открытым, просто не полагается.

Быковец пересек тамбур и снял с вешалки скафандр. Посмотрел на баллоны с воздухом. Между ними был люк, выход из корабля.

— Воздух вам ни к чему, Сенечка, — заметил старший штур маи Петров и вдруг засмеялся. — Вы стали как линорец, ей — богу. Такой же медлительный. Мне ведь давно пора быть в рубке, на вахте. Зачем мне ссориться с Борисом Григорьевичем?

Быковец шел назад мимо стеллажа с лучеметами, неся перед собою почти невесомый скафандр, и смотрел на старшего штур мана. Тот нетерпеливо переминался в дверях.

Быковец уронил скафандр на стеллаж. Нагнулся. Сквозь тонкую ткань нащупал футляр с пистолетом. Когда поднял отя желевший скафандр, на стеллаже осталась пустая ячейка. Он посмотрел на Петрова. Тот не заметил опустевшей ячейки.

Быковец вышел в коридор.

— Помочь? — спросил старший штурман Петров.

— Спасибо, Аркадий Львович, — вежливо сказал Быковец. — Вы же торопитесь. Я его на плечи накину, если замерзну.

— Хорошо, Сенечка. Вахта, вы уж меня извините. Зачем мне лишние разговоры?

Петров спрятал ключи в карман и пошел по коридору в нос корабля. Быковец проводил его взглядом и отворил дверь на смотровую палубу.

Здесь со всех сторон мягко светили звезды. Вверху, под ногами, всюду. Было действительно холодно. Быковец прикрыл дверь, сунул футляр с излучателем за пояс. Закинул скафандр на спину — штанинами через плечи, связал их узлом на груди. Так будет лучше. И правда замерз бы, не подвернись Пет ров…

Коридор расширялся конусом, словно бутылочное горлышко. Его стены были прозрачны. За ними сияли звезды. Вниз вели ступеньки. Стеклянные, похожие на ледяные, но вовсе не скользкие.

Быковец быстро спускался по прозрачным ступенькам. На звезды он не смотрел и о предстоящем не думал. Все было об думано раньше. Сейчас он был запрограммирован своими прошлыми мыслями, как человек, впервые прыгающий с пара шютом.

Быковец, не тормозя шага, перешел на горизонтальный участок. Спуск кончился. Противоположная стена сильно расширившегося цилиндра потерялась вверху. На смотровой палубе было светло от звездного света.

Значит, привыкли глаза.

У входа в грузовой трюм — помещение здесь опять сузи лось, так что пришлось подниматься по таким же ступенькам — высилась черная фигура. Один из роботов-грузчиков, теперь страж. Странный обычай — ставить охрану у трюмов и возле реактора. Впрочем, как выясняется, не такой уж и странный.

Робот преградил Быковцу дорогу. Простой ИМ — исполни тельный механизм корабельного мозга.

— Дальше идти нельзя, — бесстрастно сообщил центральный компьютер через динамик на лице робота. Рядом с динамиком располагались зрительные детекторы. Ниже начиналась гибкая шея. Металлический корпус. Очень сильный манипулятор. И гусеница внизу.

— Мне надо. — Быковец попытался отвести робота в сторону. Тот уперся. — Я иду со специальным заданием: сделать замеры влажности в грузовом трюме. Таков приказ командира танкера, Петра Алексеевича Пичугина.

Робот не ответил и дорогу не освободил. Правда, на последнее Быковец и не рассчитывал. Он стоял на нужном расстоянии, почти вплотную, и знал, что сейчас последует. Против роботов люди бессильны. У компьютера реакция быстрее, чем даже у тренированного бойца. Поэтому нельзя на равных бороться с роботом… пока робота контролирует компьютер. Ничего, подождем.

— Ты, Семен? — произнес робот бодрым голосом вахтенного штурмана Альберта Минца (Петров, значит, еще в пути). — Что ты затеял?…

Отвечать Быковец не стал. Вместо ответа он резко ударил ребром правой ладони по гибкой шее автомата и одновременно левым кулаком ткнул его в бок, целясь туда, где под тонким панцирем прятались коммутаторы. Сталь прогнулась, внутри затрещало. Тут же Быковец нанес роботу тяжелый удар ступней по нижней части корпуса. Робот накренился. Не дожидаясь, когда он упадет, Быковец шагнул вперед и поймал ключом замочную скважину.

— Что происходит, Семен? — заорал робот. — Что происхо-о…

Ключ повернулся. Но металлическая лапа настигла Быковца и отшвырнула его назад. Робот лежал на боку, бессильный подняться, но его манипулятор угрожающе шевелился. Значит, снова подключили к компьютеру. Но теперь все равно.

Быковец медленно извлек пистолет. Тяжелый, холодный. Поднял оружие, чувствуя себя убийцей.

«Не валяй дурака, — сказал он себе. — Это просто ИМ. Исполнительный механизм. Механизм. Сейчас прибегут другие, такие же исполнительные».

Он зажмурился и потянул спуск. ИМ — черт с ним. Вспышка ослепила его даже сквозь закрытые веки.

Быковец открыл глаза. Манипулятор лежал неподвижно — отдельно от робота. Быковец встал на ноги. Перешагнул через изувеченный автомат, вынул ключ из замочной скважины, навалился плечом. Люк, медленно набирая скорость, распахнулся, как дверь большого рефрижератора. И тут же в грузовом трюме вспыхнул искусственный свет.

Левой рукой Быковец взялся за люк. Правая сжимала рукоять пистолета. Лучемет пригодился. Уже сейчас, до начала настоящего дела.

Быковец посмотрел назад. Робот лежал навзничь — с вмятым боком, искалеченной шеей и почти перебитым корпусом. Плечо его было оплавлено, зрительные детекторы отражали холодный свет звезд. Рядом валялся манипулятор, тоже обезображенный.

Далеко-далеко в темноте терялся выход в коридор. Оттуда еще никто не бежал. Там была закрытая дверь. Закрытая. Никто не бежал оттуда. Даже роботы, а они бегают быстро.

Стоя на пороге трюма, Быковец опустил ствол излучателя вниз. В прозрачный пол ударили белые молнии. Стекло пошло пузырями. Воронка углублялась и ширилась. И вдруг зашипело. Воздух со смотровой палубы рванулся наружу, за борт. Там пустота, а воздух не терпит пустоты.

Люк стал медленно закрываться. Быковец придержал его. Вдали, в темноте, возникло пятно света. Кто-то из коридора открыл дверь на смотровую палубу.

Быковец поднял пистолет. Чей-то силуэт рисовался на фоне белого пятна коридора. Силуэт человека, не робота.

Быковец сдвинул прицел. Белые молнии ударили в далекую стену совсем рядом со светлым отверстием. Человеческий силуэт отодвинулся в глубь коридора, пятно света исчезло.

Дело сделано. Быковец шагнул в трюм и отпустил массивный люк. Тот неторопливо захлопнулся под напором воздуха. Ветер утих. Быковец сунул лучемет за пояс — ствол обжигал — и сел прямо на покрытый инеем пол. В трюме было очень холодно, но Быковец весь обливался потом.

Он вытер лицо ладонью и встал. Помещение, вначале просторное, в нескольких метрах от входа сужалось, превращаясь в длинный коридор, стены которого были образованы двумя аккуратными рядами контейнеров. Груз семян, который они вез ли в Солнечную систему.

Сейчас грузовой трюм отделен от жилых отсеков надежной вакуумной стеной — смотровой палубой, заполненной пустотой.

Дело сделано, но времени терять не следует. Быковец подошел к стеллажам, с натугой снял один из контейнеров. Нада вил замок. Крышка откинулась.

Контейнер наполняли крупные желтые семена, похожие на кукурузу. Быковец поднял пистолет.

Вспышка — и содержимое контейнера превратилось в обуг ленную золу.

Проклятое семя!

Содержимое контейнера. Одного. А всего их несколько сот. Значит, надо работать.

Снять контейнер — поставить на пол — надавить запор — потянуть спуск…

Быковец взялся за третий контейнер и вдруг уловил сбоку какое-то движение. Робот? Обернулся, держа пистолет наготове.

Засмеялся. Это был действительно робот, но коммуникационный. Телекамера на колесах, совершенно неопасная. Впрочем, если ее хорошо разогнать…

Сильно разгонясь, робот летел к нему по длинному проходу между двухэтажными стеллажами.

Быковец поднял пистолет. Так. Сперва по глазам. Потом …

По колесам.

Телекамера завертелась на месте. Волчком. Остановилась.

Он опять повернулся к контейнеру. Снял его, надавил замок. Крышка откинулась.

Еще один ящик, полный угольной пыли. Быковец потянулся за новым контейнером.

Кто-то захрипел сзади, будто в агонии. Быковец обернулся. В помещении никого не было. Только телекамера, обезображенная лучевыми ударами.

— Шемен, — сказала телекамера незнакомым шипящим г олосом. — Прекрати безобразие. Перештань, добром прошу. Учти — я тебя вижу.

Одинокий стеклянный глаз смотрел на Быковца из центра оплавленного ожога.

— Перештань шейчаш же, — повторила камера. — Ты шпя тил? Ты меня шлышишь?

— А ты кто? — спросил Быковец.

— Минц, — сказала камера хрипящим, неузнаваемым голо сом. — Альберт Минц, вахтенный штурман.

Чудом уцелевший объектив глядел властно, гипнотизировал. Быковец поднял пистолет.

— Не шмей, — прошипела камера. — Перештань шейчаш же!

Быковец тщательно прицелился. Он мысленно видел своих коллег навигаторов, сгрудившихся сейчас в рубке под черным дулом его пистолета.

— Нет! — ясно сказала камера.

Быковец нажал спуск. Стеклянный глаз затянулся свежим бельмом ожога.

— Шенечка! — шепеляво воскликнула камера. — Перештаньте. Зачем же вам неприятношти? — Она помолчала, потом добавила: — Он шошол ш ума. Интерешно, и где это он доштал шебе блаштер?…

Ствол лучемета все еще смотрел на нее. Быковец опустил оружие. Пусть говорит.

Он повернулся к телекамере спиной.

— Шошол ш ума, — шелестели в ней голоса. — Шпятил. Шумашедший! Шумашедший. Шумашедший…

Быковец откинул крышку контейнера. Проклятое семя! И снова грянула молния, и вновь желтые семена превратились в черную пыль.

Голоса в телекамере затихли. Иногда оттуда доносились слабые хрипы и шорохи, отдельные неразборчивые слова, но Быковец не прислушивался к этим звукам.

Он работал быстро, автоматически: один за другим снимал со стеллажей тяжелые ящики с этикетками «Золото», «Серебро», «Медь», вскрывал их и жег то, что было внутри. Он делал это спокойно и методично, не испытывая чувств героя Брэдбери, для которого «жечь было наслаждением». Ничего такого он не ощущал — только злость в самом начале, когда он себя соответственно настроил. Но она скоро прошла…

Земные звездные корабли наткнулись на планету Линор тридцать лет назад. Человечество обнаружило мир, заселенный бесспорно разумными, мирными и трудолюбивыми человекоподобными существами, высшее счастье которых, по всей видимости, заключается в том, что они выращивают каждый свое дерево … И эти очень специализированные голубые и розовые растения дают своим хозяевам продукты питания, ткани, строительные материалы, полезные ископаемые. Они могут извлекать из грунта и накапливать в себе любые элементы периодической таблицы и их всевозможные сочетания. И все они обязательно выделяют воздух — громадное количество воздуха…

Растения, производящие воздух, весьма полезны при освоении новых планет. А это — то самое дело, которым так давно и с такой любовью занимается человечество. И вот уже желтыми семенами с Линора сплошь засеяны Марс, Луна, спутники крупных планет… И вот уже красавцы гипертанкеры, братья светоносного «Люцифера», шныряют челночными рейсами Земля — Линор и обратно и несут к нашей Земле свой драгоценный груз. А мы вырубаем наши дремучие леса, и выкорчевываем наши светлые рощи, и зарываем в нашу родимую землю это проклятое семя. Мы оплодотворяем ее желтыми семенами с Линора и ждем, когда они превратятся в голубые и розовые всходы. И ждать не приходится долго. Они ведь очень неприхотливы и универсальны, эти растения с планеты Линор. Они всегда принимаются, всходят на любой почве, в которую попадают, и всюду цветут пышным и сочным голубым и розовым цветом.

А мы дышим воздухом, которым бесплатно снабжают нас эти замечательные растения…

Бесплатно…

Быковец работал автоматически: снять контейнер — поставить на пол — надавить запор — потянуть спуск…

Голубые и розовые растения, всходящие из этих семян, дают нам ныне металлы, пищевые продукты, одежду и все остальное, что угодно душе. Прежде всего воздух. Но мы вырубаем наши леса, и вся наша планета становится голубой и ро зовой, как Линор с дальнего расстояния…

Быковец снял со стеллажа очередной контейнер. На крышке стояло: «Золото».

Значит, если посадить одно из этих зернышек в землю, оно прорастет, станет деревом и начнет выкачивать из почвы рассе янный в ней драгоценный металл. Оно протянет свои корни куда угодно. Оно генетически запрограммировано на поиски зо лота, и оно будет его добывать. Будет откладывать его в своих тканях, пока не превратится в сплошной золотой самородок. Тогда оно принесет новые семена, и после этого его можно бу дет срубить, а еще лучше вырвать из почвы вместе с корня ми, потому что к моменту зрелости и корни его превратятся в чистое золото. И все это время — а процесс накопления может продолжаться десятилетиями — оно будет очищать атмосферу, вырабатывать громадное количество кислорода.

Чудо-дерево, облегчающее жизнь человеку…

Как бы не так!

Вероятно, все начинается именно с этого. Сколько нужно ли норских растений, чтобы выкачать все золото с одного, скажем, гектара нашей терпеливой, но небогатой земли? Одно, максимум… Но в земле, хоть она и бедна, есть и другое. Углерод, азот, кремний — не счесть всего, что можно отнять у этой не счастной земли. Так возникают на ней инопланетные смешан ные леса. Каждое дерево сосет из почвы свое, и каждое требует индивидуального ухода. И к каждому ставят по человеку, и постепенно мы делаемся все больше не от мира сего, а от мира того — от Линора с его голубыми и розовыми красками…

Быковец потянулся к стеллажу за следующим контейнером. Тот стоял высоко, на втором этаже, и скафандр, скользнув штанинами по плечам, с шелестом упал на пол: Быковец не заметил, когда на груди развязался узел. Он наклонился за скафандром и внезапно ощутил слабость в коленях. Ноги устали. Казалось бы, ничего особенного не делал, но очень долго стоял на ногах. Слишком долго для человека, приученного к сидячей жизни. Приученного сидеть и не выступать…

Он оглянулся назад, на плоды своих сегодняшних трудов. Рядом с опустевшими стеллажами тянулся извилистый ряд ящиков, наполненных пеплом. Довольно много уже, не вдруг сосчитаешь…

Он закрыл очередной ящик, опустился на его крышку и некоторое время сидел расслабившись, отдыхая. Потом натянул скафандр, легкий, почти не стеснявший движений. Мягкий шлем свободно висел за плечами, подобно капюшону дождевика.

В трюме стояла тревожная тишина. Хрипящая телекамера осталась позади, затерявшись среди ящиков с черной пылью, и до ушей Быковца уже не доносились звуки, которые она издавала. В той стороне извивался неровный ряд вскрытых и обработанных ящиков; впереди, справа и слева, насколько видел глаз, тянулись двухэтажные стеллажи, залитые белым искусственным светом.

План трюма Быковец знал: приблизительно 150 метров сплошных стеллажей, посередине слева воздушный тамбур — еще один выход из корабля, а в конце — титановая стена, отгораживающая грузовой трюм от энергетического сердца корабля, реакторного зала. Вот и все. Но неожиданность может подстерегать на каждом шагу. Где, например, роботы, охраняющие реактор? Неужели руководство предусмотрительно упрятало их за бронированные двери?…

Но главное даже не это. Быковец поднял излучатель, посмотрел на счетчик заряда. Тот стоял на нуле. Так. Быковец прицелился в слово «Нефть» на одном иэ контейнеров и нажал спуск. Ничего не последовало. Он бросил бесполезное теперь оружие в кучу пепла. Стало совсем неуютно. Пора. Небольшая прогулка не повредит.

Он медленно и осторожно, всматриваясь вперед, шагал по пустому узкому коридору, образованному двухэтажными стойками. Неудачно получилось, но будем надеяться на фортуну. Почти невесомый скафандр согревал лучше меховой шубы. Красочные этикетки на ящиках били в глаза, как афиши с рекламных щитов: «Уран», «Платина», «Ртуть»…

Стеллаж слева наконец прервался. Короткое ответвление в нескольких метрах завершалось закрытым люком воздушного шлюза.

Дверь была точной копией той, за которой совсем недавно — а кажется, миновали сутки! — Быковец при содействии старшего штурмана Петрова обзавелся скафандром и пистолетом.

Он достал ключ из кармана скафандра.

Одинаковые двери — если они по-настоящему одинаковы — всегда открываются одинаковыми ключами. Стандартизация! Все воздушные шлюзы «Люцифера» и других гапертанкеров можно открыть одним и тем же ключом. Один ключ для всех трюмов, один для всех тамбуров, один для всех реакторных залов…

Быковец повернул ключ. Дверь распахнулась.

Внутри тамбур выглядел как тот, коридорный. Такие же скафандры, баллоны с воздухом, точно такие же лучеметы…

Быковец повесил на пояс два пистолета в футлярах и взял в каждую руку по мощному длинноствольному излучателю. Тяжелые, с хорошим ресурсом. Он вышел из тамбура, прикрыл за собой дверь. На ключ запирать не стал — к чему? Все рав но он здесь один, и еще долго будет один.

Он осторожно выглянул в коридор. Пусто. Ну что ж, момент они упустили. Он пошел назад. Целые горы пепла произвел ты сегодня, Семен Быковец. А что будет, если не желтые семена сеять в землю, а удобрять ее этой черной линорской пылью?…

Быковец поставил оба ружья за ящики с семенами. Посмотрел и одобрительно улыбнулся: хорошо замаскировано, чужой не найдет. «Да от кого ты их прячешь? — мысленно выругал себя. — И вправду „шпятил“, Семен Быковец…»

Он пошел дальше, пересчитывая «стерилизованные» ящики. Сорок два. Не так много, но и не мало. Во всяком случае, начало положено, и не такое плохое.

— Семен Павлович! — произнесла вдруг изувеченная теле камера (а он — то и думать забыл про нее) ясным голосом глав ного штурмана. — Отзовитесь, призываю в последний раз. Я Веденский, ваше непосредственное начальство.

Быковец удивленно посмотрел на коммуникационного р обота. Неужели этот примитивный автомат способен к регенерации? Тогда нужно держать ухо востро. Впрочем, восстановить электронные цепи нетрудно. Гораздо легче, чем развороченное шасси. Так что волноваться пока преждевременно…

— Здравствуйте, Борис Григорьевич, — вежливо сказал он. — Давно не слышал вашего голоса.

— Не лгите, вы слышали его десять минут назад, — сказал Веденский. — Семен Павлович, извольте объяснить нам смысл своих бессмысленных действий. Для чего вы заперлись в грузовом трюме? На каком основании вывели из строя два дорогостоящих механизма и нарушили герметичность обзорно-смотровой палубы? Как могли осмелиться поднять оружие против наших товарищей, с риском для жизни пытавшихся вам мешать? Наконец, почему вы не откликаетесь, когда к вам обращается старший по званию? Что означают все эти неслыханные нарушения устава и дисциплины? Я требую объяснений.

— Вероятно, Борис Григорьевич, — кротко сказал Быковец, — они означают, что я действительно помешался. Моими помыслами овладели демоны зла, и я решил уничтожить груз. Надеюсь, вас удовлетворило мое объяснение?

— Не лгите, — внушительно произнес Веденский. — Перед тем как связаться с вами, я консультировался у специалистов. Врачи утверждают, что ваше физическое и психическое здоровье не вызывает у них ни малейших сомнений. Вы, простите за каламбур, здоровы как бык, и учтите: это зафиксировано в соотве тствующем документе. Почему вы молчите?

— Со специалистами спорить трудно. Но я уже высказался.

— Мне кажется, вы просто забыли, кто вы такой, — продолжал Веденский. — Вы штурман, Семен Павлович. Вас шесть лет обучали тонкому искусству доставлять груз точно по адресу. Планета тратила на вас время, силы и средства. Но чем вы платите за добро? Что делаете вы на складе, да к тому же еще и с оружием?… Отвечайте, я вам приказываю!..

— Прошу вас, не расходуйте энергию попусту, — сказал Быковец. — Я уже принял решение и не собираюсь отвечать на ваши вопросы. Извините, Борис Григорьевич, я сейчас занят.

— Вас будут судить, — произнес Веденский.

— Хорошо, — сказал Быковец. — Только не пытайтесь подослать ко мне роботов. Здесь хороший обзор, а я стреляю без промаха.

Телекамера снова омертвела. Видимо, рубка временно от ключилась. Но чтобы спокойно работать, нужно обеспечить себе тылы.

Быковец опять пошел в глубину склада, зорко вглядываясь вперед. Нигде никакого движения. Вероятно, стража действи тельно отсиживается за стенкой.

Он шагал мимо ящиков, наполненных угольной пылью. Порядок безнадежно нарушен. Когда он пришел сюда, все стоя ло по струночке, как уложили еще в порту роботы-грузчики — те самые, что сейчас охраняют реактор. Любопытная операция загрузка транспорта на Линоре. Порт выглядит так, словно ты оказался дома. Все оборудование изготовлено на Земле. Земля поставляет его линорцам в обмен на желтые се мена, хотя на Линоре в нем нуждаются только земляне…

Во второй раз за сегодняшний день Быковец поравнялся с тамбуром. Свернул из главного коридора, подошел к люку, потянул дверь. Дверь не поддалась. Он смотрел на нее в недоумении — отчетливо помнил, что не запирал ее, когда уходил. Он сильнее подергал дверь. Она не поддавалась. Тогда он достал ключ, вставил в замочную скважину.

Ключ не поворачивался.

Дверь была открыта, но не открывалась.

Итак, события начинаются. Он ушел отсюда четверть часа назад. Что могло случиться за это время?

Ничего не могло случиться, но дверь не открывалась.

Быковец постоял еще минуту, бессмысленно глядя на дверь. Так бывает, когда открыт внешний люк. Например, если какой-то корабль причалил снаружи к тамбуру. Но за бортом «Люцифера» нет ничего — ни космолетов, ни станций. Там пустота, и до Земли долгие световые годы.

Не стоит терять времени. Дверь каким-то образом заклинило, ну и что? Сейчас неподходящий момент для решения ребусов. Важнее проверить обеспеченность тыла. Быковец быстрым шагов направился дальше.

Ряды контейнеров уплывали назад. «Кобальт», «Хлопок», «Шерсть»… «Спирт», «Фосфор», «Бумага»… И все остальное, что угодно душе.

Вот и конец коридора. Обшитые толстым титаном створки, естественно, заперты наглухо. Тишина и недвижность, ни единого робота. Все они скрываются за бронированной дверью. Да, Веденский и K° знают свое дело. Они знают свое, мы будем делать свое…

Если кто-нибудь вдруг распахнет эти крепостные ворота и напустит оттуда роботов, то ничего не стоит перестрелять их поодиночке. Против беззвучных молний бесполезна их компью терная сверхреакция. А поскольку Веденский наверняка считает Быковца сумасшедшим, он больше всего боится нападения на реакторный зал. Конечно, никто не хочет взлетать на воздух — если можно сказать так о корабле, плавающем в пустоте. Вот чего они опасаются. Пусть.

Быковец постоял немного, прислушиваясь. За массивными створками было тихо. Он повернулся и двинулся в обратный путь. Ладно. Люк не может открыться беззвучно. Быковец шагал медленно, вслушиваясь в тишину трюма. Его мышцы наслаждались прогулкой после монотонной работы портового ав томата. Снять контейнер — поставить на пол — надавить запор — потянуть спуск…

Он миновал закрытый вход воздушного шлюза и приблизился к ящикам с золой. Час потехи окончен, время приниматься за дело. Поставил на пол новый контейнер, надавил запор — и вдруг почувствовал, что сзади на него кто-то смотрит. Этого не могло быть. Смотреть на него могли только из изувеченной телекамеры, но нет еще человека, который ощутил бы взгляд, прошедший через электронные преобразователи.

Быковец медленно обернулся.

Позади него на пустом ящике, в стороне, недалеко от входа в трюм, сидел командир танкера Петр Алексеевич Пичугин, одетый в легкий скафандр с отброшенным на спину шлемом. Массивный подбородок опирался на руки, упертые локтями в колени.

Минуту они молча смотрели друг на друга.

— Ну, как ты здесь, Сеня? — сказал Пичугин, выпрямляясь. — Подойди — ка, поговорим. Только спрячь, будь добр, свою пушку.

Быковец опустил лучемет.

— Как вы сюда попали?

— Как попал, это мое дело, — отозвался Пичугин. — Давай лучше вместе подумаем, как нам выбраться из этого положения. Присаживайся, в ногах правды нет.

Быковец приблизился, опустил крышку ящика, сел.

— Я не собираюсь тебя пугать, — сказал Пичугин. — Мы взрослые люди, Сеня, и сами отвечаем за свои поступки. Что тебя ждет, ты знаешь лучше меня. Но я тебя понимаю.

Быковец ничего не сказал.

— Собственно, ты можешь не объяснять, — продолжал Пичугин. — Естественно, мои навигаторы — а фантазия у них убо гая — убеждены, что ты помешался. Я с ними не спорил. Только не подумай, что я оправдываю твое поведение.

Быковец молча слушал.

— Ты можешь ничего не рассказывать — повторил Пичугин. — Ситуация, в общем, простая. Для освоения новых миров нам позарез нужны линорские растения. Линорцы дают семена, мы поставляем кое-какую технику и даже оборудуем порты в некоторых районах планеты. Все нормально, казалось бы. Так?

— Да, — кивнул Быковец.

— Семенами с Линора засевают Марс и Меркурий. Пустынные каменные шары обзаводятся кислородными атмосферами. На Марсе уже можно жить, хотя пока не совсем по-людски. Но тебя волнует, конечно, не это.

— Естественно.

— Тебя тревожит другое. Тебе не по вкусу ввоз этих растений на Землю. Тебе не нравится, что на нашу почву в громадных количествах попадает линорское семя. Тебя не устраивает, когда во имя посева вырубаются наши леса. Тебе неприятно, что весь наш корабль обшит изнутри полированным деревом — не линорским, земным. И еще неприятнее, когда на твоих глазах уничтожают березовую рощу, где ты бегал мальчишкой, а потом в первый раз целовался, и насаждают на ее месте розово — голубые линорские кущи… Ты что, специально для этого учился на навигатора, Сеня?

— Да, — сказал Быковец, — но не в этом суть. Вы не упомянули о главном, Петр Алексеевич. Линор — это биоцивилизация. Я не знаю, что происходит с воздухом, который они выделяют. Но миллиарды людей дышат теперь этим воздухом. Раньше его нам дарили тайга, океаны, степи. Ныне мы вдыхаем воздух Линора и сами перерождаемся генетически. Дух Линора входит к нам в кровь через легкие, через раскры тые от восторженного изумления рты, и мы становимся другими. И когда все мы начнем выращивать каждый свое дере во, человечеству придет конец.

— Ты сгущаешь краски, — сказал Пичугин.

— Нет, — сказал Быковец. — Я много думал об этом.

Они помолчали.

— Но идет и обратный процесс, — сказал наконец Пичугин. — Те, кто много бывал на Линоре, видят, что там тоже все постепенно меняется. Они узнали от нас, что та кое наука, искусство. Узнали, что такое книги. Меняемся и мы, и они, такова диалектика… К тому же ты забываешь одну важную вещь. За бываешь, что есть люди, облеченные властью. Думаю, происходящее волнует не только тебя. Наверняка они принимают меры. Они знают больше, чем ты. Им виднее, что делать.

— Вы уверены? — сказал Быковец.

— Да. Общество состоит из людей, Сеня. Точно так же, как организм построен из клеток. На чем основана нормальная ра бота организма? Каждая клетка делает то, что ей положено делать. Иначе организ гибнет. То же самое грозит обществу. Каждый должен делать то, что ему надлежит. Ты ведешь корабль в порт назначения, я обеспечиваю его сохранность, а еще кто-то думает о пресечении линорских влияний. Каждый должен делать свое дело. Свое, понимаешь?…

Наступила долгая пауза.

— Возможно, вы правы, — сказал потом Быковец. — Я обещаю вам подумать об этом, Петр Алексеевич. Но для этого лучше, чтобы я остался один.

Пичугин молча поднялся, пристегнул шлем и пошел в глубь коридора, к воздушному тамбуру.

…Телекамера, замолчав, смотрела на Быковца пустым взглядом из сожженного объектива. Быковец встал.

— Вы были правы, Петр Алексеевич. Я все обдумал и все решил. Каждый должен делать свое дело. И я буду делать свое.

Он повернулся спиной к телекамере и пошел вдоль неровного ряда контейнеров. Потом поднял пистолет — и новая порция желтых семян превратилась в обугленную золу.

На перекрестке

1

— Кругом полный порядок, — доложил вахтенный штурман «Мирного» Станислав Рудь. — Эфир чист, космос прозрачен. Ничего особенного за время вахты не случилось.

Никаких происшествий.

— Так, — сказал Синицын. — Чист, говорите. Где у вас бортжурнал?

Станислав Рудь протянул ему плоскую катушку журнала. Синицын вставил ее в проигрыватель, нажал клавишу. Проигрыватель не работал. Синицын привычно повернулся к распределительному щиту. Взгляд его упал на экран переднего вида.

— Это еще что такое? — спросил он.

Ракетоносец первого класса «Мирный» парил сейчас в пустоте в миллиарде километров от Земли, вблизи плоскости планетных орбит. Космос в телеэкране был угольно-черным, посыпанным звездами, лишь в углу ютилась изящная фигурка Сатурна. Самый обычный пейзаж, не предвещавший ничего дурного. Но Синицын не первый год служил в космической авиации.

— Где?

— Ползет, клещ. — Синицын показал пальцем. — Там, в Скорпионе.

Некоторое время Станислав Рудь вглядывался в экран:

— Вот вы о чем. Я этого американца уже три часа как засек.

— Если так, — сказал Синицын, сдерживаясь, — то что вы имели в виду под словами «никаких происшествий»?

— Метеориты, — безмятежно объяснил Станислав Рудь. — Я подразумевал, что метеориты не появлялись, фон в норме, протонных вспышек не было и вообще все спокойно, не считая приближения безобидного планетолета.

— Безобидного? — повторил Синицын. — Вы разве не видите, что это военный корабль?

Он снова посмотрел на микроскопическое пятнышко, которое, словно светящееся насекомое, лениво ползло по стеклу экрана среди неподвижных звезд.

— Вижу, — беспечно сознался Станислав Рудь. — Это ракетоносец нашего класса.

— Знаете что, — Синицын мысленно выругался, — объявите-ка на всякий случай тревогу.

— Вы серьезно?

— Да. Мне не нравится этот американец. Не нравится, что он подошел так близко.

Или вы не понимаете, что это значит?

— Нет, — сказал Станислав Рудь. — Я никогда не пойму, зачем поднимать тревогу без специального приказа с Земли.

— Постучите по дереву, — сказал Синицын. — Разве вы не знаете, что будет означать такой приказ?

Минуту оба молчали. Приказ с Земли, если они его получат, будет означать только одно. Что агрессоры развязали конфликт, что люки отодвинулись в сторону, впуская свет в глубокие вертикальные норы, что стаи ракет вышли на большую дорогу, а планета окуталась смертоносными тучами. Тогда «Мирный» и другие ракетоносцы пойдут к Земле, незаметные для дальнобойных локаторов, и выложат свой груз по уцелевшим целям противника, довершая справедливое дело возмездия.

И корабль, ползущий сейчас поперек бездонного колодца телеэкрана, получит аналогичное приказание.

— При чем здесь это? — поморщился Станислав Рудь. — Ведь сейчас мирное время.

— На Земле, — терпеливо объяснил Синицын. — Там пока действительно мир. Но до Земли миллиард километров. У нас нет с ними даже связи, во всяком случае двусторонней. Когда космолет исчезает вдали от дома, никто не в силах определить причину его гибели.

Станислав Рудь посмотрел на него удивленно:

— И вы предлагаете…

— Я ничего не предлагаю. Ни-че-го, — отчеканил Синицын. — Но мне не нравится, что этот американец подошел так близко. И не стоит пенять на случай. В данной ситуации проверка проста. Давайте-ка поглядим, как все было.

Штурман подал напряжение на проигрыватель. Синицын ткнул пальцем в пусковую клавишу. По табло побежали цифры.

— Смотрите, — показал Синицын. — Вот его первоначальная траектория. Предполагаемое сближение — четыре миллиона километров. А здесь он начал маневрировать…

— А ведь вы правы, — удивился Станислав Рудь. — Он явно идет на сближение. Но зачем? Американцы славные парни и вполне прилично к нам относятся.

— Я тоже к ним хорошо отношусь, — сказал Синицын. — Но я человек военный.

Объявляйте тревогу.

Он ясно представил себе то, что будет. Короткое оживление в жилых отсеках, боевые расчеты, занимающие места у дальнобойных лазеров и ракетных аппаратов, грохот магнитных башмаков по стальным коридорам… И вот ракетоносец становится грозной боевой единицей…

Синицын поднял глаза к пульту, к алой застекленной кнопке. По пути его взгляд задел передний экран.

— Это еще что такое? — растерянно произнес он. Ракетоносец первого класса «Мирный» по-прежнему парил в пустоте у орбиты Сатурна, но пейзаж впереди изменился, хотя не всякий заметил бы это с первого взгляда.

— У них теперь численное преимущество, — сказал Синицын.

Микроскопическая черточка американского ракетоносца сместилась уже к самому краю экрана, продолжая незаметное для глаза движение. Новая точка так же неуловимо росла, одновременно передвигаясь вбок, к первому кораблю.

— Это не американец, — сказал Станислав Рудь.

— Тогда наши, — повеселел Синицын. — Другие не заходят за астероиды.

Некоторое время Станислав Рудь вглядывался в экран:

— Нет. Это не наш корабль.

— Другие не показываются за астероидами, — повторил Синицын. — Либо мы, либо американцы.

— Это не наш корабль, — упрямо повторил Станислав Рудь.

Синицын хотел возразить, но вдруг понял. Он внимательно посмотрел на светлую точку, которая вырастала из глубины экрана, смещаясь вбок. Он понял Станислава Рудя. Она перемещалась слишком быстро даже для ракетоносца первого класса.

— Кто же это тогда?

— Пришелец, — спокойно сказал Станислав Рудь. — Когда-нибудь такое должно было случиться.

Светлое пятнышко на экране увеличивалось, приближаясь к американскому планетолету.

— А вы подсчитывали вероятность подобной встречи? — неуверенно проговорил Синицын.

— Нет, — сказал Станислав Рудь. — Но я часто о ней думал. Как мы когда-нибудь встретимся, и как все будет замечательно. Взаимные экскурсии и все такое. «А это у вас что?» — спросят они, увидав наши ракетные аппараты…

— Полагаете, у них нет оружия? — хмыкнул Синицын.

— Уверен, — твердо сказал Станислав Рудь. — Разум, поднявшийся к звездам, не может быть агрессивным.

Светящееся пятнышко чужого приблизилось уже почти вплотную к яркой черточке американского ракетоносца. Вспышка — и ракетоносец закрыло медленно вспухающее облако газа.

— Вот вам ответ, — сказал Синицын. — Они атаковали американский планетолет.

— Вам показалось, — не поверил Станислав Рудь.

— Смотрите.

Американский корабль на миг показался из облака газа, уходя от чужого и волоча за собой тяжелую дымовую завесу. С расстояния в сто тысяч километров различить детали маневра было почти невозможно, но Синицын не раз участвовал в учениях и прекрасно представлял себе, что творится сейчас там, в плотной радионепроницаемой туче.

— А ведь вы правы, — удивленно сказал Станислав Рудь. — Может, нам лучше удалиться?

Синицын с подозрением взглянул на штурмана. Но Рудь не шутил. Просто он был… безнадежно штатский.

— Вы предлагаете бежать, когда космические агрессоры напали на наш корабль? — грозно произнес Синицын.

— На ракетоносец потенциального противника, — поправил его Станислав Рудь.

— Когда появляется настоящий враг, об остальном забывают, — твердо сказал Синицын. — Запомните это на будущее. Объявляйте боевую тревогу.

2

Командная рубка размещалась в носовой части «Бумеранга», но звездолет был невелик, и она примыкала непосредственно к жилому отсеку. Сейчас в рубке было темно. В темноте в креслах сидели двое.

— Привет, ребята, — поздоровался Белостоков, пробираясь к своему месту. — Что у вас стряслось?

— Смотрите сюда, — сказал один из двоих, Воронов. Его рука, неясная в темноте, указывала вперед, в черную пустоту экрана носового обзора.

— Он ничего не увидит, — сказал второй пилот, Коллинз. — Глаза. Адаптация. Разве что на предельном увеличении…

Глаза привыкали. Серо было в рубке, никакая не чернота. Мрак был только впереди, настоящий, без звезд. А в рубке все было видно, и даже надписи чуть светились на табло под экраном.

— Смотрите примерно в центр, — продолжал Коллинз. — Даю увеличение.

— Что там? Неужели уже видна цель?

До опорной нейтронной звезды осталось около радиомесяца, и ее никак нельзя было пока различить даже на таком дальнобойном устройстве, как пассивный локатор носового обзора. В телескоп — другое дело, но на табло под экраном сейчас светилось: ВПЕРЕДСМОТРЯЩИЙ.

— Сейчас сами увидите.

— Увеличение — миллион, — сообщил Коллинз. На экране наметился разорванный крест прицельных нитей, и сразу же в их перекрестье из мрака вынырнула крошечная светящаяся точка. Она разгоралась, обретала размеры.

— Теперь десять. — Цифры на табло остановились. 10 000 000.

— Цель? — снова спросил Белостоков, хотя уже знал, что это не так.

Воронов покачал головой.

— Нет. Это гораздо ближе. Одна световая неделя, потолок локатора. Но прямо по курсу.

— Так. — Белостоков смотрел на экран, на маленький шарик в перекрестье прицельных нитей. — Неприятно. Но это лучше, чем могло бы быть.

— Лучше?

— Я имею в виду дальность. Одна световая неделя. У нас останется еще одна, чтобы скорректировать траекторию.

Воронов повернул к нему лицо, бледное в темноте рубки.

— Он просто не понял, — сказал Коллинз. — Нет, командир, это не астероид.

Белостоков молчал, ожидая разъяснении. Маленькая светящаяся сфера парила в центре экрана, не увеличиваясь. На табло горело: 10 000 000.

— Мы заметили эту штуку, когда просматривали бортжурнал. Потом мы кое-что уточняли. Потом ждали вас.

— И что же?

— Она движется, — сказал Воронов.

— Навстречу?

— Нет, в том же направлении. Только у них световая неделя форы.

— А скорость?

— Небольшая. Примерно сто.

— Километров?

— Тысяч, — сказал Воронов.

— Сто тысяч километров, — повторил Белостоков. — Значит, мы их догоняем…

«…Значит, это не земной корабль, посланный „на обгон“, — подумал он. — Значит, чужой».

Он спросил:

— Вы не прикидывали, успеем мы догнать их до поворота?

— Прикидывали. Если ничего не изменится, догоним. Если ничего не изменится.

«Плохо, — подумал Белостоков. — Было бы гораздо проще, если бы они миновали поворот раньше нас. Тогда бы мы разошлись в разные стороны и наше преимущество в скорости ничего бы не значило. Правда, мы еще можем притормозить. У нас есть резервное горючее. Хорошо, что у нас его много». Он сказал:

— Придется собирать всех. Нам надо решить, что делать.

— Решить, что делать?

Белостоков не видел в темноте выражения лица Воронова, когда тот задал вопрос, но ему не понравилось, как он его задал.

— Да, — подтвердил Белостоков. — Надеюсь, вы не считаете, что контакт — это благо?

— Я?

— Сто лет назад так думали все, — продолжал Белостоков. — Но потом взгляды переменились. Вы знаете почему. Полвека такого «контакта» достаточно, чтобы изменить взгляды. Мы стартовали лишь через двадцать лет после окончания этого кошмара. Он кончился, они ушли. А как поведут себя другие, мы просто не знаем. Я не могу рисковать. Притормозим. Я не вижу других вариантов.

— Не видите? — сказал Воронов, и Белостокову опять не понравился его тон.

— Да, — проговорил Белостоков. — Или вы хотите бросаться на всех подряд только потому, что когда-то кто-то на нас напал? Это другая крайность и тоже опасная.

Некоторое время пилоты молчали.

Маленькая светлая сфера висела в центре экрана, не увеличиваясь. А если приглядеться, то это была вовсе не сфера.

— Я… — начал Воронов, но Коллинз перебил его:

— Он просто не понял. Траектории, скорости, точки старта. Ты же ничего не объяснил.

Они опять замолчали. Белостоков тоже молчал, ожидая. Чужой звездолет висел в перекрестье прицельных нитей. На табло горело: 10 000 000.

— Мы заметили это час назад, — почти спокойно произнес Воронов. — Потом мы кое-что уточнили. И когда я говорю, что траектории совпадают, — значит, они совпадают.

— Та-ак, — протянул Белостоков.

— Арифметика, — объяснил Коллинз. — Путь, скорость, время. Если скорости известны, а расстояние и момент финиша совпадают, легко вычислить, на сколько отличаются даты старта. В земной системе координат мы летели сюда довольно долго.

У них скорость примерно втрое меньше.

— И что получается?

— Двадцать лет, командир. Те самые двадцать лет.

— Так, — сказал Белостоков. — Но вы не доказали, что точки старта совпадают.

Вызовите сюда штурмана. Хотя ладно, я сам.

Он наклонился к микрофону:

— Штурман Вудворт. Срочно зайдите в рубку.

Потом снова посмотрел в темноту, где плавал маленький, как это казалось отсюда, чужой корабль. Пилоты молчали.

— Жаль, что это предельное увеличение, — сказал Белостоков. — Ничего не разберешь. Может, лучше переключиться на телескоп?

— Конечно, — согласился Воронов, — У него разрешение на порядок выше. Но придется подождать. В отличие от локатора телескоп надо наводить.

— Программа поиска задана, — сказал Коллинз. — Сейчас переключится.

— Сейчас?

— С минуты на минуту.

Некоторое время они молчали.

— А вы его опознаете? — поинтересовался Воронов.

Белостоков пожал плечами:

— Не уверен. Какой из меня эксперт? Когда они уходили из Солнечной системы, я кончал первый класс.

— Я тоже видел их только в кино.

— Эксперт, пожалуй, найдется, — заметил Коллинз.

Белостоков понял его. Он сказал в микрофон:

— Бортинженер Рыжкин. Срочно зайдите в рубку.

— Думаете, он что-нибудь помнит? — спросил Воронов. — Рассказывает он много, это так. Но помнит ли он что-нибудь, кроме своих рассказов?

Белостоков хотел ответить, но не успел, потому что в этот момент на табло погасла надпись ВПЕРЕДСМОТРЯЩИЙ и вспыхнуло: ТЕЛЕСКОП и рядом цифры: 100 000 000; маленькая светлая сфера в сетке прицельных линий прыгнула им навстречу, приблизившись в десять раз, и стало уже отчетливо видно, что это такое.

Они смотрели на чужой корабль, вспоминая и сравнивая, а потом Воронов сказал:

— Я видел их только в кино, но я думаю, это они.

В рубку вошел Вудворт:

— Вы уже здесь, командир? Что случилось?

— Где Рыжкин? — спросил Белостоков. — Вы не встретили его по дороге?

— Рыжкин? Не знаю. Я сюда прямо из штурманской. Что-нибудь неладно с курсом?

— С курсом-то все в порядке, — сказал Воронов. — Ты разве не видишь?

— А что я должен увидеть?

— Он еще не привык, — объяснил Коллинз. — Он только что из коридора.

Вудворт глядел на экран, стоя между креслами Воронова и Белостокова.

— Нет, — выдавил он наконец. — Встретить их здесь… Нет. Это невозможно, немыслимо.

Дверь рубки снова открылась.

— Да у вас тут тесно, — послышался голос Рыжкина. — Приятная компания. Здравствуйте, кого не видел. Чем буду полезен?

— Идите сюда, — позвал Белостоков. — Посмотрите на экран. Можете ли вы определить, что это такое?

Рыжкин пробрался в темноте к креслу Белостокова. Вудворт посторонился. Рыжкин оперся на спинку кресла. Некоторое время он вглядывался в экран. Он стоял в рубке «Бумеранга», опершись на массивную спинку пилотского кресла, и в то же самое время он снова лежал в вулканической трещине на Титане, и знал, что сзади дымятся останки его вездехода, и чувствовал плечом холод скафандра Вуда, и не смел высунуть голову, чтобы посмотреть, что делается на плато. А потом за скалами взметнулся огненный столб, и, когда пламя опало, он снова увидел в вышине неба то, уходящее, почти не поврежденное ракетами штурмовиков.

Он повернул к Белостокову лицо, бледное в темноте.

— Да. Ошибка исключена. Это они.

— Не понимаю, зачем формальности, — с вызовом сказал Воронов. — По-моему, все и так ясно.

— Ясно? — повторил Белостоков.

Они все пятеро по-прежнему сидели в рубке, только сейчас здесь было светло и место носового экрана занимала слепая стена.

— Да, — сказал Воронов. — Конечно, если вы прикажете тормозить, нам останется подчиниться.

— Вопрос стоит не так…

— Неужели?

— Я тоже не понимаю, о чем совещаться, — сказал Рыжкин. — Если бы мы не могли их догнать, тогда другое дело.

— Но «Бумеранг» не военный корабль…

— Вот как?

Белостоков продолжал:

— «Бумеранг» — это первый звездолет Земли, предназначенный для экспериментальной проверки принципа гравитационного поворота на нейтронных звездах. Особенно важно поэтому, чтобы он вернулся на Землю в целости и сохранности. И без человеческих жертв.

— Отлично, — сказал Воронов. — Мы вернемся туда в целости и сохранности, а нас там посадят в тюрьму. Как дезертиров.

— Это действительно несерьезно, командир, — добавил Вудворт.

— На борту «Бумеранга» нет оружия, — продолжал Белостоков.

— Извините, — возразил Рыжкин. — Когда в миллипарсеке от вас появляется астероид, вы не думаете о том, что у вас нет оружия. Вы просто нажимаете кнопку, и астероид превращается в излучение. Я не понимаю, чем отличается этот корабль от какого-нибудь хилого астероида.

— Вы забываете, что это военный корабль. Забываете об их энергетическом потенциале…

— Потенциал! — сказал Рыжкин. — Да мы их еще тогда били. Когда у нас не было звездолетов. Когда мы еще не могли уничтожать астероиды. И они нас боялись. Как смерти боялись наших штурмовиков.

— А скорость? — подхватил Воронов. — Вы полюбуйтесь на их скорость! Разве она свидетельствует о высоком энергетическом потенциале?

— Потому они и ушли, — сказал Рыжкин. — Они ведь думали, что не встретят сопротивления. Ведь когда они появились, что было у людей? Единства, и того не было. А когда они поняли, что мы не лакомый кусочек, а твердый орешек, они убрались восвояси. До сих пор, вероятно, радуются, что унесли ноги.

— Идти войной на Землю на таких скоростях… — презрительно сказал Воронов. — Смешно!

— Ладно, — вздохнул Белостоков. — Так вас не переубедишь. Давайте по порядку.

Ваше мнение, Воронов?

— Атаковать. Немедленно. В смысле — когда приблизимся.

— Ваше?

— Согласен, — сказал Рыжкин. — Главное — не дать им опомниться.

— Вы?

Вудворт пожал плечами.

— Не знаю. Если правда все то, что о них говорили, то я не понимаю, почему они нас до сих пор не заметили.

— А вдруг это ловушка? — предположил Коллинз.

Некоторое время все молчали.

— Нет, — заговорил Рыжкин. — Это невозможно. Ловушек они никогда не ставили.

Когда они нападали, они действовали открыто. Возьмите любой учебник. Это была странная война. Они воевали по правилам, хотя так и не принято говорить.

— В каком это смысле? — поинтересовался Воронов.

— В самом обыкновенном. Например, они никогда не переходили пояс астероидов.

— Правда?

— Конечно. В астероидах у них даже не было базы. У них было всего две базы, возле Юпитера. Да и те они быстро эвакуировали к Плутону.

— Пока я не вижу ничего странного, — сказал Воронов. — Вероятно, они не переходили астероиды потому, что ближе к Земле их не подпускали. А базы их просто заставили эвакуировать.

— Вы так думаете? — спросил Рыжкин. — А как вы отнесетесь к сообщению, что они никогда не нападали на гражданские корабли?

— Гражданские корабли? А они там были, за астероидами?

— Было несколько.

— И они их не атаковали?

— Никогда.

— Что-то не верится, — сказал Воронов.

— Тем не менее это так. Это была странная война. Они воевали по правилам. Они не нападали на гражданские корабли. А на военные они нападали открыто и всегда на превосходящие силы.

— А ваш знаменитый вездеход на Титане?

— Это другое дело, — объяснил Рыжкин. — Там они оборонялись. Мы ведь сами их атаковали.

Некоторое время все в рубке молчали.

— Командир, — сказал потом Вудворт. — У меня есть одна мысль.

— Говорите.

— Вот Воронов рвется в атаку. Хищники, агрессоры, говорит он. Надо их уничтожить…

Но ведь здесь есть еще что-то.

— Да, — кивнул Белостоков. — Продолжайте.

— Хищники, агрессоры, — говорил Вудворт. — Все это, разумеется, так. Они хищники и агрессоры. Они напали на человечество, когда оно было слабым и разрозненным.

Потом человечество объединилось и выбросило агрессоров вон. Вы чувствуете, что я хочу сказать?

— Да.

— В этом что-то есть. Вдумайтесь. Они напали на слабое человечество, а человечество объединилось, стало сильным и выбросило их вон. Вы понимаете? Человечество объединилось. Но почему человечество объединилось?…

— Вы ставите все с ног на голову, — вмешался Воронов. — По-вашему получается, что мы должны чуть ли не благодарить напавших на нас агрессоров только за то, что своим нападением они как-то стимулировали объединение человечества. Человечество и без них объединилось бы.

— Не уверен, — тихо сказал Белостоков.

— Я тоже. Вы знаете, Воронов, что такое война? Не пятидесятилетняя война за астероидами, а обычная война с обыкновенным оружием? Химическим, ядерным, бактериологическим…

Ведь они явились, когда она казалась неизбежной очень многим. Но они пришли, и люди забыли свои разногласия.

Воронов покачал головой:

— Война всегда зло. Какая разница, с кем воевать? Суть от этого не меняется.

— Ошибаетесь. Если бы мы воевали друг с другом, нас бы, возможно, не было. А так мы легко отделались.

— Легко? А два миллиона погибших?

— За полвека.

— Бог с вами, — сказал Воронов. — Пусть вы правы и люди действительно объединились только потому, что на них напали. Я не понимаю, что отсюда следует. Они напали на нас, и это оказалось к лучшему. Но они-то об этом не знали!

— Вы в этом уверены? — спросил Белостоков.

— Знаете что, — возмутился Воронов. — Это уж слишком. Вы что, заранее сговорились?

— Нет, — сказал Коллинз. — Благородные побуждения и агрессия… Это извращение.

Такое же, как и просто агрессия.

— Вы так думаете? Но если у них не было выхода? Если они наблюдали за нами многие годы? Земля была серьезно больна. Вероятно, они перебрали все способы лечения. Оставался один — хирургический. По-вашему, им легче было ждать, когда мы друг друга поубиваем?…

— Вы не то говорите, командир, — возразил Рыжкин. — Это не гипотеза. Никто не станет так делать.

— Почему же? Поставьте себя на их место. Вы прилетаете в систему, где есть разумная жизнь. Вы радуетесь этому и вдруг обнаруживаете, что она вот-вот сотрет себя с лица планеты. Что вы будете делать? Например, вы, Воронов?

— Не знаю. Это трудно вообразить.

— Тогда представьте себе, что вы идете по улице и там дерутся два человека. Это в общем хорошие люди, но у них в руках ножи, и они могут друг друга прикончить.

По глупости. Как вы поступите?

— Хорошие, но с ножами? Не знаю. Это плохой пример. Так не бывает.

— Бывает. Это хороший пример. Как вы поступите?

— Все равно, — сказал Воронов. — Никогда не был в таких ситуациях. Вероятно, постараюсь их помирить.

— Но если вы будете уверены, что вас никто не услышит? Если вы будете знать, что вас отшвырнут в сторону, возможно, даже пырнут ножом и, избавившись от вас, продолжат драку? Что вы сделаете, зная это?

— Начинаю вас понимать. — Воронов задумался. — Только вряд ли мне обязательно самому браться за нож. Можно ударить одного из них по лицу и убежать.

— Они продолжат драку.

— Хорошо, не буду убегать. Но нож я в ход не пущу. Я буду драться кулаками.

— Вас убьют.

— Что делать. Мир требует жертв. Если это единственный выход…

— Вас убьют слишком быстро, — сказал Белостоков. — Вас убьют сразу же, не успев забыть о собственной ссоре. Вас убьют и продолжат драку.

— Хорошо, — сказал Воронов. — Я поступлю по-другому. Я не полезу в драку, я буду издали осыпать обоих грязными оскорблениями.

— Тогда к вам привыкнут, — сказал Белостоков. — К вам привыкнут и продолжат драку.

Поймут, что вы не представляете опасности.

— Что же мне делать?

— Вы должны драться с ними не на жизнь, а на смерть. Так, чтобы они обо всем забыли и объединились. Не на время, а насовсем. Когда они объединятся насовсем, вы можете уйти.

— Откуда я узнаю, что они объединились насовсем?

— Это надо почувствовать. Сделать это нетрудно, если у вас есть опыт.

Последовала пауза.

— Хорошую картину вы нарисовали, командир, — нарушил молчание Рыжкин. — По-вашему, они только и делают, что воюют со всеми разобщенными народами Галактики.

Представляю, что будет, когда один из таких народов найдет их где-нибудь в космосе…

Он запнулся. В рубке повисла неустойчивая тишина.

— Ладно, — сказал потом Воронов. — У каждого народа свои мозги, так что не в этом дело. Гипотеза командира логична. Но где гарантия, что она справедлива?

— Никаких гарантий у меня нет. Все это только предположение.

— Но вы понимаете, что в противном случае наш долг — атаковать их?

— Понимаю, — сказал Белостоков. — Впрочем, теперь мне уже кажется, что другого пути нет.

3

…Их было мало, до обидного мало, почти никого не осталось, и они смотрели сейчас из кормового эллипсоида назад, в бархатистую тьму.

«Погоня, — думал первый. — Трудно было предположить, что за нами пошлют погоню.

Значит, они все-таки заметили направление, в котором мы уходили, и поняли, зачем мы сюда уходим. Хорошо, что мы направились сначала сюда, а не сразу домой. Они сейчас очень сильны. И они так точно все рассчитали. Если бы они опоздали на самую малость, мы бы миновали пульсар, и они бы нас не нашли. Придется на всякий случай слегка изменить курс, чтобы свернуть к другому поворотному пункту. Совсем не обязательно им знать, откуда мы прилетели…»

«Наверное, это было для них неожиданностью, — думал второй, — но они оправились очень быстро. И — погоня. Погоня, когда прошло уже столько времени, что все стало казаться сном. Были и сны, но действительность была хуже. Вот она, ваша экспериментальная история. Сначала вы предполагали, что всякий контакт — это праздник, но даже потом, когда поняли, что это не так, вы видели главную трудность в принципе, который гласил, что каждая цивилизация должна идти по собственному пути, подчиняясь только естественным факторам. Поэтому вы видели главную трудность в необходимости невмешательства, в невозможности наказать зло. И вы не могли предвидеть, что настанет время, когда вам придется стать одним из естественных факторов, надев для этого маску агрессоров, потому что другого пути нет. И вам придется стрелять — не только в носителей зла, а во всех подряд, потому что вы стали природным фактором и должны следовать законам природы, главный из которых состоит в том, что она слепа и не отличает добра от зла. И вам придется стрелять, заглушив в себе разум, задушив эмоции, ибо вы должны быть слепы, как игральная кость, и только в этом случае вы не обречены на неудачу…»

«Все это так, — думал третий, — но я буду стрелять не только поэтому. Там остались наши товарищи и все остальное, наше прошлое и наше будущее тоже осталось там, потому что прошлое никогда не уходит. И еще я буду стрелять, потому что я ее ненавижу, эту цивилизацию, ради которой приходится идти на такие крайние меры и которая даже после этого не может поумнеть, и если объединяется, так ничего и не поняв, то не находит ничего лучшего, как выслать корабль в погоню за нами. Ничего, мы ему покажем, этому кораблю…»

Они смотрели назад, готовясь к последнему бою.

Охотничья экспедиция

Стадо отдыхало в тени крупной планеты земного типа, когда группа ракет выскочила из-за горизонта, следуя повороту орбиты. Они шли на бреющем полете, продираясь сквозь верхнюю атмосферу, а потом уходили ввысь, сбросив легкие капсулы «гарпий». Те довершали начатое.

— Так, — сказал коммодор.

Стены командного отсека флагманского корабля сплошь светились экранами. Передатчики были установлены на всех кораблях эскадры, и нити радиосвязи сходились здесь, на борту флагмана. На экраны смотрели двое.

— Еще немножко, — попросил коммодор.

На экранах была планета. Круглая, крупная, опутанная сетью прицельных линий, она удалялась и приближалась, вырастала и уменьшалась, была темным неясным пятнышком, острым серебристым серпом, громадным дымящимся шаром во весь экран. В темноте на ночной стороне, прикрытые облаками, быстрые искры «гарпий» продвигались вперед.

— Кажется, проскочили, — прокомментировал коммодор.

Другие экраны показывали вид снизу, сквозь вьющуюся пелену облаков. Все мешалось и перемещалось в путаных вихрях верхней атмосферы — мутные тучи, рваный туман, а иногда откуда-то выскакивал кусочек звездного неба. «Гарпии» выходили на цель.

— Возьмите зеркало, — нарушил молчание инспектор. — На вас неприятно смотреть. Вы сейчас как какой-нибудь полководец.

«Гарпии» выходили на цель. Они подкрались к ней снизу, под дымовой завесой облаков, и теперь задирали хищные клювы, устремляясь все выше и выше — в зенит, вверх по перпендикуляру.

— Полководец, — согласился коммодор. — Поймите наконец, что нашими услугами пользуются все колонии в оккупированной зоне Галактики. Это же понятно. Корабли нужны всем, а живой транспорт гораздо дешевле обычных звездолетов.

— Слушать вас тоже неприятно, — продолжал инспектор. — Колонии, оккупация…

По стаду прошло волнение. Сторожевые самцы подали тревожный сигнал, тотчас усиленный общим радиокриком. Еще секунда — и стадо бросилось врассыпную. Но было уже поздно…

— Почему не называть вещи своими именами? — усмехнулся коммодор.

* * *

— Гуманисты, — бросил коммодор. — Если бы не вы, мы были бы уже дома.

Они сидели друг против друга, но думали об одном.

Инспектор ждал возвращения. Ведь Земля — это его восемьдесят килограммов, упирающиеся ногами в настоящую, твердую почву. Земля — это нежное небо вместо безбрежной, но душной бездны, это свободный простор вместо тесной стальной коробки. И главное — это работа. Минимум год настоящей, интересной работы, без всяких проверок и инспекций. На Земле он переставал быть инспектором и стремился теперь туда, чтобы заняться делом.

Коммодор тоже думал о Земле, но по-своему. На Земле его ждал трибунал.

— Общество защиты животных, — сказал коммодор. — Вот что такое ваше управление. Обыкновенное Общество защиты животных. А вы… Вы просто его слепое орудие.

— А вы самый обыкновенный преступник, — заметил инспектор.

Они были все там же, на флагманском корабле эскадры, но сама эскадра находилась уже совсем в другом месте. Охота давно закончилась, и корабли шли походным порядком, направляя стадо лучами гипнотизаторов, чтобы оно не сбивалось с курса, нацеленного на желтый растущий диск.

Эскадра входила сейчас в Солнечную систему. Это инспектор приказал, чтобы она следовала сюда.

— Я охотник, — сказал коммодор. — Я всю жизнь занимаюсь этой работой. Я ее люблю, наконец. И вдруг я узнаю, что это преступление, что этого надо стыдиться…

— Так оно и есть, — подтвердил инспектор.

— …Я узнаю, что мой личный состав арестован, имущество конфисковано и все мы направляемся к Земле неизвестно зачем.

— Известно зачем, — уточнил инспектор.

— Двадцать одно животное, — продолжал коммодор. — Экипажи «гарпий» поработали на славу. Двадцать одно — это не просто число. Это значит, что предел Шнейдера наконец превышен.

— Я вас поздравляю.

— Раньше это не удавалось никому. Нам тоже.

— Я вам сочувствую.

— «Поздравляю», «сочувствую», — передразнил коммодор. — Да, вы не более чем слепое орудие. Вы слушаете, киваете, иногда вставляете более или менее удачные реплики, но сути не понимаете. Наверняка вам даже неизвестно, кто такой Шнейдер.

— Представьте себе, известно, — возразил инспектор.

— Вряд ли. Шнейдер был выдающийся биолог, он умер тридцать лет назад. Он работал на наших разделочных комбинатах. Этих животных начали использовать как космический транспорт позже, во многом благодаря его трудам. Он занимался их анатомией и физиологией, а в последние годы исследовал передачу информации в стаде от особи к особи. Гипноголовка, которую вы видели, — его изобретение. После него осталось много книг и еще больше неопубликованных записей. Так вот, на полях его дневника обнаружили такую фразу: «Захватить стадо численностью более двадцати невозможно».

— Почему?

— Никто не знает. Никаких доказательств он не привел. Теперь ясно, что это ошибка. Предел Шнейдера — двадцать животных. А мы поймали двадцать одно. Это все равно что опровергнуть великую теорему Ферма. Поверьте, для нас это радость.

— И для меня, — согласился инспектор.

Они помолчали.

— Нет, — сказал коммодор. — Вы землянин, и вы этого не поймете. Вы верите в то, что говорите.

— Это входит в мои обязанности.

— Хорошие же у вас обязанности! — возмутился коммодор. — Вместо того чтобы работать, как все, вы носитесь по Вселенной в поисках лиц, совершающих нечто, с вашей точки зрения, противозаконное. То есть тех, кто как раз и делает настоящее дело.

— Притом уголовное, — заметил инспектор.

— Вы преследуете людей, которые здесь, в этом чуждом нам мире, повторяют подвиг предков, приручивших волка и оседлавших дикую лошадь. Людей, снабжающих космическим транспортом всю Галактику. Между прочим, рискуя при этом жизнью.

— Преступники всегда чем-то рискуют, — возразил инспектор.

— Опять вы за свое! Ситуация, насколько я понимаю, проста: кое-кто на Земле стремится укрепить вашу монополию в производстве космических средств передвижения. Для этого вы и стараетесь. Вот такие у вас обязанности, инспектор.

— Слушайте, вы, — процедил инспектор. — Перестаньте разводить демагогию. Вы прекрасно понимаете, что это было омерзительно. Вся ваша так называемая охота. В чем она состояла? Вы вероломно напали на семью свободных существ. Вы стреляли в них гипноголовками своего любимого Шнейдера. Потом вы подчинили их своей воле. Омерзительно — другого слова нет.

— Но они не люди. Это всего-навсего животные.

— Вы напрасно притворяетесь, — сказал инспектор. — Вы же все знаете.

— Сейчас вы снова будете мне рассказывать, что астробиологи не дали отрицательного ответа на ваш запрос об их предполагаемой разумности. Но никто не дал вам и положительного ответа!

— Перестаньте разводить демагогию, — повторил инспектор.

— Это не демагогия, инспектор. Но вы землянин, и вы этого не поймете. Вы забыли, что такое лишения, что такое нехватка энергии. Если вам нужен звездолет — вы берете его напрокат. В колониях все по-другому. Вы напрасно забываете это.

— Разумеется, — сказал инспектор. Он действительно что-то забыл. — Вы-то ничего не забываете.

— Да, — сказал коммодор. — Именно поэтому мы снабжаем космическим транспортом чуть ли не всю Галактику. Как устроен этот транспорт, неважно. Важно то, что он дешевле и лучше всего, когда-либо созданного человеком. Важно то, что сейчас самая маленькая колония может самостоятельно исследовать Вселенную и что единственное техническое оборудование, которое требуется, — это портативная взлетно-посадочная капсула. Этого мы не забываем, и никакой трибунал не заставит нас забыть это!

Инспектор молчал. Что-то произошло. Кажется, он должен был что-то вспомнить. Предел Шнейдера? Нет, что-то другое.

— Вы попали к нам слишком поздно, инспектор. Вам следовало оказаться здесь раньше, когда космическая охота носила менее условный характер. Когда в колониях царил не энергетический, а обыкновенный голод. Когда нужны были не ракеты, а котлеты. Вы на Земле очень гуманны, но вы не знаете, как хорошо, когда все сыты. Вы никогда не узнаете, что значила тонна первосортного жира в те времена, когда в колониях не было пищевых синтезаторов. Зато вы можете себе представить, сколько такого жира дает животное размером с астероид. Вы спрашивали меня, инспектор, для чего это у нас такие большие, просторные помещения. Очень просто — здесь разделывали туши этих животных. Да, инспектор, эти стены многое повидали. Вероятно, такое зрелище омерзительно, если судить по нормам вашего дешевого гуманизма. Но если бы на нашем месте были вы — вы бы делали то же самое!

Инспектор молчал. Он пытался припомнить что-то, но не мог. Это было мучительно.

— Теперь вы говорите что они, возможно, разумны. По-моему, это не так. Доказательств у вас нет, и я вам не верю. Но допустим — вы правы. Пусть это действительно разум. Природа, создавая сознание, имела вполне определенную цель — познать самое себя. Эти существа не могут делать это самостоятельно. Они идеально приспособлены для изучения космического пространства, но не планет. И они должны прибегнуть к нашей помощи, так как мы, со своей стороны, хорошо приспособлены для исследования планет, но не умеем передвигаться в пространстве. Между нами по чьей-либо инициативе неизбежно должно возникнуть сотрудничество. Я и мои люди проявляем такую инициативу. И если они действительно разумны — повторяю, сам я в это не верю, — то они должны мириться с нашей деятельностью. Более того, они должны ее приветствовать.

— Вероятно, вы правы, — сказал инспектор.

Минуту назад он сказал бы другое, но сейчас ему это было безразлично. Он что-то забыл и должен был это вспомнить, а все остальное было неважно.

— Так оно и есть, — повторил он. — Сотрудничество. Раньше я не задумывался над этим.

— Видите, — обрадовался коммодор. — Наконец-то вы поняли.

— Да, — сказал инспектор. Ему было все равно, что сказать. Это было не главное.

— Это все вздор, — заявил он. — Давайте поговорим о другом.

— Согласен, — кивнул коммодор. Его лицо изменилось. Казалось, он тоже тщетно пытается вернуть ускользнувшую мысль. — Все это гроша ломаного не стоит.

Они помолчали.

— Извините меня, — вдруг сказал коммодор. — Просто я кое-что забыл. Нечто очень важное. Сейчас я это вспомню, и мы вернемся к нашей беседе.

Вскоре тишина стала невыносимой.

— Говорите о чем-нибудь, — попросил инспектор. — Так будет легче вспоминать.

— Согласен, — произнес коммодор. — Поговорим о Земле. Вероятно, я там останусь навсегда. Вряд ли после суда меня снова потянет в пространство. Нет. Я найду себе хорошую девушку, женюсь и поселюсь где-нибудь в деревне. На космос я плюну. Вам я советую сделать то же самое.

Инспектор молчал. Это его не интересовало. Космос — прекрасно, плюнем на космос.

И вдруг он вспомнил.

— Нет, — сказал он серьезно. — На космос плевать нельзя.

— Ах да! — лицо коммодора прояснилось. — Космос нам еще пригодится.

Инспектор вспомнил еще одну вещь. Странно, что он не вспомнил этого сразу.

— Люди, — коротко бросил он.

— Черт! — удивился коммодор. — О них я тоже забыл. Давайте сделаем так. Мы переделаем мой корабль в пассажирский лайнер и будем возить людей по всей обозримой Вселенной. Очень хорошо, что вы это вспомнили.

— Да, — согласился инспектор. Теперь, кажется, все. Он посмотрел на экран. В сетке прицельных линий вырастала Земля. Корабли шли по-прежнему строем; рядом двигалось стадо, связанное невидимыми лучами. Еще немного — и эскадра, окончательно замедлив скорость, выйдет на земную орбиту.

— Финиш, — сказал коммодор. — Наконец-то!

— Ой! — воскликнул инспектор. Он снова вспомнил. — Оружие!

— Гениально! — поддержал коммодор. — Просто удивительно, как это у вас получается. Оружие — это то что надо.

Он наклонился к микрофону:

— Всем членам экспедиции немедленно получить личное оружие у командиров экипажей.

Инспектор гордо засмеялся. Еще бы! Очень хорошо, что он это вспомнил. Люди, космос и оружие! Коммодор прав — это именно то, что нужно. Лететь осталось совсем немного, и они вполне могли бы забыть об этом.

О том, как тесно на Земле людям. Как там душно, какой там близкий горизонт, большая тяжесть и отвратительное голубое небо. О том, как много людей обречены всю жизнь заниматься скучной, неинтересной работой, вместо того чтобы выполнять свое прямое предназначение — исследовать планеты Галактики.

Подумать только, еще немного — и сотни тысяч людей никогда в жизни не увидели бы черного неба Вселенной!

Инспектор зажмурился от удовольствия. Он ясно представил себе, как флагманский звездолет, превращенный в пассажирский лайнер, пламенея на солнце, гордо высится среди небоскребов в центре города, приглашая желающих в свои большие, просторные помещения.

Возможно, не все захотят этого — ведь люди так ограниченны. Но он, инспектор, вспомнил абсолютно все, и коммодор уже отдал соответствующий приказ.

Инспектор был твердо уверен, что это всегда было его самым сокровенным желанием — стоять рядом с другими, попирая ногами землю, с оружием наперевес, и делать то, что он будет делать. Но он не знал, кто внушил ему это.

Он не знал, что он уже не ведущий, а ведомый, не господин, а раб, не член Общества по охране животных, а животное, которое охраняют.

Не знал, что есть разум, равный по жестокости человеческому.

Что стадо стало стаей, летящей к Земле.

Имеется точный адрес

Кто я такой? Обыкновенный разведчик, космонавт. Таких, как я, сотни. Работа у нас интересная. Гоняем взад-вперед по Млечному Пути. Ищем. Вернее, гоняем-то мы по Поясу Астероидов, просто у нас так говорят — «по Млечному Пути».

Нет, я не геолог. Знания в этой области у меня самые поверхностные. Джека Лондона читали? Золотоискатели мало смыслили в геологии. Так и мы. Только мы ищем не золото, а кое-что подороже.

Вы знаете, уже давно предлагают устроить поселения на других планетах. Сделать так, чтобы там можно было жить. Скажем, на Марсе сейчас триста с чем-то человек. Но разве это жизнь? Стальные коробки, теснота, все привозное. Разве можно это назвать жизнью? Тесно, правда, везде, но здесь особый случай. Пара танкеров не дойдет, и конец. Все триста с чем-то лягут в сырую землю. Только и это невозможно. В том-то и беда, что никакой земли на Марсе нет.

Воздух и вода — не проблема. Это простые вещества, их можно вырабатывать из чего угодно. Потом, вода в космосе и так есть. На границах системы очень много льда. Растопил на солнышке — и пей сколько влезет.

А земля — это дефицит. Без нее никакие поселения не построишь. Я не ту Землю имею в виду, которая планета и которую с большой буквы писать полагается. Я про ту землю, в которую картошку сажают. Ее ведь с планеты не завезешь. Техника не позволит.

Именно по этой причине мы и носимся по всему Поясу Астероидов и ищем землю, как древние мореплаватели.

Спросите — откуда в космосе земля? Кто ее знает. Я, честно говоря, не специалист. Но еще в прошлом веке заметили, что иногда на Землю падают метеориты особого состава — так называемые углистые хондриты. Те самые, в которых кто-то микробы нашел. Или собирался найти, не в этом суть. Эти метеориты содержат много углерода и его соединений. Там даже аминокислоты есть. Растолки такой хондрит в ступочке, добавь капельку удобрений — и выращивай что хочешь. Не только картошку, а хоть финики. Или цветочки, если цветочки любишь.

Вот мы и ищем углистые хондриты. Не метеориты, конечно. Астероид надо найти на миллион кубов минимум. Потом его можно отбуксировать куда угодно — на Марс или на Луну. А что? Техника позволяет.

Так вот, однажды лечу я в своей колымаге по Поясу Астероидов. Гляжу — вблизи подходящая глыба. Что-то похожее. Мы все-таки не совсем золотоискатели. Оснащение немного другое. Радары и специальные приборы, которые измеряют оптические характеристики астероидов. Какой-нибудь, допустим, кремний отражает свет по-своему. Железо, скажем, по-своему. Углистые хондриты тоже отражают его по-своему. И спектральное распределение свое, и альбедо. Да много там всяких признаков.

Ну, засекает мой радар эту планетку, и характеристики у нее подозрительные. Не то чтобы полное совпадение, но кое-что есть. Вроде то, что нужно. И я веду свою колымагу на посадку. Астероид — это вам не Луна или, скажем, Меркурий. Здесь главное — подойти поближе и уравнять скорости. Если астероид небольшой, несколько километров, то дальше совсем просто. Загоняешь относительную скорость в ноль, и планетка начинает тебя притягивать. И колымага на нее падает — до того медленно, что даже не разбивается. А у пилота одна забота — выбрать площадку получше, поглаже. Чтобы стартовать легче было.

Так оно и на этот раз получилось. Выбрал я площадку хорошую, ровную, между скал, и упал на нее вместе со своей колымагой. Скалы эти мне, конечно, сразу не понравились. По виду — обыкновенный камень. Но раз уж я здесь, почему бы не сесть?

Словом, сел. Первое желание в такой ситуации, после поиска, — выйти наружу, размяться. Но я человек деловой. Сразу ковырнул эту площадку, куда мы сели, лопаточкой для анализа. Про лопаточку я так, чтобы понятнее. Вместо лопаточки у меня электронный бур. Но так всегда говорят — лопаточка, колымага. Жаргон. Арго для аргонавтов. Не знаю, от кого пошло.

Ковырнул я ее лопаточкой. Гляжу — не то. Обыкновенный камень, никаких примесей. Золото, конечно, платина всякая, алмазы — все это есть, но они же никого не интересуют. В Поясе Астероидов этого добра знаете сколько? Жуть. А того, что мне нужно, нет. Я прямо-таки рассвирепел. Ну, думаю, если уж в тебе ничего нет, кроме всяких никчемных элементов, то зачем же ты вводишь в меня заблуждение своим подозрительным альбедо и другими характеристиками? Это я про астероид так думаю. Как, думаю, тебе не стыдно, бессовестный ты булыжник? И чтобы я после такого злого предательства выходил к тебе разминать руки-ноги? Нет, думаю, не дождешься. Дудки — с.

Размышляю я таким образом и жму правой ступней стартер — улететь с этого астероида подальше, чтобы провалился он от меня в тартарары. Такой подлый каменюка! Обычно, когда стартуешь с небольшого астероида, впечатление такое, будто он и вправду проваливается. В черноту, в звездам, в колодец иллюминатора. Проваливается, уменьшается и совсем исчезает. И давлю я поэтому на стартер.

Эффект — ноль. Не хочет моя колымага взлетать с этого вредного валунишки. Все системы проверил — в порядке. Но не взлетает. Будто нахожусь на зачарованной планете, которая сильно на меня рассердилась, что обругал ее по-всякому. Да. Ну а на самом деле это у меня горючее кончилось.

Про горючее я так, чтобы понятнее. Ракеты у нас атомные, термоядерные и неизвестно какие, горючее им не требуется. Но так говорят — не знаю, откуда пошло. Горючее. А в действительности небольшой брикет. Вставляешь его куда надо, тут же, в кабине, и летает ракета пять лет без заправки. А в мою колымагу ровно пять лет, оказывается, никто ничего такого не вставлял.

Тут я дурака свалял, растерялся — дал SOS. Разумеется, это бесполезно. Чтобы польза была, мало его дать. Надо, чтобы кто-нибудь его принял. А слушают на станциях — и на Фобосе, и в других местах — только в определенные часы. Потом, Солнечная система большая, и сигналы следует подавать так, чтобы они дошли в нужный момент. Запаздывание. Для каждой станции — своя поправка. Иначе улетит ваш SOS, никем не принятый, к далеким звездам будоражить тамошних жителей. Волне что — она и до Туманности Андромеды доберется. Лет этак через миллион.

Ну а я растерялся. Впервые попал в такую переделку, страшно стало. Главная глупость — даю SOS и тут же включаю приемник. Хотя ответ даже с Фобоса, если бы они и услышали, пришел бы часа через полтора, не раньше.

Но эта моя глупость для меня и для всей нашей цивилизации, для вас в том числе, обернулась благом. А почему — сейчас узнаете.

Включаю я приемник и жду ответа. И тут же голос из рации с полным спокойствием заявляет: «Вас понял. Ждите через девяносто секунд».

У меня в мозгу что-то перевернулось, и я как-то сразу осознал все, о чем сейчас рассказывал — насчет запаздывания и прочего. Через полторы минуты! Будто кто-то из наших болтается совсем рядом. Но это ведь невозможно! У каждого разведчика свой сектор. Ближе, чем на миллион километров, мы друг к другу не приближаемся. Во избежание дублирования. И правильно, по-моему.

Решил я посмотреть, где находится этот деятель, что откликнулся. Оборудование простое — пеленгатор и дальномер. Они автоматически засекают координаты собеседника. Гляжу на циферблаты. Эффект — ноль. Никаких координат, даже пеленг не взят.

Но времени на размышления у меня уже нет. Поворачиваюсь к иллюминатору и начинаю наблюдать, как этот деятель будет садиться.

А из иллюминатора открывается такой пейзаж. Стоит моя колымага, слегка покосившись (это не страшно, шасси у нас специальное, астероидное, очень надежное), посреди ровной площадки. Площадка со стадион, а там и горизонт. Планета вся, извините, меньше Фобоса. Из-за горизонта горы торчат. Планетка вращается медленно. В данный момент мы находимся на дневной стороне, и всю эту картину освещает Солнце, которое где-то у меня за спиной, я его не вижу. Тени густые, как полагается. В черном небе только звезды, никакого выхлопа или блеска. Словом, все основания считать, что меня только что посетила слуховая галлюцинация.

Но я все-таки смотрю в иллюминатор как приклеенный. И правильно делаю, потому что тут-то и начинается самое интересное.

Момента посадки я не засек: то ли мигнул, то ли что. Секунду назад не было ничего ни внизу, ни в небе, и вдруг вижу — прямо рядом со мной, метрах в тридцати, сидит на камнях космолет. И какой! Вылитая летающая тарелка, будто с карикатуры.

Я, честно говоря, сразу сообразил, что это пришелец откуда-то издали. Нет, не удивился, некогда было. Вылезает он из тарелки, пришелец-то, и топает ко мне прямиком через разделяющую нас площадку.

Как он из тарелки вышел, я опять-таки не заметил. Тарелка глухая была — диск метров двадцать в диаметре, никаких люков или иллюминаторов. А этот пришелец как-то внезапно появился рядом с ней и вот уже приближается ко мне.

На человека он и похож, и не похож. Без скафандра. Голова одна, ног две. Рук тоже две, болтаются так забавно. И главное, в руке у него тот самый брикет, какой мне в свою колымагу вставить надо.

До сих пор ума не приложу, как он внутрь кабины проник, вероятно, прямо сквозь стену. Молча протягивает мне брикет, и мои пальцы автоматически вставляют его куда нужно. Теперь колымага к старту готова. Тут пришелец на чистом русском языке прощается, а сам поворачивается ко мне спиной, чтобы выйти сквозь стену и вообще уйти, улететь на своей тарелке.

А я, естественно, начинаю бормотать что-то несвязное. Просить, чтобы он остался хоть ненадолго.

Он, представьте себе, охотно согласился. Оказывается, он услышал сигнал случайно. Он уже летел домой через гиперпространство, а до этого работал некоторое время у нас в системе. У них есть какое-то галактическое объединение, куда Земля еще не входит. Почему так, он отвечать отказался. Не его, мол, ума дело, этим занимаются специалисты. И правильно, по-моему.

Сам он специализировался в другой области. Он инспектировал биосферы. Таких инспекторов у них в объединении множество. Работа у них простая. Колесят от планеты к планете и следят, чтобы жизнь развивалась нормально. А если что не так, сразу дают сигнал куда следует. И таких инспекторов много, потому что обитаемых планет миллионы, и они должны посещать каждую раз в тысячелетие.

Интересная работа. Мне она напомнила мою собственную. Мы ведь тоже летаем и осматриваем — правда, не планеты, а планетоиды, но не в этом суть. И вот мы некоторое время беседуем о наших общих проблемах, очень доброжелательно, а потом этот пришелец опять встает и собирается уходить.

И я с опозданием понимаю, что к нам он прилетел тоже работать. А какая у него работа? Инспектировать биосферы. А где еще в Солнечной системе биосфера, как не на Земле? Выходит, он сюда прилетел специально, чтобы нас инспектировать!

Здесь, само собой, появились у меня разные мысли. Но я виду не подал. Спрашиваю его спокойно, по-дружески:

— Ну и как, — спрашиваю, — наша биосфера? Все нормально? Никаких нарушений не обнаружили?

Голос у него после моих слов хмурым стал, невеселым.

— Нет, — говорит, — не то чтобы очень нормально. Я, — говорит, — выявил у вас на Земле болезнь экспоненциального роста.

— Это что же, — спрашиваю, — за болезнь такая?

— Самая страшная, — говорит. И пошел. Начал бубнить про равновесие и гомеостазис. Сейчас-то о них все газеты трубят, а тогда мне это было в диковину. Биосфера, говорит, должна находиться в равновесии. Она развивается по тем же законам, что и живой организм. В организме одни клетки умирают, их заменяют другие, но необходимо, чтобы этот процесс не прерывался. Если баланс нарушится, организм гибнет. Так и биосфера.

Словом, намек совершенно прозрачный. Это он нашу цивилизацию имеет в виду. Наш прогресс ему, видите ли, не нравится. Но говорит туманно, больше об общих закономерностях. Оказывается — по его словам, — прогресс сам по себе еще не болезнь. Но ему не следует протекать слишком бурно. Разумный вид должен развиваться осторожно, внутри своей экологической ниши, не мешая другим. Нужно, чтобы развитие было качественным, но не количественным. И так далее.

— А у вас, — говорит он, — развитие патологическое. Один из видов наращивает свою численность по экспоненте, ни с кем не считаясь. Такой путь чреват серьезными опасностями для всей биосферы в целом и для вашего вида в особенности.

— И какие же это опасности? — спрашиваю.

— Разнообразные, — отвечает он. — Но теперь они вам уже не грозят. Я поставил диагноз и доложу его куда следует. Так что можете не волноваться. В ближайшее время вами займутся специалисты.

Так и сказал: «специалисты». Значит, думаю, прилетят скоро какие-нибудь фрукты на блюдечках и будут искусственно тормозить наше развитие. Для нашего собственного блага. В таких случаях всегда говорят, что для блага.

А истинная причина понятна, по-моему. Мы развиваемся слишком быстро, вот в чем дело. По экспоненте. Того и гляди, обойдем их галактическое объединение. Ну а им неприятно.

Во всяком случае, тогда я именно так и подумал. И многие на моем месте думали бы точно так же. Но я, естественно, виду не подал.

— Вы не преувеличиваете опасность? Неужели без вмешательства нельзя обойтись?

Так я спросил, а голос у него стал еще суровее.

— Нельзя, — говорит. — Я только что проводил аналогию между биосферой и живым организмом. У вас на Земле есть такая болезнь — рак. Группа зараженных бессмертием клеток увеличивает численность, отравляя организм своими выделениями, и он быстро гибнет. Рак — это тоже болезнь экспоненциального роста.

У меня внутри все похолодело. Рак! Вот, значит, какие специалисты будут нами заниматься!..

А он тем временем прощается, поворачивается ко мне затылком и уходит прямо сквозь стену к своей тарелке. А дюза одного из моих двигателей смотрит аккурат на нее, горючего у меня уйма. На целых пять лет.

Ну и полезли мне в голову всякие мысли. Дружба, как говорится, дружбой, но все человечество у меня за спиной — даже не семья. А соответствующая кнопка — вот она, под рукой. Нажми — и все. Миллион градусов, ничего не останется. И обеспечен нашей цивилизации вечный покой.

Но другие мысли тоже лезут мне в голову. В конце концов, думаю, кто я такой, чтобы сомневаться в профессиональной компетентности этих галактических инспекторов? Кто мне дал такое моральное право? Почему я считаю, что они рак только резать умеют? И с чего бы это им бояться нашего прогресса? Что для них наша цивилизация? Большой муравейник, по-моему!..

Вот какие разноречивые чувства вызывает во мне простой факт, что дюза одного из моих двигателей нацелена на пришельца и на тарелку, к которой он направляется. Ладно, думаю я в конце концов, счастливого пути, мой инопланетный коллега. Скатертью, как говорится, дорога. По-хорошему думаю, по — до брому.

Погружается он в тарелку, а я гляжу во все глаза, чтобы хотя бы стартом полюбоваться. Я ведь человек деловой. И не проморгал. Вот как выглядел этот замечательный старт.

Тарелка вдруг начала часто-часто дрожать и как бы расплываться. То есть ее контур оставался четким, а остальное расплывалось и таяло, как сахар в чае. Через миг я все уже видел сквозь тарелку. За нею в скалах провал был, а в провале звезды, так они одна за другой проступали сквозь это мерцание — сначала яркие, а потом остальные, помельче.

И вот уже нет никакой тарелки. Один я на астероиде…

Но одиночество мое длилось недолго. Не успел мысли в по рядок привести, гляжу — появляется она снова, родимая, и мой коллега-пришелец опять топает по златоносным камням и возникает у меня в кабине. Выручай, говорит, друг. Горючее у меня кончилось.

Знаете, есть такая детская забава — пуговица на ниточке. Тянешь нитку за концы, а пуговица вращается — то в одну сторону, то в другую. Вот и пошла эта самая пуговица крутиться в обратную сторону.

Попросить-то нетрудно, но что я могу? Позволит ли техника? Начинаю выяснять, какое питание требуется для его машины. Вдруг у меня этого продукта на борту тонна, да не подозреваю я о его подлинном назначении?

Прямо так его и спросил. Чтобы понятнее, без всяких там парадоксов. Он в ответ произносит слово, которого я не запомнил, хоть и имею способности к языкам. Слишком уж не по-человечески звучит. По-птичьи как-то.

— А что это за вещество? — спрашиваю. — Попроще нельзя? По-нашему, по-людски?

— Нет, — говорит он мне, — невозможно. Для этого вещества нет слова в ваших диалектах. Даже фантасты его не придумали.

— Так, — говорю. — Откуда же я возьму вещество, для которого даже названия нет?

Призадумался он и думал несколько минут подряд…

— Да, — говорит. — На нет и суда нет. Что ж, покажите — ка мне свою станцию связи. Я переговорю с Центром, сюда пришлют ремонтную бригаду, и все завершится наилучшим образом.

— А у вас что, — спрашиваю, — разве нет своей станции?

— Есть, — говорит. — Только она ведь на том же самом ра ботает.

Словом, все источники питания у него иссякли. Делать нечего, показываю рацию. Пусть пользуется. В конце концов, я в соответствии с правилами действую. Оказываю посильную помощь потерпевшим кораблекрушение. В законе не сказано, что он относится только к людям. Не знаю, откуда пошло. Даже прецедент был, когда наши какого-то американского шимпанзе выручили.

Ну ладно. Ковыряется этот потерпевший кораблекрушение пришелец в рации, а потом поворачивается ко мне. Эффект ковыряния, судя по лицу, — ноль.

— Что-то никак не пойму, — говорит, — где тут у вас подключается гипердиапазон?..

— Гипердиапазон? — спрашиваю.

Призадумался он вторично. Основательно призадумался, фундаментально.

— Это что же? — говорит. — Выходит, у вас тут одни радиоволны? Которые со скоростью света распространяются?

— Точно, — говорю. — Триста тысяч километров в секунду. А далеко отсюда Центр?..

— Сто пятьдесят световых лет. Вот ведь невезение! Три ра за зарок давал — не связываться с первобытными культурами, и снова влип! Как нарочно!..

Жалко мне его стало. Все-таки из-за меня пострадал. Не откликнись на мой SOS, может, и хватило бы ему этого птичьего вещества до Центра, а то и дальше.

— Не убивайтесь, — говорю я ему. — Возможно, все обойдет ся. Уровень-то у нас невысокий, зато темпы экспоненциальные. Вдруг изобретем для вас что-нибудь в скором будущем?

Лицо у него немного прояснилось. Начал прикидывать что-то в уме.

— Так, — говорит, — сейчас у вас радиоволны. Дайте сообразить. Вам не хватает того, этого и этого самого. Ровно через 134 года изобретете.

— Плохо, — говорю я. — Значит, и волна до места добежит, и сделаем мы это горючее примерно в одно время. Заколдованный круг.

— Ничего себе заколдованный! — говорит. — 150 минус 134 получится шестнадцать лет, срок немалый. Договоримся так. Сейчас улетайте домой, а через 134 года, когда на Земле синтезируют необходимое мне вещество, возвращайтесь и подбросьте мне его граммов сто пятьдесят — двести.

Я, конечно, слегка опешил.

— Так я же к тому времени умру.

— Да, досадно, — говорит. — А я и забыл про это ограничение.

— Может, передать вашу просьбу в соответствующие инстан ции? — говорю я ему, прогоняя всякие мысли. — Тогда через 134 года это птичье вещество кто-нибудь другой привезет, не я. Вам-то, по-моему, безразлично, кто его привезет.

Он опять недоволен.

— Не хотелось бы. Начнут экскурсии водить, глаза пялить. Неприятно мне будет. Я ведь не жираф и не носорог.

— Вас и так обнаружат, — успокаиваю я его. — Найти вашу посудину легче легкого. Вон она какая заметная, издалека видн о. Особенно через локатор.

— Замаскируюсь, — говорит он. — Сам стану невидимым и аппарат невидимым сделаю — нипочем не отыщут. На невидимость энергия не требуется. Нет, ничего мн е от вас не надо, никакой помощи. Шестнадцать лет так шестн адцать, лучше я радиограмму пошлю. Жалко, что у вас темпы такие низкие. Прогресс ведь не ускоришь.

И подпрыгивает до потолка. До сих пор там, по-моему, вмя тина.

— Эврика! — говорит. — Сделаем так. Я подбрасываю вам одну плодотворную научную идею. Можете ее опубликовать под своим именем, мне авторство ни к чему, да оно мне и не принадлежит. Эта идея подхлестнет ваш технический прогресс, и тогда на Земле изобретут нужное нам вещество в десять раз скорее.

— Это еще зачем? — спрашиваю. Вот тебе и арго для арго навтов! Договорились!..

— Как зачем? — удивляется он. — Я даю идею, и темпы вашего развития увеличиваются. Разве непонятно?

— Вроде понятно, — говорю. — Но дальше-то что?

— Как что? На Земле синтезируют вещество, которое мне необходимо, не через 134 года, а через 13 лет и 5 месяцев.

— Допустим. А что будет дальше?

— Вы привезете мне это вещество и возвратитесь на Землю.

— А вы?

— Тоже возвращусь, — говорит. — Возвращусь в Центр, чтобы доложить о причинах задержки, о выполнении задания и о результатах инспекции.

— То есть о болезни экспоненциального роста, которую вы у нас выявили?

Уязвил я его. Открывает рот, но произнести ничего не мо жет. Полная потеря голоса, как у оперного певца. А я его до биваю, чтобы было понятнее:

— И к нам присылают специалистов — ограничивать наше развитие? Выходит, вы хотите сначала искусственно ускорять наш прогресс, чтобы потом искусственно же его замедлить? Не очень логично это у вас получается.

Задумался он, а потом говорит:

— Да, действительно где-то ошибся. Придется все-таки по радио сигнализировать. Не возражаете?

— Нет, — говорю. Я человек деловой, что толку противоречить?

После этих моих слов он выдирает из стены рацию вместе со всеми проводами.

— Шифр у меня, — говорит, — остался на борту моего летательного аппарата. Но ничего. Посижу, соберу дополнительные данные. Может, ситуация у вас на планете не так уж безнадеж на, как мне показалось. Или прогресс сам собою притормозится, без нашей помощи. Иногда такое случается. До свидания, коллега, спасибо, что выручили.

И удаляется с моей рацией под мышкой. И погружается в свою посудину. И она исчезает, на этот раз без всякого дрожа ния. Не улетел, стало быть, а просто стал невидимым вместе с машиной.

Ну, вот и все. Я спокойно стартовал, привел свою колымагу на Фобос, мне там вставили новую рацию. Куда старую дел? — спрашивают. Обменял, говорю, на горючее. Хохочут. Ничего, пусть хохочут. А мой коллега-пришелец до сих пор, вероятно, собирает дополнительные сведения. Должны они его радовать, по-моему. Прогресс у нас сейчас спокойный, уравновешенный, по науке. Развитие не количественное, а качественное, никаких экспонент. Птичье вещество, которое ему требуется, вероятно, совсем не изобретут. А если изобретут, то нескоро. Придется ему ждать полный срок, пока волна из моей радиостанции не доберется до самого Центра.

Видимо, он бессмертный, поэтому может ждать. А если кто сомневается, проверьте. Я точный адрес дам. Пояс Астероидов, объект номер 118471, координаты найдете в каталоге (я его сразу зарегистрировал как бесперспективный, когда вернулся). Самая ровная площадка, между скал. Там он и сидит вместе со своей тарелкой. Правда, и он, и она невидимы. Ничего, попытайтесь наощупь.

Виртуальный человек

Знакомство Сергея Вольского с научной фантастикой началось с «Машины времени» Г. Дж. Уэллса; оно-то и причинило всю эту историю.

«Причинило» — одно из его словесных изобретений. Я как-то ему рассказал, что во многих словах дремлют значения, которые пробудятся только в будущем, а пока ожидают своего урочного часа. Он ухватил мысль на лету и заявил, что «будущее» — именно такое слово: смысл будущего — будить что-то в настоящем, в частности, будить тайный смысл дремлющих до поры до времени слов. С тех пор Сергей изо всех сил способствует этой функции будущего: отыскивает в словах новые или забытые смыслы. Как же он может теперь сказать «послужило причиной»? Он употребляет исключительно глагол «причинять».

Главная деятельность Сергея в том, что он с детства постоянно что-то изобретает — безумные идеи и тоже безумные, но вполне материальные устройства. Изобретает он дома, а чем занимается на работе, непонятно. «Делаю диссертацию», — говорит он, причем таким тоном, будто это необычайно противное занятие, никак не связанное с другим, куда более полезным.

Полезные дела он делает так: внезапно его осеняет мысль, и он принимается ее воплощать. Он берет несколько дней за свой счет, запирается дома — «уходит в люк», как он выражается, — и никого к себе не пускает. А потом зовет меня показать, что же он такое придумал. И очень любит, когда я задаю наводящие вопросы.

По-моему, он гениален, и его изобретения, как правило, безумны; настолько безумны, что на них не сделаешь даже крохотной заметки для областной газеты. К тому же он человек увлекающийся: не успеешь из его невнятных объяснений сообразить, что к чему, как он уже разбирает только что собранную уникальную установку — желает в ней что-то усовершенствовать. Совершенствование сводится к тому, что он придумывает нечто совершенно другое и новое. И поскольку ничего не записывает, то все его изобретения так и остаются втуне, пропадают для человечества.

Вот я однажды и подсказал Сергею, что он, с его увлекаю щейся натурой и безумным воображением, должен еще до воплощения своих идей «в металле», пока они не остыли, излагать их на бумаге хотя бы в виде научно-фантастических рассказов. Он признал мою правоту, но сообщил, что никакой фантастики не только никогда не писал, но и не читал, ибо у фантастов, по его мнению, примитивное воображение. Я возразил: как можно судить о том, чего не знаешь? Разве это логично? Сергей согласился, что не очень логично, и попросил что-нибудь почитать. И тут же получил он меня сборник рассказов о машине времени; открывался он, естественно, уэллсовским шедевром. С этого все и началось. Произошло неожиданное: проглотив книгу, Сергей «ушел в люк» на целый месяц (даже отпуск взял не за свой счет, а очередной). А через месяц позвонил, и спустя еще 15 минут я был у него.

За месяц его комната (он живет один в однокомнатной квартире на втором этаже) значительно преобразилась. Посреди нее стояло нелепое сооружение: цилиндр диаметром в метр, высотой в рост человека. Был вечер, ярко горела люстра, высветляя детал и сооружения. В стенке цилиндра угадывалась плотно закрытая дверка. От разъема, расположенного с ней рядом, отходил кабель к черному металлическому ящику с большим красным тумблером. Отсюда провод тянулся к настенной розетке. Сам цилиндр, по всей видимости, был сверху открыт; на это указывала прислоненная к нему короткая лесенка-стремянка.

Сергей сидел на диване и с радостью наблюдал, как я раз глядываю его творение. Потом протянул мне какую-то книгу, в которой я узнал тот самый сборник фантастики.

— Поднимись по стремянке, — предложил он. Я так и сде лал. — Погляди вниз. — Я опять последовал его совету. Внутри цилиндра, несмотря на яркое освещение, стояла тьма. Оттуда веяло холодом. Казалось, там начинается бездонный колодец.

— Брось ее туда, — приказал Сергей. Я повиновался. Кни га начала падать, зашелестела страницами и тут же скрылась из глаз.

— Но ведь внизу люди, — изумился я. — Там квартира, на первом этаже. Куда же она делась?

— Квартира? — Он удовлетворенно улыбнулся. — А куда она могла деться?

— Собственно, я имел в виду свою любимую книгу.

— Она летит в прошлое, — без тени смущения объяснил он. — Летит в прошлое, набирая скорость. Я ее прочитал. Весь бред о машине времени, который ты мне подсунул. Лишь Уэллс достоин внимания. Остальные не поняли ничего.

— А ты? — Я спустился по лесенке, сел в кресло напротив дивана.

— Я ее сделал, — заявил он. — Правда, я предпочитаю дру гой термин.

— Какой же?

— Шахта времени.

— Пожалуй, «пропасть» было бы еще лучше, — заметил я, вспомнив бездонную тьму внутри цилиндра. — Но «шахта» тоже сойдет. И может, ты все-таки объяснишь?

— Конечно, — сказал Сергей. — Для этого я тебя и позвал. Единственная проблема, как ты понимаешь, — перемещение в прошлое. О путешествиях в будущее думать нечего. Каждый из нас совершает такое, что называется, «своим ходом», а как этот ход ускорить, известно: субсветовой полет, сильное гравитационное поле, анабиоз… Я начал с информации. Она, как ты догадываешься, распространяется не только в будущее, но и в прошлое.

— Что ты говоришь! — не согласился я. — Как послать сигнал в будущее, понятно. Написал на заборе: «Здесь был Вася» — и пошел. И сигнал тоже пошел. Но в будущее, никак не в прошлое.

— Нет, в обоих направлениях, — возразил Сергей. — Ты сам знаешь: смысл будущего — будить что-то в настоящем. Все зависит только от свойств приемника. Так, существо, живущее в обычном времени, увидев твой забор дважды — до и после появления надписи, — сделает однозначный вывод: между этими двумя наблюдениями у забора был некто, называющийся Васей. Существо воспримет эту информацию и понесет ее с собой по ходу времени.

— Понятно. Я, по крайней мере, тоже всегда так делаю.

— Теперь представь себе существо, живущее в обратном отношению к нам времени. Вообрази, что оно также дважды побывало у забора — сначала после появления надписи, потом до. Оно, как и первое существо, сделает не менее однозначный вывод: между наблюдениями к забору наведался некто по имени Вася. Приняв эту информацию, существо унесет ее в прошлое, против хода нашего времени. Заметь: в каком направ лении движется во времени сам Вася, в обоих случаях не играет никакой роли. Единственное условие для передачи информации по ходу или против хода времени — наличие адресата, живу щего соответственно в прямом или обратном времени.

— Допустим. А дальше?

— Примерно так обстоит дело и с материальными телами, — продолжал объяснять Сергей. — Чтобы отправиться в прошлое, необходим пустяк — устройство, которое перевело бы тебя в обратное время. Оно перед тобой. Называется шахта времени.

— Почему именно шахта? — догадался спросить я.

— Оно работает как шахта. Или колодец. Представь себе, что ты встал на край колодца и прыгнул вниз. Что с тобой произойдет? Ты будешь падать, пока не достигнешь дна. Так тело, брошенное в шахту времени, с постоянным ускорением летит в прошлое.

— И значит, моя книга…

— Да, — кивнул он. — Туда ей и дорога. Прекрасная судьба для книги с таким названием. — Он посмотрел на настенные ч асы. — Сейчас она в девятнадцатом веке. Нет, в восемнадцатом.

— А как мы ее оттуда вернем? — поинтересовался я. — До каких пор она будет падать?

Он пожал плечами.

— Видимо, до Большого Взрыва. Дальше ведь падать нек уда. За Большим Взрывом никакого времени нет. И почему ты считаешь, что можно вернуть вещь, которую ты своими руками бросил в бездонный колодец?

— Значит, ты… — начал я, но сдержался. — Я всегда считал, что ты гений по части новизны. Но объясни, какова полезно сть твоего изобретения? Чем оно лучше печки, в которой можно было без всяких затей сжечь мою любимую книгу?

— Ошибаешься, — возразил он. — Конечно, вначале так и было. Но за последнюю неделю я ее сильно усовершенствовал. Раньше шахта была бездонной, она могла лишь переводить предметы в обратное время. Теперь это совмещенное устройство — как, скажем, телефонная трубка. Я сделал приставку, которая выполняет противоположную функцию: извлекает объект из обратного времени и переводит в прямое. То есть работает, если продолжить нашу аналогию, примерно как дно колодца. Это устройство я назвал подхватом. — Он показал на дверку в стене цилиндра. — Здесь появляются предметы, выловленные из обратного времени.

— И значит, моя книга… — обрадовался я.

Он отрицательно мотнул головой.

— Нет. Поскольку подхват находится в настоящем, он, естественно, способен ловить предметы только из будущего. И он пока не включен. — Сергей показал на черный ящик с красным тумблером. — По моим расчетам, он жрет уйму электричества. Ведь объекты, падающие из будущего, приобретают большую скорость. Если момент входа в шахту отделен от нас значительным сроком, мощности подхвата может вообще не хватить. Падающий объект — или субъект — пробьет дно шахты и продолжит путешествие в прошлое.

Он встал и подошел к тумблеру.

— Сейчас я включу подхват, и ты увидишь его в действии. Собственно, настоящие путешествия в прошлое станут возможны именно с этого момента.

— Погоди, — попросил я. — Как же можно будет остановиться в прошлом? Ведь в прошлом подхват еще не был включен.

— Верно, — усмехнулся он. — Путешествовать можно только в то прошлое, которое начинается сегодня, когда я завершил установку. Вернее, когда я включу подхват.

Он громко щелкнул тумблером. Черный ящик низко загудел и затрясся. Лампы на миг погасли и тут же вспыхнули снова, но уже вполнакала. В комнате стало полутемно.

— Все готово к приему гостей. — Глаза Сергея таинственно блестели.

— Но кто может воспользоваться твоей установкой?

— Любой, кто спустя некоторое время окажется в этой комнате, — объяснил он. — Он поднимется по лесенке, шагнет в шахту, начнет падать в прошлое и выйдет из этой вот дверцы сейчас, в настоящий момент, поскольку окажется на подхвате.

— Так, — сказал я. — Значит, мы с тобой собираемся сидеть здесь и ловить на подхват всех, кто в будущем проникнет в твою комнату и догадается прыгнуть в шахту. Но откуда возьмутся такие люди? Или хотя бы один такой человек?

Сергей покровительственно усмехнулся.

— Он перед тобой. Да, да. Для этого я тебя и пригласил. Тебе суждено стать свидетелем уникального эксперимента. Через несколько минут — не отговаривай, я твердо решил — я поднимусь по этим ступенькам, шагну в шахту и полечу в прошлое. А подхват вернет меня в обычное время. И ты увидишь перед собой сразу двух одинаковых Сергеев Вольских. — Он счастливо, совсем по-детски засмеялся. — Одного, который сейчас перед тобой, и второго, который совершил путешествие в прошлое: из будущего в настоящее. И поскольку я обязатель но это сделаю, а подхват включен, значит, он меня уже подхватил! Значит, второй я — уже здесь! Прошу вас, маэстро!..

Он торжественно распахнул дверку.

Внутри оказалось пусто.

Сергей медленно прикрыл дверку и повернул ко мне растерянное лицо. Последовала пауза.

— Может, ты чего-нибудь не учел? — не выдержал я наконец. Он отрицательно мотнул головой. — Или, — по спине у меня пробежала неприятная дрожь, — мощность подхвата все-таки недостаточна, чтобы выловить тебя из обратного времени?…

— Нет, — размышляя, произнес он. — На полчаса его хватит с гарантией. Я просто не успею набрать большой скорости. Просто, значит, — его лицо прояснилось, — какая-то причина помешает мне через несколько минут шагнуть в шахту, и я не полечу в прошлое, вот он меня и не перехватит… Но что это за причи на? — вновь задумался он.

Я невольно рассмеялся. Он посмотрел недоуменно.

— Кажется, я нашел эту причину, — объяснил я. — Ведь твой подхват тебя не поймал, это очевидно. Какого же дьявола ты, рискуя жизнью, полезешь в свою шахту, заранее зная, что подхват тебя не подхватит? Ясно, не полезешь. Логично?

Он смотрел мимо меня, просчитывая варианты в уме.

— Нет, логика здесь ни при чем. Это субъективная причина, а нужно отыскать объективную. Ведь я решил туда полезть, и решил твердо. Нет, это не то, не то…

Он думал. Его лицо мучительно исказилось. И вдруг он, просветлев, с размаху хлопнул себя по лбу.

— Эврика. Я все понял. Объективная причина есть, она существует. Слушай меня внимательно. Да, подхват сейчас включен, но он действительно не сможет меня поймать, даже если я спустя несколько минут шагну в шахту. Ведь он будет включен еще и через секунду, и через пять, и через минуту — словом, до самого момента моего входа в шахту. Представь, будто дно шахты как бы поднимается вверх, в будущее, вместе с нами… А раз так — как же он сможет поймать меня сейчас, если он уже перехватил меня в будущем? Скорее всего в момент моего входа в шахту!..

— Чему же ты радуешься? — спросил я, слегка поразмыслив. — Ничего себе, сначала изобрел устройство для уничтожении книг, а теперь… Машину времени, которая переносит в прошлое ровно на ноль часов ноль минут ноль секунд! Изумительная машина! Или я неправильно понял?

— Конечно, неправильно! Правда, если мы ничего не предпримем, так и будет: я шагну в шахту и в тот же миг окажусь на подхвате. К счастью, все в наших руках. Ведь нам мешает лишь то, что подхват включен не только сейчас, но и в будущем. Как же сделать, чтобы в будущем подхват был выключен, а в настоящем включен?

— Не знаю. Как же такое сделаешь?

— Нужно выключить подхват! — радостно крикнул он. — Просто-напросто! Ведь если я выключу подхват, дно шахты времени как бы остановится и подхват будет ловить предметы из будущего только в момент своего выключения! Все предметы, в том числе и меня! Запомни этот исторический миг! — Я взглянул на часы. Они показывали 21.23. — Смотри — сейчас второй Сергей Вольский выйдет из этой двери!

— А вдруг это буду я? — предположил я в шутку. — Откуда ты знаешь?

Он досадливо отмахнулся и громко щелкнул тумблером. Лампы ярко вспыхнули, ящик перестал гудеть. Из-за дверки отчетливо послышалось чье-то кряхтенье.

— Маэстро, прошу вас! — Сергей торжественно распахнул дверку.

Из шахты в комнату ступил человек. Но…

Это был вовсе не Сергей Вольский.

И даже не я, хотя такой вариант показался бы мне не менее удивительным.

Это был тучный мужчина в мятой полосатой пижаме, с толстым лицом и глазками, заплывшими жиром. В правой руке он держал коричневый чемоданчик. Он смотрел на нас, буквально остолбеневших, но сам, казалось, вовсе не был удивлен. Смотрел злыми маленькими глазами.

— «Маэстро», — передразнил он Сергея. — Развлекаетесь, интеллигенция?… Можно?

Не дожидаясь ответа, он поставил чемодан на пол и прошествовал в туалет. Через какое-то время там зашумела вода. Он вновь появился в комнате, вытирая толстые пальцы о полосатые штаны.

— Не могли полотенце повесить, — сварливо проговорил он, направляясь к столу. — Пожрать-то хотя бы есть? Интеллигенция!..

На столе лежал остекленевший от времени кусок вареной колбасы и черствый ломоть черного хлеба.

Он запихнул эти яства себе в рот, пожевал, проглотил, запил водой из графина.

— Эх, вы, — произнес он с нескрываемым презрением. — Интеллигенция чертова!..

Он посмотрел на часы — было 21.26 — и поспешно схватил чемоданчик. Мы были так ошарашены, что не успели двинуться. Он ступил на лесенку, ведущую к шахте времени. Обернулся, опять посмотрел злыми глазками. Теперь они были еще и обиженные.

— Эх, вы…

— Стой!!! — заорал Сергей.

Но было поздно. Незнакомец перевалился через край шахты и тут же исчез. Сергей метнулся к тумблеру. Я понял одновременно: подхват не был включен. Свет пригас, загудел черный ящик. Поздно — человек уже провалился в прошлое.

Мы смотрели друг на друга, ничего не понимая.

— Что же он теперь, так и будет падать? — прервал я паузу. — До самого Большого Взрыва, как и моя книга?…

Сергей сосредоточенно размышлял.

— Нет, — сказал он наконец. — Путь в прошлое ему прегра дит подхват. В тот момент, когда я его выключил. Просто ты еще не привык к этим парадоксам.

— Допустим, — сказал я. — Очень рад за него. Но почему он бросился в шахту? И вообще, кто это был?…

— А ты случайно не знаешь?

— Знал бы, не спрашивал. Потом, мы все-таки в твоей квартире, а не в моей. Откуда он здесь взялся?

— Он… — Сергей растерялся. — Он… появился из этой двери. Значит, сошел с подхвата. Погоди, дай подумать.

Он снова сел на диван и несколько минут молча размышлял. Черный ящик мерно гудел. Пол вибрировал в такт.

Я ни о чем не думал — и так знал, что моему нетренирован ному мозгу столь сложная задача не по зубам.

— Вот что, — сказал Сергей, но в его голосе я не услышал радости, какая обычно бывает, когда он справится наконец с какой-то трудной проблемой. — Я все понял. Это был… виртуаль ный человек!..

Из дальнейших объяснений я запомнил следующее.

В 21.23 незнакомец появился у нас на подхвате. Следова тельно, он упал к нам из будущего.

Оказавшись у нас, он далее «своим ходом» пропутешествовал в будущее на три минуты — до того самого момента, из которого к нам свалился. В этот момент — в 21.26 — он шагнул в шахту времени и полетел в прошлое…

Чтобы в 21.23 приземлиться на подхвате Сергея Вольского.

Вот и получается, что, кроме этого трехминутного интервала, человек в полосатой пижаме не существует нигде в физи ческом времени. Подобно так называемым виртуальным мезон ам, которые возникают только в моменты взаимодействий, чтобы тут же опять исчезнуть. Некоторые превращения элемен тарных частиц без них невозможны — они появляются только затем, чтобы не нарушались физические законы, и тут же исчезают. И это ничему не противоречит.

Так и появление человека в пижаме совершенно не противоречит физическим принципам, лежащим в основе шахты. И, следовательно, он — просто порождение шахты…

Видимо, так и есть, но мне бывает не по себе, когда я вспоминаю его обиженные глаза и слова: «Развлекаетесь, интеллигенция?»…

С тех пор прошло несколько месяцев. Сергей Вольский — я изредка к нему заезжаю — занят сейчас одним: придумывает для своей установки такую приставку, которая мешала бы появлению на подхвате различных виртуальных предметов, в том числе и людей. Но пока у него ничего не получается, и он на чинает подозревать, что создать ее невозможно из-за какого-то неизвестного фундаментального закона. Не исключено, что он — то и откроет этот закон.

А подхват, включенный в момент исчезновения виртуально го незнакомца, Сергей так и не выключает — опасается, что в момент выключения у него в комнате опять появится кто — ни будь виртуальный. Причем вовсе не обязательно безобидный мужчина в мятой пижаме. Например, на подхват может попасть виртуальный гангстер с двумя заряженными кольтами, вирту альный бенгальский тигр или даже, чего доброго, виртуальный огнедышащий змей… Никто из них не противоречит никаким физическим принципам.

Поскольку подхват работает, Сергей, устав от теоретически х изысканий, иногда проводит уникальные эксперименты: броса ет разные предметы в шахту времени, и подхват тут же их возвращает в обычное время. Сергей однажды и над собой проделал такой опыт, при мне. Поднялся по лесенке, шагнул в шахту и тут же вышел из дверки. Другие эксперименты тоже проходят исключительно удачно.

Словом, они работают — и Сергей, и подхват. Энергии он съедает действительно много: вся зарплата Сергея уходит на электричество, и все равно не хватает. Сергей боится сейчас одного — как бы ему за неуплату свет вовсе не отключили. Ведь если так сделают, подхват тоже выключится, и с какой виртуальной реальностью мы столкнемся, не скажет никто.

© Пухов М. Г., 1983

© Пухов М. Г., 2007, с изменениями

Редактор: Пухов С. М.

Корректор: Янбулат М. О.

Два лика Хроноса

Действительность, как известно, гораздо сложнее, чем можно себе представить. Во вселенной есть области, где многие знакомые нам физические законы не имеют никакой силы. Обитатели этих мест обладают удивительными, непостижимыми для нас свойствами.

В одном из таких районов жил добрый волшебник, единственное свое призвание видевший в том, чтобы искоренять зло во всех его проявлениях. Волшебник всю жизнь боролся с несправедливостью, творя добро, и натворил его столько, что никакого зла в той части космоса, где он родился, не осталось, и волшебнику пришлось перенестись на другой край все ленной, дабы продолжать свое справедливое дело.

В результате волшебник оказался рядом с Землей, и это естественно, ибо в противном случае мы ничего бы о нем не услышали. Волшебник не знал, как называется Земля, для него она была просто планетой, и он двигался над нею по круговой орбите, внимательно приглядываясь к ее поверхности и к разумным существам, ее населявшим.

Не следует забывать, что волшебники не люди. Чтобы перемещаться в космосе, волшебнику не требовались ни летательный аппарат, ни дыхательное устройство. По виду волшебник напоминал человека, но только с первого взгляда. Спереди и сзади он выглядел одинаково, ибо черная оболочка, плотно его облегавшая, была универсальной — она выполняла функции органов зрения, осязания, слуха и других чувств, нам неведомых. Несмотря на эти различия, волшебник сразу признал в людях разумных существ.

На планете, над которой волшебник летел, то погружаясь в космический мрак, то возвращаясь к солнечному теплу, добро и зло распределялись примерно поровну, и это обещало ему много работы. Правда, было какое-то обстоятельство, сильно отличавшее Землю от его родины и других миров в той части вселенной, откуда волшебник прибыл. Но разобраться во всех деталях он не успел, потому что как раз пролетал над одним населенным пунктом, прямо над площадью, примыкающей к городскому парку, и его внимание привлекла группа людей, теснящихся у тела мертвого человека.

Волшебник остановился на высоте 100 км над местом происшествия. Он столкнулся со злом в худшем его варианте — ведь и там, откуда он прилетел, не было более тяжкого преступления, чем посягательство на жизнь разумного существа. Вмешательство было необходимо, и волшебник начал спускаться — сначала медленно, потом все быстрее. Там, куда он спускался, было раннее утро (так ему показалось), и багровые лучи восходящего солнца лежали на мостовой и на лице убитого.

Люди внизу расступались, освобождая место вокруг мертвого тела. Они будто чувствовали приближение волшебника, хотя он снижался бесшумно. Потом они подняли лица, увидели его и следили за его спуском. Он затормозил возле самой земли и встал на асфальт рядом с трупом. Валявшийся неподалеку пустотелый металлический прут сильно облегчал его задачу. Окружающие словно оцепенели.

Волшебник тем временем действовал. В мирах, избавленных им от зла, он не раз встречался с убийствами. Он произнес беззвучное заклинание, и металлический прут, внешне оставшись тем же, превратился в магический жезл. Еще одно заклинание — и он задрожал, а потом сам прыгнул в руку волшебника. Потом труп, который был уже не совсем трупом, поднялся пошатываясь, открыл глаза, посмотрел на волшебника с выражением величайшего ужаса, но, повинуясь магической силе беззвучных слов, шагнул вперед, и волшебник коснулся жезлом его головы и сильно отдернул его назад, освобождая человека от вселившейся в него смерти. Процесс исцеления завершился.

Воскрешенный, еще ничего не понимая, смотрел на своего избавителя с тем же страхом в глазах, только теперь более осмысленным, и вдруг рванулся в его сторону. Волшебник попятился, а выражение ужаса в глазах человека не исчезало, и было непохоже, что он собирается благодарить своего спасителя.

Поэтому волшебник, продолжая пятиться (если к нему применимо это понятие — ведь спереди он выглядел так же, как сзади), ускорил шаг и скрылся, сжимая в руке магический жезл, в зарослях старого парка, примыкавшего к площади. Он затратил на заклинания много сил, и ему нужно было передохнуть, чтобы продолжать свое справедливое дело.

Волшебник отдыхал в парке несколько часов, пока вдруг не понял, в чем все-таки заключается главное отличие мира, в котором он очутился, от его собственной родины. Поняв это, он пришел в отчаяние, потому что разница, которую он увидел, делала для него невозможным творить добро на Земле и вообще в этой части вселенной.

Особенность, обнаруженная волшебником, заключалась в том, что время в здешней части вселенной текло навстречу его собственному времени. Поэтому его только что совершенный благородный поступок выглядел совсем по-другому в глазах обитателей планеты, на которой он находился. Время людей текло навстречу времени волшебника, и поэтому действие для них происходило не на восходе солнца, а на закате, точнее, как в фильме, пущенном наоборот.

Согласно показаниям многочисленных свидетелей, вышедших в этот вечер гулять на площадь, дело было так. Стояла тихая, теплая погода. Над деревьями городского парка, куда опускалось солнце, висело багровое зарево заката. Вдруг из парка, сжимая в ладони кусок водопроводной трубы, выбежал черный человек, на человека непохожий. Например, у него отсутствовало лицо — его голова спереди выглядела как сзади, представляя собою гладкий шар без всяких отверстий. Черный человек вклинился в толпу гуляющих и остановился перед одним из них. Тот попятился, потому что черный человек был сам по себе очень страшен. Остальных охватило оцепенение, и никто не успел пошевелить пальцем, когда черный человек ударил выбранную жертву по голове водопроводной трубой, и тот, кого он ударил, зашатался и упал навзничь. Черный человек бросил трубу на асфальт, а еще через миг оттолкнулся ногой от земли и взлетел, и быстро исчез в вечернем небе, почему и заподозрили его космическое происхождение. К тому же нашлись свидетели показавшие, что они собственными глазами видели, как несколько часов назад черный человек с той же трубой в руках опустился прямо с неба в заросли парка, рядом с которым впоследствии совершилось убийство.

В действительности добрый волшебник, спустя несколько часов во всем разобравшись, и пребывая в отчаянии от происшедшего, и понимая, что в обратном времени Земли его благородный поступок является тягчайшим уголовным преступлением, и не в силах что-нибудь изменить, покинул Землю, ибо на встречных потоках времени «дать» означает «отобрать» и все добро, которое он мог здесь сотворить, в наших глазах выглядело бы злом, а творить зло, даже кажущееся добром, он не умел. И волшебник немедленно оставил Землю, прихватив чудотворный жезл с целью выбросить его в Солнце, чтобы он там расплавился и сгорел, и никогда больше не мог служить орудием преступления.

А подобранный кем-то кусок водопроводной трубы лежит сейчас под стеклом в местном краеведческом музее, снабженный соответствующим пояснением.

В абсурдокамере

Точным движением инструктор отодвинул занавеску и теперь смотрел на меня так, будто был по крайней мере главным конструктором прибора, висевшего на стене в застекленной нише. Глаза инструктора глядели сквозь очки, как из аквариума, он был весьма доволен своей особой, своей работой и своим положением в обществе, говорил «мы», когда речь шла о вещах, в которых он заведомо не принимал никакого участия, и напоминал педагога, которого радует, что, по его мнению, ученики в рамках его предмета знают немного меньше, чем он.

— Еще раз о сегодняшнем испытании. — Он красиво взмахнул указкой. — Возможно, вскоре вы отправитесь в космос для контакта с одной из цивилизаций, которые мы, несомненно, откроем. Планета, на которую мы вас пошлем, и разумные существа, с которыми вам доведется познакомиться, абсолютно непохожи на Землю и на людей. Этот мир бесконечно чужд человеку. Еще вчера проблема контакта казалась неразрешимой. Скорее всего вы сошли бы с ума в первые же минуты после высадки.

Заученным жестом он вновь указал на застекленную нишу. Следует отдать ему должное — инструкцию он помнил почти наизусть.

— Для того чтобы вы могли работать, мы дадим вам этот прибор. Его научное название — мимикратор. Его вешают на спину, как акваланг. Но это не просто дыхательное устройство. Назначение мимикратора — переводить чужую действительность в адекватные картины обычного для нас мира. Благодаря мима-кратеру нагромождение багровых самовоспроизводящих кристаллов высотой с небоскреб превратится в вашем восприятии в милую березовую рощицу. Жуткий разумный паук о двенадцати волосатых лапах, преломившись в мимикраторе, станет интеллигентным старичком с мягкими манерами. И наоборот, мимикратор переведет вашу внешность и ваши поступки в аналогичные характеристики, привычные обитателям планеты, на которую мы вас пошлем. В их глазах, или что там у них есть, вы станете многоногим страшилищем, но никто вас не устрашится. Они решат, что вы — один из них, а вам будет казаться, что вы на Земле. Но если бы ваша девушка увидела вас с мимикратором за спиной, она бы очень испугалась. Не обижайтесь, я от чистого сердца.

Он захихикал. Примерно так смеялся бы электрический скат, располагай он этим самым мимикратором.

— К сожалению, полное подобие — недостижимый идеал. Мимикратор абсолютно точно транслирует норму — средние значения всех мыслимых и немыслимых характеристик. Но есть еще отклонения от нормы. Они настолько многообразны, что мелкие погрешности неизбежны. Поэтому вы не должны удивляться, встретив там человека с тремя глазами или с галстуком не на должном, знаете ли, месте. В своей миссии вы не раз встретитесь с подобными нелепицами. Но вы должны вести себя так, будто все идет как следует. Это непросто. Чтобы проверить ваши способности к адаптации, а заодно приучить ориентироваться в не очень логичном мире, служит наш комплекс. По теории у вас вполне приличные оценки. Но практика — это, знаете ли, другое. Мы создавали тренировочный комплекс несколько лет. Он построен не на песке. Кое-что мы почерпнули из литературы — когда-то были целые направления в искусстве, которые очень нам пригодились. Кое-что мы взяли прямо из жизни — всегда существовали и до сих пор существуют не особенно разумные, что ли, учреждения. Вам предстоит тренироваться у нас восемь часов в день на протяжении нескольких месяцев. Каждый сеанс будет оцениваться особо, а по завершении цикла мы выведем общий балл. От этой отметки многое зависит, поэтому вы не должны расслабляться ни на минуту. Вам это понятно?..

Я кивнул.

— И вы ко всему готовы?

Я снова кивнул. В своих адаптационных способностях я не сомневался. Мне не зря выставляли самые высокие баллы. Иначе у меня не хватило бы терпения выслушивать затянувшееся напутствие.

— Тогда — идите.

Он указал на дверь.

Изнутри это выглядело как ящик в клеточку. За дверью была другая дверь, в мелкий горошек. Ее подпирал вахтер.

— Документы! — прогремел он. Я показал язык. Он отступил в сторону.

За дверью была еще одна комната.

— Вы будете здесь работать, — сказали мне. Я уже заполнял анкету. — Но учтите: площадью не обеспечиваем.

— А улицей? — поинтересовался я.

Следующая комната походила на коридор. Какие-то люди стояли у зарешеченных окон и рассуждали о научных проблемах.

— Делать железо скучно.

— Закрывать бумаги неинтересно.

— Кроссворды и те надоели.

— Несмотря на то, что средств на нас отпускают меньше, чем на другие НИИ, — сказал тот, что был с ушами на голове, — текучесть кадров у нас больше, чем в прошлом году.

Другие спорили о возможных итогах предполагаемого поединка «Химика» с «Араратом». У соседнего окна разговаривали о литературе.

— Поэзия! — возмущался толстяк, стоявший вверх головой. — В одно место сходить с такой поэзией!

— Не советую, — сказал второй. — Одно место себе испачкаешь.

Он засмеялся.

— Но старые поэты еще слабее, — возразил третий. — У Цветаевой, например, всего одна песня — горечь, горечь, слышали? — да и та посредственная. Музыка, правда, выше всякого одобрения!..

За очередной дверью работали. Комната была большая, здесь стояло 7–8 столов. На столах сидели люди с задумчивыми лицами. Завидев меня, они очень обрадовались.

— Вы к нам? — спросили они.

— Да. Я буду у вас работать.

Они призадумались. Потом один, — вероятно, начальник — спрыгнул со стола и приблизился.

— Образование высшее?

— Самое что ни на есть.

— Тогда начнем с простого. Передвиньте шкаф к этой стене.

Я так и сделал. Дверца шкафа открылась, оттуда что-то вывалилось, грохнуло, разбилось в стеклянную крошку.

Все дружно расхохотались.

— Вы оказали нам большую услугу, — объяснил начальник. — Этот электронный прибор очень дорого стоил и висел у нас на балансе. Теперь он упал, следовательно, мы его спишем. Идите сюда, здесь будет ваше рабочее место. Считать умеете?

— До десяти.

— Вполне достаточно. Ваша задача проста. Этот бородатый юноша будет выдавать вам разные числа. Вы должны делить их на три. В уме или как хотите.

— Все ясно.

Юноша с бородой сказал мне:

— Девять.

— Три, — сказал я.

— Для начала недурственно. Двенадцать?

— Четыре, — сказал я.

— Ноль пять?

— Ноль один шесть шесть… — начал я, но не успел закончить, потому что все дружно захохотали.

— Из вас выйдет толк, — сказал начальник. — Когда это случится, мы придумаем что-нибудь новое.

— По-поз-жей, — сказал юноша, который выдавал мне числа. Он извлек из бронированного сейфа шахматы и шахматные часы. Остальные сгрудились вокруг.

— У нас обед, — объяснил мне один из болельщиков, когда я тоже встал рядом с играющими. — Обедаем мы после обеда. Жалко, обед короткий, очередь длинная, не всегда удается сыграть.

Играли в уголки, но шахматными фигурами и с часами, как полагается. Болельщики громко болели. Юноша, который выдавал числа, обыгрывал всех подряд.

— Псы! — громко рычал на болельщиков очередной поверженный, освобождая место.

— Ферзятиной ходи! — кричали болельщики. — Ходи слоневским! Ходи конюшней!..

— Это невероятно трудолюбивые люди, — рассказывал мне начальник. — У нас очень дружный коллектив, я вас уверяю. У вас тоже есть способности, я это вижу. У нас из вас выйдет талант, я гарантирую. Когда это случится, мы что-нибудь придумаем.

Обед кончился. Юноша спрятал шахматы и часы, потом запер сейф. Все потянулись к выходу — обедать, как мне объяснили. Остался один начальник. Он жевал бутерброд.

— Чем у вас занимаются? — поинтересовался я.

— У нас режим, — объяснил он, жуя. — Боюсь, ваш вопрос выходит за пределы моей компетенции.

Вскоре мои остальные коллеги вернулись и расселись по рабочим местам. Волосы на головах некоторых стояли дыбом. Они читали детектив.

— Шесть! — рявкнул вдруг юноша, который выдавал мне числа.

— Два, — четко среагировал я.

— Выбросьте свой будильник, — посоветовал юноша. — Шесть часов — пора делать ноги.

Рабочий день закончился.

— Главное, не забудьте о форточке, — сказал мне начальник, давая ключ. — Вы сегодня дежурный. Закройте, обесточьте и опечатайте.

— Но чем мы все-таки занимаемся? — спросил я.

— Это страшная тайна.

Когда он ушел — а ушел он первым — юноша, который выдавал числа, сказал:

— Мы работаем с временем. Но что мы с ним делаем, никому не полагается знать.

Я закрыл форточку, потом помещение и сдал ключ вахтеру — интеллигентному старичку с соответствующими манерами.

— Вы не в курсе, чем здесь занимаются?

Он прочитал номер на ключе.

— Так кто ж его знает, сынок, чем вы занимаетесь? Говорили, убиваете чего-то, и все. Больше ничего не слышал, сынок.

Я вышел под синее небо. Первые восемь часов истекли. Я сделал все правильно и не сомневался в высоких оценках. Но все-таки приятно было вновь очутиться на свежем воздухе, вдали от чудовищного мира абсурда. Улица была почти пуста, всего один пешеход двигался мне навстречу — здоровенный детина с рыжей бородищей во все лицо.

— Подарите мне эту вещицу, — попросил я.

Кивнув, он отстегнул бороду. С тех пор я ношу ее на затылке.

Планета за 100 000

Глаза Мак-Грегори, когда он услышал эту цифру, загорелись. Он не был пьян — просто прикидывался.

— Сто тысяч? Так дорого? Видимо, это что-то особенное?..

— Хорошая планета, — подтвердил Билл, моргая мутными от виски глазами. — Осточертела, а то б никогда не стал продавать.

— Там есть ценное сырье? — Голос Мак-Грегори дрогнул. — Уран, золото, нефть? Другие ископаемые?

— Нет, — сказал Билл. — У нас и гор-то нет. Мой дом, а кругом болото.

— А остальное? — спросил Мак-Грегори. — Древесина, пушнина, продовольственные культуры?

— Не, — сказал Билл. — Болото, в болоте трава. Над травой — комарье. В траве лягушенции прыгают.

Он ткнул пальцем в клетку. Рептил с планеты Билла, действительно похожий на жабу, пялился на спартанскую обстановку моей однокомнатной квартиры. Ничего лишнего — три кресла да стол. На столе — бутылка виски и три рюмки тяжелого темного стекла. Я раздобыл их у одного парня из Космического департамента. Полезно иметь много приятелей. С Биллом я познакомился месяц назад и еще тогда решил свести его с Мак-Грегори, только раньше это не удавалось.

Мак-Грегори отвернулся от клетки.

— За что же сто тысяч? За болото и за этих страшилищ?

— По-моему, дешево, — сказал Билл. — Хорошая планета, по-честному. Там одного воздуха мильёнов на тридцать.

* * *

— Где ты подцепил эту дубину? — спросил у меня Мак-Грегори, когда Билл удалился в туалет. — Сто тысяч? Да судя по его описанию, эта планета — единственная, которая не стоит этой громадной суммы!

— Сам он купил ее тысяч за пять с половиной.

— А мне хочет всучить за сто, — сказал Мак-Грегори. — Не такая уж он дубина!

— Друг, а спекуляция — штука выгодная? — поинтересовался Билл, вернувшись из туалета.

Мак-Грегори закатил глаза.

— Повторяю — перепродажей имущества я не занимаюсь. Постарайтесь это запомнить. Я ищу планету подешевле, чтобы на ней работать.

— Пахать? — простодушно спросил Билл.

— Думать, — оскорбленно заявил Мак-Грегори. — Между прочим, я доктор философии.

Это была правда, но его основные доходы поступали из других источников.

— А плотят сколько? — Билл чуть не выпал из кресла.

— Достаточно, — гордо произнес Мак-Грегори. — Я специалист высокой квалификации. Сейчас я занимаюсь телепатией и телекинезом.

— Телекинеза? — клюнул Билл. — Это что за штуковина?

— Телекинез, — это гипотетическая способность перемещать материальные предметы усилием воли, — снисходительно усмехнулся Мак-Грегори. — Я работаю в одной комиссии. В последнее время развелось несчетное множество шарлатанов, якобы обладающих парапсихологическими способностями. Комиссия, в которой я работаю, выводит шарлатанов на чистую воду.

— Разве ж их не видно? — изумился Билл.

— На это они и шарлатаны, — объяснил Мак-Грегори. — Прибегают к самым изощренным ухищрениям. Вот свежий пример. Некто на расстоянии пять метров передвигал по столу вилки и прочее. Знаете, как он это делал?

— Ну? — спросил Билл.

— У него был стол с двойной крышкой, — сказал Мак-Грегори. — Между крышками на колесиках перемещался радиоуправляемый электромагнит. В кармане у «телепата» был радиопередатчик. Манипулируя вращающимися рукоятками, он мог включать и выключать магнит, а также перемещать его в любую точку стола.

— А что он на этом имел? — спросил я.

— Ничего, — объяснил Мак-Грегори. — Все телепаты — честные мистификаторы. Скорее можно обнаружить парапсихологические способности у какого-нибудь животного. Но их почти не исследуют.

Билл опять вышел. Я курил у окна, глядя в темноту. Сосредоточиться было трудно, в голове шумело. За моей спиной Мак-Грегори выбирался из-за стола, сдвигая кресла. На определенной стадии он всегда лез проверять парапсихологические способности у кошек, собак и других домашних животных.

— Например, этот зверь, — сказал Мак-Грегори. — Сидит он на кочке среди болота. Вверху комары. Как их достать? Без телекинеза не обойдешься. — Он помолчал. — Послушай, тварь, не могла бы ты передвинуть вон ту бутылку?..

Последовала долгая пауза. Потом я почувствовал, что он трясет меня за плечо.

Я обернулся. Билл еще отсутствовал. Лицо Мак-Грегори было бледное.

— Он ее передвинул. — Он показал на стол. Бутылка с остатками виски стояла на самом краю. Рептил вращал глазищами за прутьями клетки.

— Невозможно, — сказал я.

— Ты знаешь, сколько за него отвалят? — Он отдал новое приказание. Рептил хлопнул глазами. Бутылка на краю стола дрогнула и поползла в центр. Потом задвигались рюмки. Потом дверь распахнулась, и в комнату ввалился Билл.

— Послушайте, старина, — вкрадчиво обратился к нему Мак-Грегори. — У меня есть брат — коллекционер. Завтра у него день рождения. Вы не продадите мне это животное?..

Билл отрицательно мотнул головой.

— Сколько вы за него хотите? — настаивал Мак-Грегори. — Хотите, я дам за него сто долларов?..

Билл расхохотался.

— Не, — сказал он, — совесть не позволяет. Я же не спекулянт. У меня на планете этих лягушенций знаете сколько?

Мак-Грегори размышлял.

— Много, — продолжал Билл, едва не выпадая из кресла. — Планета хоть и хорошая, но небольшая, с Марс. Сплошное болото. В болоте — кочки. Расстояние между кочками метр. На каждой кочке сидит лягушенция и жрет комарье. Покупайте планету, и все это будет ваше.

Лицо Мак-Грегори приобрело мечтательное выражение.

— Вообще в этом что-то есть, — задумчиво произнес он. — Болото, болото до самого горизонта. Вы шагаете по нему, перепрыгивая с кочки на кочку, и вдыхаете чистый воздух, не отравленный ни радиацией, ни смогом, ничем. В этом что-то есть. Сколько, вы говорили, стоит ваша планета?..

* * *

В темноте за окном взревел мотор автомобиля. Потом звук затих вдалеке. Билл стоял у окна, разглядывая чек.

— Как ты думаешь, мы не продешевили?

— Не знаю, — сказал я.

Билл устало опустился в кресло. Недопитая бутылка стояла посередине стола.

— Выпить хочется, — пожаловался он. — А встать сил нет.

Я извлек из кармана радиопередатчик и, манипулируя вращающимися рукоятками, передвинул бутылку к Биллу. Он оторвал ее от стола и разлил в рюмки то, что в ней оставалось.

— За ваше великолепие, — сказал Билл.

Рюмки были тяжелые — магнитные, стекло пополам с железом.

Уровень жизни

— Живут же люди! — громко произнес Сциф.

Младший наблюдатель Галактического патруля, блистая парадной формой, впервые после разлуки с близкими восседал во главе обеденного стола. Многочисленное семейство внимало, обратив к Сцифу восемь ушей, девять ртов и двадцать или двадцать один глаз.

— Люди — это такие млекопитающие гуманоиды с одной из планет, где мы побывали, — объяснил Сциф. Рты слушателей доверчиво приоткрылись. Отметив это, он продолжал: —У каждого человека есть одна голова…

— У человека? — не поняла жена.

— Это то же самое, — охотно объяснил Сциф. — Когда млекопитающий гуманоид один, он называется «человек». Когда их несколько, они называются люди. А все вместе они называются человечество.

— Какая сложная иерархия! — пропищал Сциф-самый-младший.

— Вовсе не сложная, просто не очень привычная, — объяснил Сциф-старший, радуясь окрепшим мозгам наследника и со вкусом поглощая обед жевательным ртом. — Так вот, у каждого человека одна голова и, соответственно, один мозг и одна шея. И один-единственный рот, хотя ушей и глаз по два. Еще у каждого из них есть две руки и две ноги…

— И два хвоста? — наивно предположила далекая от совершеннолетия дочь.

— Нет, хвостов как раз нет совсем, — отмахнулся счастливый папа. — И хоботов нет, и рогов, и копыт. Зато на каждой руке и каждой ноге у них по пять пальцев: вроде щупальцев, только короче и с костями внутри. Да, а в каждом носу у людей по две ноздри…

— Так? — деловито спросил Сциф-младший, успевший начертить что-то на золотой пластинке.

— Нет, — снисходительно усмехнулся отец, отбирая у сына алмазный карандаш. — Глаза у них размещаются в верхней части лица, на одной высоте от пола. Нос — между ними, пониже, ноздри опять же на одной горизонтали. Рот еще ниже. А уши вот здесь, шея здесь, руки тут, ноги внизу. Ногами они ходят.

Сциф внес необходимые исправления в творение отпрыска и предъявил изображение семейству. Дети заплакали.

— На деле они не такие уж страшные, — успокоил их Сциф, довольный произведенным эффектом. — Другие патрульные встречались и не с такими. Но не о том речь.

— Ты сказал, они живут на планете, — напомнила жена. — Разве бывают обитаемые планеты?

Сциф пожал всеми плечами.

— Как выяснилось, бывают.

— Неужели им приходится все время таскать на себе скафандры? Бедняжки!..

— Жалеть их не надо. Их планета — она называется Земля — непохожа на другие, — снисходительно объяснил Сциф. — Скафандры им ни к чему, воздух там и так есть.

— Прямо на этой Земле? — спросила жена.

— Да, на этой Земле.

— А где они берут воду?

— Вода на Земле тоже есть, — сказал Сциф.

— Но откуда все-таки они завозят воздух?

— Воздуха там и так сколько угодно, — терпеливо разъяснил Сциф. — Он притягивается к планете силами гравитации и никуда не улетает.

— Дыхательный воздух?

— Да, дыхательный. Дыши — не хочу, — сказал Сциф. И добавил: — Причем совершенно бесплатно.

— Бесплатно? — грозно повторила жена. — Сколько же его там? Тонн сто? Или, может, тысяча?..

Сциф вдруг понял, что попал в тупик: отступать поздно и некуда.

— Что ты, — сказал он. — Гораздо больше.

— Больше? — взвилась она. — Миллион? Или, может, десять?..

— Гораздо больше, — повторил Сциф, хотя и знал уже, что путь правды никуда не ведет. — Наш бортматематик прикинул, что одного чистого кислорода на этой Земле миллиард миллионов тонн. Или даже миллион миллиардов.

Глаза детей загорелись. «Миллион миллиардов, миллиард миллионов…»

— Так, — с расстановкой произнесла жена. — И все это, ты говоришь, бесплатно?

— Совершенно бесплатно.

— И вода, конечно, тоже бесплатно?

— Естественно. Там она течет ручьями и целыми реками.

— И сколько же ее тонн? Тоже миллиард миллионов?

— Больше. Раз в сто больше. Или даже в тысячу.

— А еще там ничего нет?

— Почему же? Например, все люди спят каждую ночь. Каждый человек имеет восемь часов сна ежесуточно.

— Оплаченного сна? — язвительно поинтересовалась жена. — И сколько же им платят?

— Нисколько, но и они не тратят на него ни гроша.

— Хотим на Землю! — вразнобой закричали дети. — Хотим спать каждую ночь!

— Так, — грозно произнесла жена Сцифа. — А что там еще есть?

— Там, — заторопился Сциф, — много чего есть. Например, на небе есть облака из водяных капелек, белые и очень красивые. А небо там голубое, из-за рассеяния света в воздухе. И еще там бывает ветер — это когда воздух перемещается и перемешивается. И он иногда такой сильный, что вырывает деревья с корнями. И он делает на воде волны…

— Хотим на Землю! — теперь уже хором кричали дети. — Хотим к млекопитающим гуманоидам!

— И еще, — торопился Сциф, — когда эта Земля поворачивается к солнцу, из-за этого самого воздуха над горизонтом получается вроде бы цветомузыка, тоже очень красивая, и эти люди могут ею любоваться два раза в сутки, утром и вечером, причем опять-таки совершенно бесплатно…

— Довольно! — оборвала его жена. — Не бывает дома годами, зарабатывает гроши, а туда же! Терпеть не могу, когда меня пичкают небылицами! Пойдемте, крошки!.. Не слушайте этого бессовестного лгуна!

— Хотим на Землю! — плача кричали дети. — Хотим небо, и ветер, и цветомузыку каждый вечер…

Сциф пристыженно молчал, наблюдая, как она их уводит — то ли в соседнее помещение, то ли в параллельное пространство. Потом горестно вздохнул, собрал золотые сосуды с остатками пищи — такова уж мужская доля, убирать со стола, — и бросил все пять в утилизатор.

Кое-что для души

Звезда приближалась медленно, и на Глакта томительными толчками накатывалась тоска, охватывала все тело, еще очень и очень несовершенное.

Его сильные фотонные крылья живого астероида из Туманности Живых Астероидов влекли его вперед на малой скорости, не превышающей световую. Вокруг звезды роились метеориты, и это мешало Глакту воспользоваться своим гиперпереместителем мгновенного луч-хищника с Планеты Мгновенных Луч-Хищников. Но Глакт не терял времени понапрасну — его зоркий глаз паука-рисовальщика с Планеты Пауков-Рисовалыциков уже обозревал систему звезды.

Вскоре его супермозг разумного утеса с Планеты Разумных Утесов сделал предварительные выводы. Интерес представляла лишь третья от центра планета. Под ее облаками прятались организмы — враги, без которых существование невозможно.

Поиски жизни, и только они, составляли извечную потребность Глакта; впрочем, он давно позабыл миг своего рождения. Глакт жил в пустоте, она всегда окружала его. Одиночество было абсолютным: в космосе отсутствовали близкие ему существа. Природа дала Глакту и его бывшим соплеменникам один-единственный орган — трансплантатор. Остальное он приобрел позже, в ходе индивидуальной эволюции. Для эволюции требовалась жизнь.

Встретив новую биологическую форму, Глакт мог взять у нее то, что ему нравилось. Для этого следовало разобрать ее на составные части и, применив трансплантатор, ввести все нужное в свой организм. После операции Глакт испытывал краткое удовлетворение, но потом возвращались тоска и сознание собственного несовершенства. Жизнь Глакта на девять десятых состояла из черной тоски.

Намеченная планета надвигалась, пятнистая и враждебная. Две трети ее поверхности занимал океан, однако вода давала меньше шансов. Глакт выбрал сушу…

— Спасти нас могло бы лишь чудо, — сказала Нина. — Но…

Игорь промолчал. Собственно, говорить ему не хотелось. Он уже высказался накануне. Слово — не воробей, а вчера их набралось, пожалуй, на большую галдящую стаю. И лучше обождать, когда она сама куда-нибудь разлетится.

Они медленно шли вдоль шоссе, удаляясь от новостроек, как десятки раз перед этим. Только сегодня все выглядело по-другому.

Во-первых, сейчас был день, а раньше они гуляли здесь преимущественно вечерами. Да, почти каждый вечер. Дорогу тогда только-только прокладывали, и после заката тут бывало безлюдно. Теперь трасса работала на полную мощность, и тяжелые грузовые автомашины одна за другой проносились мимо, к светившемуся зеленью лесу.

Все изменилось даже внешне, но главное, как считает Нина, в другом. Вот почему они ссорились, вместо того чтобы просто молчать, как раньше.

— Чудес, к сожалению, не бывает, — сказала Нина.

…Глакт стремительно падал. Его новенький камуфлятор, недавняя собственность универсального оборотня с Планеты Универсальных Оборотней, замаскировал вторжение в небо под мощный разряд атмосферного электричества. Плазменный канал извивался, прорубаясь сквозь толщи газов. Наконец Глакт мертвой хваткой вцепился в почву, и камуфлятор тут же придал ему вид одноногого туземного организма, увешанного зелеными солнечными батареями. Теперь можно не торопясь подыскать себе что-нибудь подходящее…

Мимо прогромыхал очередной грузовик. Дунуло ветром, в лицо полетела пыль. Что-то сверкнуло в зажмуренных глазах, зашелестело, грохнуло, затрещало…

— Видела, Нина?

— О чем ты?

— Вспышка. Неужели не видела? Очень похоже на молнию. Но молния в такую погоду…

— Нет, — сказала Нина, — он просто неисправим! Полюбуйтесь на этого человека! Все кончено, все рушится, но даже теперь он ухитряется развлекаться!..

— Развлекаться? — сказал Игорь. — По-моему, развлекаешься у нас ты. А я — просто в меру ревнивый мужчина, но, в сущности, очень добрый.

Нина глянула гневными, сузившимися глазами.

— Твоя сущность?! Да ты только притворяешься добрым! Это лишь оболочка, то, чему тебя научили. Вместо сердца у тебя сердцевина — черная, гнилая насквозь. Ты можешь сделать женщине комплимент, открыть дверь, помочь выбраться из машины. Но все это только видимость. Если что-то тебе показалось — ты сразу же забываешь всю свою воспитанность. Тут-то и проявляется твое истинное нутро. Ты оскорбляешь женщину, унижаешь, вероятно, можешь даже ударить. Он добрый! Да ты просто заполнен злом! Добра у тебя в лучшем случае капля, размазанная по поверхности.

— По поверхности чего, Нина? Какое зло? Просто я не машина, я тоже живой человек. Мы сто раз говорили об этом.

— Сто раз! — повторила Нина. — Вот именно, говорили! Но разговоры — это слова. Есть еще и поступки.

— Поступки, о которых ты говоришь, это тоже слова.

— Пока ограничивается словами, — сказала Нина. — Что будет дальше, не знаю. Оправдываться ты мастер, но все повторяется. Если обстановка чуть-чуть обостряется…

— Кто же виноват, что она обостряется?..

— Так, — восхитилась Нина. — Вот оно! Сейчас ты опять скажешь, что это я во всем виновата. Просто великолепно. Виновна во всем я! А ты вообще ни при чем. Ангел!..

— Что значит «ни при чем»? — примирительно сказал Игорь. — Но ладно. Ничего нового я все равно не придумаю. Не будем говорить обо мне и моих поступках, которые только слова. Бог с ними. Лучше погляди — откуда взялось это диво?..

Лес был по-прежнему далеко. Когда дорогу строили, все здешние деревья вырвали с корнем, и теперь вокруг расстилался пустырь: ромашки по голой глине. Месяц назад, на субботнике, вдоль дороги посадили другие деревья, и они стояли как под линеечку, заботливо привязанные к колышкам. А над их тощими макушками, хилыми веточками и только что вылупившимися листочками возвышался могучий исполин непонятной породы, с крупными листьями и густыми ветвями, начинавшимися почти от земли.

«Надо же! — думал Игорь про дерево, в которое превратился Глакт. — Уцелело каким-то чудом от всеобщего корчевания. Вероятно, здорово быть деревом. Оно ни о чем не думает, растет себе и растет. И нам все равно, злое оно или доброе. Да и ему все равно».

— Вот бы с ним поменяться, — сказал он. — Мне всегда хотелось стать деревом. Вот таким же: могучим, безразличным. Стоять и покачивать ветвями. Никуда не спешить, от всего отрешиться, стать равнодушным…

Глаза Нины на мгновение подобрели, стали мечтательными, но тут же сузились снова.

— Какой же ты злой! Опять развлекаешься?

— Отнюдь. Разве захочет злой превращаться в дерево?

Они медленно подходили к Глакту, пока не замечавшему их приближения. Чуткие анализаторы, спрятанные в глубине его преображенного тела, терпеливо искали. Планета была так богата флорой и фауной, что трудно даже подобрать для нее хорошее название. Но ничего особо оригинального пока что не обнаруживалось. Мелкие организмы сновали вокруг, трепеща крылышками. Но у Глакта есть крылья получше. Другие организмы ползали по земле. Конечности? Он владел великолепным набором конечностей, взятых в разное время у самых различных существ.

Оставалось последнее. Глакт по опыту знал, что легче всего найти что-нибудь в группе органов, управляющих поведением. Но нервная система местных существ не вышла из эмбрионального состояния. Тоска захлестывала тело Тлакта, когда он заметил два приближающихся к нему организма с развитыми мозгами.

— Нет, ты злой! — повторила Нина.

— Пускай, — усмехнулся Игорь. — Когда я стану деревом, все мое зло уйдет в землю. Как электричество. Земля большая, вытерпит.

Нервная система двуногих, стоявших рядом с Глактом, была развитой, но стандартной. Ни единого нового блока! Последняя плотина рушилась под напором тоски, когда вдруг анализаторы Глакта наткнулись на то, что требовалось.

Это был даже не нервный узел. Обнаруженная деталь была нематериальной, подобно рядовым мозговым программам. Но она не сводилась к чисто информационным процессам и алгоритмам. Невыразимая на языке привычных понятий, она пряталась где-то внутри, но работала как экран, прикрывающий психику от разрушительного действия одиночества. От той самой тоски, что заполняла девять десятых времени Глакта.

Трансплантатор давно уже пребывал в полной готовности. Конечно, нематериальные вещи нетрудно копировать, но еще проще изымать их целиком. Для такой операции даже не обязательно разбирать организм.

Что-то произошло. На Игоря обрушилась пустота, и он остался один на один с бесчувственным миром, в котором не было ничего, кроме жестокости. Дул ветер в лицо. Мимо с лязгом проносились механические чудовища. Он их ненавидел; они отвечали тем же, но не замечали его, стоявшего неподвижно. Обнаружив, убили бы. Это были враги. Враги таились всюду, их было множество.

Их скрывала непроницаемая листва дерева, под которым он стоял. Густые ветви обкрадывали его, похищали воздух и солнечный свет. Одна из них хрустнула у него в руках, но он тут же одумался. Увидел еще одного врага, очень опасного. Женщину.

Тем временем Глакт, в строгом соответствии с новой духовной программой, с удивлением радовался всему, что его окружало. Впервые с мига рождения он не чувствовал себя одиноким. Он стал обыкновенным существом — одним из многих миллиардов. Тоска исчезла, он был слит с природой в одно, составлял единое целое со всеми организмами, что ползали, щебетали, росли вокруг него. Он любил их, и ветер, и сознание собственного существования. Это было странное, но весьма приятное чувство. А главное — оно само заставляло дарить себя всем. И Глакт ничего не терял от немыслимой прежде щедрости…

Что-то произошло. Нет — все осталось как было. По шоссе проносились машины. Сквозь густую крону пробивалось солнце, небо было безоблачно синим. Рядом стояла Нина и смотрела на Игоря испуганными большими глазами. Она сжимала в руке ветку с крупными зелеными листьями. Из свежего разлома сочилась прозрачная жидкость. Все, казалось, вернулось, но что-то было не так.

Вскоре люди ушли. А Глакт остался возле дороги купаться листвою в ласковом ветерке. Хотелось стоять так вечно, качать ветвями, наслаждаться и дарить добро всем. Глакту было просто чудесно на этой светлой планете, которой он уже подобрал подходящее имя…

Позади, в черноте, съеживалась голубая Планета Добрых Людей. Впереди, в черноте, светились бесчисленные далекие звезды. На пути из черноты в черноту Глакта ожидали мириады миров, пока еще безымянных. Почти в каждом из них есть жизнь, у которой можно взять нечто полезное.

Сильные фотонные крылья разгоняли Глакта, и на него томительными толчками накатывалась тоска. Его организм был еще очень и очень несовершенным, бесконечно далеким от идеала. Глакту требовались новые органы для тела и программы для супермозга.

И кое-что для души, которую он приобрел столь удачно.

Об авторе

Михаил Георгиевич ПУХОВ родился в 1944 году в городе Томске. Окончив Московский физико-технический институт, долгое время работал на одном из московских предприятий. Последние годы — редактор отдела в журнале «Техника — молодежи».

Начиная с 1968 года научно — фантастические рассказы М. Пухова регулярно публикуются в журналах.

Content

Михаил Пухов
Семя зла
(сборник)

Семя зла

На перекрестке

1

2

3

Охотничья экспедиция

Имеется точный адрес

Виртуальный человек

Два лика Хроноса

В абсурдокамере

Планета за 100 000

Уровень жизни

Кое-что для души

Об авторе