Галина Грановская

ЧЕРНЫЙ ПЛАЩ НЕМЕЦКОГО ГОСПОДИНА

Часть первая

1

Василий отступил в сторону, пропуская гостя в прихожую. За его широкой спиной уже раздевались Серега и Маринка Девяткины.

— Всем привет, — поздоровался Пашка. Поставил пакет с бутылками на ободранный пол, чтобы пожать Сергею руку.

— Привет-привет, дремучий дед, — насмешливо откликнулась Маринка, стягивая сапог и надевая принесенные с собой тапочки. — Один пришел? Так никого и не нашел до сих пор?

Сергей мужик ничего, спокойный, а вот жену его, Маринку, Пашка не любил. Он таких, языкатых, побаивался. Терялся от их напора. Вот и сейчас не нашелся, что сказать, только неопределенно пожал плечами. И чтобы пресечь дальнейшие вопросы, повернулся к Ваське:

— А именинница где?

— Все возится. Давайте, проходите… Варька, заканчивай кашеварить, все уже собрались! — крикнул нетерпеливо в сторону кухни.

Видно было, что ему уже сильно не терпелось пригубить.

— Пашка, мужчине одному нельзя, — продолжала гнуть свое Маринка, поправляя перед зеркалом прическу. — Гастрит заработаешь, не говоря уж о всяких болезнях ниже пояса.

Вот привязалась! Есть же такие, медом их не корми, дай настроение другому испортить.

— Да я, вроде бы, того, женат, — кисло попытался отшутиться Пашка.

— Жена была, да сплыла, — глянув на него через зеркало выпуклыми черными глазами, усмехнулась Марина. — От хороших мужиков, между прочим, жены не сбегают…

— Отстань от него, — приказал Серега. — Пойди, вон, к Варваре, может, ей помощь нужна.

— Ой, братцы, а какой мы самогон принесли! — вспомнила Маринка и причмокнула толстыми губами. — Сама делала, чистый, как слеза! И помидорчики с огурчиками своего засола.

Из кухни с пылающими от жара щеками, вытирая руки вафельным полотенцем, появилась, наконец, и виновница торжества в новом трикотажном платье, плотно облегающем ее пышные телеса.

— Давай сюда свои помидорчики с огурчиками, к водке пойдут на закусь. А самогон, Вась, в комнату неси.

— Ну, подруга, с днем рождения! — Серега торжественно преподнес букет белых хризантем, а Маринка коробочку с духами.

Женщины расцеловались.

Пашка, хотя цветов и не купил, тоже лицом в грязь не ударил, внес в праздник свою лепту: передал Василию пять бутылок пива, а полукилограммовую коробку конфет «Примадонна» вручил Варваре. «Примадонна» Василию сильно не понравилась. Мгновенно переведя шоколадные граммы в алкогольные единицы, с упреком посмотрел на приятеля, — это сколько же еще водки (не говоря уж о пиве) можно было купить! А Варьку подарок тронул.

— Добрый ты, Павлик, — произнесла, косо взглядывая в сторону мужа — учись, мол. Как будто Ваську можно взглядом пронять! — Красивая коробка. Дорогая, наверное?

Пашка смущенно отмахнулся — чего там, гулять — так гулять! День рождения все-таки. Никто его в гости давно уж не звал. Нет, к Ваське он, часто по-соседски забегал, со школы друзья-приятели. Но одно дело на кухне пиво пить, и совсем другое, когда вот так — накрытый белой узорной скатертью стол в комнате, а на нем салаты в вазочках, красиво уложенные кружки колбасы и треугольники сыра на тарелках. Грибочки, оливье… Он сглотнул слюну. И Серега оценил:

— Красиво. Ты, Варька, молодец.

— Старалась, — кивнула Варвара, передвигая закуски, чтобы освободить место под тарелку с солеными помидорами и огурцами. — Еще и горячее будет, и торт.

Василий, по случаю праздника облаченный в белую рубашку и брюки, нетерпеливо шлепнулся на диван.

— Давайте, рассаживайтесь, где кому нравится.

Первый тост, как положено, за именинницу. Слегка растрепанную от беготни, но довольную, что все путем, все, как у людей — и стол и гости. Второй — за родителей, которые вырастили такую красавицу. Потом за мужа, естественно, который поддержка и опора. Потом за все хорошее… Павел быстро захмелел, да так, что не смог сказать никакого тоста, когда подошла его очередь. Немудрено, целый день голодный бегал. Когда Варвара внесла в комнату поднос с жареными куриными окорочками, обложенными горячей картошечкой, посыпанной укропчиком, тут же навалил себе целую тарелку. Снова выпили. Пошли разговоры. Сергей и Васька работали вместе, им было о чем поговорить. Варвара с Маринкой сплетничали, делились последними новостями. А Пашке и так было хорошо, безо всяких там разговоров. За окном дождь, слякоть, а здесь уютно, тепло, такая вкуснятина на столе — чего еще надо?

Когда выпито было достаточно, и горячее съедено, Варвара унесла на кухню грязные тарелки, оставив только бутылки и салаты, смела крошки и, оглядев мужчин, неожиданно объявила:

— Пока чай греется, будем играть!

— В бутылочку! — радостно завопила Маринка.

— Мы, что, дети, что ли? — возмутился Серега.

— Чо выдумываешь, какая еще игра? — поморщился Василий.

— А такая! На днях в поликлинике полы мыла, а там девчонки-практикантки в ординаторской перед планеркой играли…

— Варька, брось! — предостерегающе поднял палец Василий. — Сидим культурно, твой юбилей, отмечаем, че те еще надо?

— Да скучно ж, просто сидеть да пить! — крикнула Варвара и повернулась к подруге за поддержкой. — Мариш, ну скажи им!

— Ага, — кивнула Маринка. — Скучно.

— Сейчас книгу принесу и сыграем. Увидите, интересная игра.

— Нам не скучно, — помотал головой Василий. — А если вам скучно стало, и говорить не о чем, так спойте! Маринка, начинай.

— Пусть Варька начинает. Из меня какая певица, — отмахнулась Маринка.

— Маринка после первой бутылки не поет, — хмыкнул Серега. — Не та кондиция. Разве что после второй… а после третьей она тебе не то что споет, а и станцует, верно, Марин? Станцуешь? Как тогда в баре… на столе. Елы-палы! — Серега весело заржал.

— Да, дала ты тогда копоти, — согласился Василий. — Мужик-то тот… сильно пострадал.

— А чего, спрашивается, тянуть ко мне свои волосатые лапы? — взъерепенилась Маринка. — Еще мало получил. Надо было покрепче его лягнуть.

Воспоминания о баре были ей неприятны. Не оттого что она пьяная танцевала на столе, с ней и не такое случалось, а потому что вечер тот закончился большими неприятностями. Сдвинув два стола вместе, сидели тесной компанией, — все свои, — и отмечали… отмечали… они так часто что-то отмечали, что уже и не вспомнишь, по какому поводу был сабантуй. Да и какая разница? Непонятно, откуда в их компании тот старый козел взялся. Вроде бы чей-то знакомый. (Правда, в конце, когда стали вычислять, чей именно, никто так и не признался). Мужик сильно был навеселе. Все норовил ей под юбку заглянуть, когда она, раздухарившись, выплясывала, а потом вдруг — цап за ногу! Ну, она его и пнула слегка. Точнее, просто ногой дернула от неожиданности. И сломала наглецу нос. Случайно вышло. Он в крик, вроде бы в туалет побежал, кровь смыть, а оказалось, милицию вызвал. Всех и загребли. Пока разобрались что к чему, и кто виноват, пришлось провести несколько часов в ментовке. И все на нее рассердились за то, что вечер испортила. Как будто это ее вина!

— Варька, где ты там? — крикнул Василий, наполняя стаканы. — Давай быстро сюда, выпьем, и ты нам споешь. Ведь, правда, зараза, хорошо поет? — обернулся к Пашке.

— Классно, — сыто икнув, согласился Павел. — А готовит еще лучше. Повезло тебе, Васька.

— Не жалуюсь, — кивнул Василий. — Варька! Иди сюда, говорю! Спой нам «По Дону гуляет казак молодой». По заявкам публики.

— Да спою, спою, — отозвалась из соседней комнаты Варвара. — Только сыграем сначала. Говорю ж, интересная игра. Вам понравится. Сейчас, вот только книжку найду… Для этой игры книга нужна.

Василий пожал плечами, удивляясь поразительной глупости жены.

— Да откуда у нас книги? Нету у нас никаких книг, а твои женские журналы я вчера в сарай вынес.

— Это у тебя нету, а у меня есть, — с торжеством в голосе произнесла Варвара и вышла из спальни, неся в руках увесистый том. — Вот, «Путешествие в страну инков». Какой-то — она вгляделась в обложку, — Ма-гус Ин-кас написал.

— Ну и толстенная! — поразилась Маринка. — Полжизни, наверное, ее мужик сочинял. Где такую взяла?

— Где взяла, там уж нет! — Варвара уселась на свое место, и, отодвинув в сторону стакан, положила книгу перед собой.

— В больнице, небось, сперла, — хмыкнул Василий, закусывая огурчиком.

— Да прям-таки! В субботу в третьем подъезде убирала, смотрю, на подоконнике валяется. Ну, думаю, наверное, кто-то из студентов забыл. Там Петровна студентам комнаты сдает.

— А ты и рада чужое прихватить, вместо того, чтобы этим студентам занести, домой приперла, — с притворным осуждением покачал головой Василий.

— А вот и нет, — обиделась Варвара. — Я, между прочим, первым делом, как раз к Петровне и позвонила. А она мне — съехали студенты, общежитие им дали. Ладно, говорю, если что, пусть ко мне за книжкой зайдут, а я ее пока почитаю.

— Читательница нашлась! — фыркнул Василий.

— А с чего мне такую толстую книгу Петровне оставлять? — удивилась Варвара. — Может, студенты и не придут за ней, может она и не ихняя совсем? Я посмотрела, библиотечного штампа нету. Значит, пока ничья. Так пусть она у меня и побудет, пока хозяин не объявится. Если вообще объявится. Значит, слушайте, игра такая: открываешь страницу наугад и читаешь, что на ней написано. Потом закрываешь книжку и говоришь: судьба, судьба, дай ответ, сбудется это или нет? И снова, значит, книжку открываешь. Если попал на ту же самую страницу, ну или рядом, значит, все так и будет, как написано.

— Так это ж практикантки твои не простую книжку открывали! — рассмеялась Маринка. — Есть такая, китайская книжка для гаданий, «Книга перемен», кажется, называется.

— Ничего подобного. Я спрашивала. Девчонки сказали, любая книга подойдет.

— И учебник по математике? — хохотнул Серега.

Варвара обиделась.

— Вам одно развлечение — заливать водку в глотку.

— Да не слушай их, Варька. Не хотят мужики и не надо, сами сыграем, — сказала Маринка. — Я в гадания верю. Когда на картах гадаю, или на кофейной гуще, то, между прочим, многое сбывается.

— И мне интересно, что меня ждет, — неожиданно даже для себя подал голос Павел.

Как-никак, день рождения у человека, отчего не сделать ему приятное?

— Вот с тебя и начнем, — обрадовалась Варвара мужской поддержке, и положила книгу перед Пашкой. — Открывай.

Он послушно раскрыл ее наугад и пробежал глазами несколько строк.

— Ты вслух, вслух читай, — подтолкнула его Маринка. — Интересно же.

— Да чушь тут какая-то, — неуверенно произнес Пашка. — Непонятно, к чему такое…

— Дай сюда, я погляжу, — Маринка потянула книгу к себе. — Это как гадание, тут надо не прямой смысл искать, а то, что за этими словами кроется. Сейчас я тебе все растолкую.

Пашка пожал плечами.

— Не знаю, как такое можно растолковать.

— «Он шел, едва передвигая ноги, вдоль русла реки, — пока мог. Потом лежал, задыхаясь от влажного смрада, под высоким деревом с широкими листьями, по стволу которого бегало бесчисленное множество насекомых и ящериц», — прочла Маринка и остановилась. — Да, похоже, и в самом деле ерунда, география какая-то… Может, еще раз попробовать? — предложила.

— Нельзя, — категорично заявила Варвара. — Надо дочитать страницу до конца, а там посмотрим.

— Ладно, читайте, раз начали, — поддержал Серега. Пользуясь тем, что все внимание сосредоточилось на книге, он, следуя примеру Василия, пропустил очередную внеочередную рюмку самогона. — Маринка все растолкует. Она может, правда, Марин?

— «Он шел, едва передвигая ноги, вдоль русла реки, — пока мог. Потом лежал, задыхаясь от влажного смрада, под высоким деревом с широкими листьями, по стволу которого бегало бесчисленное множество насекомых и ящериц. Кричали какие-то птицы, какие-то звери подкрадывались все ближе. Еще немного и наступит момент, когда им нечего будет остерегаться. Он отчетливо понимал, что жить ему осталось недолго», — монотонно бубнила Маринка.

— Похоронная какая-то книга, — Васька зевнул. — И зачем всякую дрянь в дом тащить?

— «И в тот самый миг, когда душа уже смирилась с неизбежностью покинуть этот мир, послышались человеческие голоса. Чьи-то проворные руки ощупали его истерзанное тело, потом его подняли, положили на что-то, похожее на одеяло, и понесли. От тряски ему стало плохо, и он потерял сознание. Когда очнулся, увидел пучки сухих трав, которые покачивались над ним, подвешенные к тростниковой крыше; сквозь щели плетеной стены пробивались солнечные лучи. Кто-то приподнял ему голову, чтобы влить в рот немного горьковатой жидкости. Он сделал глоток, и внешний мир снова исчез. Ему казалось, что он проспал всего несколько мгновений, но когда в очередной раз открыл глаза, увидел догорающий у входа в хижину костер. Была уже ночь. Кто-то сидел рядом, вздыхая и покашливая. Хотелось пить. Словно угадав его желание, к его рту поднесли деревянный ковш с тепловатой водой, и он сделал несколько глотков, после чего снова уснул. Потом был день, и было очень жарко. Мокрый от пота, он лежал на травяной подстилке. Солнце просвечивало сквозь листву высокого дерева, видимого сквозь дверной проем. Он повернул голову, силясь осмотреть хижину. И наткнулся на внимательный взгляд карих глаз. Сидевший рядом полуголый человечек, напоминавший сморщенного гнома, был тощ и очень стар…»

Василию совсем стало не под силу терпеть эту мутотень. Он вырвал книгу из рук Маринки и швырнул ее за диван.

— Далось вам это гадание! Выпьем лучше.

Что все и сделали.

— А теперь запевай, Варька!

Его вертело, бросало из стороны в сторону, и несло туда, где ширилось, неумолимо расползалось, росло с фантастической скоростью, заполняя все больше и больше пространства, темное пятно — еще несколько секунд и оно поглотит его. За какие-то мгновения до удара Пашка закричал, нет, завопил во всю силу своих легких… и проснулся. На полу. Он таки действительно падал, но, слава Богу, всего лишь с дивана на пол. Полежал, приходя в себя, не сразу узнавая стены своей квартиры. Его все еще трясло, но уже не от страха, а от холода. Забыл с вечера закрыть форточку, и сквозняки уносили то слабое тепло, что давали старые батареи. Надо же, какие кошмары могут с перепоя присниться. Перевернувшись, он встал на четвереньки и, постанывая, принял кое-как вертикальное положение, сделал шаг к окну и захлопнул форточку, после чего снова свалился на диван. Натянул на себя одеяло, желая одного — снова заснуть и проснуться в тепле и в добром здравии. Но заснуть не получалось. Голова трещала, глаза словно песком засыпаны, в желудке мерзким комом ворочалась горсть мелких гвоздей. Надо вставать, надо что-то съесть. А лучше выпить. Пол снова обжег холодом и закачался, но преодолев себя, Пашка добрался до ванной. Похоже, Маринкин самогон все-таки был не самого лучшего качества. Кое-как умывшись и глотнув ледяной воды из-под крана, почувствовал себя немного лучше. Побрел на кухню. Хотя чего было идти — отлично знал, что в доме хоть шаром покати. Вчера, прежде чем набивать сумку пивными бутылками, следовало бы хлеба купить и пакетик чая, пробубнил в голове гадкий трезвый голос. Было бы чем утром голод придушить. Да и бутылку пива не помешало бы заначить в холодильнике. Права была Ленка, повторяя — в те времена, когда они еще жили вместе, — не умеет он мыслить перспективно.

Пашка выскользнул на площадку и клюнул пальцем кнопку звонка. На пороге тут же, — словно поджидая его у двери, — возник седой, коротко стриженый колобок в пестром фартуке поверх байкового халата.

— Здравствуйте, тетя Рая. Не выручите?

— Выручу, — бросив на него быстрый взгляд, соседка отступила назад, впуская в прихожую. — Сколько надо-то?

Риторический вопрос. Много все равно не даст. Это и хорошо, много возьмешь — долг не вернешь. А не отдашь — в следующий раз не попросишь.

— Сколько не жалко, — традиционно ответил, закрывая за собой тяжелую, обитую дерматином дверь. — Но лучше столько, чтобы до зарплаты хватило.

Последнюю фразу для себя пробормотал, поскольку Раиса Егоровна уже скрылась в спальне. Но в одиночестве не остался — из кухни с понимающим выражением лица выглянул Иван Игнатьич.

— Опять у Лямкиных праздник?

Значит, даже в этом подъезде слышно было, как Варвара с Маринкой горланили. Говорил им, не орите, но им, когда напьются, если слово поперек — самый кайф, всякое «нельзя» только раззадоривает. До одиннадцати, подбоченилась пьяная Маринка, имеем полное право тишину нарушать. Поспорь с ней! Особенно, когда она вот так, сильно навеселе. Ладно бы и в самом деле пели, а то ведь, вопили, как резаные, и частушки были матерные…

— Да так, посидели, — неопределенно ответил, переминаясь с ноги на ногу, морщась от головной боли. — У Варьки день рождения был.

Сосед неодобрительно покачал головой.

— Пореже бы ты туда заглядывал. У них каждый второй день недели или день рождения или Новый год.

— Да нет, на этот раз, правда.

Иван Игнатьич недоверчиво хмыкнул. Но ведь день рождения действительно был!

Раиса Егоровна вынесла две бумажки.

— Хватит?

— Должно, — Пашка принял в ладонь потертые купюры и вымучил из себя улыбку. — На хлеб и воду. Потом поститься буду.

Соседка фыркнула.

— И без поста скелет один.

— Как раз на холодец, — примкнул к жене Иван Игнатьич. — Кожа да кости.

— Зато у тебя язык без костей! — шуганула мужа Раиса Егоровна. Не любила, когда кто-то встревал в воспитательный процесс. — Краном занимайся, который уж день капает!

— Новый давно купить надо, — поворачиваясь спиной, недовольно проворчал в ответ Иван Игнатьич. — Все экономишь. Этот сегодня отремонтируешь, а завтра он снова потечет.

— Ну, так и купи из своей пенсии-то. Мне, что ли, за кранами бегать? — возмутилась Раиса Егоровна и снова обернулась к Пашке. — Запустил ты себя, Павлик, инженер, а выглядишь, как бомж какой.

— Не инженер, а охранник, — от нравоучений головная боль, казалось, усилилась.

— То-то и оно, — не отступала соседка, — я и говорю, сторожем работаешь, хотя инженер по профессии. Родители — царство им небесное! — так старались хорошее образование дать. А ты взял, да все их труды одним махом и перечеркнул — в сторожа подался.

— Вы же знаете, что меня узкотехническая специализация была, — сто раз он ей это разъяснял! — К тому же, на спец производстве, где делали то, на что сейчас спроса нет.

— Сейчас какую хочешь работу можно найти, — упорствовала Раиса Егоровна. — Купи газету «Где? Что? Почем?», там полно всяких объявлений. Кто ищет, тот всегда и все найдет… и место инженера, в том числе.

— Да мне и на моем месте пока неплохо, — вымучил улыбку Пашка, пятясь к двери.

Ему не терпелось побежать в ларек, поскорее пива купить. Но не хлопнешь же дверью, после того, как тебя в очередной раз выручили.

— Голова, Павлик, у тебя светлая, но безалаберная. Потому и живешь, как бомж, питаешься, как бомж, — не успокаивалась соседка. — И ходишь, как бомж.

Взявшись за дверную ручку, мимоходом оглядел себя в висевшем в прихожей зеркале.

— Не на праздник иду, а в ларек за хлебом, — пробормотал. — Одет как обычно, спортивный костюм…

— Был спортивный когда-то, — фыркнула Раиса Егоровна. — Теперь его разве что на пугало огородное натянуть. Штаны драные, резинка разболталась, коленки отвисли. Да и ботинки каши просят, — закончила безжалостно.

Штанов в зеркале видно не было, но Пашка к ним особых претензий не имел. Штаны как штаны, еще ничего. А вот ботинки действительно ставили его в тупик. Если отдать их в ремонт — в чем ходить, пока будут чинить? А не отдать, глядишь, через пару-тройку недель придется по лужам в тапочках шлепать. А точнее, босиком, потому что тапочек у него нет. И не у кого даже на время обувкой разжиться, пока ботинки будут в ремонте, ножка у него сорок шестого размера. Нормальная, в общем-то, при росте в метр девяносто.

— А ты сходи, вон, в этот, как его… в «хенд» этот, — снова высунулся из кухни Иван Игнатьич, с плоскогубцами в руках. — Там почти даром одеться можно.

На этот раз Раиса Егоровна мужа поддержала.

— И в самом деле, сходи, — подхватила. — Вещи там, хотя и из вторых рук, а получше твоих будут. А бывает, что и ненадеванные попадаются. Стеша, вон, приезжала, купила совершенно новый костюм!

— Приезжала? — слабо встрепенулся Пашка. — А чего ж это я ее не видел?

— Да кого ты вообще сейчас замечаешь? — в свою очередь удивилась соседка. — Живешь как бирюк.

Стеша могла бы и сама зайти, постучать мимоходом в соседнюю дверь, мысленно ответил он. Дружили они в детстве, а повзрослев, в одной компании тусовались. Ему даже одно время казалось, что между ними не просто дружба была. Потом-то он понял, что это просто казалось. С его-то стороны, пожалуй, так точно что-то большее наклевывалось — в юности Стешка красивая была, — только она его быстро на место поставила.

У соседей три дочери. Младшие, близняшки Оксана и Светлана, тоже симпатичные, но до Стешки им, особенно в те времена, было далеко. Тем не менее, они почти сразу после школы замуж повыскакивали, за институтских однокурсников; и мужей и детей давно имеют, и живут в городе, неподалеку от родителей. А красивая и умная Стеша в деревне застряла со времен распределения молодых специалистов. Такие, вот, жизненные парадоксы.

— Замуж не вышла? — поинтересовался, так, больше из приличия.

— За кого? — Раиса Егоровна безнадежно махнула рукой. — В таком возрасте нормальные мужики давно женаты, а всякие недоумки да пьяницы — на кой они нужны?

Последнее замечание почему-то его зацепило.

— Я много не пью, а вот тоже никому не нужен, — пробубнил.

Лучше бы промолчал.

— Это ты пока не пьяница, — уточнила Раиса Егоровна. — Но будешь, если с Васькой водиться не перестанешь. Ты — прежде чем вынести приговор, оглядела Пашку с головы до ног, — ты непутевый. А ведь как хорошо жизнь начинал. И жена у тебя хорошая была. Видная, работящая, чего не жить? Чего, спрашивается, с Ленкой-то разбежались?

— Долго рассказывать, — уклончиво ответил, отступая к двери.

Пора, пора бежать. Завоспитывает.

— Так про какую вы комиссионку говорили? — взглянув на свои ноги, вспомнил уже на пороге.

— Отстал ты, Павел, от жизни. Это раньше комиссионки были. Теперь эти магазины «Сукин хенд» называются, — ухмыльнувшись, пояснил Иван Игнатьич, вытирая полотенцем руки. Теперь, когда дело было сделано, он имел полное право участвовать в разговоре и говорить то, что хочется.

— Очень смешно! — возмутилась Раиса Егоровна. — Не «Сукин хенд», а «секонд хенд». Что означает, «вторые руки».

— Один черт, импортным старьем торгуют. Англичане да немцы всего накупились выше головы, а нового-то хочется. Вот они старые тряпки и сбагривают в слаборазвитые и прочие страны под видом благотворительной помощи. Хотя, на самом деле, исключительно ради собственной выгоды. Чтобы свои, немецкие, мусорки старьем не забивать и на переработку этого хлама не тратиться. При этом еще благодетелями слывут. А нашим перекупщикам радость — наоткрывали магазинов с этим добром и зарабатывают. На бабах в основном. Их туда как магнитом тянет. От того и называются магазины эти… — скосив глаза в сторону жены, старик сделал паузу и эффектно закончил: — «Сукин хенд»!

Раиса Егоровна на этот раз одергивать мужа не стала, только головой покачала.

— И где этот ваш… «хенд»? — спросил Павел.

— Везде их сейчас полно. Один так совсем рядом, в Банном переулке. Там, где мастерская раньше была.

— Около с шашлычной, что ли? — уточнил Пашка, глотая слюну.

— Да ты голодный! — спохватилась Раиса Егоровна, от которой ничего не могло ускользнуть. — Чаю выпьешь?

Конечно, дальнейшее пребывание у соседей грозило новой порцией нравоучений, но даже чай лучше, чем ничего, а потому Пашка дал задний ход и, сняв ботинки, протопал на кухню, пока угощать не передумали. Когда что-то предлагают, главное — вовремя согласиться, не упустить момент.

Боком втиснулся в щель между столом и холодильником, где еще в детстве сидел. Раиса Егоровна поставила перед ним тарелку и налила чаю. Пашка погрел руки о горячую чашку, потом приподнял ее, рассматривая облезлого, знакомого со времен детского сада, медвежонка на боку. В этом доме ничего не меняется.

— Ешь, пока теплые, — Раиса Егоровна пододвинула поближе к нему круглую горку оладьев. — Сметану бери. Или варенье.

Упрашивать Пашку долго не приходится. Положил себе еще с пяток, и полил щедро вишневым вареньем. Сделал глоток, второй, и замер, чувствуя, как расправляется скукоженный желудок. Еще пара глотков и голову стало отпускать.

— Теть Рая, а к чему вода снится? — вспомнил сон Пашка.

— Вода? Какая?

— Снилось, что я, то ли в реку падаю, то ли в море.

— Вода… — Раиса Егоровна слегка призадумалась.

— … к водке, — усмехнувшись, подсказал Иван Игнатьич. — Похоже, у Лямкиных очередной день рождения намечается.

— Бегущая вода — к переменам, — вспомнила Раиса Егоровна.

— Хорошо бы к лучшему, — вздохнул Пашка, поднимаясь из-за стола.

После завтрака оптимизма добавилось. И что-то вроде легкого раскаяния проснулось — избегает он соседей, рядом живут, а после смерти матери почти не общаются. «Здрастье — до свидания» и быстрее мимо. И всех друзей-приятелей, которых когда-то был полон двор, растерял. Из школьных — только Васька с Варькой и остались, остальные поразъехались куда-то, исчезли из поля зрения. А новых не завел. Где их найдешь, друзей этих, если ночь работаешь, а днем отсыпаешься?

Он вышел на площадку, и некоторое время постоял в раздумье у своей двери. Хотелось курить, но курить было нечего. Иван Игнатьич не курил, а дома и пол-окурка не найти. Как ни крути, надо идти в ларек. Попутно, кстати, не мешает проверить полученную у стариков информацию насчет магазина подержанных вещей. С этого, пожалуй, и надо начать — осень все-таки. Сбежал вниз по лестнице и, брякнув тяжелой дверью подъезда, оказался под мглистым небом промозглого октябрьского утра. Холодно! Вот-вот или мелким осенним дождем сыпанет, или даже первым снегом. Надо было все-таки зайти домой, куртку прихватить. Ладно, идти недалеко. Сунув руки в карманы и втянув голову в плечи, быстрым шагом двинулся в сторону соседней улицы, перешел ее и свернул направо.

Смотри-ка, и вправду, в старом Банном перемены. И когда только успели ремонт сделать? Стены заброшенной мастерской покрашены в розовый цвет, пластиковые окна забраны узорными решетками, и дверь новая, железная, с английской надписью: «Second Hand». Хорошо живут старьевщики! Павел взбежал на крылечко, потянул на себя ручку и заглянул внутрь.

2

Внутри тоже произошли немалые преобразования. От захудалой мастерской по ремонту бытовой техники и следа не осталось. Тепло, приятная музыка. В неоновом свете многочисленных ламп, плотно прижавшись друг к другу, по периметру всего зала, томились у стен на вешалках костюмы, куртки, свитера. Еще какое-то барахло располагалось кучами на нескольких столах в центре. Неподалеку от входа у длинного прилавка стояли, разговаривая, две продавщицы. Одна толстая, постарше, рассказывала что-то, перекладывая и расправляя детские вещи. Что-то смешное, наверное, потому что другая, помладше и посимпатичнее, смеялась, взвешивая на весах какой-то пакет. Павел встрепенулся. Весы-то здесь зачем? Может быть, у них тут и продуктами со скидкой торгуют? Неплохо было бы отовариться пусть даже и просроченной тушенкой или, например, консервированным молоком. Пашка с надеждой повертел головой, но никаких банок не увидел.

— Обувь есть? — приблизившись, вторгся осторожно в беседу.

Толстая продавщица, ткнула рукой в сторону столов, и он медленно двинулся в указанном направлении. Никакой обуви не просматривалось, но переспрашивать не стал, — еще пошлют подальше. Ага, вот она. Поношенная обувка пряталась на полках под столами. Присев, он бегло изучил ассортимент и приуныл. Обувь была в основном, женская. Из мужской все больше какие-то детские размеры, к тому же изрядно поношенные. Так и знал, что сорок шестым и здесь не разжиться. Взгляд его поднялся выше — прямо перед носом оказалась джинсовая гора. Интересно, джинсы у них тоже только для пигмеев? Приподнял одни, вторые. Со штанами дело, обстояло получше, третья пара оказалась внушительного размера и почти новая. Он долго и подозрительно разглядывал их так и эдак, — нет ли какого подвоха в виде замаскированной дыры или пятна на неприличном месте? Но нет, джинсы были целые, поношенные, правда, но чистые.

— Берите, молодой человек, не раздумывая, это же настоящий «Босс»! — произнес над ухом женский голос.

Пашка от неожиданности вздрогнул. Не заметил, как к столам подошла младшая продавщица. Никаких молодых людей рядом не наблюдалось, похоже, она обращалась к нему. Кивнула на джинсы, которые он держал в руках:

— Не подделка. Видите, даже на заклепках стоит «Хьюго Босс».

Какой такой «босс»? С какого-то босса сняли, видно. Дорогие были, наверное, штанцы.

— Ну, если подойдут, — промямлил, наконец.

Девушка опытным глазом окинула его фигуру.

— В самый раз будут.

Он неуверенно повертел головой.

— А где примерочная?

— Еще не обзавелись, — усмехнулась продавщица. — Меряйте прямо тут, за столами.

Это что же, на виду у всего магазина раздеваться? Чтобы каждый желающий мог видеть его не совсем свежие трусы? Ну, нет, он на такие подвиги сейчас не готов. Павел еще раз демонстративно критически оглядел джинсы.

— Ну, не знаю…

Девушка повернулась к толстой тетке, натягивающей махровый безразмерный халат на осеннее пальто, и пожала плечами.

— Фирменная вещь от Хьюго Босса и почти новая! Да ее через пять минут уметут…

И вправду, крепкий парень с досиня выскобленной головой, мявший в руках свитер, услышав магическое слово «босс», тут же сделал несколько шагов в их сторону и протянул руку.

— Можно посмотреть?

Щас!

— Беру! — отрезал Пашка. — Сколько стоят?

— Надо взвесить, — продавщица выдернула у него из рук джинсы, прошла к прилавку и, свернув, положила их на весы. — Двенадцать. — Но тут же, бросив на клиента беглый взгляд, сделала скидку. — Берите за десять.

Ну и ну! Штаны — на вес! Обалдеть можно, о таком он раньше и не слышал.

Парень в ветровке снова оказался рядом. Топтался, сопя.

— А вдруг большие окажутся или маленькие?

Ясное дело, надеется, что не подойдут.

— Это мы сейчас посмотрим, — Пашка направился к столу с самой высокой кучей одежды и, стыдливо пригнувшись, быстро сдернул с себя спортивные штаны и натянул «босса».

Ну, глаз у продавщицы! Наметанный. Как раз впору. Застегнув молнию, подобрал спортивки и вернулся к прилавку.

— Я, это, я в них так и пойду, — сказал, протягивая деньги.

— Сполоснуть бы надо, — заметила продавщица постарше. — Мало ли кто тут в вещах роется. Так и чесотку можно заполучить.

— Да ничего, я мореный, ко мне никакая зараза не липнет, — отшутился Пашка, оглядывая себя в узкое зеркало. Повезло, и вправду, хорошие штаны.

Вдохновленный таким началом, он засунул спортивки в протянутый продавщицей пакет и вернулся к столам. Оказывается, можно без трудностей решить некоторые застарелые проблемы. Через пять минут откопал свитерок практичного черного цвета — на ярлычке у ворота «Френд» написано. И на груди та же надпись. Не новый, но и без дыр. И просторный, и без примерки видно, что как раз на него. Можно сказать, удачный выдался день. Вот только с обувью не повезло.

— Завтра новый завоз будет. Немецкая сборка, качественный товар, — обнадежила молодая продавщица. — Только подходить надо с утра, — предупредила, — все лучшее до обеда разбирают.

3

Дома Пашка еще раз тщательно изучил приобретения. К таким крепким джинсам хорошие бы ботинки и можно смело зимовать. В сером дне забрезжила надежда, в жизни появилась цель. Завтра с утра — обязательно в магазин, решил. Сорок шестой немцы тоже носят. Вот только у кого бы еще деньгами разжиться? После посещения «сэконд хэнда» и хлебного ларька от денег, что занял у соседей, почти ничего и не осталась. Идти к ним снова неудобно. У Вовчика из второго подъезда, что ли, перехватить? Раньше он Вовку тоже, случалось, выручал, когда деньги были, не отказывал. Правда, давненько это было. Теперь Вовка на мясокомбинате работает, машину купил. В любом случае, больше идти не к кому. У Лямкиных разве что рюмкой самогона разживешься. Да и то, если с утра пораньше Васька его не прикончил. А с другими соседями он был в не настолько близких отношениях, чтобы денег в долг просить. Многих и не знал попросту, в последнее время много нового народу в их дом понаехало.

Но, вот Тамару, которая у поломанной скамейки ежилась от холода, облаченная в черную лаковую курточку и короткую, не по сезону юбчонку, он, конечно, знал. Девчонка жила в соседнем подъезде, там же, где и Вовчик, только на пару этажей выше. Увидев Пашку, отвернулась.

Давно ли эта Томка в дворовой песочнице рылась! И вот, оглянуться не успел, а у нее рыжая грива на полспины и зеленоватые глаза в черной кайме. Школьницей она всегда вежливо здоровалась, но прошли те времена. Последние пару лет, расфуфырившись, пробегала мимо, не раскрывая рта. Словно и не видела. Он заспешил дальше — и с размаху налетел на Томкину мать, Марьяну, которая как раз выходила из подъезда.

— Извините!

— Да ничего, ничего, — Павел отступил в сторону, уступая дорогу.

Но она отчего-то затормозила и вдруг принялась его разглядывать, закупорив пышными телесами дверной проем.

— Пашка, ты, что ли?

— Кто же еще? — опешил он от дурацкого вопроса.

— Не узнала, богатым будешь!

— Поскорее бы, — хмыкнул он.

Марьяна еще раз оглядела его оценивающим взглядом.

— Работу, что ли сменил? — спросила неожиданно.

— Ну… в общем-то, да, — раздраженный задержкой и необъяснимым вниманием к своей персоне, соврал Павел.

— Сразу видно, — Марьяна, непонятно с чего, разулыбалась. — И где теперь на хлеб с маслом зарабатываешь?

— В одной частной фирме, — продолжил он вранье, пытаясь обойти соседку. Но та торчала в дверном проеме, как пробка в горлышке бутылки.

— Кем, если не секрет?

Вот настырная баба!

— Пока секрет! Испытательный срок прохожу, — нашелся, — вот возьмут окончательно, тогда и скажу. Дай пройти, спешу я.

И, чтобы пресечь дальнейшее расследование своей частной жизни, осторожно отодвинул соседку плечом и в образовавшуюся щель быстренько протиснулся в подъезд. Поднимаясь к Вовчику, недоумевал, с чего это Марьяна вдруг вздумала его расспрашивать? Не все ли ей равно, где и что он делает? Не друзья, и не товарищи. Ну, живут давно в одном доме. Но это еще не повод лезть в личную жизнь человека. Вот он — он же не интересуется ее жизнью. И никогда не интересовался. Как-то не пересекались они никогда в смысле общения. Во-первых, она старше, во-вторых, горластая очень. Профессия отпечаток накладывает, Марьяна много лет в овощном магазине на углу работала. Продавщицей. Обвешивала вечно всех.

Вовчик, на счастье, оказался дома. И при деньгах.

— Через неделю отдам, — сказал Пашка.

— Да ладно. Можешь не спешить, — великодушно махнул рукой Вовчик. — Не велика сумма.

— Да нет, я точно отдам, — нахмурился Пашка. — Слушай, тут я эту продавщицу из овощного встретил, не узнать. То в грязном халате по улице шастала, а сейчас прямо тебе дама.

— Марьянку, что ли? Так она давно уже не в магазине работает, а в этом… в бюро, как его… по обмену и продаже недвижимости.

— Похоже, теперь по крупному клиентов обсчитывает.

— А то! У них там знаешь какой процент от каждой купли-продажи? Обработают какого-нибудь лоха, который сам не догадается объявление в газету дать, а прет в агентство, — вот тебе за каждую сделку и пара-тройка тысяч зеленых в кармане, а то и больше, если рыба крупная.

— Кто же им такие деньги дает? — не поверил Пашка. — И за что?

— За то, что покупателя на квартиру нашли. Или за то, что квартиру помогли нужную купить. А еще сами старые квартиры выкупают, делают ремонт, а потом продают в два-три раза дороже, — перечислил всезнающий Вовчик. — Ты думаешь, с чего вдруг контор этих развелось, на каждом углу? Выгодное дело!

Умеют же люди устраиваться, думал Пашка, возвращаясь от Вовчика.

И вдруг… он даже приостановился от страшной догадки. Вот именно! Уж не положила ли Марьяна глаз на его двухкомнатную? После смерти матери Пашка жил в ней один. Один — в хорошей просторной квартире. Метраж «двушек» в старых сталинских домах больше, чем в современных трехкомнатных квартирах. Кухни большие, потолки высокие, две кладовых, коридор — хоть на велосипеде катайся… Как пить дать, Марьяну заинтересовала его квартира! Хваткая баба! Он тут же вспомнил недавно виденную телевизионную передачу, в которой рассказывали, как добрые тети и дяди из подобного агентства разыскивали одиноких стариков и пьяниц с большими долгами по квартплате и предлагали продать жилье. Взамен сулили прямо горы золотые — и квартиру, меньшей, ясное дело, площади, но без долгов, и энную сумму в придачу.… А потом их клиенты внезапно оказывались на улице. Ни квартиры, ни документов. Иных даже мертвыми находили. Умершими, якобы, от избыточно выпитого спиртного. Или от инфаркта. Или еще от чего-то. Тьфу-тьфу-тьфу! — суеверно сплюнул Пашка через левое плечо и свернул в кармане дулю. Шиш тебе! Во-первых, он пока еще, слава Богу, не старикашка какой-нибудь, да и не пьяница, которого легко объегорить. Во-вторых, долги свои за квартиру заплатит. С первой же получки. Ну, не все сразу, конечно, там просто страшная сумма накопилась. Ох, в самом деле, надо начинать платить!

4

Но благим его намерениям сбыться было не суждено — на следующий день Павел Петрович Шумаков работу потерял. Завод окончательно пал, и оставшихся сотрудников увольняли в срочном порядке. На крепкие здания за высокой кирпичной оградой положил глаз крупный торгово-промышленный концерн. Толпившиеся в коридоре рабочие говорили о строительстве каких-то линий по переработке овощей и фруктов. Вот тебе и жизненные перемены. И впрямь, вещим сон оказался.

— Как же это так? — возмущался Пашкин напарник Олег. — Надо как минимум за две недели предупреждать, чтобы мы могли работу найти! Прямо беспредел какой-то!

— Оставайся, — согласился кадровик. — Как раз еще на две недели нужны люди, ящики упаковывать и машины грузить. Только тогда на компенсационные выплаты не рассчитывай. Ну, что, согласен?

— Еще чего, — обиженно пробормотал Олег и, вслед за Пашкой, направился в бухгалтерию за расчетом.

Павел к такому повороту событий был, в общем-то, готов, об этом давно поговаривали, но все-таки надеялся, что это случится не вдруг и не накануне зимы. И слушая пререкания конторских с рабочими, недовольными суммой выплат, ворчание Олега и последние указания начальника охраны, вдруг понял, насколько по душе была ему только что утраченная работа. Обошел вверенную территорию, телевизор посмотрел или почитал необременительный для мозгов детектив, которыми в больших количествах снабжал его тот же Олег, и утром, с чистой совестью, сдал смену. Спокойная жизнь была! И вот этой спокойной жизни пришел конец. Что теперь делать?

Пятнадцать лет назад завод специзделий был одним из самых престижных мест работы не только в городе, а и в целом регионе. Работал на ВПК, военно-промышленный комплекс, то есть. Он, молодой специалист, придя туда после университета, был зачислен инженером конструкторского бюро, и имел хорошие перспективы продвижения по службе.

— Я в контору ходил, как белый человек, в костюме и галстуке. И зарабатывал по тем временам нормально, кроме оклада двадцать пять процентов ежеквартальной премии, — жаловался он Ваське.

Они сидели вдвоем на кухне за бутылкой белой. Варвара на этот раз к ним не примкнула, смотрела в комнате мексиканский сериал. Она их ни один не пропускала. А может, не хотела лишний раз демонстрировать густо припудренный синяк под глазом. Неудобно было.

— Да не переживай ты так, — Васька разлил водку по стаканам. — На нашем базаре всегда есть вакансии. И рядом, на транспорт не будешь тратиться. Ну, за нас, непотопляемых!

Пашка выпил, но легче от Васькиного лекарства не стало. С увольнением исчез последний оплот стабильности в его жизни — работа.

— Пятнадцать лет на этом предприятии и вот… — махнул рукой, чувствуя, что еще немного, и у него из глаз потекут слезы. Что за жизнь такая? — Ну, ты подумай, это в каком государстве так наплевательски относятся к хорошим инженерам? Я же редкий спец, ты знаешь, я не вру. И что? Кто это ценит в этой стране? Сначала КБ закрыли, потом цеха, потом инженерной должности лишили, и это после того, как я на оборонку столько лет проработал! В сторожа перевели! А теперь и вообще сказали, катись на все четыре стороны. Мне, инженеру!

— Сейчас толковых ребят везде разгоняют, — согласился Васька. — Я вот, тоже когда-то техникум железнодорожный почти закончил, ну и что? Сейчас никто никому не нужен. Ни инженеры, ни моряки, ни всякие там физики-химики, и даже врачи. А также колхозы-совхозы и целые заводы. Но мы не пропадем, — заключил на оптимистической ноте. — Назло им всем будем жить. Выпьем за это!

Выпили. Потом еще. И снова говорили о жизни.

— Нет, ну ты подумай, — взывал он к Ваське, — это же абсурд, закупать за границей то, что проще делать здесь. Мелочь всякую, дрянь, которую любая мастерская может запросто делать здесь, закупают за границей!

— В Турции! Или в Китае, — поддакнул Васька, снова наполняя стаканы.

— Пустить по миру — в прямом смысле — армию классных работников! Сколько народа уехало за бугор! Только из нашей школы человек, наверное, десять, это только из тех, кого я знаю…

— Катька Морозко в Италии, нянькой в семье работает, — кивнул Васька. — А, между прочим, филфак закончила. Братья Василенки в Испанию подались на строительные работы. Эх, был бы я строителем, тоже бы поехал. Говорят, вино у них дешевое и по качеству не чета нашему. И пьют его там вместо воды, климат-то жаркий. А из крепких напитков — кальвадос. Не водка, конечно, но тоже ничего.

— … А кто не может или не хочет уехать, идет на какие попало работы, чтобы хотя бы как-то держаться на плаву. И естественно, теряет квалификацию.

— Само собой, — кивнул Васька. — Чтобы держать квалификацию, работать надо. Без этого все забудешь. Квалификация разве что сторожу не нужна.

— Я и охранником хорошо работал, — возмутился Павел. — А меня — раз и уволили! Заметь, вторично! Как собаку, на улицу! И никакого тебе профсоюза, который встал бы на защиту прав рабочего человека.

— А ты, что, раньше с него что-то имел? — удивился Васька. — Такие как ты никогда ничего не имели и иметь не будут. Зубы не те, и когтей нет.

То ли от Васькиных слов, то ли от еще одной рюмки, но Пашкин гнев начал угасать. В самом деле, что изменится от его пыхтенья?

Посидев пару часов у Лямкиных, он, уже в сумерках, отправился в ларек, купил две бутылки пива и, вернувшись, завалился на диван. Некоторое время смотрел на мелькание цветных пятен на экране, не вникая в суть передачи, а потом как-то незаметно уснул под тихое бубнение какого-то фильма. Проснулся посреди ночи от треска и шипения, — кончились даже ночные фильмы. Выключил телевизор, но снова заснуть не удалось. Так и пролежал до утра, глядя в синеющий проем окна и думая невеселые мысли.

Какой же он идиот был, молодой, наивный идиот, верил, что его личная жизнь в дальнейшем будет только улучшаться. Что к сорока годам будет ездить на работу на собственном авто (не на дребезжащем от старости «запорожце», как отец, а на новой машине, может быть, даже на «Волге»), а по выходным, с утра пораньше — на рыбалку. Летние отпуска всей семьей будут проводить где-нибудь на море. А зимние праздники — в заводском доме отдыха, который имел свои корпуса в сосновом лесу. Всякими медицинскими прибамбасами был оснащен не хуже известных курортов. Он это знал, поскольку сам там аппаратуру в физиотерапевтическом отделении устанавливал.

И вот, оглянуться не успел, сорок стукнуло; родители умерли, — он был поздним ребенком, — пара старых костюмов пылится в шкафу, из инженеров он попал в охранники, безлошадный как сейчас, так и в перспективе. Даже велосипеда у него нет. И жены нет, не говоря уж о детях. А теперь и работы никакой нет. Он протянул руку к стоящей у дивана бутылке с пивом, но она оказалась пустой. Даже выпить нечего. Ничего у него нет. Ни-че-го. И Павел заплакал.

А на следующий день уже ходил с Васькой по рынку — помогал с разгрузкой — погрузкой. Ничего сложного, объяснял Василий, утром развез товар по прилавкам, а в конце рабочего дня, когда продавцы упакуют сумки и коробки, снова грузи его на тележку и тащи на склад. В первый день показалось, что работа ничего себе и оплата неплохая. Вернулся домой даже довольный. Спал крепко и безо всяких гнетущих мыслей. Но к концу недели понял, что это не для него. За такую работу никаких денег не захочешь. Мышцы ныли как в армейские времена после марш-броска с полной выкладкой.

— Пройдет, — равнодушно утешил Васька. — Меня тоже сначала после каждой смены корежило. Потом привык.

Пашка привыкать не хотел. Надорвешься еще, потом всю жизнь только на лекарства и будешь работать.

Тут еще зима наступала не по календарю рано, погода портилась день ото дня, дождь то и дело сменялся снегом, — и это в начале ноября! — подули ледяные ветры. А что будет через пару недель? А в декабре? Конечно, он еще поработает — куда деваться? Если долги за квартиру еще могли потерпеть, то за телефон и свет надо было заплатить немедленно, еще день-два и отключат. А без электричества не жизнь, а пещерное существование. Но зиму ему на рынке ни за что не продержаться.

Толкая перед собой тяжеленную тележку, Пашка вспомнил вдруг совет Раисы Егоровны. В самом деле, надо попробовать. Если кто-то пишет объявления, значит, кто-то кому-то где-то нужен. Может быть, и он пригодится.

Следующим утром, растащив тюки и ящики с товаром по прилавкам, перед тем, как идти домой обедать, купил в киоске еженедельник «Что? Где? Почем?». Толстая оказалась газета. Дома не раздеваясь, шлепнулся на диван, развернул ее и поразился. Было чему удивляться — шестьдесят страниц одной рекламы и объявлений! Как жизнь изменилась-то! Раньше в областной газете давали только театральную и кино-афишу; из прочего можно было прочитать лишь «утерянный диплом считать недействительным». А теперь читать — не перечитать. Одних разделов, наверное, штук пятьдесят: «Обучение», «Услуги», «Куплю», «Продам»… Даже раздел «Знакомства» есть. Ну, знакомиться ему уже поздно. А может быть, еще рано… хотя все-таки интересно почитать, кто там кого там ищет.

«Желаю познакомиться с состоятельным мужчиной-автолюбителем для приятных встреч. Студентка, 23/167/60». Студентка! А уже без совести. Точнее, без комплексов. Надо же, даже параметры указывают. «Женственная голубоглазая блондинка 35/165/65, без проблем, разведена, познакомиться с состоявшимся мужчиной, обладающим душевным и материальным магнетизмом…» Раньше все больше на дискотеках знакомились, а сейчас по объявлению. И ищут не любви, а «материального магнетизма»! Хотя нет, похоже, не все. Вот, прямо крик, а не объявление: «Ненаглядный, где ты? Если душа в отчаянии, а сердце не разучилось любить — отзовись! Жду и томлюсь! Позвони мне, позвони! Надеюсь, что наша встреча с тобой, мой единственный, обязательно состоится!» Павел сочувственно покачал головой — дай-то Бог! «Нетрадиционная пара ищет пару бисексуалов для приятного времяпрепровождения…» Фу-ты, оторвы какие! Мало им друг друга. «Страстная тигрица». И что? Он замер, разглядывая эти два слова и чувствуя, как почему-то начинают гореть уши. Страстная тигрица. И номер мобильного телефона. Вот это да! Два слова всего, а как зацепило!

Затряс головой, сбрасывая наваждение. Что-то он увлекся. А дело не ждет. То есть, наоборот, ждет какое-то дело, нужно только его отыскать. И таится оно, само собой, не в разделе знакомств, а под заголовками «Требуются» и «Работа». Здесь тоже объявлений более чем достаточно. Надомная работа: сборка шариковых ручек. Требуются курьеры, разносчики газет… Строительные работы: каменщики-монтажники, арматурщики-бетонщики, агрегатчики, штукатуры, слесари-сантехники, прорабы и плотники. Перескакивая взглядом со строки на строку, он внезапно ощутил в себе прямо-таки охотничий азарт. Не может быть, чтобы в таком развале профессий он не нарыл себе что-нибудь стоящее. Опять же, перспектива завтрашнего дня с перетаскиванием тяжестей с места на место никак не радовала. Сварщик с опытом работы. Грузчики… Ну нет, только не это! «Дистрибьютерской компании требуются менеджеры по продажам, мерчендайзеры». Что бы это значило? Позвонить, узнать, что ли, смеха ради? Хотя, ему сейчас ой как не до смеха. Менеджер по работе с клиентами. Опять не то. Тем более берут только до 30 лет. «Инженер по холодильному оборудованию, знание ПК, до 35 лет». Холодильное оборудование дело денежное, жаль не совсем по его профилю. «А это объявление увидят тысячи, но на работу мы возьмем 30 человек до 28 лет. Звоните». Блин, а старше, что, уже с вашей работой не справятся? И главное, что за работа, не пишут. Ладно, идем дальше. Телемастер, монтажник кондиционеров… Ага, вот оно! Кажется, то, что нужно: требуется охранник в солидное предприятие. Солидное — это хорошо, значит, деньги там крутятся, и платить, возможно, будут нормально и вовремя. Подчеркнув объявление, чтобы не потерять, Павел тут же набрал номер. Ответили сразу — хорошая примета.

— Я по объявлению… — откашлялся. — По поводу работы.

— В армии служили? — без предисловий поинтересовался прокуренный женский голос.

— Естественно.

— Физическая подготовка?

— В норме.

Голос задал еще несколько вопросов, после чего пригласил прийти на собеседование — с документами.

— Ресторан «Ночная звезда» знаете? — Павел хмыкнул, еще бы не знать! Рекламу то и дело по телевидению крутят. Самый большой в городе. — Наш офис в этом же здании, — сказала женщина. — От центрального входа в ресторан поверните за угол направо, увидите серую дверь.

— Когда приходить?

— Да хоть сейчас, — пробасила трубка.

— Я сегодня приду, — торопливо сказал он.

Не позже трех, уточнил голос. Почти ликуя, Пашка положил трубку — надо же, получилось! С первого захода получилось! Ну, не совсем, тут же одернул себя, его еще пока не взяли. Но шанс есть. Где тут дерево? Наклонившись, постучал по ножке стола — чтобы не сглазить. Читать объявления дальше было некогда. Срочно перекусить и на рынок — Ваську предупредить, что сегодня больше не придет, попросить, чтобы тот, Пашкиных клиентов обслужил, товар в ангар отвез. Наверняка Васька обозлится, но вряд ли откажется. Лишние деньги всегда кстати. Васька здоровый, как бык, и на рынке, как рыба в воде, но Пашке такая работа не по душе. Он прошел на кухню, вылил на сковородку остатки подсолнечного масла, накромсал колбаски, разбил четыре яйца. Когда яичница была готова, поставил сковородку на подставку на стол и вывалил сверху полбанки кабачковой икры. Блюдо под названием «Обед холостяка».

После погрузочно-разгрузочных работ его единственная куртка приобрела просто печальный вид. В такой одежде появляться на собеседование никак нельзя. В «секонд-хэнд» опять зайти, что ли? С беспокойством взглянул на часы — успевает? Половина первого. Если быстренько…

Горы на столах увеличились — тряпья стало еще больше. Народу немного, в основном женщины, сосредоточенно перебирающие все эти кофточки, курточки и свитера. Он с тоской огляделся, как только они здесь ориентируется? Жизни не хватит перелопатить все это. Может, продавщицы помогут?

— Мне бы куртку… большого размера.

— Мы тут сортировку не проводим, — вскинулась та, что постарше, но, взглянув на Пашку, сбавила тон. — Слева. И большие размеры и маленькие.

Он отправился в указанный угол и обреченно уставился на висящие на вешалках куртки. Джинсовые, хлопковые, кожаные… белые, черные, синие… совсем драные и не очень. Уже через десять минут то ли от их количества, то ли от противного запаха дезинфектора, исходящего от одежды, его просто замутило. Похоже, у него на этот магазин развивается аллергия. Не в силах больше видеть весь этот пестрый хлам, он заторопился к выходу. Да и времени уже половина второго, а еще доехать надо. Черт с ним, пойдет на это собеседование и в старой куртке. В конце концов, снимет ее в коридоре.

— Молодой человек! — у самого выхода чья-то рука потеребила его за рукав.

Он оглянулся.

— Вы, вы, молодой человек, — заискивающе кивала маленькая кругленькая фигурка, с черной одежиной в руках. — Примерьте плащик. Пожалуйста. Для сына хочу купить.

— А ваш сын, что, сам его примерить не может? — хмуро поинтересовался Павел.

— Да его сюда и на веревке не затянуть! Стесняется. А носить-то что-то надо. Примерьте, молодой человек, уж сделайте одолжение, — просительно бормотала толстушка. — Сын почти вашего роста. Прошу вас, пожалуйста.

Мысленно ругнувшись, он сдернул куртку и натянул плащ. Женщина, привстав на цыпочки, быстро и ловко застегнула на нем пуговицы и отошла в сторону, разглядывая его так и эдак.

— До чего же вещь хорошая! И совершенно новая! Только, вот, — с сожалением покачала головой, — на сына, пожалуй, маловата в бедрах будет, он у меня, как и я, немножко в теле, а вы так совсем худой. А на вас хорошо сидит! Покупайте.

Расстегивая пуговицы, Павел замотал головой.

— Я плащи не ношу. Мне нужна куртка…

— Молодой человек, куртку вы в любой момент себе купите, — перебила, возникшая ниоткуда, старушенция в лиловом жакете. — Их сколько угодно, каких угодно! А такую прекрасную добротную вещь не часто, скажу я вам, встретишь. Я такую вещь вообще впервые вижу, хотя по магазинам каждый день хожу.

— Фирменная, — согласилась молоденькая продавщица. — Не какой-нибудь турецкий или китайский ширпотреб! Там под воротником лейбл есть, «Эм энд ю» написано. Одна из самых крутых европейских фирм! Просто поразительно, что такой плащ оказался в сэконд-хэнде. Практически новый! Вам просто повезло!

Павел подвигал плечами и вдруг ощутил удивительную комфортность новой вещи. Тепло. Уютно. Не сравнить с его курточкой. Засунув руки в карманы, в одном из них нащупал какую-то картонку. Бирка, что ли? Может быть, это и в самом деле, совершенно новый плащ? Но если достать этикетку на глазах у продавщиц, они еще, не дай Бог, цену взвинтят. Преодолев желание тут же посмотреть, что он нашел, Пашка наклонил голову, и сделал вид, что рассматривает крой.

— А вот тут вверху пуговицы нет, — заметил вдруг и наклонился, рассматривая пуговицы. — Где я такую блестящую, да еще с буквами найду?

Продавщицы переглянулись, удивляясь его глупости.

— Этих пуговиц разных сейчас как грязи! Берите, — покачала головой та, что постарше. — Только сегодня этот плащ человек десять, наверное, примеряли, только никому почему-то не подошел — одному велик, другому мал. А на вашей фигуре сидит так, будто специально для вас шили.

— Теплый плащ, на подкладке, а ткань какая! — убеждала молоденькая. — Тем более, дождь опять начинается. И вам, в самом деле, очень идет. Вы в зеркало на себя посмотрите! Ближе, ближе подойдите.

Павел приблизился к зеркалу. Оттуда на него пялился какой-то пижон в черном, с дурацкой ухмылкой на небритом лице.

5

Экипировавшись так неожиданно, он вышел на улицу и под мелким моросящим дождиком быстро зашагал к остановке. Зайдя под козырек, вытащил из кармана картонку. На этикетку непохоже. Скорее, какая-то карточка. Не кредитка, но, судя по всему, штучка важная. Ламинированная поверхность, какой-то номер, три крупных буквы и замысловатый рисунок. Так и не разобравшись, что это такое, засунул карточку во внутренний карман. Потом разберется. Еще раз оглядел плащ. И в самом деле, до чего теплая вещь. Хорошая, и сразу видно, что дорогая, ткань. В нем он и выглядит представительнее. И как ни странно, у этого плаща напрочь отсутствовал запах дезинфекции, от которого его просто мутило в магазине.

Сев в подошедший троллейбус, он покатил в другой конец города. Конечно, хорошо бы работать днем, а ночью спать, как все нормальные люди делают. Только он не знал, кем и где его взяли бы. Везде нужны молодые, которых еще можно учить и переучивать, а ему уже сорок, силы еще есть, но не те, чтобы начинать с начала.

На одной из остановок в троллейбус ввалилась толпа подростков. Они сидели, стояли за его спиной, и плавному течению мыслей пришел конец. Рты, похоже, в этом возрасте никогда не закрываются, подумал Павел. Несут какую-то чушь, смеются неизвестно над чем. Шуточкам конца нет, постоянно, как они выражаются, прикалываются друг над другом. Столько в них молодой дурной энергии — позавидовать можно. И говорят как на иностранном языке, ни черта не поймешь. Вначале думал, что о фильмах говорят. Но что это за фильмы, в которых ты — действующее лицо? Потом до него дошло, что о компьютерных играх. Он даже оглянулся на них — с уважением. Они знали и умели то, что ему было недоступно. Новая генерация. Другое мышление. Куда уж до них! Хотя он и был инженером по образованию, ему теперь, наверное, до конца жизни осталось только склады и охранять. Отстал он от жизни, отстал. Ватага вывалила на очередной остановке, и в салоне снова стало тихо. Да ладно, пытался подбодрить себя, глядя на подростков в окно, они тоже не вечно будут молодыми. Вообще, он их не понимал. Может быть, если бы у него были дети, он был бы к ним ближе. А так — они для него как пришельцы какие-то. Как не от мира сего, с этими затычками от плееров и телефонов в ушах. Ладно, одежды — молодежь всегда старалась выделиться. Но эти безобразные татуировки у девушек! Пирсинг еще этот! Иной раз и смотреть страшно, уши, губы, щеки, пупки продырявлены, колечки и бусины, как у папуасов, где надо и не надо, везде натыканы. У соседнего подъезда иногда собираются, сидят на лавочке, у каждого по бутылке пива или ледяной синтетической бурды, к которой время от времени они прикладываются. Это на улице, в такой-то холод! Нет, чтобы в доме, культурно, за столом.

Он вышел из троллейбуса, и мысли его сразу потекли в другом направлении. Он взял курс на ресторан, к центральному входу, на ходу репетируя выражение лица. Надо понравиться. Надо во что бы то ни стало понравиться. Интересно, что за объект придется охранять, если его возьмут-таки на работу? Бог ты мой! Ясное дело, «солидным предприятием» является, конечно же, сам ресторан. Как он сразу этого не понял? Чей офис может располагаться в здании этой самой «Ночной звезды»? Правильно, только офис ресторана! Хотя может быть, при этом ресторане есть еще какой-нибудь склад продуктов? Тоже неплохо. Он прибавил шагу. Ладно, что там загадывать — сейчас узнаем. Если работа действительно в ресторане — чего еще желать в холодную зиму? И при деле, и всегда сыт будешь. Готовят, наверное, в таком заведении здорово. Надо будет внимательнее посмотреть рекламу, которую крутят по телевизору. Наверняка там… Додумать мысль о том, какие блюда предлагает ресторан «Ночная звезда» ему не удалось. Ноги внезапно разъехались, он поскользнулся и, теряя равновесие, как пить дать, грохнулся бы затылком на каменную, мокрую от дождя дорожку, если бы сзади его внезапно не подхватили чьи-то крепкие руки.

— Не падать, не падать, — прогудел над ухом бас.

Пашка оглянулся, чтобы поблагодарить его обладателя за помощь, и вдруг узнал в толстом, коротко стриженом мужике знакомого с давних школьных времен.

— Неверский? Ты, что ли?

Толстяк вгляделся в лицо Пашки.

— Шумаков? Пашка?

Действительно, это был Неверский, с которым они одно время вместе ходили в шахматный клуб. Они и учились в одной школе, но в школе как-то не особо общались, поскольку Неверский на два класса впереди был.

— Вот так встреча! — Неверский рассмеялся и покачал головой. — И как ты только меня узнал? Никто не узнает. Даже те, с кем всего пару лет не встречался. Говорят, сильно переменился и растолстел.

— Ну, не настолько, — слегка покривил душой Павел, — чтобы уж совсем не узнать.

— И я тебя сразу узнал, — кивнул Неверский, — хотя целую вечность не виделись.

— Лет десять, наверное, — предположил Пашка.

— Больше, лет пятнадцать, — поправил Неверский и отступил в сторону, разглядывая. — А ты неплохо, неплохо сохранился. Прямо законсервировался с тех самых юных лет.

— Да уж, — смущенно улыбнулся Павел, ощущая некоторую неловкость оттого, что выглядит моложе толстого и полысевшего однокашника.

Впрочем, несмотря на возрастные изменения, выглядел Неверский совсем неплохо. Под ворсистым пальто дорогой серый костюм, на ногах блестели лаком шикарные ботинки. На толстом пальце левой руки золотой перстень с мелкой сыпью белых камешков.

— Чем занимаешься? — поинтересовался Неверский. — Все в почтовом ящике работаешь?

— Уже нет, — признался Павел. — Закрылась лавочка. Все распалось еще в начале девяностых.

— Да, государству сейчас не до армии. Значит, в бизнесе?

С чего это он взял? Он, что, похож на бизнесмена?

— Да, есть дело… — промямлил Павел, лихорадочно соображая, что бы такое соврать, что звучало более-менее правдоподобно. Но врать не пришлось. Глаза Неверского внезапно вспыхнули, и он неожиданно крепко, словно боясь упустить, ухватил давнего приятеля за рукав.

— Слушай, да тебя мне сам Бог послал! — Голос его зазвучал возбужденно. — Я как раз иду и голову ломаю, кого бы привлечь к одному делу. И тут ты являешься, собственной персоной! Ты же университет заканчивал…

— Радиотехнический факультет, — осторожно уточнил Павел.

— Тем более! Не очень спешишь? Можешь уделить пару минут?

— Ну, в общем-то, да, — кивнул Павел. — Но только действительно пару минут. Я, понимаешь, иду…

— Обедать? Так и я обедать иду! — обрадовано сообщил Неверский. — Вот что, пообедаем вместе.

— Нет, — решительно покачал головой Павел. — Сейчас никак. У меня срочная встреча назначена, на три часа. Очень важное дело.

Круглое лицо Неверского приобрело почти жалобное выражение.

— Ну, позвони, скажи, что задержишься. Скажи, встретил старого друга, который завтра отбывает в Сибирь. Надо проводить. Звони.

— Да откуда тут звонить? — заоглядывался Павел.

— У тебя, что, мобилы нет? — удивился Неверский.

— Дома… забыл, — покраснел Пашка.

— С моего звони. Звони, — настойчиво повторил Неверский, доставая из кармана мобильник.

— Я и номера не помню …

Неверский тут же уловил в его голосе растерянность.

— Тем лучше, — он сунул мобильник обратно в карман, и, подхватив Павла под руку, настойчиво повлек его к входной двери. — Задним числом всегда легче оправдываться. Идем. Я угощаю. Пообедаем, заодно и о своем деле расскажу.

— Но…

— Слушай, мы же сто лет не виделись.

Швейцар, завидев Неверского, широко распахнул старинную дверь.

— Здравствуйте, Алексей Иванович!

Неверский кивнул и сбросил пальто в услужливо подставленные руки. Павлу ничего не оставалось делать, как тоже раздеться. Те же руки с уважением приняли новый плащ Павла и бережно определили его на вешалку.

Ладно, работа, надо думать, не волк, не убежит. А убежит, другая найдется. И вообще, еще неизвестно, что там за работа. А хорошо пообедать не каждый день удается. Тем более, угощают.

Едва они уселись за столик у окна, как рядом возник официант и с легким поклоном положил перед ними кожаные книжицы с золотым тиснением. Неверский смотреть меню не стал.

— Мне, Дима, как всегда. Суп из шампиньонов, салат и ростбиф. А ты что будешь? — повернулся к Пашке.

— Мне все равно, — поспешно откликнулся тот. Ему и в самом деле было все равно, поскорее бы только что-нибудь принесли. — Пожалуй, то же самое, что и тебе. И… водки, если можно, сто грамм.

— И водки, — кивнул Неверский официанту. — На одного, грамм двести. Я сегодня не пью — за рулем. Мне бутылку минеральной и апельсиновый сок. Так, чем ты, говоришь, сейчас занимаешься?

— Кое-каким… ремонтом оборудования, — нашелся Павел.

Это была не совсем ложь. Он и вправду кое-что ремонтировал по просьбе Олега.

— А ты где?

— Ну, там, где и все теперь — в бизнесе, — рассмеялся Неверский.

6

Между переменами блюд, Неверский продолжал расспрашивать Павла о том, чем тот занимался на военном заводе.

— Мне твои военные тайны неинтересны, — объяснил. — Меня интересует, что ты делать умеешь.

О себе рассказывал хотя и скупо, но достаточно, чтобы для Пашки обозначились основные вехи его жизненного пути. Закончив мединститут, Неверский вскоре безболезненно — быстро понял, что хорошего врача из него не получится — расстался с медицинской практикой, но в сфере медицины остался. Начинал, как и многие, с мелкой торговли лекарствами, имел несколько лотков в разных больницах. Потом сделал упор на торговлю другим, специфическим, товаром, начал возить из-за границы запчасти к медицинскому оборудованию. В те времена больницы и медицинские центры, как могли, латали то, что осталось со времен советской государственной медицины. Новое оборудование, особенно импортное, стоило баснословных денег, которых в медучреждениях не было. Может быть, он и по сегодняшний день торговал бы аспирином и возил бы запчасти к устаревшему оборудованию, если бы в один прекрасный день ему в голову не пришла блестящая мысль делать кое-что своими руками и продавать. Он открыл мастерскую, нашел нескольких умельцев, и они стали собирать несложные приборы, копируя западные образцы, и продавать их по доступным ценам. Заработав первые настоящие деньги, купили кое-какое оборудование, и перешли к более сложным вещам. Закупали импортные детали, дополняли тем, что умели делать сами и, обозначившись, как совместное с немцами предприятие, стали развозить свои изделия по городам и весям. Товар расходился хорошо. Заработав больше, перешли к еще более сложным вещам. И к настоящему моменту Неверский с сотоварищи имел очень неплохой бизнес с филиалами во многих городах республик постсоветского пространства.

— Наш последний аппарат стоит двадцать тысяч. Тем не менее, на него много заявок. Потому что подобный американский, самый примитивный, заметь, стоит двести тысяч долларов. А те, что получше, за полмиллиона зашкаливают. Разницу улавливаешь? Короче, первая партия неплохо разошлась, но, сам понимаешь, аппарат новый, не обкатанный, много нареканий, то и дело вызывают наших мастеров устранять неполадки. А это немалые денежки, если учесть протяженность территорий, по которым расходится наш товар. Сборщики говорят, что некоторые немецкие детали не хотят работать с нашими. Конфликтуют. Нужен спец, который бы занялся этой проблемой.

— Попробовать можно, — осторожно согласился Пашка, все еще не веря, что эта встреча может дать что-то большее, чем просто отличный обед. — Нужно посмотреть. Может быть, мне уже и не по зубам будет. Я ведь с высокоточной техникой давно не работаю, — честно признался.

— Ознакомишься. Если сам не сможешь, может быть, у тебя есть кто-нибудь толковый на примете? Платить будем хорошо. — Неверский подозвал официанта и велел принести кофе и счет. — Ты пока думай, а я сделаю пару важных звонков.

Он поднялся из-за стола и вышел в вестибюль. Вернулся, когда Павел допивал свой кофе. Долго звонил. Дела даже пообедать толком не дают, посочувствовал Неверскому. Тот кофе пить не стал. Положил в книжку деньги за обед и посмотрел на часы — по всему видно, спешит человек. Павел торопливо сделал последний глоток и тоже приподнялся. Ему показалось, что Неверский его ждет. А если и не ждет, то какой резон тут засиживаться?

— Слушай, ты на свою встречу уже все равно опоздал, едем ко мне, сразу все и посмотришь.

Отказать Неверскому, после того, как тот так сытно накормил, было бы чистым свинством. Кроме того, любопытство разбирало, хотелось посмотреть, как умеют устраиваться люди. И понять, почему он, Павел, оказался в аутсайдерах. А в серую дверь и завтра не поздно будет войти.

Натянув свой новый плащ, под мелким октябрьским дождем проследовал за Неверским к машине. Мерседес. Классная машина. Хотя на какой еще машине может ездить генеральный директор крупной компании? Вот судьба — индейка — или злодейка? — ходили в одну школу, в один шахматный клуб, и кто сейчас Неверский, и кто он, Пашка? Его не переставали удивлять такие метаморфозы с людьми, которых он знал. Марьяну взять… обычная продавщица была. А сейчас, по словам Вовчика, взлетела. Не так высоко, конечно, как Неверский, но все-таки. Владелица бюро по обмену. Почему одним отваливаются такие щедрые ломти жизненных благ, а другие, как ни стараются, живут и умирают в нищете? От чего зависит такое везение? Уж явно не от трудолюбия и не от количества затраченной на работу энергии. Вон, Васька, как ишак таскает тюки на рынке с утра до вечера, а толку? Впрочем, что об этом думать…

Нежное покачивание в кремовом кожаном салоне ввергло его в состояние транса. Сытый, в тепле и, незнакомом прежде, комфорте, он смотрел сквозь стекло на заляпанные грязью машины, скользящие рядом, на переполненные троллейбусы и маршрутки, в окнах которых маячили усталые лица, и желал только одного, чтобы эта дорога длилась как можно дольше. Но доехали очень быстро. Офис представлял собой двухэтажный свежеотремонтированный старинный особняк. Небольшой, но, пожалуй, один из самых красивых в центре города. Впрочем, разглядывать, что и как было некогда. Неверский набрал код на двери, по широкой лестнице провел его в один из кабинетов на втором этаже и ткнул пальцем в компьютер.

— Здесь тебе никто мешать не будет. Садись за комп. Сейчас скажу, чтобы тебе дали доступ к новым материалам.

Пашка покраснел. Хорошенькое начало! Нет, знал он, знал, что нечего сюда и ехать. Надо было срочно в ресторан идти, устраиваться охранником, вдруг бы да успел… Он беспомощно огляделся. В кабинете три стола и на каждом компьютер.

— Я… это… в них не особенно. Говорил же тебе, давно с техникой не работал.

— Ну, вы там на своем военном производстве сильно от жизни отстаете! Как же сейчас без компьютера? — поразился Неверский. — Впрочем, я и сам в них не очень, только Интернетом и пользуюсь. Ну и в игры кое-какие сын научил играть. Но мне в компьютерные дебри можно и не забираться, я все-таки босс, начальство, что скажу, то и сделают. А тебе без этого никак. — Он наморщил лоб, соображая, что делать. — Ладно, садись пока бумажную документацию изучай. А позже Кешка покажет тебе, что там у него в компьютерах. Есть у нас в техническом отделе свой Билл Гейтс, компьютерный гений, Иннокентием зовут.

Павел почувствовал себя неуютно. Он-то, точно, не гений. А потому его отсюда, если не сейчас, так позже, но обязательно прогонят поганой метлой. Пообедал хорошо, и на том спасибо. Достав из брюк газетный обрывок с объявлением, он огляделся в поисках телефона. Затеплилась надежда, — может еще успеет-таки в ресторан, если не доехать, так хотя бы позвонить до конца рабочего дня? Сказать, так и так, непредвиденные обстоятельства, но завтра с раннего утра он непременно явится, и на все условия заранее согласен.

Но у Неверского были свои виды на Пашкино будущее. Он открыл шкаф и начал доставать папки.

— Компьютер начнешь осваивать завтра. А пока, вот тебе документация. Объяснять некогда, сам смотри все, что касается аппарата «Диагностика». Ладно, побежал, меня там уже народ ждет. Приемный день сегодня. Освобожусь, поедем в сборочный цех, посмотришь, что и как в реале делается. Интересно послушать твои соображения.

Какие там соображения! Он действительно отстал от жизни. Хорошо еще, если в охрану возьмут, там у них наверняка тоже все компьютеризировано. Но уйти не решился. Некрасиво как-то будет. Вздохнув, уселся за стол и покорно открыл одну из папок. Посмотреть, в любом случае можно, что там за аппарат такой, чертежи и описания это хорошо знакомые вещи, это не компьютер. С полчаса листал бумаги, внимательно вглядывался и вчитывался. Потом с облегчением откинулся на спинку стула — можно и расслабиться. Если судить по схемам, ничего сложного не было в этом аппарате. Но это по документам, а что там, в цеху, на конвейере получается? Он попытался представить процесс сборки. Тоже не должно быть ничего страшного. Он, конечно, не мастер, но и не новичок в подобных вещах. Случалось ему делать и более сложные вещи. Он оглядел большой светлый кабинет и призадумался. Подумать было о чем. Совершенно неожиданно жизнь давала ему шанс выкарабкаться из той щели, в которой он обитал несколько последних лет. И, наверное, он будет последним идиотом, если этим шансом не воспользуется. Встреча с давним приятелем открывала просто фантастические перспективы.

Если удастся зацепиться за это место… Что за сомнения, почему бы и нет? — произнес внутри него какой-то новый, уверенный голос. — С его-то техническими навыками и способностями! В принципе он может справиться с любой технической проблемой такого плана, как этот их хваленый «Диагностик». И компьютер, и все эти компьютерные программы в два счета освоит. Не боги горшки обжигают. Он всегда любил головоломки.

— Это вы — Павел?

Словно из-под земли перед ним вырос длинный и тонкий, как хворостина, белобрысый парень и, поглядывая с высоты своего двухметрового роста, пробубнил:

— Алексей Иванович сказал, чтобы я показал вам материалы в компьютере.

Домой Павел вернулся в десять вечера.

Не раздеваясь, сел на диван и, закинув руки за голову, некоторое время сидел, снова и снова осмысливая внезапный поворот судьбы. Случилось невозможное. Невероятное! Его приняли на работу. Приняли! После того, как они с Неверским целый час провели в цехах, наблюдая за процессом сборки, он осторожно изложил ему свои соображения по поводу постоянно возникающих неполадок. Аппаратура пыли не любит, а тут, можно сказать, в одном помещении и сварка и сборка. Пусть и в разных углах огромного помещения, а допускать такое нельзя. Небольшая перегородка, разделявшая два цеха, два разных процесса, не доходила до потолка, да и двери между цехами не было. Неверский несколько раз прошагал туда и обратно, размышляя. «И это все?» Ему такая причина показалась слишком простой. Она и была простой. Павел, как инженер, в свое время поработавший с точной механикой, сразу это увидел. А Неверский этого не видел, потому что не был инженером. А остальным, похоже, и вообще дела до этого не было. Ясное дело, рабочим все равно, только бы деньги платили. От мастера за километр перегаром разило. Странно, что Неверский на это внимания не обратил. А присутствию пыли удивлялся, хмурился, уборщики, что не работают? Даже если и работают, сказал Павел, какой толк в их работе, когда два цеха фактически в одном помещении? Взглянув на озадаченное лицо Неверского, добавил торопливо, что это, конечно, только его личное мнение. Может, там еще что-то не так, при самой сборке. Но он думает, все-таки, что главная проблема — это грязь. Пыль, то есть. «Ну, что ж, может быть, может быть, — морщил лоб Неверский. — Ладно, давай оформляйся. С завтрашнего дня приступить можешь?» Могу, ответил слегка обалдевший Павел. «Вот и ладненько».

Настоящая работа! Утренняя мечта о месте охранника казалась просто ничтожной, по сравнению с реальностью и открывшимися перспективами. А что — он и в школе и в институте был не хуже других. Звезд с неба не хватал, но никто на него никогда и не жаловался. На работе у него и благодарности и премии были, в шкафу больше десятка грамот в папке лежит.

Он огляделся по сторонам и вдруг ужаснулся. Внезапно увидел себя со стороны — опустившийся, ничем не интересующийся сорокалетний мужик, обитающий в грязной, запущенной холостяцкой норе. И в самом деле, почти бомж. Точнее, как говорили одно время, «бич» — бывший интеллигентный человек. И как он дошел до жизни такой? Надо что-то делать, и делать прямо сейчас! Сбросил плащ, снял ботинки, и с отвращением натянул изношенные спортивки и старую фланелевую рубашку, милее которой еще утром ничего не было. Руки чесались просто немедленно положить конец этому жизненному бардаку. Открыв дверь на балкон, вгляделся в темноту — где-то здесь валялся старый веник. Вот он, голубчик, грязный, в паутине. Промыв его под струей холодной воды, Павел начал выметать из углов комнаты накопившийся за долгое время мусор. Потом, не найдя никакой подходящей тряпки, намочил старую майку и вытер пыль на полках серванта и книжного шкафа. Но и этого не хватило, чтобы погасить забурлившую в нем, видимо, от жизненных перемен энергию. Пожалуй, пора и окна помыть. А завтра обязательно их заклеить, чтобы тепло не выдувало. Дернул старый шпингалет и распахнул рамы. В комнату влился холод осенней ночи. Ничего, свежий воздух не помеха, выветрит застоявшуюся атмосферу. Начинается новая жизнь. Положению инженера надо соответствовать.

Когда стекла заблестели, он, сам себе удивляясь, помыл еще и полы, и остатками соды, хранящейся с незапамятных времен в шкафчике ванной, вычистил туалет и ванну. В три часа ночи, порядком уставший, стал, наконец, под душ. Горячую воду уже отключили. Ничего, он и холодной может помыться.

Всю следующую неделю он делил рабочее время между цехом, где изучал поэтапную сборку, и кабинетом Иннокентия, который преподавал ему азы компьютерной грамотности. Кешка оказался талантливым педагогом. В первый день, показав, что и как включать, исчез, оставив Павла одного наедине с хитроумным монстром. Разыскивать неуловимого Кешку по всему зданию было неудобно, и, пыхтя и потея, Павел читал главку за главкой самоучитель «для чайников» и осваивал азы компьютерной грамотности методом тыка. Через несколько дней занятий компьютер монстром уже не казался. Больше всего поражали возможности интернета. Конечно, он не раз слышал о нем и раньше. Но думал, что это приспособление работает главным образом для того, чтобы переписываться, для почты, то есть. «Это, что же, я и в самом деле, могу куда угодно залезть и найти все, что мне надо? Все материалы?» — снова и снова спрашивал Кешку. «Не все, — терпеливо объяснял Кешка, удивляясь непонятливости бывшего советского инженера. — А только те, которые в интернете выложены».

— Ты давай, приглядывайся и вникай. Вникай в процесс, но и не теряй свежего взгляда со стороны, — наставлял Неверский. — Ты же инженер, и можешь увидеть то, что я со своим медицинским образованием никогда не увижу.

Павел вникал. Каждый день ровно в восемь он уже был в сборочном цехе.

— Да по тебе часы можно сверять, — пошутил начальник цеха.

— Сам себе удивляюсь, — улыбнувшись, пожал плечами Павел, — какой пунктуальный сделался! Раньше таким не был. Похоже, это ваше производство на меня так повлияло.

Шутки шутками, а работать ему и в самом деле, было интересно. Уходил, когда не оставалось никого, кроме охранника.

Знакомясь с чертежами и схемами, понял вдруг, как всего этого ему не хватало в последние годы. В процессе работы он нашел еще одну нестыковку, которая тормозила процесс сборки, и могла быть причиной частых поломок «Диагностика». Кроме того, придумал вдруг, как его усовершенствовать, процесс этот. В троллейбусе ехал и вдруг понял, что к чему. Как озарение явилась одна очень оригинальная мысль. Которой осторожно поделился с Неверским, специально подстерег того утром следующего дня в коридоре. Тот в Пашкины расчеты и объяснения вникать на ходу не захотел, спешил, сказал, что сразу после планерки снова уезжает в один из своих филиалов.

— Ты, вот что, изложи мне все это в письменном виде, а я по дороге посмотрю, — сказал он.

— Похоже, у тебя вся жизнь дорога, — пошутил Павел.

— А ты что, думал, у бизнесменов деньги в саду на деревьях растут? — приподнял брови Неверский. — Пашу, как вол, — пожаловался.

Павел хотел сказать, что вот и он тоже в последнее время только о работе думает, но вовремя прикусил язык. Пригласив его работать, Неверский, тем не менее, приятелем не стал. Никаких разговоров о старых временах, никаких воспоминаний. И правильно — таких, как Пашка, школьных знакомых у Неверского полгорода. Что же, всех в друзьях числить? Он поднялся, стал крутым начальником, и Пашка остался далеко внизу. Пашка все правильно понимал и держал дистанцию. Но и подобострастия не выказывал, нечего расстилаться. Поэтому он просто протянул папку, расчеты и описания были при нем, составлял до глубокой ночи, и утром уже на работе еще раз все просмотрел на свежую голову. Захочет Неверский, ознакомится, а забудет или не захочет посмотреть, Павел убиваться не будет.

Но Неверский посмотрел. И вернувшись через несколько дней из командировки, сразу же позвонил Павлу домой.

— Идея и в самом деле интересная. Я тут рассказал о ней одному зубру из института точной механики. Он говорит, очень оригинальное решение. Так что зайди завтра, обговорим, как лучше внедрить его в производство. Молодец… — в голосе Неверского звучало уважение.

Следующее утро Павел провел у Неверского, разъясняя детали своего проекта, после чего отправился в цех. Спускался по лестнице в самом прекрасном расположении духа, когда сверху, перегнувшись через перила, его окликнула секретарша Наташа: Алексей Иванович просит вернуться. Недоумевая, зачем снова понадобился, Павел повернул назад.

В кабинете помимо Неверского уже сидел его зам, Бакатин, который почему-то он с первого дня знакомства был Павлу крайне неприятен. И внешне неприятный тип, и ведет себя странно. Неестественный какой-то. При встречах вроде бы как посмеивается, а взгляд холодный, цепкий, смотрит, как будто ощупывает.

— Тут такая ситуация возникла, — скороговоркой произнес Неверский, перебирая какие-то документы в красной папке. — Не хотел тебя вовлекать, поскольку это не входит в твои обязанности инженера, но как говорится, не в службу, а в дружбу, не мог бы выручить? Факс пришел из «Фармы», требуют срочно забрать товар из Будапешта. А у нас в отделе сбыта и доставки на сегодняшний день все, как назло, по командировкам разъехались. Вообще-то, аптеками у нас Иван Сергеевич занимается, — кивнул на заместителя, — но…

— Я бы и поехал, — тяжело вздохнул Бакатин, — но как раз в эти дни не могу. Делегацию немцев ждем, нужно марафет навести. Документы подготовить. Просто безвыходное положение… — развел демонстративно руками.

— Из «Фармы»? — Павел наморщил лоб, пытаясь сообразить, о чем идет речь. Ни о какой «Фарме» он здесь еще не слышал.

— Ах да, ты же не в курсе. Это фирма такая, международная, лекарствами занимается, — пояснил Неверский, продолжая копаться в бумагах. — И куда я этот факс дел? А вот, нашел. Так вот, у нас сеть собственных аптек, для которых мы закупаем лекарства. В разных местах, в том числе, время от времени, берем и у этой самой «Фармы». Надо съездить к ним в качестве экспедитора, — он мельком взглянул на Павла. — Точнее, представителя нашей фирмы.

— Ничего сложного, — подхватил Бакатин, — там встретят, отвезут куда надо. Всей-то работы — подписать бумаги, подтверждающие, что лекарства получены. И вернуться, естественно, с грузом.

— Я, конечно, с радостью бы, — с сожалением сказал Павел, — только …

Но Бакатин не слушал. Вопрос для него, казалось, был решен.

— Не волнуйся, не один поедешь. Но в качестве главного представителя. Туда на поезде, ну, а оттуда придется ехать на одном из грузовиков.

Проехаться за казенный счет за границу, да еще в качестве главного представителя! Здорово было бы, если бы не одно, непреодолимое «но».

— Загранпаспорт имеется? — поинтересовался Неверский.

— Об этом я как раз и хотел сказать. Я же в почтовом ящике работал. Невыездной, — с сожалением признался Павел.

— Был невыездной, — уточнил Бакатин. — Давай иди и срочно фотографируйся. Сделаем тебе загранпаспорт.

Неверский взглянул на зама.

— Успеем? А виза?

— Раз надо, значит, сделаем, — усмехнулся Бакатин.

— Вот и отлично, — кивнул Неверский, снова зарываясь в бумаги и давая понять всем своим видом, что аудиенция окончена.

Бакатин повернулся к Пашке.

— Иди к секретарю, Наташа скажет, что делать и оформит тебе все документы.

Дальше все было как в сказочном сне. Через несколько дней Павел сидел в мягком вагоне фирменного поезда и смотрел в окно на перрон, все еще не веря, что едет в Будапешт. И не просто так, а по важному поручению. Во внутреннем кармане в новеньком бумажнике лежала, грея душу, солидная сумма командировочных в иностранной валюте. Господи, да кто бы мог поверить в такое — всего две недели назад он шел наниматься в сторожа, а сегодня его самого охраняют, как ценную личность! Он покосился на соседнюю полку, где спал богатырским сном, похрапывая, Николай. Ну, положим, Николай не его лично охранять будет, а ценный груз, за которым они и едут, но все равно приятно.

На вокзале их встретил хмурый лысый мужичок хорошо за пятьдесят. Представитель компании.

— Михаил, — представился, не подавая руки. — Мне поручили отвезти вас в офис.

И развернувшись, быстро потопал к автомобильной стоянке. Не очень-то разговорчивый.

— Из эмигрантов, ясное дело, — тихо констатировал Николай, пока они шли следом. — Сбежал, видно, в свое время, а потом понял, что зря. Ничего ему и тут не обломилось, раз баранку на дядю крутит. Такие на бывших соотечественников волком смотрят. Таким везде плохо, и дома плохо было, и тут невезуха.

Павел хотел было спросить, откуда у Николая знание таких тонкостей закордонной жизни, но не успел, подошли к машине, расселись и покатили, в полном молчании.

Но ничего не могло испортить праздничного настроения. Мало ли какие обстоятельства в жизни этого Михаила. Может быть, голова у человека болит после вчерашней пьянки. Вот ему и плохо. А Пашке очень даже хорошо. Он жадно вглядывался в незнакомые улицы, красивые дома, мелькавшие за стеклом. Жаль, что только один день у него на Будапешт, вечером их машины выезжают обратно. Ничего в этот раз он не успеет посмотреть. Но в нем росла непонятная, но твердая уверенность, что это не последняя командировка. Что он еще погуляет по этим самым за границам.

Вернулся он в пятницу рано утром и, хотя ночь почти не спал, — какой там сон в дороге — тут же отправился на работу. Доложить Неверскому, что задание выполнено, три машины лекарств доставлены в полном порядке и точно по расписанию. Да и вообще, рабочий, все-таки, день.

Несмотря на ранний час — было только половина восьмого, — Неверский уже был в своем кабинете и, казалось, ждал его. Предложив жестом сесть, он быстрыми шагами начал мерить свой кабинет, задавая один вопрос за другим.

— Значит, все прошло гладко? Таможню как проходили? Без задержек? Документы смотрели? А машины?

Просто забросал вопросами.

— Документы смотрели, а машины нет, — сказал Павел.

— Без досмотра пропустили? — не поверил Неверский, останавливаясь перед ним. — Вообще, что ли, не смотрели? — переспросил, отчего-то понизив голос.

— Вообще, — кивнул Павел. — Ночь же была. Устали, наверное.

Неверский посмотрел на него странным долгим взглядом, потом, наклонившись, похлопал по плечу.

— Ты тоже, похоже, устал. Можешь идти домой, отсыпаться. Даю день на отдых.

— Да я поработаю до обеда, — не согласился Павел. — Хочу посмотреть, что они в цеху без меня сделать успели.

— Ну, посмотри-посмотри, — Неверский, успокоившись, сел за стол. — Только, думаю, что ничего сверх обычного они не сделали. Слушай, а какие у тебя планы на завтра?

Никаких планов у Павла не было, разве что отоспаться после поездки, но об этом и говорить не стоит, если есть срочная работа. Но Неверский поработать не предложил. А сказал совсем другое.

— Приходи на обед. О своей поездке расскажешь. Бакатин будет и директор нашего филиала из Новосибирска. Заодно дом покажу, с женой познакомлю.

Приглашение было неожиданным и, чего скрывать, приятным.

7

Дом Неверского стоял в престижном районе. Высокий трехметровый забор скрывал от посторонних глаз мощеный фигурным камнем двор, все еще зеленую, несмотря на первые заморозки, лужайку с круглым бассейном под голубыми елями. Из-за куста выдвинулся огромный пес и тихо зарычал, когда Павел двинулся к дому следом за хозяином.

— Тихо, Рекс! Свои, — шуганул его Неверский, пропуская Павла вперед. Они поднялись по ступеням и вошли в холл, каких Павлу еще не приходилось видеть. Это была не просто большая прихожая, как в обычных домах — это был средних размеров зал, весь отделанный мрамором. Белый мрамор на полу, две мраморные колонны, хрустальная люстра и лестница с мраморными же ступенями. Раздвижные двери, ведущие вглубь дома, были украшены витражом. Переступив порог, Павел слегка затормозил. Необычная обстановка подействовала. Было бело как в царстве Снежной королевы. Он беспомощно огляделся, не решаясь ступить дальше.

— Чего отстаешь? — удивился Неверский, оглянувшись.

Хорошо Неверскому, он городскую грязь не месит, у него и туфли чистые.

— Пошли, — улыбнулся хозяин. — Топай, не стесняйся. Ну, наследишь немного, вытрут.

Павел взглянул на свои грязные ботинки.

— Может, все-таки мне лучше разуться?

— Даша! — крикнул Неверский повелительным тоном. В то же мгновение откуда-то из-под лестницы материализовалась невысокая женщина средних лет в белом переднике.

— Даша, возьмите у гостя плащ, дайте тапочки и помойте ему ботинки.

От последнего распоряжения Павел пришел в ужас.

— Не надо! Не надо мыть ботинки. Я сам…

Неверский засмеялся.

— Не надо — так не надо. Дайте ему тапочки, Даша.

Бросив мимолетный взгляд на его ноги, Даша исчезла, чтобы через мгновение появиться снова — с новенькими тапочками в руках. Как раз его размера. Как только угадала? И откуда они здесь, сорок шестого размера? Похоже, для гостей у них целый шкаф запасной обуви, все размеры. Он снял плащ и неловко сунул в руки горничной, которая тут же его куда-то унесла, потом разулся, поставил ботинки у входной двери и, вздохнув, последовал за Неверским. Нет, он никогда бы не согласился жить в таком доме со спортивным залом вместо нормальной прихожей, да еще с прислугой! Чтобы чужой человек день и ночь наблюдал за его личной жизнью? Это же с ума сойти можно, такое напряжение.

Следующая комната была еще больше мраморного холла. Гостиная, наверное. В огромном камине горели дрова, одна из стен была стеклянной. За ней просматривался осенний сад. Еще одна витражная дверь. И еще одна, поменьше в углу… в таком доме запросто можно заблудиться. А диван какой! Ну, просто из каких-то королевских апартаментов. Посреди комнаты был накрыт стол. Такого стола Пашка даже в ресторане не видел. Посреди закусочного великолепия цветы в низких вазах, свечи — пока еще не зажженные — в причудливых подсвечниках, белые, пока еще пустые, тарелки, сверкающие бокалы и рюмки. Похоже, его ждет шикарный обед.

Из одного из кресел, стоявших перед включенным телевизором, наверное, с метровой диагональю, поднялась женщина, которую он вначале и не заметил. Глубокие были кресла.

— Павел, наш новый инженер. А это Элеонора, моя жена, — скороговоркой представил их друг другу Неверский.

Рассматривать жену шефа было неприлично, но и мимолетного взгляда оказалось достаточно, чтобы оценить ее пышные формы, темные волосы и огромные черные глаза. Похожа лицом на восточную красавицу. Прямо-таки Нефертити, только поупитаннее. Элеонора руки не подала, только головой кивнула и тут же заспешила к двери… Не очень, похоже, приветливая у Неверского жена. Или очень занятая. Такой стол накрыть, да обед приготовить, пусть даже и с помощницей этой, Дашей, не шутка. Наверное, и мясо будет.

— Посиди пока. Телевизор посмотри, — сказал Неверский и тоже исчез.

Павел остался в гостиной один. Рано пришел, наверное. Стол накрыт — он посчитал приборы — на шестерых, а никого из гостей пока нет. От нечего делать принялся рассматривать картины на стенах. Изучив огромное безымянное полотно над камином, изображавшее яхты в заливе, перешел к следующему, с надписью «Цветение миндаля в Бельбекской долине», потом осторожно опустился в мягкое кресло, где до этого сидела жена Неверского, и стал смотреть телевизор. Шла какая-то музыкальная передача, то и дело прерываемая рекламой. Хорошо бы на таком экране какой-нибудь хороший фильм посмотреть. У Пашки телевизор отечественного производства, старый, к тому же, цветопередача хреновая, сколько не настраивай, все равно цвета неестественные. Нежно затренькал звонок и через минуту, сопровождаемый хозяином, в гостиной появился еще один гость. Крепкого сложения, в отличном темно-синем костюме с галстуком.

— Вот это и есть наш новый инженер, о котором я тебе говорил, — произнес Неверский, указывая на Пашку. — Надеюсь решить некоторые проблемы с его помощью. Классный спец!

Пашку так еще никто не характеризовал. Он почувствовал, что краснеет — от удовольствия. Вошедший внимательно, даже как-то слишком внимательно, посмотрел на «классного спеца». Потом протянул руку.

— Александр Петрович. Директор новосибирского филиала. — Рука цепкая, жесткая. — А кто вы по своей основной, так сказать, специальности?

Пока Пашка отвечал, звонок опять зазвонил, сообщая о прибытии новых гостей.

— Жена не смогла, — услышал Павел голос Бакатина.

— Не смогла или не захотела? — с усмешкой поинтересовался Неверский.

— Ну перестань… В самом деле, простудилась, температурит. Ездила со своими подружками в горы, ванну молодости принимать. Вот и омолодилась. Лежит третий день. Хочешь, наберу, сам услышишь, какой у нее голос!

— Ладно, ладно, — не оправдывайся.

В течение всего обеда, пока гость из Сибири, Неверский и Бакатин говорили о сибирской охоте, продажах лекарств и аппаратуры, и прочих неизвестных Павлу вещах, Элеонора не проронила ни слова. Почти не поднимая глаз, вяло ковыряла вилкой салат в тарелке. Странная какая-то. Может, вообще, немая? — подумал он, взглядывая украдкой, время от времени, на хозяйку. Ни с кем ни слова — ни полслова. Ладно, он в этом доме впервые, но и директора филиала она-то знает. Впрочем, остальные, занятые разговором, не обращали никакого внимания на ее молчание. Как и Неверский. Поссорились, что ли? Или принято у них так? Чужая семья — потемки. Впрочем, и сам Павел тоже почти не участвовал в разговоре, поскольку был не в теме. Сначала ощущал от этого некоторую неловкость, но после первого бокала почувствовал себя комфортнее. В самом деле, никто не виноват, что он не может участвовать в разговоре. Он новый человек в их коллективе. Спасибо, что вообще пригласили. Обед был вкусным, вино прекрасным, — чего еще желать? Поев, он слегка осоловел, а еще после пары бокалов, глядя на яркие языки пламени, лижущие поленья в камине, совсем расслабился.

Встав из-за стола, Неверский повернулся к нему и извинившись, сказал, что ему надо срочно переговорить с Бакатиным и Александром Петровичем наедине по нескольким важным вопросам. Павел не обиделся — надо так надо. Он знал свое место и в фирме и в этом доме.

— Но ты не вздумай уйти, — предупредил Неверский. — Посиди пока, выпей еще чего-нибудь. Дом посмотри. У нас и зимний сад есть. Элеонора покажет. Я быстро переговорю, и мы продолжим о твоем изобретении.

Неверский, Бакатин и директор ушли, оставив Павла наедине с Элеонорой.

— Сигарету? — подала она, наконец, голос.

— Не курю, — ответил Павел, и сам удивился своему ответу. Потому что курил. Правда, в последнее время не больше двух-трех в день — решил окончательно, что пора бросить. Дорогое удовольствие. Да и не улыбалось как-то умереть от рака легких.

— Тогда пройдем в зимний сад, — Элеонора поднялась и, направляясь к двери неверным шагом, жестом пригласила его следовать за ней. И тут он понял, откуда такое сдержанное поведение за обедом. Судя по походке, дама хорошо наклюкалась. И сделала это, видимо, еще до обеда, поскольку за столом пила не так уж много, только вино и только вместе со всеми.

Зимний сад располагался на огромной, крытой стеклянными рамами, террасе. Окна во всю стену смотрели в сторону соснового леса. Низкие тучи сыпали мелким дождем на последнюю листву на деревьях, на унылые ели, а здесь было светло, тепло как летом, нежная зелень, цветы вокруг. Просто рай. Элеонора подошла ближе и стала рядом, благоухая духами, как цветущий куст. За столом Павел этого запаха не чувствовал. Похоже, пока он глазел на все эти лианы и лимоны, успела надушиться. Постояв немного молча, Элеонора вдруг положила ему руку на плечо и, поглядывая сбоку, сказала:

— Люблю осень. Красивый отсюда вид, правда?

— Красивый, — согласился, не зная как реагировать на эту руку на плече. Точно, выпила лишнего. А надушилась сверх меры, чтобы не чувствовалось запаха спиртного. Только все равно слышно. Ему захотелось как можно скорее убрать руку Элеоноры. Что Неверский скажет, если вдруг зайдет?

— Он не зайдет, — словно прочитав его мысли, произнесла Элеонора. — Они теперь не меньше двух часов будут обсуждать свои темные делишки. Ты в этой компании недавно, а я их хорошо знаю. Но ты, ведь, никуда не торопишься? Хозяин велел ждать.

Ему не понравилось это «хозяин», и тон ее не понравился. Прозвучало так, словно он собака, которой дали команду «сидеть». Кольнуло острое чувство неприязни, и он слегка пошевелил плечом, жестом требуя, чтобы она сняла с него руку. Бестактная, все-таки, у Неверского жена. Нахмурившись, он продолжал молча изучать осенний пейзаж за стеклом.

— Не обижайся, это шутка. — Элеонора убрала руку.

Тихо засмеявшись, приспустила бретельки платья, и прижалась к нему большой обнаженной грудью. Это было так неожиданно, что Павел потерял дар речи. Что было потом, он бы и лучшему другу не рассказал. Ситуация окончательно вышла из-под контроля…

Потом, как ни в чем не бывало, они сидели в белых кожаных креслах в гостиной и, в ожидании Неверского и его гостей, пили чай из тонких фарфоровых чашек. Опять же, молча. Без единого слова. Украдкой наблюдая за Элеонорой, Павел спрашивал себя, не приснилось ли ему то, что только что произошло? Может, слегка переборщив с вином, он просто вздремнул у камина?

Прошло еще не меньше получаса, прежде чем Неверский и Бакатин, проводив сибирского гостя, снова присоединились к ним. Элеонора поднялась, чтобы принести и им чая.

— Ну, что, не скучал тут? Посмотрел дом? — рассеянно поинтересовался Неверский, усаживаясь в кресло рядом. — Понравился?

— Замечательный, — торопливо кивнул Павел. — Я таких домов еще не видел.

— Кучу денег в строительство вложил. Для семьи строил, для детей. Думал, вот построю, налажу бизнес и заживу тихо и спокойно. Да только зря старался, — Неверский махнул рукой.

— Почему это? — удивился Павел.

— Сам, что ли, не видишь? Мотаюсь туда — сюда. А если и здесь, то все равно целый день на работе. Бизнес это бизнес. Да и семьи-то уже, по сути дела, нет.

Павел оглянулся на Элеонору, которая несла поднос чашками.

— Как это — нет?

— Дочь в Лондоне в частной школе учится, а сын в Шотландии, в школе бизнеса, — объяснил Неверский. — Непонятно только, чему он там обучается. У них там, на Западе, в бизнесе свои правила игры, а у нас здесь свои. Вернутся дети, их, что, заново обучать?

Зачем же ты их туда послал, завертелся вопрос у Павла на языке. Но произнести его вслух он не решился. Не его это дело, в конце концов.

— Впрочем, скорее всего, они и не вернутся, — угрюмо продолжил Неверский. — К моему делу с их стороны никакого интереса не наблюдается. Так что дети как будто есть, но, в то же время, их как будто и нет, — подытожил. — Скорее всего, в этой самой Англии останутся. Дом у меня под Лондоном…

Помолчали. Что мог сказать Павел? У него не было ни бизнеса, ни детей, ни дома под Лондоном. Некоторое время он смотрел на огонь, а потом вдруг совершенно неожиданно для себя произнес:

— А я бы, если бы пришлось выбирать, поехал бы в Германию. Кельн замечательный город.

— Почему именно Кельн? Ты, что, там был? — удивился Неверский.

— Я? В Германии? Нет, конечно, — пришел в себя Павел, с трудом оторвав взгляд от огня. В самом деле, что за идиотские фантазии? — Читал много. И фильмы смотрел.

— А почему бы тебе туда и не съездить, и не посмотреть этот Кельн в натуре? — пожала плечами Элеонора, подавая мужу чай. — Я в Германии раз десять, наверное, была, но вот в Кельне никогда.

— Какое упущение! — насмешливо бросил жене Неверский и повернулся к Павлу. — Ладно, давай пройдем в кабинет, объяснишь нам с Иваном Сергеевичем еще раз, что там надо менять при сборке. И во что это фирме выльется.

Бакатин отодвинул нетронутую чашку с чаем. Павел тоже с готовностью поднялся, с опаской глянув в сторону хозяйки. Быть в обществе Элеоноры было опасно. Непредсказуемая женщина — мало ли еще чего в голову взбредет.

В кабинете они некоторое время обсуждали детали проекта, но Павлу показалось, что слушали его объяснения не очень внимательно. Бакатин, глядя за окно, ковырял зубочисткой в зубах, Неверский рассеянно скользил взглядом по расчетам, время от времени делая глоток из бокала. Может быть, не верят, что его предложение будет эффективным, а значит, и прибыльным, в конце концов? Может, и не собираются они ничего менять. Но тогда зачем позвали? Он умолк.

— Вот что, обсудим все это на планерке, пусть те кто на процессе, выскажут свое мнение, тогда и примем окончательное решение, — прервал затянувшуюся паузу Неверский. — А пока вот что… надо бы еще раз за грузом сгонять.

Они, что снова решили его послать в Будапешт?

— Нет, на этот раз надо в Вену поехать, — сказал Бакатин. — Поедешь?

— И когда? — Павел слегка нахмурился, стараясь скрыть радость.

— Во вторник.

— Послезавтра, что ли? — опешил Павел.

— А что такого? — удивился в свою очередь Бакатин. — Что-то мешает выехать послезавтра?

— Да нет, ничего не мешает, — быстро произнес Павел.

— Вот и я о том же. И ты у нас бессемейный, дети по лавкам не плачут. И виза в Европу открыта на шесть месяцев.

Павел возвращался домой в приподнятом настроении. Похоже, пошла белая полоса в его жизни. А раз так, надо ловить момент и брать все, что она, эта жизнь предлагает. Кроме Элеоноры, конечно. Интересно, тем не менее, всех мужиков, что под руку попали, она так использует, или только ему выпала такая участь?

Схема поездки была та же: машины выехали раньше, а Павел должен был отправиться следом, только на этот раз не поездом, а самолетом. И без охранника Николая. Тот уехал на одной из фур. На этот раз встречающая сторона прислала не личного представителя, а таксиста, который поджидал его на выходе из зеленого коридора с плакатиком в руках. Они долго ехали по городу, и у Павла была возможность поговорить на немецком языке. С удивлением обнаружил, что, пусть запинаясь, он, тем не менее, вполне может выразить любую свою мысль. И таксиста неплохо понимает. Все его объяснения о прекрасном городе. Не зря мать заставляла его заниматься, зубрить темы: все эти Arbeit, Stadt, Sport, Kultur, Museum…

В фирме, расположенной среди каких-то складов, немецкий тоже пригодился, хотя говорили на русском. Напряженно улыбающаяся во всю ширину вставных зубов, дама неопределенного возраста встретила его у входа и, представившись менеджером отдела продаж, повела в кабинет, где усадила на диван и предложила чашку черного кофе. Павел отказываться не стал, неизвестно, будет ли у него время для обеда. Выпив кофе, он взял подготовленные бумаги, составленные на двух языках, и внимательно прочитав их в русском варианте, принялся за экземпляр на немецком. Дама приподняла брови.

— Я час назад говорила с вашим руководством, с Алексеем Ивановичем. Мы никогда вас не подводить, — нервно заверила.

— Но я предпочел бы знать, что подписываю, — вежливо произнес Павел, продолжая изучать документ. Он вдруг ощутил важность момента. И ощущение своей значимости ему вдруг понравилось.

Дама пристально посмотрела на него, пожала плечами, но ничего больше не сказала. Отойдя к окну и глядя во двор, курила сигарету. После подписания документов его отвезли на склад, где он наблюдал за погрузкой коробок.

— Что внутри находится, не будете смотреть? — поинтересовался один из водителей.

— А что, надо?

Водитель неопределенно пожал плечами и отошел.

Павел смотреть не стал. Накрапывал дождь, и открывать он коробки не рискнул — еще отсыреют лекарства.

Вся погрузка отняла чуть больше часа времени. Потом шоферы пригласили его пообедать, и в тот же день караван из трех грузовиков тронулся в обратный путь.

В следующий раз, думал Павел, глядя в окно на живописные пригороды австрийской столицы, — если он, конечно, случится, этот следующий раз, мысленно перекрестился, — в следующий раз он обязательно выедет как минимум на три дня раньше. Быть в одном из самых красивых городов Европы и ничего не увидеть, нет, на такое он больше не согласен! Дождь все моросил и моросил, и то ли от дождя, то ли с непривычки долго ехать, его потянуло в сон. Да вы ложитесь, сказал шофер, заметив, что Павел зевает, дорога длинная. Павел кивнул, в самом деле, почему бы и не вздремнуть. И проспал остаток пути за спиной дальнобойщика.

На этот раз машины прибыли в город в полдень. Неверский с Бакатиным были на складе. Случайно там оказались или его поджидали?

— Как поездка? — спросили чуть ли не в один голос.

— Устал, но в целом нормально, — расправляя затекшее тело, ответил он.

— Как на границе? Сильно трясли? — традиционный вопрос.

— Не досматривали, — усмехнулся он. — Только заглянули, ну, ящики стоят, видно же, что лекарства. Документы смотрели.

— Очередь, наверное, длинная была? — предположил Бакатин.

— Вообще не было.

Неверский с Бакатиным переглянулись.

— Да ты у нас везунчик, — усмехнулся Бакатин.

Неверский только покачал головой.

— Чего это? — удивился Павел.

— Ну, как же. Второй раз и безо всяких приключений…

— А какие могут быть приключения? — не понял Павел.

— Ну, — Бакатин сделал неопределенный жест рукой., - всякие… Я, вот, прошлым летом в такую пробку попал, не передать. Потом двое суток досмотра ждали. Страшно вспомнить! Ни туалета, ни буфета. Это с моим-то простатитом и язвой…

Ага, понятно, почему его, Павла, посылают. Никто не хочет на границе с грузом париться. Ну, а ему пополам. Он пока еще может и без буфетов обойтись. Если снова пошлют, снова и поедет. Только обязательно — обязательно на пару-тройку дней раньше, чтобы время было на культурную программу.

8

Выгрузив ящик из такси, Пашка потащил его к подъезду, и лицом к лицу столкнулся с выходящим из дома Васькой.

— Это что? — заинтересованно кивнул Васька на ящик.

— Стиральная машина.

Василий вытаращил глаза и, как загипнотизированный проследовал за приятелем обратно в подъезд.

— На фига она тебе? Жениться, что ли собрался?

— Надоело спать на грязных простынях, — лаконично ответил Павел, втаскивая машину в лифт.

— Так давал бы стирать моей Варьке. Она тебе лучше, чем в прачечной выстирала бы, и всего за ничего. А ты такие бабки зря вбухал, — укоризненно покачал головой Васька, втискиваясь следом и в лифт. — И ведь сломаться может.

— Не сломается. Немецкая. А сломается, починят, на нее два года гарантии. Ты, что, тоже наверх едешь?

— Да я же к тебе и приходил, — опомнился Васька. — Дай десятку. Я тут поиздержался, а Варька в магазин гонит, иди, говорит, и без хлеба не возвращайся, а то ужином кормить не буду. На хлеб-то у меня есть, а на пиво не хватает. А Варька рыбу жарит. Что за рыба без пива? Так есть у тебя деньги, или все в эту бандуру вбухал?

Он с отвращение ткнул пальцем в стиральную машину. Рука Павла автоматически полезла в карман, где лежали остатки зарплаты. Десятка найдется. Для друга и больше не жалко. Можно и двадцать, или даже двадцать пять дать, а можно и больше. Сказать ему, сколько он сегодня получил?

Стоп, вдруг совершенно отчетливо произнес внутренний голос. Эти деньги пойдут на ремонт квартиры. На обои и краску, на толкового мастера, чтобы сделал не как попало. А Васька купит бутылку пива и бутылку водки. И почти верняк, что «поужинав» всем этим, начнет гонять Варвару вокруг дома и к вечеру наставит ей пару-тройку очередных синяков. Лифт дернулся и остановился. Павел вытолкнул ящик на площадку и обернулся. Отказывать нелегко, но иногда надо.

— Деньги у меня есть, — произнес он каким-то совершенно чужим голосом. — Но не дам. Ни сегодня, ни завтра. Потому что ты все равно все пропьешь.

И нажал кнопку первого этажа.

— Да ты, что, Пашка, ох…? — только и успел рявкнуть Васька. Выйти уже не успел, створки захлопнулись и, гневно матерясь, он поехал вниз.

— Молодец, Павлик! — в голосе Раисы Егоровны неподдельное восхищение. Стояла, приоткрыв дверь своей квартиры, подслушивала и даже этого не скрывала. — Правильно ты его! Взял моду попрошайничать по дому. Он уже был тут, только что. Тарабанил в твою дверь с полчаса, наверное. Выхожу, говорю, нету его, на работе, работает теперь полный день, и даже без выходных. Так он ко мне привязался, дай, да дай десятку! А как же ему дать-то, если он долгов никогда не возвращает?

— Логично, — согласился Павел.

— Это что? — соседка вдруг узрела ящик.

— Стиральная машина.

Раиса Егоровна всплеснула руками.

— Да ты и вправду за ум взялся! Работу, наконец, хорошую нашел, и приоделся, вижу. Что, невеста появилась? — поинтересовалась, понизив голос.

— Нет пока никакой невесты. Но будет. Я обязательство взял жениться до конца года, — пошутил Павел, протолкнул коробку в квартиру и с облегчением закрыл дверь изнутри. Привязались с женитьбой. Что за манера совать нос в чужие дела. В этом доме никакой личной жизни! И все потому, что все здесь знают его с детства. Был он Пашкой в детстве, им и останется до тех пор, пока жив будет. Старожилы, во всяком случае, всегда будут Пашкой звать, какую бы должность не занимал, и каких бы карьерных высот не достиг. Раньше он как-то на фамильярность соседей не обращал внимания, но сейчас ему это отчего-то не нравилось.

Хотя, если здраво рассудить, ничего особенного Раиса Петровна и не сказала. Наоборот, вроде бы даже поддержала. И жениться ему действительно нужно. Кто-то же должен вести хозяйство, да и в сексуальной жизни давно пора навести порядок. Он так и подумал: «в сексуальной жизни». Необычно для себя подумал, но верно. И, прежде чем погрузиться в глубокий сон, еще немного помечтал — о семейной жизни.

Разбудил его истошный женский крик. Вскочив, Павел выглянул в окно, и слабом свете дворового фонаря увидел бегущую полураздетую Варвару, а через несколько секунд в поле зрения появился и Василий.

— Сказал, вернись, дура, а то убью!

Похоже, что денег на выпивку Васька все-таки раздобыл. И судя по крикам, Лямкины сегодня хорошо посидели. Ясное дело, без гостей. При гостях Васька немного стеснялся шумно скандалить и выяснять с Варькой отношения с помощью кулаков. Опять же, если выпивки было немного. Если же выпивки было много, и Васька принимал на грудь больше, чем обычно, то скандал и с гостями был обеспечен. А то и драка. Впрочем, те, кто посещал эту гостеприимную квартиру, были прекрасно осведомлены о Васькиных привычках и, выпив, не задерживались. Варвара же сидела с мужем за столом на равных и до последнего. Точнее, до последней — рюмки.

Лямкины жили в соседнем подъезде на том же этаже, что и Павел, их квартиры имели общую стену. Мальчишками, когда телефона у Лямкиных еще не было, они перестукивались, вызывая друг друга на улицу погулять. Да и теперь, случалось, когда телефон за неуплату отключали, Васька, как в давние времена, стучал в стену, приглашая скоротать вечерок. Но с тех пор, как появилась новая работа, Павел туда не ходил. Что, впрочем, не мешало ему слышать, как веселятся другие. В последнее время такие посиделки были чуть ли не каждый день.

Обычно Павел, если за стенкой уж очень досаждали криками, просто брал одеяло и подушку и шел спать в другую комнату. Потому что уговоры на Ваську в таком состоянии не действовали. Да и Варька не овца, а здоровая баба, когда надо, могла за себя и постоять. И вообще в разборки этой семьи лучше было не встревать. Это весь дом знал. Потому что как бы они ни ссорились, на следующий день у них снова тишь да гладь, да божья благодать, и они дружно, как два голубка, все в синяках и ссадинах вместе топают в магазин. А тот, кто с вечера выступал в Варькину защиту, к утру был первый враг их обоих. Милые бранятся, только тешатся — это о них. Они тешатся, обозлился неожиданно Павел, а он должен это слушать и терпеть посреди ночи? И до каких пор? Он пододвинул к себе телефонный аппарат и твердой рукой набрал номер милиции. После чего, улегшись в постель, еще некоторое время прислушивался к Варькиному реву. Пусть приедут и наведут, в конце концов, порядок. За что им налогоплательщики деньги платят? Впрочем, вздохнул, могут и не приехать. Такая страна. В лучшем случае, утром участковый заглянет. Везде бардак, везде. Никто не хочет работать, но все хотят лучше жить. Но к его удивлению, милиция, на этот раз, не заставила себя ждать. Он не успел еще и задремать, как ночную тишину снова прорезали крики — на этот раз Васькины. Никак не желал погружаться в милицейскую машину.

На следующий день, возвращаясь поздно вечером с работы, он лицом к лицу столкнулся с зареванной Варварой. Было холодно, ветрено, но она сидела на лавочке у своего подъезда, словно кого-то поджидала.

— Ты чего это тут сидишь, на холоде? — удивился он.

Варька подняла красные глаза и шмыгнула распухшим носом.

— Не могу домой идти… За-абрали… в милицию…

— Как забрали, так и выпустят. Первый раз, что ли, — утешил.

— Не выпустят… это уж точно, он — это — сопротивление оказал. Ну, короче, дал милиционеру в глаз. И другого тоже… помял. Они заявились ночью-то, а Васька, ты же знаешь, если лишнего выпьет, начинает бузить… Они и попали под горячую руку. Это ж надо, — всхлипнула, — какой-то урод позвонил ночью в милицию! Шум ему, видишь ли, сволочи такой, спать не давал.

— Это я позвонил, — признался он.

Варвара вытаращила глаза, и некоторое время смотрела на него молча, снизу вверх, словно онемев от изумления.

— Ты?! Брешешь! — просипела, наконец, шепотом. — Ты не мог быть такой сукой…

Павел поморщился.

— Пашка, скажи, что ты врешь! — жалобно заныла Варвара, хватая его за рукав. — Ты не мог, не мог сделать такой подлянки!

— Нет, не вру, — вздохнул Павел, осторожно высвобождая руку. — Я это сделал.

— Он же твой друг! — Она вскочила со своего места. — С детства! У тебя таких друзей больше и нет. Вы же в одном дворе выросли. Ты о чем думал, когда звонил?!

— О многом. В частности и о тебе думал. Надоело смотреть, как он тебя гоняет и бьет.

— Да ты же знаешь, он же не со зла лупит! Только когда лишнего выпьет! А когда не пьет, он же золотой просто…

— Очнись, Варвара. Он же каждый день это лишнее в глотку заливает.

— Да ты ж сам с ним сколько раз пил! — крикнула.

— Пил, — согласился Павел. — Но так не напивался. И никого ни разу пальцем не тронул, заметь. Да и вообще, все это в прошлом.

— Тебе в прошлом, а ему теперь срок дадут! — Варвара снова зашмыгала носом.

А когда снова подняла на Пашку глаза, то он оторопел — с такой ненавистью смотрела.

— А ты подумал о том, как я теперь без него? Тоже мне, выискался, защитник! — Губы у Варьки дрожали. — Да ты просто гад, оказывается.

Она повернулась и скрылась в подъезде.

Вот и жалей после этого женщин. Впрочем, Варька отходчивая. Наорет, на завтра все уже забыто. Они с Васькой очень друг другу подходят. Тот хотя и бузотер и матерщинник, каких свет не видел, тоже зла ни на кого долго не держит. Но, когда запивает, это конец, держись от него подальше. Так что он, можно сказать, Варваре услугу оказал, освободив на некоторое время от мужа. Даже ей нужна передышка.

9

Поужинав, долго возился с машиной, прилаживая ее в ванной. Но так ничего и не сделал, не подходил купленный переходник. Вот так всегда, все в этой стране не того размера и не того качества. И все приходится делать самому. Есть, конечно, сервисные службы, только вот сервиса, как такового, пока нет. Сходил к соседу, но и у Ивана Игнатьича, несмотря на целый арсенал приспособлений для домашнего хозяйства, ничего подходящего не нашлось. Ладно, завтра на рынке найду то, что нужно, решил Пашка, моя руки. Посмотрел немного телевизор — шел американский боевик, — и стал готовиться ко сну.

Только нырнул под одеяло, как раздался телефонный звонок. Недоумевая, кто может звонить ему в первом часу ночи, Павел поднял трубку и замер. Это была Элеонора.

— Не спишь? — с нервным смешком поинтересовалась она. — Я тоже. Вот, думаю… о нас.

О нас? Он сильно пожалел о своей минутной слабости. В тот вечер, возвращаясь от Неверского, думал по дороге домой, что это не больше, чем простая случайность, ну, повело бабу, да и его тоже, по пьяному делу чего не случается. И только сейчас вдруг до него дошло, какими могут быть последствия. Даже жарко стало от мысли, что его за такие дела просто-напросто возьмут за шиворот, да и выкинут за борт. Надо же было такому случиться именно тогда, когда, его жизнь, благодаря Неверскому, так внезапно стала налаживаться! Элеонора, конечно, роскошная женщина, но иметь с ней дело никак нельзя. Никак. Господи, пронеси! Не нужны ему лишние проблемы.

— Что ты молчишь?

Он взглянул на трубку.

— А… что говорить?

— А что хочешь, — неожиданно игриво ответила она. — Мне просто приятно слышать твой голос.

По развязному тону было ясно, что Элеонора не совсем трезвая. Может быть, даже хорошо пьяная. Все от безделья. Дома день-деньской, не работает. Что ей делать, чем заняться? Ну, смотается по магазинам, может быть, продукты купит. Да, еще кажется, на какую-то китайскую гимнастику ходит. Не готовит, не убирает, за садом не присматривает. Для всего этого у них имеется прислуга — есть и повар, и уборщица, и садовник. И шофер, который возит ее повсюду. А она только телевизор смотрит, да слоняется туда-сюда. Вот и придумала себе приключение для развлечения. Наверное, не он единственный.

— А где Неверский?

— Не волнуйся. Наш сурок уже похрапывает. — Смешок на другом конце линии. — У него теперь только два состояния души и тела. Или отсутствует, или спит. Все другое уже недоступно.

На что она намекает? И что ей вообще нужно?

— Ну, это бизнес, — нервно невпопад ответил он. — Когда человек ворочает такими объемами…

— Но и я ведь тоже человек, — капризно произнесла она, потом снова хихикнула, — и тоже с объемами.

— Извини, поздно уже, — попытался он прервать разговор, но она его не слушала, несла свое.

— Я же не мебель какая-нибудь, — голос ее снова стал обиженным. — Иногда хочется и поговорить…

— Поздно уже, — повторил он.

А что, если она теперь каждый день будет названивать, доставать его своими разговорами? И ясно, что одними разговорами здесь дело не обойдется. Послать бы ее подальше, только, вот, ссориться с Элеонорой тоже, пожалуй, нельзя. Как-никак жена шефа. Наплетет еще что-нибудь Неверскому. Не хватало из-за нее работу потерять.

Сославшись на усталость, и еще раз пробормотав что-то о срочной работе, которая ждет утром, он пожелал ей спокойной ночи, и быстренько положил трубку. Может быть, пронесет, подумал. Протрезвеет, самой стыдно станет, что так себя вела.

Но не пронесло. Следующим вечером, правда, не так поздно, Элеонора позвонила снова. На этот раз она была трезвой, и говорила почти официально, никаких хихиканий. Наверное, рядом кто-то стоял. В субботу у них юбилей — двадцать лет совместной жизни, сказала. Они с мужем будут рады его видеть.

— В субботу? — с подозрением переспросил он.

Странно, с Неверским несколько раз за день пересекался, но тот ничего не сказал.

— Он просто забыл, дел у него невпроворот, — заверила Элеонора. — И вообще, всем этим я занимаюсь.

До субботы оставалось два дня, а Павел все еще не знал, как поступить. Одно дело, если Неверский действительно забыл пригласить, что вполне походило на правду, учитывая его занятость, и совсем другое, если он просто не хотел видеть Павла на этом самом юбилее. Чего же тогда, скажите, он попрется? Но вполне могло быть, что Элеонора действительно всем занимается сама. Если он не придет, может сказать потом мужу, вот, мол, приглашала и твоего нового инженера, но он не явился; наверное, не захотел на подарок тратиться, пожадничал. А это не есть хорошо, после всего, что Неверский для него сделал.

К его огромному облегчению, проблема разрешилась в пятницу вечером, когда Неверский, уже перед самым уходом домой, заглянул к нему в кабинет.

— Приходи завтра на ужин. Элка там какой-то праздник соображает.

Ни слова о том, что юбилей. Но Павел на всякий случай подарок приготовил. Специально зашел в магазин подарков. Долго и беспомощно разглядывал полки, уставленные всякой дребеденью и, поскрипев мозгами, решился приобрести небольшую китайскую вазу с фазанами. На большее у него просто воображения не хватило. На такие мероприятия его еще никогда не приглашали, и он не знал, что дарят в таких случаях.

Когда он явился, вечеринка была в разгаре. Ему почему-то казалось, что Элеонора сказала, что начало в шесть. Он вышел в пять, сделал небольшой крюк, чтобы купить в цветочном магазине букет, который, надо сказать, окончательно опустошил его кошелек, и без пяти шесть был у ворот особняка. И сразу понял, что опоздал — возле дома Неверского образовалась целая парковка, на которой стояло не меньше десятка машин.

— Что-то ты припозднился, — пожал руку Неверский.

— Лучше поздно, чем никогда, — пробормотала Элеонора, принимая букет и пряча довольную улыбку в холодных розах.

В проеме двери виднелся накрытый стол, вокруг которого тесно сидели гости. Мужчины в костюмах, а на дамах были какие-то совершенно немыслимые наряды, какие он только в кино и видел. А он явился в старом костюме и без галстука.

— Да я на минутку, — заторопился Павел. — Только поздравить и зашел. У меня самого гости, сестра двоюродная из Москвы приехала, — соврал вдохновенно, желая только одного, быстрее выбраться из этой роскошной атмосферы.

Но Неверский уже стягивал с него плащ.

— Ну, нет, раз зашел, давай за стол. Элеонора, усаживай гостя.

Пришлось проследовать за хозяевами в комнату. К счастью, никто на него и внимания не обратил. Народ уже принял и гудел разговорами. Гостей было много, но нашлось и ему место, усадили в дальний конец, на угол стола, рядом с какими-то стариками. И хорошо, далеко от юбиляров, с облегчением вздохнул он, опускаясь на принесенную специально для него табуретку. Здесь его Элеонора не достанет. Да и не до того ей сегодня, сегодня она в роли хлебосольной хозяйки, и ничем не напоминает ни ту мрачную особу, которую он встретил, впервые ступив на порог этого дома, ни звонившую ночью развязную пьяную шалаву. Шум, гам, тосты следовали один за другим. Все хотели что-то приятное сказать хозяину и хозяйке, что-то интересное из их совместной жизни вспомнить. Странно только, сколько Павел ни вглядывался, никого из своей школы не увидел. Похоже, не дружил Неверский с одноклассниками. А что ты хотел, спросил себя. Здесь свой круг, народ солидный, преуспевающий. Нет, кое-кого из присутствующих он, конечно, узнал. Были здесь и достаточно известные в городе люди. Вот журналист сидит, чье лицо каждый вечер маячит в ящике. Был директор завода «Электролампа», депутат Петриченко, его тоже часто по телевизору показывают; был Лозинский, известный в городе врач-кардиолог, лечивший в свое время Пашкину мать, как оказалось, друг Неверского со студенческих времен. Ну, и, конечно, кое-кто из коллег по работе присутствовал. Был начальник цеха Семирядов, Бакатин с женой-толстушкой и усатый мужик из отдела снабжения, которого Павел пару раз встречал в кабинете Неверского. Но ближе к хозяевам сидели другие, похоже, такие же, как Неверский, преуспевающие бизнесмены, самоуверенные мужики с блондинистыми, большей частью, молодыми, увешанными драгоценностями, женами.

А рядом с Пашкой, в дальнем конце стола сидели пожилые родственники Неверского и Элеоноры. Чувствовалось, что им, как и Павлу, не часто приходилось посещать такие мероприятия. Они ели мало, сидели чинно, время от времени тихо переговариваясь. Павлу же и переговариваться было не с кем. Он был здесь совсем чужим. Не был связан ни с кем из гостей ни приятельскими, ни какими иными отношениями. Может быть, поэтому смотрел на чужой праздник как бы со стороны. Чем дальше, тем больше происходящее за столом напоминало ему какой-то плохой любительский спектакль, в течение которого окружающие горячо демонстрировали свои добрые чувства к хозяевам, а те, в свою очередь, играли роль образцовых супругов. Послушать эти соловьиные трели, так нет лучше пары… а на самом-то деле, в жизни не напоказ, едва терпят друг друга, подумал с насмешкой. Даже ему, Пашке, это стало ясно после первого же посещения этого дома. Неестественно все это как-то. Нет, не хотел бы он иметь ни такую жену, ни такую семью. Впрочем, кто его знает, тут же одернул он себя, может быть, они и были образцовыми — когда-то, да только растеряли эту образцовость вместе с добрыми чувствами друг к другу за двадцать-то лет совместной жизни. Длинная дорога. Он, Пашка, с Ленкой и до десятилетнего юбилея не дотянул.

После горячего мясного блюда с мудреным французским названием мужчины потянулись в зимний сад перекурить. Павел тоже поднялся, но в зимний сад не пошел, а стал пробираться в другую сторону, в роскошный холл-прихожую. Отыскал в ворохе одежды свой плащ и осторожно выскользнул за дверь. Никто не заметил, что он ушел. Никто не заметил, как он пришел, никто не заметил, как ушел. Чужой, никому не интересный.

Было немного обидно, что зря потратил деньги на чужой праздник. И, где-то вторым планом, мелькнуло легкое сожаление, что не свой он в этой роскошной компании. Хотя, кто у них свой-то? Каждый сам по себе, а собираются вместе, чтобы покрасоваться друг перед другом, вот я какой! Вот чего достиг! И на других посмотреть, а что они? Что есть у них на сегодняшний момент? И жены под стать, разряжены, как торговые манекены, думал он, шагая к автобусной остановке под мелким ноябрьским дождиком.

В этот вечер он не стал, как обычно, смотреть телевизор, а сразу залез в постель и долго лежал в темноте с широко открытыми глазами, снова и снова перебирая в уме впечатления вечера. Как ни крути, как ни осуждай этот чужой праздник, эту выставку самодовольных пингвинов, сумевших ухватить в мутном перестроечном водовороте крупную рыбу, все они, и Неверский в том числе, жизнь свою построили. Во всяком случае, сложа руки не сидели, не ждали, что придет добрый дядя и накормит их и их семьи. Это он, Пашка, все эти годы в норе отлеживался. Так кто кого должен осуждать? Что имеет он, Пашка, на сегодняшний день, чем может похвастаться? Нет у него ни особняка, ни дела своего, и жены нет с лицом восточной красавицы. Да и друзей-то нет. Как же так получилось, что он, мальчик из хорошей семьи, — отец офицер, мать учительница, — в сорок лет никто и ничто, в то время как известный в школе разгильдяй Неверский стал уважаемым человеком, хозяином крупного предприятия? Успел при этом и двоих детей вырастить, и учиться их отправил не куда-нибудь — в Англию. Ладно, крупное предприятие Пашке ни к чему, он не справился бы. Но зажить нормальной жизнью вполне по силам. С работой повезло. Но одной работы мало. Хотелось, чтобы были друзья, да не такие как Васька, которому только бы выпить, а достойные, интересные люди. Чтобы семья была нормальная, дети. Ведь ребенка еще не поздно завести. Или он уже разучился жить по-человечески?

Он вертелся, вздыхал и никак не мог уснуть. А когда, наконец, уснул, в сознание, как штопор, ввинтился телефонный звонок.

— Ты почему сбежал? Не досидел до десерта, а у меня сегодня на редкость удачный был торт… Представляешь, пятнадцать килограммов и все сожрали — подчистую!

— Какой торт? — спросонья он никак не мог понять, о чем речь, в первое мгновенье не понял даже, с кем говорит.

— Я так надеялась на десерт…

Опять. Опять Элеонора. Он потряс головой. Что она несет?

— Ммм…не понимаешь?

Какая она, все-таки, наглая. — Я понимаю, у вас там праздник, вы до утра гуляете на всю катушку, не спите, но это не значит, что и другие не спят, — он едва сдерживал нарастающее раздражение.

— Извини, я как-то забыла посмотреть на часы. Вот, сейчас посмотрю… Действительно поздно. Точнее… рано. Надо же — уже утро! — протянула удивленно. — И все разъехались, просто не с кем поговорить.

До чего просто — оговорить захотелось. И это повод, чтобы разбудить человека ни свет — ни заря! Наглая, бесцеремонная идиотка.

— А почему бы тебе не сходить к этому… к психотерапевту? — злобно поинтересовался он. — С ним и поговоришь. Он тебе по полочкам разложит, чего тебе недостает в жизни.

— А я это и так знаю, — похоже, она ничуть не обиделась на его тон. — Тебя. Вот сейчас мне сильно недостает тебя. В следующий раз не удирай раньше времени…

Ну, это было уже слишком. Она уже планировала «следующий раз»!

— Следующего раза не будет, вам ясно, мадам? Больше не звони сюда, ни утром, ни вечером, ни днем, ни ночью, поняла? Ни-ког-да!

Выпалив это единым духом, он с силой дернул — и вырвал из розетки телефонный шнур. А потом обалдело посмотрел на аппарат, соображая, он ли это только что говорил? И чего так обозлился? Вот что значит, разбудить человека посреди ночи. Как он ее! Ну и ну! Вот именно — ну и ну… Поежился. Что, если она, в отместку за его грубое с ней поведение, скажет Неверскому о нем какую-нибудь гадость? Бабы бывают очень мстительны. Но, ведь, правильно он ее отбрил? Правильно. Хрен с ней, с работой, пусть увольняют, подумал с отчаянием. Он никому не позволит распоряжаться своей жизнью. И до рассвета уснуть не мог.

Прошло две недели, и, у его удивлению, ночных звонков больше не было. И Неверский вел себя как обычно, кивал при встречах, на планерках хвалил. Кажется, пронесло. Павел потихоньку начал успокаиваться, и все реже вспоминал об Элеоноре. Да и не до воспоминаний было, мозги его день и ночь были заняты новым проектом. Ему очень нравилась его новая работа.

Вечером в пятницу, когда он зашел к Неверскому по поводу недостающих деталей, тот оторвавшись на минуту от бумаг, покрывавших всю поверхность его рабочего стола, выслушал его рассеянно, повертел в руке карандаш и вдруг пригласил отправиться на природу. Так и сказал: а не махнуть ли нам (нам!) на выходные на природу?

— Рыбку половим. Место есть обалденное — на Лесном озере бывал?

Павел не бывал, но, конечно же, слышал о нем. А кто не слышал? На этом Лесном озере в прежние времена оттягивалась местная номенклатура, все большое городское начальство.

— Да ведь там, кажется, закрытая зона? Заповедник.

Это раньше была закрытая зона, поправил Неверский. Сейчас другие времена, плати бабки и хоть зимуй на этих дачах, и лови, чего хочешь и сколько хочешь.

— А какая рыба сейчас клюет?

— Разная, — хохотнул зашедший в этот момент Бакатин. — Если повезет, такую поймаешь, что и глазам не поверишь. Но может и не повезти, — вздохнул притворно. — Вон, наш плановик, Гридасов, в прошлое воскресенье поехал на рыбалку, а рыбы не привез, за что жена устроила ему грандиозный скандал.

— Что, сейчас мало рыбы? — удивился Павел.

В самом деле, чего же тогда ехать, если рыбалки нет? Просто пить и воздухом дышать?

— Рыбы хватает, — снисходительно улыбнулся Неверский. — Только у некоторых на ловлю времени не остается. Некоторые других рыбок ловят.

И с усмешкой едва заметно кивнул в сторону своего зама.

Понятно. Что-то такое слышал он о Бакатине в цеху. Чего, мол, его Неверский на такой важной должности держит, когда толку от него никакого, в технике не разбирается, сидит в кабинете и в потолок поплевывает, а денежки в карман капают. И денежки эти идут «на водку, да на тетку». Тогда он как-то значения не придал этому, мало ли о чем мужики за работой треплются. А оказывается, правда, если уж даже Неверский на это намекает. У Павла так и вертелся на языке вопрос, зачем ради этого ехать в ноябрьскую холодрыгу черт знает куда, если этого добра для таких вот, «деловых людей», наверное, и в городе с избытком? Но не спросил, сдержался. Все-таки, его пригласили. За что, как говорится, отдельное спасибо. А если будут девочки, то и он… Ему вдруг сделалось жарко, и он, выйдя из директорского кабинета, расстегнул ворот. Что — он? Не откажется?

Ранним утром, когда за окном еще и не брезжил рассвет, и хотелось только одного — зарыться поглубже и спать, спать, спать, — надо было подниматься. А может плюнуть на эту рыбалку? Но ты же хотел попасть в компанию достойных людей? Вот и попал. А значит, надо ехать, насмешливо поддевал его внутренний голос, пока Пашка, зевая, натягивал на себя подготовленную с вечера одежду. Чай решил не пить. Во-первых, в такую рань не хотелось, во-вторых, часы показывали уже половину пятого, вот-вот должен был подъехать Бакатин. Неверский жил на другом конце города, не делать же ему крюк, чтобы Пашку подобрать. Да и, как потом оказалось, некуда было бы его сажать. Когда они встретились на выезде из города, Павел увидел в машине Неверского не девочек, а Элеонору и немолодую пару в теплых спортивных костюмах и меховых куртках. Оказалось, Элеонорин брат с женой, из Питера приехали. Понятно, девочки отменяются. И он не знал, хорошо это или плохо. Наверное, вся эта рыбалка и затевалась ради родственников, мелькнула мысль. Иначе вряд ли Неверский поехал на рыбалку женой. Да и его только поэтому пригласил. Стал бы он Пашку приглашать, если бы девочки были… за них платить надо. Бакатин был без жены, но и в его машине был полный комплект. Рядом с шофером сидел сам Бакатин, а на заднем сиденье расположились, кроме Пашки, два крупных мужика, похоже, настоящие рыбаки. Всю дорогу спорили, какой спиннинг лучше. Павел в них не разбирался, но слушал с интересом, на ус мотал. Мало ли, вдруг когда-нибудь и ему придется покупать такие дорогие штучки. В этот раз он вез с собой старые, отцовские еще, удочки.

В половине седьмого были на месте. В утренней полумгле светились окнами несколько бревенчатых домиков на берегу озера, окруженного высоким сосновым лесом. Возле каждого стояли дорогие машины. Свято место никогда не пусто. Мужчины стали доставать из багажников снаряжение, а женщины отправились осматривать хижину.

— Как вы, есть не сильно хотите? Может, с часок половим, потом и перекусим? — спросил Неверский. Ему явно не терпелось отправиться на озеро. И спал, наверное, меньше, чем Пашка, а свеж как огурчик. Да и другим, кроме Пашки, похоже, тоже хотелось поскорее начать. Он-то предпочел бы сначала перекусить, поскольку не завтракал. Но отрываться от мужского коллектива не стал.

Минут через двадцать, когда каждый из рыбаков занял удобную позицию, на берегу появилась Элеонора.

— Дрова нужны, камин растопить.

— Возле камина дрова, — сказал Бакатин.

— Может быть, они там и были, да уплыли. Там всего три полена.

— Не может быть, — удивился Бакатин. — Сколько сюда не приезжал, всегда все было тип-топ, все на месте.

— Может быть, соседи одолжили? — предположил брат Элеоноры.

— Деньги за что платим? — рассердился Неверский. — Сейчас я разберусь, — он достал телефон.

— Да полно дров, — успокоил его Бакатин. — Если нет в домике, значит, за домом. Кто у нас помоложе, тот пусть и принесет.

Похоже, что моложе Пашки в этой компании никого не было. Вздохнув, он положил удочку на землю.

— Да, Павел, помоги женщинам, — попросил Неверский.

За домом, в кустах орешника и в самом деле был дощатый дровяник, набитый сухими сосновыми поленьями. Он начал складывать их на руку и уже набрал полную охапку, когда позади него послышались чьи-то шаги. И он даже знал, чьи. Развернулся, — конечно, она, кто бы еще следом потащился.

— Тебя так долго не было, — объяснила с улыбкой. — Решила посмотреть, где потерялся. — Оглядела сарай. — Какой здесь чудесный запах. Летом пахнет.

Он попытался осторожно обойти Элеонору, но она загородила ему дорогу.

— Мало дров взял. Нужно еще, — она наклонилась, подняла еще одно полено и положила ему сверху тех, что он держал. После чего вдруг медленно опустилась на колени. — Я тебе помогу…

Он стоял, как идиот, с охапкой дров в руках и не мог сдвинуться с места. В сарае пахло сосной и грибами.

На обратном пути, перебирая час за часом, проведенные у озера, он вдруг понял, что все это было подстроено Элеонорой. Родственники, возможно, в гости и сами приехали. А вот рыбалка для них была наверняка организована ею. И не столько, чтобы их развлечь, сколько для того, чтобы окончательно его заарканить. Одно ставило в тупик — почему он? Зачем он ей такой понадобился? Не красавец, и денег у него нет. Впрочем, деньги ей вряд ли нужны, свои имеются…

На следующий день после рыбалки и дровяного сарая она подстерегла его вечером, на пути от остановки к дому.

— Садись, подвезу.

— Да тут идти-то два шага, — слабо заупрямился он и сделал попытку продолжить путь.

В ответ прозвучала старая песня — им нужно поговорить. Он вздохнул, о чем им говорить? Разве не о чем? — она медленно ехала рядом. В ее голосе звучала угроза. Если он не сядет, она поставит машину во дворе и будет в ней ночевать, прямо у него под окнами. С включенным мотором, чтобы не замерзнуть. Вряд ли соседям это понравится. Он сдался и сел в машину.

— Ну, и о чем ты хотела поговорить? — спросил, отлично знал, чем все это закончится.

— Поговорить всегда есть о чем поговорить близким людям.

Они отъехали в переулок — с одной стороны парк, с другой пустынная вечерняя улица. Она закрыла двери на замок и без предисловий расстегнула пуговицы на блузке, потом медленно засунула руку ему в брюки. Дальше все пошло по знакомому сценарию. Хорошо, что в ее машине тонированные стекла, мелькнула последняя трезвая мысль. Через мгновенье ему уже было все равно, какие в этой машине стекла, все равно, где он находится, и по большому счету, все равно — с кем.

В конце концов, Павел сдался.

Такой уж он есть, слабохарактерный. Это ему еще в детстве все говорили. С Ленкой также было — не хотел на ней жениться, а женился. Вот и с Элеонорой, не хотел, а стал встречаться.

Через пару дней была привокзальная гостиница, куда она явилась в блондинистом парике. Павел видел, как женщины, сидящие внизу за стойкой администратора, увидев их, переглянулись. Или они выглядели как два идиота, или же Элеонору здесь уже знали. Впрочем, какая разница? Чувство страха, что Неверский обо всем узнает, притупилось, стало отступать на второй план, а предвкушение каждой новой встречи начинало все сильнее будоражить воображение. Потому что Элеонора умела делать такие вещи, о которых он раньше даже не подозревал.

Жизнь расслоилась. Днем он делил время между кабинетом и цехом, у всех на виду, озабоченный «Диагностиком», дотошно вникая во все детали сборочного процесса. Вторая часть его «я» жила в постоянном ожидании тайного свидания с Элеонорой, в которой его все раздражало, но лишь до того момента как он оказывался с ней в одной постели. Или на заднем сиденье машины. Или в тесной душевой кабинке городской бани. Или в густых кустах городского парка… Почти каждое новое свидание было в новом месте. Где только они не встречались!

Сам он ей никогда не звонил, но когда она указывала место очередной встречи, бросал все и бежал на встречу, стыдно сказать, как какая-нибудь собачонка. А в одно из воскресений они встречались даже дважды, и где? У Элеоноры дома! Неверский отсутствовал в очередной командировке, а прислуга была отпущена на выходные. Он сам себе удивлялся — как только не побоялся зайти в особняк? Правда, не с центрального входа, а через маленькую боковую дверь в высоком заборе.

Чувствовал угрызения совести, а шел, такой же негодяй, как и Элеонора… Все это от того, что давно никого не было, пытался отыскать он хотя бы какое-то оправдание. Высокими чувствами тут и не пахло, был просто секс, секс, секс. И какой-то новый внутренний голос спрашивал: а с какой стати отказываться, если волею случая ему так подфартило? Красивая женщина, тоже, в какой-то мере, страдающая от одиночества. К тому же, не болтливая. Хотя он вообще не знал, какая она, — они почти не разговаривали. Моментами удивлялся — почему он? Что она в нем нашла? Тощий, не первой свежести, не красавчик какой-нибудь. Мужиков вокруг таких, как она, море. Почему она выбрала его? Может быть, сразу поняла, что и он никогда не проболтается? Работой дорожит, будет молчать, тогда как другие могут и похвастаться интимными отношениями с такой роскошной дамой. Это только говорят, что у женщин длинные языки. На самом деле, мужики, в целом, намного болтливее. Редкий упустит возможность похвастаться перед приятелями своими победами. А он, Пашка, наверное, один из этих, редких. Приятелей у него нет — один Васька, который, к тому же, все еще в КПЗ, а с кем еще он может поделиться? Вот именно, ни с кем. Только, вот, откуда ей это могло быть известно? И на это находился ответ. Женская интуиция.

Удивительно, пыхтя и потея в тесной кабине, терпя неудобства на холоде, ловя презрительные, как ему казалось, взгляды, в гостинице, он, тем не менее, никогда не приглашал ее к себе, хотя там бы им, уж точно, никто не помешал. Как-то Элеонора намекнула, что еще ни разу не была у него в гостях, но он сделал вид, что не слышит. Когда последовало откровенное предложение, он сказал, что не хотел бы, чтобы соседи ее видели. Она больше не настаивала, она, когда ей припекало, всегда находила выход из положения.

Хотя, на самом деле, чего ему было стыдиться соседей? Одинокий, неженатый. Дело было не в соседях, а в нем самом. Не мог он этого сделать.

Может быть, от того, что дома все напоминало ему о старых временах. И в стенах своей старой квартиры, он жил по другим стандартам, в другом измерении. Когда еще были живы родители, когда была другая, совсем другая жизнь, такое его поведение было бы расценено ими как кощунственное. Связаться с замужней женщиной, муж которой, к тому же, был его непосредственным начальником! Который дал ему отличную работу! Черная неблагодарность, если не хуже, — вот как это называлось. Каждый раз взглядывая на фотографию родителей, стоящую на серванте, он чувствовал, что они смотрят на него с укоризной.

10

Время летело, близились новогодние праздники. Как-то после утренней планерки Неверский попросил его задержаться. Холодея, Павел снова опустился на стул, с которого только что поднялся. Неужели узнал? Может быть, даже следил за ними? Или кто-то видел их вдвоем с Элеонорой и довел до сведения мужа, что она встречается с любовником, и иной раз прямо у него дома. Но даже если и так, виду Неверский не подавал, при других вел себя вполне дружелюбно. Понятно, не хотел выносить сор из избы. Но наедине, когда они останутся одни в кабинете, он даст ему прикурить. Павел готовился к буре, к крупному мужскому разговору, а оказалось…. Он едва поверил своим ушам! Оказалось, что Неверскому просто требуется купить новый костюм! И срочно. Поскольку его, вкупе с другими крупными бизнесменами страны, приглашают на праздничную встречу к министру. А там, естественно, надо выглядеть достойно.

— Да и вообще, настала пора обновить гардероб, — сказал.

Он хотел, чтобы Павел его сопровождал. Тот с облегчением вздохнул и вытащил из кармана сигареты.

— Сейчас заглянем в одно место, где продается мужская одежда. Запомни на будущее, пригодится, — поднял палец Неверский. — В нашем городе есть только одно место, где можно купить настоящий фирменный костюм с полной гарантией, что это не подделка. Это у Майи. Туда мы и отправимся сейчас. Посмотришь на меня со стороны и скажешь, как я выгляжу. У тебя вкус есть, — добавил неожиданно.

— Майя. Это имя или название магазина? — машинально поинтересовался Павел, разламывая сигарету пополам вместо того, чтобы ее закурить. Он все еще опасался, что поездка вдвоем это только предлог выбраться за пределы офиса, где все всё видят и слышат, чтобы там, на нейтральной территории, все-таки надрать ему Пашке, уши.

— И то и другое, — засмеялся Неверский. — Поедем, поможешь выбрать. Может быть, и себе что-нибудь приглядишь.

Нет, совсем непохоже, что Неверский искусно маскирует свой гнев и негодование.

Магазин располагался в новом торговом центре «Люкс», неподалеку от школы, в которой они когда-то учились. В те далекие времена на месте этого самого «Люкса» стояли старые дровяные сараи, за которыми начинался пустырь; там мальчишки гоняли мяч, обсуждали свои дела, болтали о девчонках и покуривали. Теперь здесь высилось огромное здание, и располагалась большая стоянка для машин. В этом торговом центре Павел еще не бывал. Впрочем, он вообще по магазинам уже сто лет не ходил. Чего ходить, когда все, что нужно — а это, главным образом, продукты, — можно и на близлежащем рынке купить?

Сквозь огромные окна-витрины хорошо просматривались полупустые торговые залы. Многочисленные покупатели наблюдались только в отделах бытовой техники и хозяйственных товаров. Секции-магазинчики с одеждой и украшениями, похоже, особой популярностью у народа не пользовались.

Они прошли внутрь и остановились перед стеклянной дверью, на которой сияла огоньками вывеска «Майя».

— Самый дорогой в городе, — с непонятной гордостью произнес Неверский, открывая дверь.

И самый пустой, мысленно констатировал Павел, следуя за шефом. Увидев потенциальных покупателей, одна из продавщиц тут же ринулась к ним, а другая исчезла за белой дверью в глубине зала, откуда сейчас же выпорхнула еще одна девушка в коротенькой кожаной юбчонке и розовом обтягивающем свитерке.

— Какие гости! Что-то ты, Леша, нас совсем забыл, — на ходу кокетливо защебетала она. — Уж не одеваешься ли ты теперь у моих конкурентов?

Неверский, обычно чувствительный, как уже успел узнать Павел, к проявлениям фамильярности, казалось, не заметил этого «ты». Более того, улыбаясь, сам устремился навстречу девушке.

— У каких конкурентов? Разве у тебя могут быть конкуренты? — изумился он, чмокая подставленную щечку.

И добавил каким-то жалобным, совершенно незнакомым Пашке, голосом:

— Дел невпроворот. Сама знаешь, какая у меня жизнь — командировки замучили. Завтра опять уезжаю. Встреча с министром.

Хвастается. Перед какой-то девчонкой хвост распустил. Может быть, любовница? Тогда понятно, почему Элеонора жалуется на отсутствие внимания со стороны мужа.

— Да, — спохватился Неверский. — Познакомься, это Павел. Мой новый инженер и давний школьный приятель — светлая голова. Только пришел работать, а уже дал несколько очень дельных советов. А это Майя, ну для тебя Майя Викторовна, хозяйка магазина. И не только этого… Майя, признавайся, сколько их у тебя?

Длинноногая красотка — хозяйка шикарного магазина? Павел с недоверием взглянул на ее коротенькую юбку. Скорее всего, она просто чья-то ширма. Витрина, за которой стоит кто-то другой, богатый и влиятельный. Может, тот же Неверский. Хотя, вряд ли — хозяина так не встречают.

Она заметила его взгляд и рассмеялась.

— Это у нас униформа такая, чтобы завлекать покупателей. Клянусь, в нерабочее время я такой одежды никогда не ношу. — И снова повернувшись к Неверскому, перешла на деловой тон. — Итак, господа, что бы вы хотели надеть на встречу с министром?

— Ей сорок пять?! — Павел едва не выронил в грязь пакеты с приобретениями шефа. Красавица оказалась поддельной. Почти старуха.

— Сорок пять, — с ухмылкой подтвердил Неверский, довольный произведенным эффектом. — И заметь, здесь тот редкий случай, когда к внешности прилагаются мозги. Очень толковая баба. Я иногда даже спрашиваю у нее совета.

Интересно, по какой части она мастерица советы давать?

Они сели в машину и пока ехали в офис, Павел еще кое-что узнал о хозяйке магазина. Со слов Неверского, Майя окончила университет, получила диплом учителя географии, но в школе ни дня не работала. Начала с путешествий в каком-то туристическом агентстве. Повозив туристов по шоп-турам, многому научилась. Оставила турагенство, сама стала ездить за товаром, сама торговала на рынке. С рынка перешла в магазин — вначале что-то арендовала, торговала то обувью, то продуктами. А когда заработала достаточно, купила квартиру на первом этаже одной из центральных улиц, перестроила ее под магазин мужской одежды — тогда он был первый такой в городе. Ездила за товаром в Белоруссию, за шубами в Грецию, за кожаными куртками в Египет. Тогда всего этого добра катастрофически не хватало, и народ покупал все. Еще через пару лет, совсем развернувшись, наладила контакты с Италией и сейчас у нее лучший в городе бутик с итальянской кожей, не считая, конечно, пары-тройки магазинов модной одежды.

— А муж? — мимоходом поинтересовался Павел.

— Нету. То есть был, конечно, но что-то не сложилось, развелись, и он свалил в Израиль. И ее, вроде бы звал, но она не поехала — от добра добра не ищут. Она же не дура, чтобы оставить налаженное дело, чтобы там на пособии сидеть. Тут уже деньги пошли, а там, в чужой стране, надо начинать все с начала. Осталась, между прочим, не одна, а с двумя маленькими детьми. Сейчас парни уже достаточно взрослые. И хваткие — в маму. По двадцать с небольшим, а у каждого своя фирма.

— Трудно поверить, — Павел покрутил головой, — с виду такая молодая и…

— Красивая? Понравилась? — хмыкнул Неверский. — Всем нравится.

— И что — одна живет? — вырвалось помимо воли.

Неверский усмехнулся.

— Говорят, да. Хотя, кто его знает. Известно только, что многие себя предлагали, только безуспешно, — покосился на Павла. — Если мысли какие-то появились на этот счет, сразу говорю, выбрось из головы.

— Да я ее в первый и, может быть, в последний раз вижу, — опешил Павел. — Какие мысли?

— Это я так, в виде предостережения. Ты… как бы это сказать… — Неверский побарабанил пальцами по рулю, подыскивая нужное слово, — слишком скромный для нее.

— Я — скромный? С чего ты взял?

Знал бы ты, чем мы с твоей женой занимаемся, так бы не говорил!

— Да помню, как ты стены на школьных дискотеках подпирал, — рассмеялся Неверский. — К девчонкам и подойти боялся. Застенчивый был очень.

— Сто лет назад это было, — пробормотал Павел. — Ты бы еще детский сад вспомнил. Все течет, все изменяется. Я на последнем курсе когда учился, чуть было на иностранке не женился, — вспомнил вдруг, — на немке, между прочим. Красивая была.

Видно было, что Неверский не поверил, но произнес примирительно:

— Ладно, не обижайся. Приходи в следующее воскресенье — у Элки день рождения. Майя тоже будет, Элка и ее пригласила.

— Ну, не знаю, — хмуро произнес Павел. — Не знаю, получится ли.

Задело упоминание Неверского о его застенчивости. Опять же, неизвестно как поведет себя Элеонора, упившись. А напьется она обязательно. В свой день рождения да не напиться? Хотя знал, что, конечно, пойдет. Пойдет потому, что очень захотелось вдруг познакомиться с этой самой Майей поближе. Если получится, конечно. Ну, и польстило само приглашение. Похоже для Неверского он уже стал своим.

А роман с белокожей девушкой из Германии у него и в самом деле был. Звали ее Аня. То есть это она просила ее так называть, ей нравилось зваться на русский манер. Она изучала экономику, право и, непонятно зачем, русский язык, в связи с чем и приехала в их университет на стажировку. Сейчас-то он и думать о ней забыл, может быть, и не вспомнил бы никогда, если бы ни разговор с Неверским. А тогда здорово его зацепило…

Было это и в самом деле, в начале последнего курса.

Стоял конец августа, а палило как в середине лета и даже не верилось, что через несколько дней начнутся занятия. Студенты съезжались после каникул. Он отправился в общагу к приятелю, который только что вернулся из дому, из своей деревни и первым делом вызвонил Пашку. Тот, несмотря на жару, от которой плавился асфальт, от встречи не отказался — после лета самому не терпелось потрепаться, обменяться новостями, пойти куда-нибудь, пива выпить. Но никуда не пошли по причине все той же жары. Да и нужды идти куда-то не было — у Ваньки оказалась бутылка хорошего домашнего вина и здоровенная корзина домашних продуктов. Они пили, закусывали фруктами, о чем-то говорили. А потом Пашка пошел руки помыть, липкие были после персиков. Общага была старого образца — длинный коридор, по обе стороны комнаты, а в концах коридора располагались туалеты и умывалки. В одном конце коридора для мальчиков, в другом конце коридора — для девочек. Он пошел в ту, что была ближе, и, как оказалось, по ошибке попал не туда. Понял он это в тот самый момент, когда увидел склонившуюся над раковиной белокурую красавицу, которая обмывала свою грудь ледяной водой — теплой воды в общаге не водилось. Чудное это видение так потрясло его, что он, как истукан застыл на пороге, утратив способность не то, что двигаться, но даже дышать. В те времена еще не продавались на каждом углу глянцевые журналы с полуголыми дивами. И ни эротических, ни, тем более, порнофильмов нельзя было купить ни за какие деньги. Да и видиков не было, чтобы их смотреть. И жил он дома в нормальной семье со строгим отцом, домой позже десяти обычно не возвращался.

Самое удивительное, что девушка ничуть не смутилась, увидев на пороге лицо противоположного пола. Не завизжала, не закрылась, а спокойно закончила свое дело и, глядя на него холодными серыми глазами, также спокойно стала растираться махровым полотенцем.

— Немка, — объяснил Ванька, когда совершенно обалдевший приятель вернулся в комнату и рассказал об увиденном, сам сомневаясь, а было ли это в реальности? Не привиделось ли в жару после распитой на пару бутылки домашнего красного? — Их тут целую группу на нашем этаже расселили. На практику приехали.

Такой была их первая встреча. А через несколько дней они снова встретились, на этот раз на факультете. Преподаватель немецкого, которая неизвестно почему к нему благоволила, попросила помочь сделать аудиозапись — приехавшие в университет на стажировку немецкие студенты согласились начитать какие-то тексты. «А что больше некому? В технике у нас вроде бы все разбираются», — хмуро воспротивился он. «В технике, может быть, и разбираются, — кивнула Екатерина Рудольфовна. — Но только ты один у нас, помимо того, что в технике разбираешься, еще и по-немецки сносно говоришь. Мало ли какие объяснения гостям потребуются». Проклиная себя за мягкотелость, Пашка отправился в лингафонный кабинет, и на пороге нос к носу столкнулся с красавицей, которую видел в умывалке общаги. Похоже, она его тоже узнала, кивнула и улыбнулась как старому знакомому. Уже в процессе работы над записями они познакомились по-настоящему. Она попросила называть ее Аней. А потом знакомство переросло в короткий роман, который оборвался также внезапно, как и начался. Когда она уехала, он ни на одно из своих писем ответа не получил.

11

Субботнее утро Павел посвятил изучению своего гардероба. Открыв створки шкафа пошире, начал рассматривать его содержимое. Бог ты мой, сколько вещей, о существовании которых он давно позабыл. Но ничего не годилось. Выбросить все единым махом на мусорку…

Костюм, конечно, был. Давным-давно купленный, но поскольку его практически не носили, выглядел почти как новый. Сойдет. Павел начал перебирать рубашки — костюм, ведь, не оденешь на голое тело. Перебирай — не перебирай, старье оно и есть старье. Похоже, на этот раз придется раскошелиться. А что, если пойти и сделать покупку у Майи? От этой мысли сердце у него почему-то забилось чаще. Цены у нее, конечно, заоблачные, но одну рубашку он, вполне возможно, осилит. А главное — главное, прекрасный повод еще раз ее увидеть. Тем более, солнышко выглянуло, отчего не пройтись, не размяться? Он быстро оделся и пешком отправился в торговый центр. День и в самом деле порадовал, хотя и холодный, но сухой и солнечный.

К его разочарованию, в этот день Майи в магазине не было. Выходной, кратко информировала продавщица, глядя на него, как ему показалось, с насмешкой. Наверное, тоже готовится ко дню рождения Элеоноры. Он прошелся по залу, разглядывая рубашки, потрогал одну, вторую, но цифры ценников его быстро отрезвили. Переоценил он свои скромные возможности… лучше пойти на вещевой рынок или в универмаг, — благо, неподалеку находятся. До цен бутика «Майя» еще не дорос. Но ничего, ничего, наступит день, когда у него будет все самое лучшее, сказал он сам себе, и что удивительно, был совершенно в этом уверен.

Купив на рынке польскую рубашку в мелкую полоску, заторопился домой, надо было еще успеть стать под душ. И выйти пораньше, цветы купить.

У самого дома столкнулся с Варварой. В старой заношенной куртке и в потрескавшихся от старости кроссовках, она шла по двору, опустив голову и глядя себе под ноги, и, наверное, прошла бы мимо, не заметив его, если бы Павел не окликнул.

— Как там Василий? Выпустили уже?

Варвара оглядела его враждебным взглядом.

— Ага, под расписку, — процедила сквозь зубы. — Сидит.

— До сих пор? — поразился он. — А когда…

Она не ответив, проследовала дальше. Обиделась. Никакой жалости к Ваське он почему-то не испытывал. Сам виноват, напросился. Живешь среди людей, так будь человеком, считайся с другими. Но вот Варьку ему и в самом деле было жаль. Добрая, хорошая баба. Сопьется же окончательно, если Васька будет рядом. Оба сопьются.

Дверь открыла Элеонора. На ней было платье, вся ткань которого ушла на длинную юбку. Что касается верхней половины, то тут шелка едва хватило на то, чтобы слегка прикрыть грудь.

— С днем рождения, — Павел протянул колючий букет, на который потратил почти все содержимое своего кошелька. Ноябрь — такие цветы стоили дорого.

— Спасибо, — громко пропела Элеонора, принимая букет. — Как хорошо, что ты пришел.

— Почему не прийти, если приглашают? — спросил он, снимая плащ.

— Думала, испугаешься, — подняла Элеонора уголки губ кверху.

— И чего мне пугаться? — грубовато поинтересовался он.

— Совсем нечего? — удивилась она и положила розы на столик у зеркала. — Ах, ты…

В то же мгновение прямо под носом у него оказались роскошные плечи, которые, почти врезаясь в нежную кожу, перечеркивали две узких лямочки. Полные руки сомкнулись за его спиной. Павел попытался отстраниться, — мог войти Неверский или кто-то из гостей, или прислуга из кухни выглянуть, — но это было бесполезно. На его счастье затренькал звонок.

— Кто-то еще пришел, — выдохнул он, осторожно высвобождаясь из жарких объятий.

— Ага, — шепнула она, не размыкая рук, впилась ему в губы.

Трель повторилась.

— Элла, открой! — крикнул из глубины дома Неверский. — Я занят!

— Занят он! — повернув голову, Элеонора метнула гневный взгляд в глубину дома. — Опять с Бакатиным заперся, все совещаются.

Перехватив удивленный взгляд, закусила губу.

— Ладно, потом поговорим, — произнесла тихо, и зацокала каблучками к двери. Он с тихим отвращением вытер губы. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь увидел на них следы помады.

Гостей было человек двадцать, не меньше, но, как и в первый раз, Павел почти никого не знал, хотя был народ и с производства. Однако они к нему не подходили, занятые разговорами, и он тоже навязываться не хотел. Тем более, те были с женами. Время от времени Элеонора подводила к нему кого-то, с кем-то знакомила, но говорить было не о чем, и через минуту он снова оказывался один. Стоял в сторонке за камином, делая вид, что рассматривает картину. Картина была новая, видимо, кто-то преподнес ее в качестве подарка, стояла на маленьком столике, прислоненная к стене. Виноград, персики и какие-то экзотические фрукты, тщательно выписанные рукою мастера, были как живые. Но не изучать же их вечно. Ему хотелось побыстрее сесть за стол. Кого они ждут? Или так у них принято — целый час томить гостей, чтобы как следует проголодались? Правда, можно было выпить, на маленьком столике стояли бокалы и какие-то красивые бутылки, некоторые уже курсировали с этими бокалами туда-сюда, но он не знал, что в этих бутылках, а рассматривать этикетки у всех на виду не хотелось. Вдруг там крепкие напитки? А пьянеть нельзя, с Элеонорой надо держать ухо востро. Павел уже подумал, не отправиться ли ему на поиски кухни, чтобы предложить там свои услуги и попутно что-нибудь проглотить, как вдруг увидел входящую в комнату женщину и сразу забыл, что голоден.

Майя. Во всей своей красе и блеске. Последняя пришла. Не отдавая себе отчета, он медленно направился к ней, но тут вдруг неожиданно последовало приглашение к столу, и все стали шумно рассаживаться. Хорошо бы сесть рядом с ней. Осторожно обходя гостей, он продолжал подбираться поближе. Но тут обнаружил, что сесть, где хочется, здесь не получится. Это вам не у Лямкиных на именинах. На столах, около каждого прибора стояли маленькие картонные карточки, на которых крупным красивым шрифтом были написаны имя и фамилия. Здесь сидеть, где попало и с кем хочется, не полагалось. Разочарованный, он двинулся вдоль стола, выискивая свое имя. Ага, вот оно, почти в самом конце. Похоже, гостей рассаживали по степени важности. Пашке, как персоне незначительной, досталось сидеть далеко от хозяев, рядом с рыжей толстушкой примерно его возраста. Она радостно улыбнулась ему и представилась: Катя. Ее голые полные руки были щедро усыпаны веснушками, наверное, они были и на лице, но не видны под толстым слоем крема и пудры. С другой стороны от него сидел какой-то пожилой мужик. Вроде бы их знакомили, но он уже начисто забыл его имя.

— Вы, наверное, двоюродный брат Александра Ивановича? — все так же, радостно, улыбаясь, поинтересовалась Катя. — Из Новосибирска?

— Нет, — ответил он. — Я живу здесь. Мы с Александром Ивановичем вместе работаем.

Улыбка тут же исчезла со щедро накрашенных губ. Катя вздохнула и перевела взгляд на стол. Поводила туда-сюда головой, оглядывая блюда, которые стояли перед нею, выбирая, чтобы положить на свою тарелку, и давая этим понять, что утратила к нему всякий интерес. Ясно. Женщина незамужняя, в поиске. Видимо, ей обещали знакомство с братом директора крупной фирмы, а посадили с рядовым инженером.

Он слушал тосты, произносимые гостями, вместе со всеми пил шампанское за Элеонору и ее день рождения. Что-то ел, отвечал на какие-то вопросы своего соседа, а сам все время краем глаза следил за хозяйкой модного магазина.

Она сидела по другую сторону стола, ближе к хозяевам, в блестящем черном платье, красивая, как какая-нибудь кинозвезда. Другие вокруг тоже были с прическами и одеты соответственно — сплошной соблазн, дамы во всеоружии. Но ни одна не могла сравниться с Майей. Во всяком случае, для него. В ушах мерцали серьги с белыми и зелеными камешками, на шее переливалось огоньками колье, какого он еще никогда в жизни не видел, но самыми ослепительными среди всего этого сияния были глаза. Она взглянула на него мимоходом, улыбнулась, и он понял, что окончательно пропал. Этот мужик в дурацком пестром галстуке, что сидит с ней рядом, явно не на своем месте. Сидеть с такой женщиной и разговаривать с кем-то, через стол, к тому же, ну не хам? Он пытался придумать какую-нибудь фразу, с которой можно было бы начать разговор с Майей, но мозги словно заклинило. Ему хотелось одного, чтобы поскорее можно было встать из-за стола, подойти к ней и поговорить. Или даже просто постоять рядом.

Наконец, Элеонора поднялась со своего места и пригласила гостей в зимний сад. Любимое место, где она зачастую проводила по полдня, листая журналы. Ну и еще, случалось, кое-чем занималась. Когда было с кем. Знал он этот зимний сад, уже достаточно хорошо его изучил, вплоть до самых интимных уголков. Павел почувствовал, что ему стало жарковато. Много народу. И отопление у Неверских всегда включено на полную катушку. Здесь ни на чем не экономят. Это же надо, сколько денег в трубу улетает!

— Пока девушки уберут стол и приготовят чай и кофе, мы посмотрим одно интересное дерево, только сегодня купила, — сказала Элеонора. — На нем все цветы разного цвета, от розового до темно-красного. Называется оно «Крайстчерчское чудо». В садовом центре сказали, что привезли его — представляете? — из Новой Зеландии!

Все стали подниматься. Павел тоже поднялся, но за другими не последовал, несмотря на то, что Майя отправилась туда одной из первых. Нет, не стоило рисковать. Решил, вместо этого, помочь двум девушкам-официанткам, обслуживающим день рождения убрать со стола.

— Не надо, не надо, мы сами! Элеоноре Михайловне это не понравится, — испуганно замахала руками одна из них. — Вы гость, отдыхайте!

— А я и отдыхаю, — откликнулся он, быстро складывая грязные тарелки в стопку. — Еще как отдыхаю… Куда нести?

Но отнести на кухню посуду не позволила Элеонора, внезапно появившаяся в дверном проеме.

— Ты тоже должен на это посмотреть, — подхватив под руку, она настойчиво потащила его за собой. — Этого дерева ты точно еще не видел.

Сопротивляться, да еще под любопытными взглядами официанток, было глупо. Смирившись, он топал рядом, думая только об одном — чтобы ей не приспичило где-нибудь уединиться. Но Элеонора действительно повела его в зимний сад, и подвела к тому месту, где в деревянной кадке стояло довольно высокое дерево с почти фиолетовой листвой, усыпанное множеством небольших ярких цветков розового, красного, бордового цвета.

— Действительно, из Новой Зеландии. Euonymus olympicum, — пробормотал он. — Выведен в Окланде.

Те из гостей, кто стоял поближе, тут же повернулись в его сторону.

— Как-как ты сказал? — переспросила Элеонора, отстраняясь и удивленно глядя на него. — Откуда ты знаешь, как оно называется?

— Да он этикетку прочел, — засмеялся мужик в пестром галстуке. — Вон она, в листьях, прямо перед вами болтается. Ботаник!

Все весело засмеялись. И Пашка, смущенно, вместе со всеми. Не привык он быть в центре внимания.

Еще немного потоптавшись в стеклянной галерее, народ стал возвращаться в каминный зал.

— А где же шампанское? Его уже, что, тоже унесли? — Бакатин разочарованно оглядел стол, уже накрытый к чаю.

— Выпили. Но в холодильнике должна быть еще пара бутылок, — сказала Элеонора и вдруг обернулась к Павлу, который еще не успел занять свое место. — Идем, поможешь мне их открыть.

Он замер, не зная, как реагировать на ее просьбу. Похоже, ей уже надоела роль гостеприимной хозяйки, надоело развлекать других, захотелось развлечься и самой. Звать его куда-то при всех, на виду у мужа!

— Садитесь, я сам принесу, — повелительно махнул рукой Неверский.

Павел мысленно поблагодарил его. Пасть под натиском пьяной Элеоноры — где-нибудь на кухонном столе или, того хуже, на полу у открытого холодильника, где охлаждается шампанское… брр! Не женщина, а прямо-таки паук. Он осторожно занял свое место и поймал взгляд Майи. Показалось ему, или и в самом деле, она посмотрела на него с сочувственной усмешкой? Ему очень хотелось поменяться местами с мужиком в пестром галстуке, сесть с ней рядом и говорить, говорить, говорить… О чем? О чем он может с ней говорить? Что их связывает? Ничего. Вот именно, и говорить, соответственно, им не о чем. Вот если бы удалось проводить ее домой… Интересно, в каком районе она живет? Может быть, они соседи? Но он даже улыбнуться ей не посмел, не то, чтобы заговорить.

А когда уже допивал свой чай, к нему неожиданно подсел инженер из сборочного цеха, единственный более-менее знакомый человек среди гостей, не считая Бакатина, и завел разговор о новом аппарате. Мысленно послав его к черту, Павел, тем не менее, стал объяснять, что к чему, а потом, увлекшись, даже стал набрасывать на салфетке схему, а когда поднял голову, Майи в комнате уже не было. Последняя пришла, первая ушла. Он так и не узнал, одна ушла или с кем-то. Да и другие гости уже начинали расходиться. Он тоже поднялся, заторопился. Вместе с инженером оделись, вышли на улицу. Им было не по пути, тот жил где-то неподалеку от Неверских. Попрощавшись, Павел пошагал, было, к остановке на углу улицы, но потом сменил направление. Поздно. Ни автобусы, ни троллейбусы уже не ходят, да и такси в этом районе, скорее всего, большая редкость. Здесь у каждого свои машины. Ладно, часовая прогулка перед сном не может повредить, попытался он отыскать хоть какую-то пользу. Плащ у него теплый, да и дождь кончился, ветер стих. Жаль, поговорить с Майей не получилось. Но и это не страшно. Работает-то она в таком месте, куда каждый имеет право зайти. Вот он и зайдет. Завтра же. Зачем? А что-нибудь купить.

Но поскольку в жизни его обозначилась белая полоса, то не понадобилось сочинять никакой причины, чтобы зайти в Майин магазин. Да и заходить не понадобилось. На следующий день он задержался на работе, и вспомнил о том, что в доме никакой еды, уже в то время, когда все близлежащие магазины, не говоря уж о рынке, были закрыты. Оставался работающий круглосуточно супермаркет около работы, куда он раньше не ходил, считая, что цены там для него неподходящие. Но — то было раньше. А теперь почему бы и не зайти? Он и зашел — чтобы встретить там Майю. Выбирая батон колбасы, он едва не столкнулся с ней головами, она тоже склонилась над открытым контейнером-витриной, рассматривая салями.

— Я думала, что только я так поздно покупаю продукты, — улыбнулась она. Узнала. Не забыла!

— Вот, задержался в офисе… — пробормотал он, не зная, что сказать.

— Много работы? — снова улыбнулась, ласково и понимающе.

— Да… хватает.

Пока стояли около кассы перекинулись еще парой фраз.

По пути к выходу он лихорадочно соображал, как бы закрепить знакомство. Вместе вышли на крыльцо магазина.

— Ветрено, — сказала Майя, поеживаясь.

— Да, — согласился он. — Зима на носу. Подмораживает к ночи.

— Ты на машине?

Он непроизвольно улыбнулся.

— Да нет, какая у меня может быть машина. Я на троллейбусе.

— Тогда я тебя подброшу, — тут же сказала она. — Ты где живешь?

— Далеко, — вздохнул он. — Поэтому не откажусь. Я, вообще, хотел бы побыть с тобой… как можно дольше, — отчаянно ринулся напролом.

Пошлет, так пошлет, подумал, значит, не судьба. Но Майя только засмеялась.

И, высаживая его у дома, вдруг сообщила, между прочим, что завтра вечером идет на выставку в Дом художника.

12

Следующим утром он, первым делом, зашел в приемную Неверского.

— А Алексей Иванович вам разве не сказал? — удивилась Наташа. — Он в Днепропетровск улетел на два дня. Теперь только после выходных будет.

Он притворился огорченным.

— Хотел его на выставку пригласить.

— На какую? — оживилась Наташа. — Что-то интересное?

— В Дом художника. Какой-то молодой талант, только я имя забыл, — соврал Павел.

Наташа тут же утратила всякий интерес и только покачала головой.

— Алексей Иванович на такие мероприятия не ходит. Его, бывает, и знаменитые художники приглашают, и из театра часто билеты приносят, только некогда ему. Сами знаете, как он занят. Он и в нормальном отпуске уже несколько лет не был.

Павел вышел из приемной в приподнятом настроении. Он слышал, что Неверский уезжает, но хотел знать это наверняка, хотел еще раз удостовериться, что в городе его действительно нет, и на выставке он не объявится. Все-таки были подозрения, что он и Майя больше, чем просто хорошие знакомые, больше чем просто друзья… да и не верил он в дружбу между мужчиной и женщиной.

Дом художника находился в самом центре, но Павел там никогда еще не бывал. Он вообще картинами не интересовался. Чтобы не выглядеть полным профаном, — каким он на самом деле и являлся, — решил зайти пораньше, посмотреть, что за художник, купить буклет, если продается, и послушать, что люди вокруг говорят.

Но оказалось, что войти просто так не получится — вход по пригласительным билетам. Как он понял по огромному объявлению у входа, и по тому, как в широкие стеклянные двери народ валом валил, выставлялись картины не новичка, а большого художника. Сквозь стекло огромного окна видно было, что и внутри народу полно. Он беспомощно оглянулся. Оставалось надеяться, что Майя туда еще не вошла, и тогда, возможно, он ее встретит. А если она уже на выставке, что ж, будет ждать, пока выйдет. Пусть ему не суждено посмотреть картины знаменитости, но от встречи с ней он отказываться не собирался. Было промозгло и ветрено, но он твердо решил ждать ее у входа столько, сколько потребуется.

Внезапно кто-то окликнул его. Павел обернулся и увидел свою бывшую одноклассницу Вику Александрович.

— Сколько лет, сколько зим! А я смотрю, ты это или не ты? — она протянула руку. — И где бы мы еще встретились! Искусством интересуешься?

— Я-то интересуюсь, только оно мною не очень, — пошутил Павел. — Оказывается, вход по пригласительным.

— А что ты хотел? За деньги завтра можно будет посмотреть, а сегодня день открытия, вход бесплатный, но только для своих.

— Значит, я не свой, — вздохнул он.

— Кто это сказал? — вскинула брови Вика и решительно взяла его под руку. — Идем.

— У тебя есть лишний пригласительный? — не поверил он такому фантастическому везению.

— Я твой пригласительный, — усмехнулась Вика. — С одноклассниками хотя бы иногда не мешает общаться. Я здесь работаю.

— Ты? И… кем, если не секрет? — Тут он внезапно вспомнил, что Вика после школы поступала в художественное училище. — Так ты все-таки стала художником?

Вика засмеялась.

— Стала. Ладно, идем, холодно.

Они вошли, и контролеры их не остановили, хотя Вика никакого пригласительного не показала. Своих художников знают в лицо, понял Павел.

— Здесь я тебя оставлю, — сказала Вика, когда они подошли к раздевалке. — Очень спешу. Но ты не теряйся, вот тебе визитка, позвони как-нибудь. Организуем встречу одноклассников.

И не раздеваясь, побежала по лестнице на второй этаж. Павел сунул визитку в карман и сдал плащ на вешалку. Да, не зря говорят, не имей сто рублей, а имей сто друзей. Никогда бы ему не попасть на такое вот сборище, если бы не Вика. В зале собрался весь городской бомонд. То и дело мелькали знакомые — в основном по телевизионным новостям — лица. Надо же, даже председатель горисполкома здесь! Телекамеры. Ясно. Передачу готовят для местного телевидения. Оказывается, культурное мероприятие совсем не рядового масштаба! Может быть, и он попадет в поле съемки, и его по ящику покажут. С ума сойти. Павел Шумаков на выставке знаменитого художника-мариниста Александра Луганского.

Сквозь толпу к нему пробиралась Майя.

Почему-то она даже не удивилась, что он уже здесь, внутри. Он этому удивлялся, а она нет. Как будто, так и должно было быть. Как будто само собой разумелось, что его место здесь, среди избранных.

— Откуда начнем? — спросила, оглядываясь.

— С начала, — ответил он. — Я люблю все делать правильно и по порядку.

— Прямо немецкое качество, — усмехнулась Майя, поднимая на него глаза. — Ну, давай начнем сначала.

Они медленно двинулись вокруг стен. Яркие, фосфорицирующие закаты и восходы Крайнего Севера, и вода, вода, вода… А может быть и не вода совсем? А просто игра цвета? Полотна, теряя сюжет, не теряли объема. Потом пошла серия совсем непонятных картин. Те же краски, та же рука, а вот что на них, непонятно. Абстрактных картин Павел не понимал. Не нравились они ему. Но эти почему-то удерживали взгляд, на них хотелось смотреть. И, чем больше он на них смотрел, тем сильнее проявлялось ощущение, что он их уже видел.

В следующем зале оказалась керамика и скульптура.

— Это что, тоже его? — оторопел Павел.

— Его, — кивнула Майя. — Универсал. Вот, в проспекте написано, что Луганский один из самых талантливых мастеров современности. Чем только не занимается. Кажется, даже книги пишет. А вот он и сам.

Павел оглянулся и увидел, что в зал вошел высокий седой человек. Рядом с ним была Вика.

— А Александрович здесь причем?

— Знакомая? — в свою очередь удивилась Майя.

— В одном классе учились.

— И ты не знаешь, что она стала искусствоведом? — не поверила Майя. — Ты что, телевизор совсем не смотришь? Она же передачи об искусстве ведет на местном телевидении.

Этого он действительно не знал.

Майя потянула его за руку.

— Подойдем поближе. Сейчас он будет давать интервью. Хочу послушать.

Заметив их в толпе, Вика приветливо махнула рукой, и тут же снова повернулась к художнику. Вспыхнули софиты, и она начала задавать знаменитости вопросы. Народу вокруг толпилось предостаточно, ответов художника Павел почти не слышал, а потому, оставив Майю, решил продолжить осмотр, ощутив в себе внезапный интерес ко всем этим фигуркам и вещам, выставленным на подиумах и высоких этажерках. Он так увлекся созерцанием одной из скульптурных групп, что не заметил, как снова подошла Майя. На этот раз она была с Викой.

— Не уходите, — сказала Вика. — Будет фуршет, и я вас познакомлю с художником, с Лужанским. Чтобы было потом, о чем внукам рассказывать, — пошутила.

— Боюсь, у меня не получится, — с сожалением произнесла Майя, посмотрев на часы. — Одна вип-персона через час приедет пополнять свой гардероб.

Вика неодобрительно покачала головой.

— Твоя вип-персона и завтра может себе костюм купить, а с Луганским пересечься второй раз тебе вряд ли удастся.

— Нет, Вика, и не уговаривай. Художник твой после выставки ко мне одеваться не поедет, а крупного покупателя потерять могу. Он нетерпеливый, меня не застанет, отправится еще куда-нибудь… — Она говорила с Викой, а смотрела на Павла, словно перед ним извинялась. — Клиентов надо беречь. Особенно таких, которые десятки тысяч у тебя оставляют.

Он хотел пойти с нею. Что ему этот художник? — но она предупредила его просьбу проводить ее.

— Ты обязательно с ним познакомься. Вика права, это большая удача. Это, и правда, очень интересно.

Майя ушла, а он остался. Бродил снова и снова от картины к картине, вглядываясь в полотна то вблизи, то отходя дальше, пытаясь что-то понять. И снова не мог отделаться от ощущения, что где-то все это уже видел. Ну, может быть, не все, но какие-то картины точно видел. Наверное, в журнале каком-нибудь, решил, потому что никогда ни на какие выставки не ходил. Точно, в журнале. Когда еще охранником работал, много их пересмотрел, напарник его, Олег, все время приносил что-нибудь почитать. Вот эту работу точно видел. Черт знает что на ней изображено — и вблизи не разобрать, и дальше отойдешь, тоже непонятно…

— Нравится?

Павел оглянулся. Рядом стоял Луганский.

— Интересная работа, — дипломатично ответил Павел. Потому что ощущения не укладывались в простое «нравится — не нравится». Картина вызывала сложные чувства, непривычно будоражила, почему-то хотелось в ней разобраться, понять ее… или чувства, которые она вызывала.

— Полчаса перед ней стоите.

В самом деле? А он и не заметил.

— Это… как водоворот. Засасывает, — сказал первое, что пришло в голову.

Луганский усмехнулся.

— А это и есть водоворот. Картина так и называется: «Водоворот».

— Надо же, — удивился Павел такому поразительному совпадению. — А я и не знал. Я, правда, даже не посмотрел, как она называется.

— Тем более ценно то, что вы ее выделили. — Художник протянул руку. — Рад знакомству.

Постоял рядом, вглядываясь в свое детище.

— Вообще-то это не оригинал.

— Как — не оригинал? — не понял Павел. Как это может быть не оригиналом, если художник сам ее нарисовал?

— Копия. Или, если хотите, новая версия темы, — пояснил Луганский. — А оригинал я давно продал, немцу одному, архитектору, ему нужно было украсить свой новый дом, а мне деньги были нужны. То была первая картина, которую я за границу продал.

Фуршет проходил в маленьком зале за стеклянной дверью. Павел оглядел столы. Шампанское, красная икра, фрукты. Неплохо живут художники. Или это все не из их кармана?

— Интересно, кто организует подобные мероприятия?

— Я, — ответила Вика, накладывая себе полную тарелку бутербродов.

И добавила, словно извиняясь: проголодалась, с раннего утра на ногах.

С набитым ртом, Вика поинтересовалась, откуда Павел знает Каменеву.

— Какую Каменеву? — удивился Павел.

— Ту, с которой ты под ручку по залам ходил.

— Майю, что ли? А я и не знал ее фамилии, — признался. — Приятель познакомил.

Вика внимательно осмотрела бутерброд с икрой.

— Говорят, ее магазины обслуживают всю городскую верхушку. И всех этих бизнесменов новоявленных… Ты, что, тоже входишь в эту славную когорту?

Ему бы очень хотелось сказать, да, но Вике он почему-то не мог соврать.

— Да нет, что ты. У меня и денег-то таких не водится. Дорого очень…

— А было бы их больше? — Вика смотрела на него, как ему показалось, с усмешкой.

Ясно, свободные художники всегда против золотого тельца. Особенно те, кто его имеет.

Он развел руками.

— Мало ли, что было бы, зарабатывай я больше, — отшутился.

— Но в картинах, похоже, ты немного разбираешься, — произнесла Вика вдруг совсем другим тоном, в котором сквозило некоторое удивление. — После фуршета не убегай, поедем к нам.

— К тебе? — не понял он, зачем вдруг понадобился Вике.

— Луганский просил тебя пригласить, — объяснила она. — Понравился ты ему почему-то.

Вот так, вдруг, после фуршета Павел в составе небольшой свиты, сопровождавшей Мастера, оказался на чердаке Викиного дома. Здесь располагалась мастерская, ее и ее мужа Федора, тоже художника, который горел явным желанием показать мастеру некоторые из своих шедевров. Мазня, тут же определил для себя Павел, разглядывая гигантские пейзажи. Луганский же проявил деликатность, и ничего не сказав в целом, дал несколько дельных советов по технике исполнения.

Ближе к полуночи они приканчивали вторую бутылку водки, оставив мастеру пятизвездочную «Метаксу». Разговор то поднимался к высокому искусству, то опускался до сплетен об известных в мире художников людях. Павел их не знал, и отрабатывал свое участие в таком застолье тем, что кромсал на скорую руку хлеб, брынзу и колбасу, купленную по дороге предусмотрительной Викой, и время от времени кипятил на плите чайник.

После полуночи Луганский попросил вызвать такси. Павел тоже сел в машину, поскольку им было по пути. Еще ему очень хотелось кое-что узнать. Кое о чем спросить великого, по словам Вики, художника. У Вики он не решился его задать, поскольку вопрос был идиотский, и в компании художников и «ведов» он прозвучал бы вдвойне глупо. Как, откуда приходит то, что заставляет видеть то, что не видят другие? И что заставляет творить, создавать нечто, что не есть, на первый взгляд, необходимым для существования человека? Не еда, не орудие производства, не приспособление какое-нибудь для облегчения работы. И что почти никогда не оплачивается в полной мере. Вообще, с чего и когда начинается художник?

Луганский взглянул искоса и усмехнулся.

— Как я дошел до жизни такой? Вообще-то это долгая история. Но если интересно…

— Очень, — искренне признался Павел. — Я никогда еще ни с одним художником не встречался, тем более, такого масштаба… — Павел запнулся. Не хотелось бы, чтобы Луганский принял его слова за грубую лесть.

Но тот только кивнул, спокойно соглашаясь, да, с такими художниками, как он, встречаются не часто. Потому что он действительно малодоступен. И совсем не потому, что высокого о себе мнения.

— Работа. Иногда сутками из мастерской не вылезаю. А когда началось все это? Да всегда рисовал. С тех самых пор, как научился в руке ручку держать. Первые рисунки делал именно ручкой, в первом классе. Вместо того, чтобы выводить на уроках чистописания — был такой предмет в те далекие годы — буковки, размалевывал белые листы рисунками. Учительница ругала, объясняла, что нельзя в тетрадках малевать, мать ругала, наказывали, отец, случалось, даже шлепал по мягкому месту — ничто не могло остановить. Напишу несколько букв, а потом картинку какую-нибудь все равно нарисую. Домик, птицу, змею.

Ему повезло с первой учительницей.

— Будь на месте Анны Семеновны другая, точно сплавили бы в интернат для умственно отсталых, — хмыкнул Луганский. — Потому что я ни в чем не был силен — ни в письме, ни в арифметике, ни в чтении…

Они подъехали к гостинице.

— Может, зайдешь? — пригласил неожиданно Луганский.

— Да ведь поздно уже, — посмотрел на часы Павел. — Вам отдыхать пора, день был, наверное, не из легких. Выставка. Да и вряд ли меня пустят.

— Пусть попробуют! Выходи! — распорядился мастер. — Мне французский коньяк подарили, — похлопал по пузатому портфелю. — Один не пью. И с кем попало — тоже.

Никто не остановил их ни в вестибюле, ни на этаже, дежурная, у которой Луганский брал ключ, слова не сказала, хотя видела, что художник идет в номер не один.

Было уже далеко за полночь, а они все говорили. Точнее, говорил Луганский — разговор превратился в монолог, а Павел лишь внимал, сидя со стаканом в руке в кресле.

— Отчетливо запомнил один момент, — Луганский мерил шагами комнату. — Сижу перед гипсовой скульптурой Аполлона и думаю: вот, сегодня начали рисунок головы этого бога. Ну, закончу я эту голову, к торсу перейду. К пятому курсу дойдем до пятки этой скульптуры. Буду хорошо знать пластическую анатомию человека, уметь рисовать, кое-как писать красками — керамики, надо сказать, они все плохо пишут, — а по окончании Одесского художественного училища получу диплом художника-керамика. Ну, и что?

— И что дальше? — эхом повторил Павел вопрос, который мучил когда-то молодого художника.

— Вот и я себя спрашивал, что дальше? Лепить горшки на каком-нибудь фаянсовом заводе?

После второго курса Луганскому пришлось побывать на одном таком, под Харьковом. Там, в общежитии жила целая колония художников-керамистов, которые работали в цехах. Он поразился — стоило столько лет учиться, чтобы стать простыми рабочими! Не знал тогда еще, что государству нужен был вал, нужны были рабочие, а не какие-то там художники со своими керамическими шедеврами. И те, кто впоследствии лепили эти самые цветочные горшки, когда учились, тоже этого не знали, мечтали стать керамистами, художниками своего дела. Производство было огромное, но старое, со времен царя Гороха. Недалеко от завода целый террикон, гора, из отработанных гипсовых форм, первые формы появились там еще при фабриканте Смирнове, где-то в конце восемнадцатого века. Преддипломная практика проходила на заводе имени Ломоносова в Ленинграде. И там — то же самое — вал, начальство ничего нового не терпит, изделия со времен Виноградова, который это производство в позапрошлом веке основал. Диплом делал на Димитровском заводе под Москвой. На всю жизнь запомнил фарфоровое изделие, что красовалось на столе главного художника — в голубой луже лежит розовая свинья, на свинье сидит золотая курица.

— Берешься за курицу (это ручка), поднимаешь свинью (это крышка), а под нею, в голубой луже — кусочек масла. Все это дикое сооружение называется «масленка»! Ну и многое там было в таком же роде… Получил диплом. Устроился на одно захудалое предприятие в маленьком районном городишке — плакаты писать. Год писал, два. И забрезжило вдруг, что никто мне руку помощи не протянет. Никто мне теплого места в этой жизни не приготовит. Сопьюсь же от тоски и скуки. Стал сам потихоньку раскачиваться, начал писать маслом, потом делал иллюстрации к каким-то рассказам одного местного писателя.

А в шестьдесят девятом Луганский получил как-то письмо от приятеля-однокурсника, который сообщал, что в Вильнюсе состоится Всемирная выставка керамики. И вдруг я словно голос трубы услышал. Бросил все, поехал посмотреть. То, что увидел, ошеломило. Ничего подобного в советском искусстве тогда еще не существовало. Разнообразие технологий, вольное трактование тем, новое формотворчество…

Это был поворотный момент в жизни Луганского. До этого он жил — не жил, томился и как будто ожидал какого-то знака свыше. Эта выставка и была тем знаком, господь Бог дал возможность увидеть, что можно делать, если в человеке есть искра таланта.

— Не только в смысле профессии, а вообще, что можно сделать с жизнью своей.

Луганский выразительно посмотрел на Павла — понимает ли, о чем он? Павел отлично понимал. Странное у него ощущение было — как будто они с Луганским одного уровня, одного поля ягоды, хотя, казалось бы, что у них общего? Профессии разные, разный возраст и, вообще, кто Луганский и кто такой, в сравнении с ним, Пашка?

13

Над лазером Павел колдовал на пару с Борькиным.

— Ну что, закончим к Новому году?

Борькин неопределенно пожал плечами.

— Будем стараться.

Будешь ты стараться, как же, подумал Павел. Знаем, как ты стараешься, сколько уж раз подводил. Но вслух не сказал, не хотелось в очередной раз заводиться. Работы оставалось немного. Может быть, и вправду постарается, случалось и такое.

С Борькиным никто не мог справиться. Приходил когда вздумается, уходил, когда хотел. Но все над ним тряслись — как же, мастер, золотые руки! И в пятницу он это доказал, ювелирно собрав, наконец, воедино конструкцию аппарата. Ушел поздно, и унес с собою ключ от мастерской. А утром в понедельник, прождав под дверью два бесценных утренних часа, которые мог провести с куда большей пользой, Павел понял, что пора наводить порядок. Ему надоело подстраиваться под график Борькина, точнее, под его настроение. И очень хотелось закончить работу к Новому году. Даже не из-за денег, а просто потому, что он должен был ее закончить, раз обещал. Он ходил по коридору, пытаясь успокоиться. Но не получалось. Раздражение только усиливалось. В работе должны быть порядок и дисциплина. И если полагается начинать рабочий день в восемь, все в восемь должны быть на месте. И не прохаживаться туда — сюда, а находиться на своем рабочем месте и выполнять свое задание. Потерять два часа! Когда руки чесались поскорее взяться за работу. Немыслимо! По мере того, как стрелки часов подбирались к десяти, Павел свирепел все больше и больше. Нет, пора положить этому конец. Раз и навсегда.

Борькин явился в половине одиннадцатого, и по блеску глаз было ясно, что по пути он уже принял. Разъяренный Павел встретил его у входа. Не ответив на приветствие, протянул руку.

— Ключи.

Борькин пошарил в кармане брюк.

— Да, я случайно, их унес, Павел Петрович. С кем не бывает.

Павел отнял ключи и открыл дверь, чтобы впустить рабочих.

— А вы — в бухгалтерию, — кивнул Борькину.

— Это зачем еще? — удивился тот.

— За расчетом, — объяснил Павел. — Вы уволены.

— Ты, что, охренел? — не поверил Борькин, переходя на «ты». — Меня? Увольняешь?

— Вот именно.

— И за что, позволь узнать? — Борькин прищурился.

— За прогулы и систематические опоздания. Здесь — надо — работать, — произнес раздельно.

— А вот я сейчас к Неверскому схожу, — пригрозил Борькин. — Посмотрим, кто из нас здесь работать останется.

— Давай. Он в курсе и ждет, не дождется встречи с тобой.

Полный жажды справедливости, Борькин, покачиваясь, но решительным шагом направился к лестнице. Когда он скрылся из вида, Павел зашел в комнату и позвонил Неверскому.

— Кого, кого ты уволил? Борькина? — не поверил Неверский. — Это же лучший сборщик!

— На хрен этот пьянчуга нужен, день работает, три гуляет.

— Да он за день делает то, что другие и за неделю не сделают! А сколько всего придумывает? Давай извиняйся, и чтобы Борькин снова был в цеху, — распорядился Неверский.

— Тогда он пусть здесь и командует, — холодно произнес Павел. — А я подыщу себе другое место.

Вот сморозил… Где он такую работу найдет? Но отступать было нельзя. Или он или Борькин.

Неверский немного помолчал.

— Черт с тобой, оставляю этот вопрос на твое усмотрение, — сказал, наконец. — Но если не найдешь мастера и не закончишь работу к Новому году, точно с Борькиным местами поменяешься.

— Я тебе пять таких мастеров найду, если ты повысишь рабочим оклад вдвое.

Неверский еще немного подумал.

— Ладно, согласен. Ну, ты крут, — в голосе появились уважительные нотки. — Честно говоря, не ожидал, что ты способен на такие…решительные действия.

— На производстве должна быть дисциплина.

— Ты прав, прав. Только — вздохнул Неверский, — у нас же все почти поголовно пьют.

— Я и сам пью, но в свободное от работы время, — Павел был непреклонен. — Борькина надо уволить. Чтобы на других плохо не влиял. Да и некоторых других я бы тоже…

— Ладно-ладно, сам там разбирайся, — сдался Неверский. — У меня тут своих забот полон рот. Но за прибор отвечаешь.

Борькин на работе больше не появился. Даже за вещами своими не пришел. Павел попросил Шевченко, одного из рабочих, с которым гордый Борькин поддерживал дружеские отношения, собрать его инструменты, рабочую одежду из шкафчика и отнести Борькину домой. На следующий день поинтересовался, отнесли ли? Шевченко бросил на него недобрый взгляд.

— Отнесли, Павел Петрович, — ответил за него кто-то другой.

Павел не рискнул спросить, все ли с Борькиным в порядке. Очень уж враждебный вид был у Шевченко. Запил, наверное, Борькин. И получается, что вроде бы он, Павел, тому причина. Хотя причина пьянства Борькина в нем самом. И причина его увольнения кроется там же. Если бы не пил, кто бы его уволил, мастера с золотыми руками?

Когда Павел уходил из цеха, за его спиной перешептывались.

А потом он заметил, что рабочие стали называть его на «вы». То ли побаиваться стали, то ли больше уважать. Он склонен был думать, что стали уважать. Во всяком случае, после истории с Борькиным на работу никто не опаздывал. И в цеху стало чище, как он того и требовал. Ну, а то, что при нем перестали скабрезные анекдоты рассказывать и поддевать его, как в первые дни, так это же только хорошо, решил он. И то, что все разговоры смолкали, стоило ему подойти, почему-то оставляло равнодушным. В другие времена его может быть, это бы и задело, но в другие времена он сам был одним из них, а сейчас должность обязывала быть другим. Чтобы чего-то достичь, надо было стать другим. И он стал. Потому что понял, если не хочешь, чтобы тобой командовали такие, вот, борькины, нужно самому научиться ими управлять. Нужно уметь проявить характер, уметь настоять на своем. Но все эти мысли шли как бы вторым планом.

Его сложные взаимоотношения с женщинами, вот что действительно волновало. И как-то не верилось, что все это происходит с ним, с еще недавно никому не нужным Пашкой-охранником.

Майя — Элеонора. Элеонора — Майя.

С Майей все только начиналось. То есть, он надеялся, что это так, он хотел так думать. В последнее время он почему-то стал нравиться женщинам. Забежав на днях в плановый отдел, услышал вдруг, как толстушка у окна сказала шепотом сидевшей позади соседке: а этот новенький инженер очень даже ничего. Ага, откликнулась та, я бы с таким в сауну сходила… и обе захихикали. Он сделал вид, что ничего не слышит. А выйдя в коридор, подумал запоздало, что надо было обернуться и сказать, так в чем же дело, давайте и сходим. Не научился еще быстро реагировать. Вряд ли дело было в его внешности, он и раньше носил такую же стрижку и также брился по утрам, ни усов, ни бороды не отращивал. Разумеется, одеваться стал лучше, но и это, пожалуй, не главное. Поломав голову над всем этим, пришел, в конце концов, к заключению, что причина внезапного женского интереса к его персоне — его новый статус. То, что он работает инженером в престижной частной фирме. Работает в такой фирме, значит, голова есть, устроен, не говоря уж о том, что должность такая обычно хорошо оплачивается.

Были признаки того, что и Майе он не совсем безразличен. Хотелось так думать. А что, если он нравится другим, почему не может понравиться Майе? Пригласить бы ее куда-нибудь. Согласится, значит есть надежда на более близкие отношения. Но и тут вклинивалась Элеонора. Они с Майей хорошо знакомы. Не подруги, но какие-то там отношения поддерживают, раз ходят друг к другу на всякие юбилеи и дни рождения.

И пора, пора заканчивать с Элеонорой, в сотый раз сказал себе. Вот прицепилась! Нет, она, конечно, умеет доставлять удовольствие, но слишком дорога плата. После каждой встречи с ней он несколько дней жил как на вулкане, в напряжении, в ожидании неприятностей. Потом немного успокаивался — до следующей встречи. Но ведь выплывет все наружу рано или поздно, такое нельзя скрывать до бесконечности, город небольшой. И потом, его, помимо страха, что все откроется, царапала время от времени мысль, что он для нее как мальчик по вызову. Сейчас он хотел других отношений. С Элеонорой и выйти никуда невозможно…

Как от нее отделаться? Она поджидала его после работы, подстерегала, как охотница добычу. А эти ночные звонки! Как будто проверяла, нет ли кого в его квартире, куда он ее не приглашал. Иначе, зачем звонить? Говорить им абсолютно не о чем. Если она бывала трезвой, то начинала с жалоб, что ей очень одиноко. Хотя, как это может быть, что прожив в городе всю жизнь, она не обзавелась подружками и приятельницами? С кем-то же она ходит по магазинам, покупая одежду — гардеробная у нее как небольшой магазин. Опять же, если она приглашала гостей, то и ее приглашали в гости. Если же Элеонора звонила пьяной, то несла такое, от чего вяли уши. Тогда он старался от нее побыстрее отделаться. Говорил, что сейчас занят, и поскорее вешал трубку.

Но на этот раз позвонил ей сам. По телефону было легче сказать то, что хотел.

— Думаю, нам не нужно больше видеться, — сказал, стараясь, чтобы голос его звучал как можно тверже.

— Что, появился кто-то поинтереснее? — ядовито поинтересовалась она, нисколько не удивившись его заявлению.

— Мне нужны нормальные отношения…

— А у нас ненормальные? — она деланно рассмеялась. — Или ты голубой?

— Мы с тобой и выйти никуда не можем. Все наше общение исчерпывается постелью.

— И что, тебе плохо со мной в постели?! Как-то не заметно было, что тебе не нравится!

— Мне надо устраивать свою жизнь. Ведь ты не собираешься оставить свой дом и переселиться в двухкомнатную квартиру?

— Коварный вопрос, — усмехнулась Элеонора. Помолчала. — Ладно. Устраивай. Я мешать не буду. Но давай встретимся в последний раз, устроим проводы…

— Нет, — он собрал всю свою силу воли, чтобы сказать это «нет». — И очень прошу, не звони больше ночами.

— Потому что ты теперь не один? Правильно я поняла?

— Абсолютно. Я… я теперь не один.

— Прибежишь, ведь, еще! — презрительно процедила Элеонора. — Такими, как я не разбрасываются.

И сама повесила трубку.

Он вздохнул с облегчением — вроде бы поняла.

Майя прислала пригласительный билет на показ новых моделей, который в середине декабря, накануне праздников устраивали крупные торговые центры. В конверте, присланном в офис, было всего два билета — для него и Неверскому.

Неверский, как всегда, отказался, — что ему какое-то провинциальное шоу, когда он приглашен в столицу, на встречу с самим министром! А Павел пошел. Во-первых, никогда в жизни на таких мероприятиях не бывал, во-вторых, хотел — и это было главное — увидеться с Майей.

Показ проходил в большом зале бывшего Дома профсоюзов. Когда он зашел внутрь, в вестибюле уже было не протолкнуться. У гардеробной змеилась длинная очередь, увидев которую ему тут же захотелось повернуть обратно. Никогда еще не бывал на подобных тусовках и слегка растерялся. По телевизору, правда, видел, но не находил ничего интересного в этих дефиле. А уж пестрыми новомодными тряпками и подавно не интересовался. Мода для подростков и всяких там свободных художников. Он сейчас хотел бы иметь такие костюмы, как у Неверского — великолепного качества, строгие.

И где он здесь найдет Майю? А если даже и найдет, то, как можно общаться в таком столпотворении? Пожалуй, в зал и соваться не стоит. Только время потеряет. Вздохнув, уже было повернул к двери, как вдруг из толпы неожиданно вынырнула Майя и, ухватив за руку, решительно повлекла его за какой-то занавес, под которым пряталась узкая дверь.

— Оставь свой плащ здесь, — сказала она, пропуская его внутрь. — Иначе будешь час стоять, чтобы раздеться и два, чтобы потом одеться. Наши места в первом ряду.

Наши места! Она посадила его рядом с собой — это ли не доказательство того, что он ей небезразличен?

Они прошли в зал. Часть стульев из партера была вынесена, и со сцены в зал выдвинули подиум — дощатый настил, покрытый плотной тканью. Вначале было что-то вроде речи, которую произнес организатор мероприятия, потом начался сам показ. Ничего интересного в этом зрелище Павел не нашел и вскоре заскучал. Едва сдерживая зевоту смотрел на тощих, нелепо одетых девиц и парней двухметрового роста, с мрачными лицами, топающих то по одному, то парами строевой походкой по подиуму. Мужская одежда показалась еще глупее женской. И с Майей, хотя она сидела рядом, поговорить не удавалось; все, чем он мог довольствоваться — так это прислушиваться к непонятным репликам, которыми Майя обменивалась с соседкой, сидевшей по другую от нее сторону. Но, вот, наконец, демонстрация одежды подошла к концу, и он вздохнул с облегчением.

— Никуда не спешишь? — спросила она, когда стихли аплодисменты, которыми проводили местных кутюрье.

Он покачал головой.

— Тогда подожди.

Еще с полчаса она разговаривала с толкавшимся около нее народом. Улыбалась, слушала, склонив голову, что-то объясняла. В основном, мужчины, ревниво отметил, подпирая, в ожидании, стену у выхода. Впрочем, с кем еще могла говорить хозяйка магазина мужской одежды? Клиенты, наверное. Наконец, распрощавшись с последним, Майя подошла к нему. Оказалось, ей понадобилась помощь — надо было отвезти одежду, которую она давала на показ, обратно в один из бутиков. Он с радостью согласился помочь, хотя и мелькнула мелкая подлая мыслишка — может быть, она и пригласила его только затем, чтобы он немного на нее поработал? Но если и так, пусть так, все равно он был рад ей помочь. С каким-то даже удовольствием натягивал целлофановые мешки на костюмы и складывал их в картонные ящики. Потом погрузил их в микроавтобус.

— У меня есть приглашение на открытие нового ресторана. Не хочешь пойти? — предложила внезапно Майя по дороге в магазин. — Сегодня.

— Сегодня? — он покачал головой.

— Ну, что ж, тогда придется тебе довольствоваться одним чаем, — улыбнулась она.

— Я люблю чай.

Вместе с шофером он внес ящики в магазин. Когда закончили, Майя поблагодарила шофера, проводила его до дверей, а потом заперла ее — изнутри.

В маленькой подсобке позади торгового зала, оказалась длинная стойка-вешалка с костюмами, пиджаками и брюками, стеллаж с коробками обуви и рубашками, в углу — письменный столик с электрочайником. Он задержал свой взгляд на стоящем у окна диванчике, интересно, он раскладывается? Майя, тем временем, достала из тумбы стола чашки, коробку конфет и сахар.

— Жаль, нет вина, — развела руками.

Но ему и без вина было хорошо. Вдвоем. На безопасной территории ее магазина. Чего еще желать?

Было около семи вечера, когда они туда вошли. И семь утра, когда он оттуда вышел. С довольной улыбкой на лице.

14

Приближался Новый год.

Вообще-то к праздникам он давно относился равнодушно, поскольку его никто никуда не приглашал, а уж он гостей и тем более не собирал. Но приход этого Нового года ждал с нетерпением. После показа мод он с Майей больше не виделся. На работе сидел иногда по полчаса у телефона, вертел в руках визитку ее магазина, которую стянул у нее со стола, но набрать номер так и не решился. Трубку, скорее всего, возьмет кто-нибудь из продавщиц. Но даже, если и сама Майя, что он скажет? Наверняка, на встречу Нового года она уже приглашена в какой-нибудь ресторан. Уж у нее-то, в отличие от него, полно и друзей и знакомых. И то, что они провели вместе ночь на диванчике в подсобке, еще ничего не значит. В то памятное утро, когда она проводила его до дверей, никаких намеков на продолжение отношений не последовало. И номера домашнего телефона она не дала. Он просто не знал, как поступить и выжидал. Как оказалось, не зря.

Она сама позвонила ему на работу и поинтересовалась, чем он будет заниматься тридцать первого.

— Да, в общем-то, пока никаких планов, — он едва сдерживал радость.

— Тогда я приглашаю тебя в гости, — сказала Майя и положила трубку. Чтобы не дать времени подумать и отказаться. Значит, он ей действительно нравился!

Двадцать восьмого он перезвонил.

— Форма одежды? — Майя рассмеялась. — Расслабься. Что хочешь надевай. Я не устраиваю пышных празднеств, как Неверский. Будут только свои.

Он хотел уточнить, какие — такие свои, но постеснялся. Льстило уже то, что его причислили к этому кругу «своих».

Ну и дела. То сплошной пост, а то женщины просто проходу не дают! Невероятно! Неужели все это происходит с ним? Что значит престижная работа. Да и приоделся он, наконец, и от этого, наверное, стал лучше выглядеть.

— Все путем? — спросил Неверский, зайдя после обеда в цех. Ясное дело, его интересовало, как идут дела с новым прибором.

— Нормально, — ответил Павел с довольным выражением лица.

Неверский пристально посмотрел на него и приподнял брови.

— Сияешь как медный пятак. Похоже, дела продвигаются?

— Похоже, — как ни старался, Павел никак не мог согнать с лица глупую улыбку.

— Ладно, потом поговорим, — отступил к двери Неверский.

— А чего говорить, — встрял подошедший к ним мастер. — Завершаем. Надо бы зарплату повысить за ударный труд.

— О повышении зарплаты подумаем, когда работу закончите, — отрезал Неверский. Но тут же смягчился. — К Новому году премию получите.

Встречать Новый год Майя предложила за городом.

— Это где? — не понял он сразу.

— Разве я тебе не говорила, что у меня есть маленькая дачка? — удивилась она.

— Не говорила. — В том, что у нее имелась «маленькая дачка» не было ничего удивительного. Но они собрались совсем по-другому отметить новый год. — Как же заказ в ресторане «Белые ночи»?

— Да черт с ними, с этими «ночами»! В ресторан в любой день можно сходить.

— Лихо, — единственное, что он нашелся сказать.

— А то, — рассмеялась Майя. — Мы еще и не так можем. Короче, завтра я за тобой заеду после работы. Одевайся попроще, никаких изысков. Как я говорила, будут только свои. Да, возьми лыжи, если имеются. Вдруг придет в голову еще и покататься.

Лыжи. Он, как дурак, купил костюм, кучу денег выложил. Майя была непредсказуема, как апрельская погода. Недаром в апреле родилась.

Впрочем, если подумать, Новый год за городом — не такая уж и плохая идея. Давно он свежим воздухом не дышал. Только вот вопрос, кто еще будет? Кто эти «свои»? Он даже похолодел — что, если она надумала и Неверского с Элеонорой пригласить?

— Может быть, остановимся на первоначальном варианте? — попытался он возразить. — Говорят, отличный ресторан…

— Это кто говорит? Неверский? Не верь Неверскому, слышишь, никогда не верь Неверскому, — наставительно произнесла Майя и положила трубку.

То, что она упомянула имя его шефа, только больше обеспокоило. Точно, она пригласила Неверских. Эта мысль тревожило его весь день, и отравляла вечер. Можно было бы позвонить и прямо спросить, кто еще приглашен на празднование, но он боялся, что Майе все эти расспросы могут показаться странными.

Но волновался он зря. По пути на дачу Майя сказала, что встречать Новый год они будут с ее сыновьями. И никаких гостей. Ну, разве что мальчишки привезут кого-то из своих друзей. У Павла сразу отлегло от сердца.

— Далеко ехать? — поинтересовался.

— Около часа, если пробок не будет.

Но пробки были — праздник.

Когда они, наконец, свернули с загруженной трассы на проселочную дорогу, уже начинало темнеть. Свет фар бежал по полотну дороги, выхватывая время от времени, снежные волны поземки. Еще несколько минут и глазам открылась заснеженная вершина холма, на склонах которого темнел лес, а у подножия в окружении сосен теснились островерхие крыши коттеджей. Майя остановила машину у высокого забора и достала из сумки ключи.

Приехали.

Во дворе лежал белый нетронутый снежок. Никого. И тишина. Шагая следом за Майей, он вдруг поймал себя на странной мысли, что все это уже было в его жизни. Вот так, не один раз он шел в свой собственный дом по аккуратно выложенной фигурным камнем дорожке среди аккуратно подстриженных кустов… Хотя он никогда не жил в собственном доме! Всю жизнь в квартире. Он хотел было сказать об этом Майе, но вовремя себя одернул — не хватало еще, чтобы восприняла это как намек на то, что он не против стать хозяином этого чудесного места.

Дом со стороны казался небольшим, особенно по сравнению с соседской трехэтажной громадиной, но внутри было просторно. Наверное, от того, что на первом этаже была всего одна огромная комната, похоже, служившая и кухней и столовой, и гостиной. Прямо у двери небольшой стол, холодильник и газовая плита. А в дальнем углу напротив — облицованный декоративной плиткой камин. В другом углу стояла высокая украшенная игрушками елка, придававшая комнате праздничный вид. Деревянная лестница на второй этаж.

— Там у нас три спальни и ванные комнаты, — объяснила Майя, поймав его взгляд. — Хочешь посмотреть?

— Интересно, — кивнул он.

Поднялись по лестнице. Три комнаты с одинаковыми кроватями. В той, что побольше, он задержался. На стене висел портрет девушки с длинными волосами, обрамлявшими тонкое нежное личико.

— Какие у тебя были роскошные волосы, — не сдержал он своего восхищения, жадно рассматривая юное создание.

Майя усмехнулась.

— Художник польстил. Длинные были — да, но не такие пышные, как он тут изобразил. С фотографии рисовал, вот кое-что от себя и добавил. Отрабатывал деньги, которые ему заплатили. — Она подошла ближе. — Давно не видела этого портрета.

Помолчала, вглядываясь. А потом вдруг произнесла каким-то печальным тоном:

— А вообще мне жаль эту девочку. Семнадцать лет. Фотографировались перед выпускным. Какие же глупые мы были, думали, весь мир открывается перед нами и впереди сплошной праздник.

— А на самом деле? — обернулся он.

— А на самом деле, одни сплошные трудовые будни! — рассмеялась она.

И тут же озабоченно сдвинула брови.

— Давай-ка поскорее вниз. Поскольку мы первые, придется заняться и столом и комнату обогреть к приезду остальных.

Действительно, в доме было совсем не жарко. Пока Майя распаковывала сумки с продуктами, Павел занялся камином. Вскоре дрова весело потрескивал, на сковородках на газовой плите что-то шипело и скворчало, комната постепенно наполнялась теплом и соблазнительными запахами.

Через пару часов за окном хлопнула дверца подъехавшей машины, послышались голоса, и через минуту дверь распахнулась, впуская шумную компанию. Два парня, две девушки.

— Это Арсений, — представила Майя. — Так сказать, старший брат. Лена, жена Арсения.

Арсений — тонкий, высокий, лицом похожий на маму, протянул руку. Одетая в белую шубку Лена вежливо кивнула.

— А это младший, Алеша.

— И Катя, — сама представилась толстушка в спортивной курточке с ярким румянцем.

Алешу трудно было назвать красавцем, да и ростом он был пониже брата, но шире в плечах, сразу видно, парень крепкий. Он тащил две огромных сумки.

— Мам, принимай! Мы шампанское привезли! И фейерверки! Повеселимся сегодня-я-я!

— Повеселимся, — согласилась Майя. — Только вначале поработаем. Ну-ка, мальчики-девочки, к мартену. Мы свою смену уже отстояли. Садись Павел на диванчик и включай телевизор.

В доме зазвучала музыка, стало шумно и весело. Павел, сидя в кресле у камина, вполглаза смотрел праздничную программу, но больше с легкой завистью наблюдал за толкущейся у плиты и стола молодежью, сожалея, что уже утратил способность вот так глупо шутить и легко смеяться по поводу и без повода.

Старый год провожали весело и шумно.

Он сидел рядом с Майей за красиво сервированным столом, и сам себе удивляясь, много говорил и даже шутил, стараясь поддерживать атмосферу праздничного вечера. Всего этого так не хватало в его жизни. Бог мой, как тускло он жил все эти годы! Не было у него ни настоящего дома, ни настоящей семьи, ни таких, вот, праздничных застолий. И вот ему сказочно повезло. И с работой. И с Майей. Удивительная женщина. Просто женщина-праздник. Во время боя курантов он загадал одно-единственное желание, — чтобы весь следующий год был таким же счастливым, как этот вечер.

— Давай сбежим, — наклонившись к нему, вдруг тихо произнесла Майя, после того как было выпито шампанское.

— Сбежим? — оторопел он. — Куда?

— Куда-нибудь. — Майя посмотрела на него хитрым, кошачьим взглядом. — К тебе, например. Здесь дети, шум-гам будет до утра, а хочется тишины.

Уезжать в город? Он был неприятно удивлен этой переменой настроения. Ведь сама только что смеялась и веселилась, чуть ли не громче всех, и вот, на тебе — тишина потребовалась. Вот так всегда. Стоит немного расслабиться, как он тут же получает от судьбы очередной подзатыльник. В самом деле, чего возжелал — счастья, семейного уюта, праздников в кругу семьи. Ему страшно как не хотелось сейчас уходить, по-настоящему праздник только начинался!

— Ну, не знаю, стоит ли тебе садиться за руль после всего выпитого, — попытался отстоять он свой счастливый вечер.

— А я не пила, — сказала Майя, поднимаясь. — Ну, что, молодежь, счастливого Нового года! Мы уезжаем. Ведите себя хорошо.

— Ну, мам, ты даешь! — возмутился старший, оглядывая стол. — А как же фейерверк? Я там столько накупил…

— С этим вы справитесь и без нас.

— Вы, что, в самом деле, на чай не останетесь? — удивилась Катя с плохо скрываемой радостью.

— Веселитесь, — усмехнулась Майя. — Убрать только после себя не забудьте. С Новым годом!

Она, похоже, была настроена решительно. Организовав очередной праздник для других, она спешила вперед. А ему так хотелось остаться, побыть какое-то время среди молодежи, подурачиться, посмотреть фейерверки. Но если Майя звала… Он вздохнул. Сейчас он за ней куда угодно отправится. Вот только к себе вести ее не хотелось. Но пришлось.

До города доехали неожиданно быстро — дороги были чистыми и пустыми. Поземка улеглась. Светила яркая луна. И все нормальные люди сидели за столами, встречая Новый год.

Не раздеваясь, Майя прошлась по его холостяцкой квартире, заглядывая в каждую дверь.

— Вот, значит, как ты живешь.

Он повесил свой плащ на вешалку и обернулся.

— Вот так и живу. Скромно.

— А мне нравится, — неожиданно произнесла Майя, усаживаясь на диван. — Обстановка так напоминает старые времена.

— Да, я после смерти родителей ничего не менял, — подтвердил он. — Все руки не доходили.

— Оставь все, как есть. Ведь эта мебель из натурального дерева? Иногда мне так хочется вернуться в то время… ненадолго, правда. Тогда жили небогато, но была какая-то стабильность, какая-то надежность, покой… А сейчас в доме полно барахла, а ни покоя, ни радости.

— Тебе-то чего не хватает? — изумился он.

— Да нет, я не жалуюсь, — рассмеялась Майя. — Здоровье, пока, слава Богу, есть. И работаю не напрасно, есть кому оставить… кое-что. Участок, вот, купила в пригороде, строю детям дом. Один на двоих, но достаточно большой. Скоро внук… или внучка появится. В целом все хорошо, если не считать нервотрепки с товарами, да с некоторыми клиентами. Что ты смотришь? Думаешь, легко торговать?

— Да нет, я ничего такого не думаю. Торговать действительно трудно, — поспешил согласиться Павел.

— Иногда так хочется обо всем забыть и вернуться в детство, тогда каждая мелочь радовала, каждый день был праздником. Сейчас весь мир открыт, — если бы ты знал, где я только не была! — а неуютно, все время как на ветру стоишь. Прошлым летом летала на Барбадос. Кучу денег ухлопала, чтобы посмотреть, что это такое. Посмотрела. Бунгало, бассейны, много солнца и очень много бедных людей — отойдешь на сто метров от гостиничных комплексов и всех этих вилл, и видишь, что такое настоящая нищета. Везде одно и то же, только в разных пропорциях… — она вздохнула, тряхнула непослушной гривой. — Ладно, хватит о плохом. Доставай бокалы, выпьем за сказочное будущее.

Разноцветные блики бежали по стене, — новый магазин в доме напротив сиял, в честь праздника, неоновой елочкой. Он улыбнулся. Права была Майя, оставив домик в лесу молодежи. Пусть веселятся. А им куда лучше быть вдвоем. Приподнявшись на локте, он с нежностью смотрел на спящую Майю. С нею он готов провести всю оставшуюся жизнь.

И тут внезапно зазвонил телефон. Ах ты! Мысленно выматерившись, Павел выдернул шнур из розетки и, осторожно поднявшись, поспешил в прихожую, где тренькал параллельный аппарат. Кому вдруг взбрело на ум поздравить его с Новым годом? Он, конечно, подозревал, кто это может быть, но старался убедить себя, что это кто-то из далеких родственников. Или из соседей. Может быть, Неверский? Хотя вряд ли, он предупреждал, что дома его на праздники не будет. Друзей на работе он пока не завел. Только бы не Элеонора, только бы…

— Это я. Узнал?

Еще бы не узнать! Она. И конечно, хорошо навеселе. Ясное дело — праздник. Он нервно оглянулся.

— Вот, хочу поздравить с Новым годом, хотя ты, свин, этого и не заслуживаешь, поскольку…

— Я тебя тоже поздравляю, — перебил он. — Желаю всего самого хорошего!

— Хорошего? Он желает мне хорошего! — рассмеялась Элеонора. — Не захотел прийти, бросил меня одну, в такой праздник, среди толпы идиотов.

— А разве ты меня приглашала? — удивился он.

— Я послала тебе открытку! Ты же сказал, не звонить! Вот, я и послала открытку.

Открытку!

— Да я ящик никогда не открываю, мне же никто не пишет. И газет не носят… Да там, наверное, много народу и без меня, — попытался он мягко выкрутиться, не желая портить вечер ни себе, ни ей.

— Понятно. Все дело в этой драной кошке, — мстительным тоном констатировала Элеонора, не слушая его.

— Какая кошка?

— Та самая, которая уже не первый раз перебегает мне дорогу! Там она, там, рядом! Думаешь, откуда мне это известно? А оттуда, что она тоже не пришла, хотя я и ее приглашала! А к тебе пришла, поздравить тебя с Новым годом…

— Тебя тоже с Новым годом! — бодрым голосом произнес он, услышав шум в спальне. — Всех благ и до встречи в новом году! — И быстренько положил трубку.

Пора поставить телефон с определителем номера.

Догадливой была не только Элеонора.

Майя приподняла с подушки голову. Похоже, она не спала.

— Элка? — спросила насмешливо.

Он замер на пороге. Похоже, всем все известно! Неужели и Неверский в курсе?

— Соблазняла? — не получив ответа, задала Майя следующий вопрос.

Отпираться не было смысла.

— Вроде того, — пробормотал он, ныряя под одеяло.

— Умеет, — согласилась Майя. — Но это единственное, чему она научилась за сорок лет своей жизни. Неплохая баба. По мужским меркам, просто роскошная женщина, но — усмехнулась, помедлила, прежде чем закончить, — абсолютно безмозглая.

И он не мог не согласиться. Все верно, в Элеоноре всего с избытком — всего, кроме ума. Все пышно, сочно, мягко, нежно, но… Но невозможно все время питаться одним десертом, подумал он. Сейчас ему нужна была Майя — насмешливая, быстрая, резкая, с фигурой манекенщицы. С ней интересно, с ней не заскучаешь. Спросить у нее, знает или не знает Неверский? Впрочем, нет, не нужно. Если знает и молчит, значит, это его устраивает. А если не знает, то пусть все так и останется.

Было приятно одеваться в дорогих магазинах.

Майя завозила его то в один, то в другой бутик с дорогущими тряпками. И настаивала: примерь это, примерь то. В течение месяца, совершенно неожиданно для себя, он вдруг обзавелся костюмом от Версаче, парой галстуков от Лили Шнайдер и бразильскими туфлями из крокодиловой кожи.

— Давай из верхней одежды подберем тебе что-нибудь у меня, — сказала Майя, когда он в очередной раз зашел к ней в магазин после работы. — Есть просто шикарные куртки и пальто. Настоящий эксклюзив. Только предупреждаю, платить будешь полную цену. Можешь взять что-нибудь в кредит.

Она только что вернулась из Италии с новой коллекцией верхней одежды.

— Нет, — Павел оглядел себя в висящее на стене зеркало и покачал головой.

— Ладно уж, — усмехнулась. — Сделаю небольшую скидку.

— Ты не поняла. И со скидкой не надо. У меня пока есть что носить.

Майя, удивленно приподняла брови.

— Мне мой плащ нравится, — пояснил Павел. — Его я и буду носить.

К этой вещи у него и в самом деле было какое-то особенное чувство. Как к лучшему другу. Если бы он тогда случайно не купил его, жизнь наверняка сложилась бы совсем по-другому. Вряд ли бы он привлек внимание Неверского в своей старой куртке — наверняка тот не стал бы поддерживать падающего бродягу, и уж тем более, приглашать его на обед и предлагать — с бухты-барахты! — должность инженера. Возможно, он встретился бы в тот день с обладательницей прокуренного голоса, и его бы приняли охранником, или вышибалой в тот самый ресторан, где теперь он иногда обедает. Но никогда бы он не стал тем, кем стал. Да, именно с этого плаща началась новая полоса в его жизни.

Майя стала рядом и, глядя на его отражение в зеркале, неожиданно согласилась.

— Да, действительно отличная вещь. Где ты его купил?

Все модные магазины и бутики города с мужской одеждой были, разумеется, хорошо известны Майе, так же, как и товар, которым они торгуют. Сказать правду было невозможно. Он повернул голову к окну, лихорадочно соображая, как выкрутиться. И тут внезапно в поле зрения попал лежащий у Майи на столе журнал. С крупными буквами на обложке: «Вена готовится к международной выставке». Подарок судьбы, а не журнал.

— В Вене, разумеется, — смеясь, ответил он. — Только там такие и продаются.

Она еще раз внимательно оглядела Павла.

— Эксклюзив сразу виден. Только, ты, растеряша, где-то посеял верхнюю пуговицу.

— Действительно потерялась, — с сожалением произнес он, коснувшись воротника.

— Можно все пуговицы заменить. Хочешь, — предложила, — я скажу девочкам, чтобы подобрали и пришили?

— Это невозможно.

— Почему? — удивилась Майя. — Сейчас полно всяких пуговиц. Хотя… — некоторое время она вертела пуговицу у него на груди, — ты прав, эти — настоящее произведение искусства. Без них твой плащ многое потеряет. Пожалуй, можно все пока оставить и так. Во всяком случае, до конца сезона. Эта вещь делает тебя стильным и… и — мужественным.

Вот, значить, в чем причина его привлекательности — в плаще.

— А без плаща я не мужественный? — улыбнулся Павел.

Майя склонила голову и немного подумала, глядя на него и себя в зеркало.

— Иногда — да. А иногда ты — извини — тюфяк тюфяком. Ты вообще какой-то… — она повернулась и пристально вгляделась в его лицо, — очень разный. Как будто из двух половинок. Или лучше сказать, ты состоишь из приливов и отливов.

— А сейчас я какой? — Он обнял Майю за плечи и прижал ее к груди. — Сейчас у нас прилив или отлив?

— Да ладно тебе, — рассмеялась она, — не забывай, я на работе.

— Какое это имеет отношение к моему вопросу?

— Сейчас… — прошептала она тем особенным голосом, который звучал как прелюдия к празднику, — сейчас у нас, конечно, прилив…

— Просто прилив?

— Сильный прилив. Очень… Просто какой-то шторм… начинается.

Тем же вечером они отправились в театр.

В театре он не был со студенческих времен. Елена театров не любила. С ней они больше ходили по эстрадным концертам. А потом пошла такая полоса, что он и о концертах забыл. И вот сейчас стоял, как когда-то в юности, в зеркальном зале, вдыхал аромат женских духов и еще какие-то давно забытые запахи и чувствовал себя почти счастливым. Живым свидетельством тому, что жизнь удалась, что все идет как надо, была стоящая рядом Майя в длинном вечернем платье цвета морской волны, которое очень шло к ее зеленым глазам. Выглядела она просто потрясающе и, разумеется, была в городе личностью известной — с ней многие здоровались. Ничего удивительного, Майя одевала весь местный бомонд.

— Ну, где бы мы еще встретились! — Двухметровая дылда, бросив любопытный взгляд на Павла, расцеловалась с ней. — Нельзя ли на минутку похитить тебя у твоего друга? Поинтересовалась манерно. — Мне так нужна твоя консультация…

— Я отойду на минутку, — с улыбкой обернулась к Павлу Майя, — а ты пока посмотри выставку. Есть очень хорошие работы.

Майя с дылдой отошли к окну, а он медленно прошелся вдоль стен. В фойе и в зеркальном зале театра висели картины местных художников. Ни одна из них не остановила его взгляда. В живописи он не разбирался, но, бегло просмотрев те, что попались на глаза, почему-то решил, что шедевров здесь не водится. А вот стоящая в углу под огромной пальмою скульптура просто притягивала к себе. Павел подошел ближе.

— Что это ты тут так внимательно рассматриваешь? — Майя взяла его под руку.

— Нимфа, — он не в силах был оторвать глаз от скульптуры. — Посмотри какая…

— Красивая, — согласилась Майя и повлекла его в зал. — Второй звонок, господин ценитель прекрасных форм.

После театра поехали к ней.

Всю неделю он только и думал о их следующей встрече. Представлял, как они проведут время. Только не у него. Он не готов принимать такую гостью в своей квартире. Один раз — это куда ни шло, тем более на праздник. На праздники кого угодно можно встретить у кого угодно. Но постоянно водить Майю в свою холостяцкую нору невозможно. Соседи будут проявлять любопытство, надо будет отвечать на их вопросы. Что за дама на такой шикарной машине? Попробуй не ответить, — обидятся. Его родители были людьми открытыми, да и все в его окружении так раньше жили, никаких тайн. Все друг перед другом как на ладони, делились и хлебом и картошкой, и своими домашними проблемами. Но он больше не хотел так жить. Не то, чтобы ему было, что скрывать. Просто у него началась другая жизнь. И этой жизни появились другие ценности. Пришла пора менять квартиру. Новая жизнь это новая жизнь. А встретиться с Майей лучше у нее. Или на ее даче. Тоже уютное гнездышко. В первое посещение он не имел возможности ее оценить. Но потом… Особенно ему понравился маленький бассейн, примыкавший к сауне. Замечтавшись, он не услышал, как открылась дверь и в кабинет заглянула удивленная Наташа.

— Павел Сергеевич, вы совсем сегодня заработались. У вас же телефон просто разрывается. Не слышите?

Он смущенно кивнул секретарше и поднял трубку.

— Привет. — Сердце дернулось и приостановилось. Майя. Почувствовала, наверное, что он о ней думает. — Чем занимаешься?

— Работаю…

— Паспорт у тебя с собой?

— Мой?

— Ну, не мой же! — рассмеялась Майя. — Мой у меня в сумке.

— При мне, — ответил он, недоумевая, зачем ей понадобился его паспорт.

Ах, да, ну, конечно же! Гостиница. Не дом, не дача, а гостиница… М-да. Размечтался. Ладно. Главное, он ее снова увидит. Пусть будет гостиница. В гостинице не так уютно, зато никто тебя там не знает, и не будет потом задавать идиотских вопросов, на какие не одна Раиса Егоровна мастерица.

— Заканчивай работу и быстро в аэропорт. Я уже здесь.

— В аэропорту?! — он не смог сдержать удивления.

— Именно. Мы летим в Ялту.

— Это шутка… — не поверил он.

— Да какая шутка! — рассердилась Майя. — Никаких шуток, мы действительно летим. Потом объясню. Сейчас некогда. Быстренько бери такси, через час начинается посадка.

Он лихорадочно прикинул, сколько у него в бумажнике денег. И успеет ли заехать домой переодеться.

— Ничего не бери, — предупредила Майя, словно прочитав его мысли. — Ни о чем не волнуйся. Все, что нужно, купим на месте. Денег у меня достаточно.

В состоянии легкого шока он приехал в аэропорт, все еще не веря, что они куда-то полетят. Но — никакого розыгрыша. У одной из подруг Майи, Натальи, было турагенство. Она-то и предложила слетать чартерным рейсом по горящей турпутевке на три дня в Ялту. Такой себе маршрут выходного дня.

Следующим утром он уже гулял по выложенной плитами набережной и слушал шум прибоя. Майя осталась в номере, ей хотелось «еще чуть-чуть» понежиться в постели, а он не мог утерпеть, сжигаемый желанием как можно скорее увидеть водную стихию. И вот оно, море. Вздымалось, дышало, с шелестом накатывало, набегало на берег тяжелыми волнами, переливаясь под скупым зимним солнцем всеми оттенками серого, сквозь который нет-нет, да и проглядывало вдруг изумрудное сияние. Он постоял у воды, вглядываясь в несуществующую, но отчетливо видимую линию, разделяющую воду и небо. Море занимало полмира, а с другой стороны горизонт занимали горы, прячущие в серых облаках свои вершины. Мощные декорации для их love story. Он именно так и подумал: love story. Надо же, усмехнулся, с Майей он становится прямо-таки поэтом. А встречался бы с такой женщиной, как Ленка, или, что еще хуже, с такой, как Варвара — совсем другими словами бы оперировал.

Присел на скамейку и сидел, не ощущая холодного пронизывающего ветра. Скорость перемещения из одной реальности в другую — из холодного города в субтропический климат — не поддавалась осмыслению. Да он и не стремился ничего осмысливать. В последнее время ритм его жизни настолько изменился, что он ничего не успевал толком осмыслить — просто жил. Жадно впитывал всю эту новую реальность всей душой и всем телом. Ну, в Ялте он. В Ялте. Лови момент и наслаждайся жизнью. Вертел головой, разглядывая здания, огромные деревья, все эти пальмы и сосны, и вдыхая влажный, напитанный непривычными запахами, воздух, и ловил звуки набережной солнечного, ветреного ялтинского утра.

А вечером они гуляли вместе. Даже зимой ялтинская набережная умудрялась сохранять праздничную атмосферу. Несмотря на холодный ветер, гуляющих было много. Горели шары чугунных фонарей, сверкала реклама.

— Казино, — обрадовалась Майя. — Зайдем?

Павел покачал головой.

— Я не играю.

— Боишься?

— Я ничего не боюсь. Просто дал себе слово никогда не играть.

Майя удивленно выгнула брови.

— Отец играл, — медленно начал он каким-то чужим, не своим голосом. — Проигрывал огромные…

Он осекся. Не понимая, как мог сказать то, что сказал. Так соврать! Его отец — игрок! С чего это он такое ляпнул? Его батя, простая душа, и в дурака-то, наверное, толком играть не умел. А уж в казино, точно, ни разу в жизни не был!

— Странно, — внимательно поглядела на него Майя. — Ты говорил, что он был такой весь положительный. Такой себе, до мозга костей советский офицер.

— Был, — угрюмо подтвердил Павел. И это была правда. Как и правда то, что отец все-таки играл… может быть, в молодости, до того, как завел семью? Откуда-то он знал это.

Майя деликатно сменила тему.

— Ладно, черт с ним, с казино. Пойдем, поедим куда-нибудь и чего-нибудь выпьем, что-то я сильно продрогла.

— Вон там «Макдональдс», прямо у моря…

Майя передернула плечами.

— Только не в эту забегаловку. Я никогда в них не хожу, а уж жевать бумажный бутерброд с сухой картошкой в придачу на отдыхе, это совсем глупо. Мы можем себе позволить кое-что и получше. Идем, я знаю один, очень приличный ресторан. Тебе понравится.

Они двинулись дальше по улице, рассматривая ярко освещенные витрины.

У одной из них он задержался. Среди кораллов и больших розово-молочных раковин лежало чучело огромной черепахи.

— Здесь тоже ресторан, — сказала Майя. — Можно и в него зайти, хочешь?

Он не ответил, разглядывая змеиную голову с грустными глазами.

— Я видел таких на Каймановых островах. Таких и даже больших. Отлично плавают, и так быстро, что за ними не угнаться.

— Ты был на Каймановых островах? — изумилась она. — И каким же ветром тебя туда занесло?

Он почувствовал, как у него начинают гореть уши. Да что это со мной? Второе глупейшее вранье за последние полчаса. Это все из-за нее, из-за Майи!

— Был, — не сразу, но нашелся он. — С клубом кинопутешествий.

— Ты так это сказал, что я и вправду поверила, что ты там на самом деле был, — рассмеялась Майя и покачала головой, словно продолжая удивляться. — Слушай, в тебе пропадает актер. Мужики наши в основном, народ тяжелый, пресный и подозрительный. А ты легкий на подъем, и большой выдумщик! — Приподнявшись на цыпочки, неожиданно чмокнула его в щеку.

Он не знал за собой таких качеств, но если ей нравится так думать, пусть думает. Хотя… Почему-то казалось, что ничего он не выдумал. Он знал, что никогда не был на этих чертовых островах. И знал, что был. Ну, или побывает еще.

15

— Ну, рассказывай, зачем тебе так срочно понадобился развод.

Даже по телефону у Елены начальственный тон. Как будто прошло не пять лет, а пять минут с того момента, как он побросал свои вещи в чемодан и ушел от нее. Навсегда, между прочим. А она, похоже, по-прежнему воспринимает его не как давно постороннего человека, а как личную собственность. Все течет, все изменяется, кроме характера его бывшей жены. Бессменная староста группы. Самоуверенная, горластая, а еще — страшно обидчивая. Как могло получиться, что он на ней женился? Впрочем, никто бы не устоял перед ее напором, просто она именно на него глаз положила, попал, что называется, под каток. Прямо перед госэкзаменами. Поддался общей тенденции — у них на последнем курсе все почему-то женились и выходили замуж.

— Чего молчишь? Язык проглотил?

Он еле сдержался, чтобы не поставить ее на место. Но вовремя сообразил, что лучше сделать все без скандала, на которые Ленка была большая мастерица. Она их виртуозно лепила из ничего. Не то сделал. Не так посмотрел. Не вовремя встал, не вовремя лег. Конечно, она никуда не денется, но получить желанную бумагу хотелось как можно быстрее и без лишней нервотрепки.

— Столько лет не живем вместе, хочу просто узаконить это состояние, — сдержанно объяснил ей вполне очевидную вещь.

— Бабу, что ли, подходящую нашел? — произнесла ядовито-насмешливо. С явным подтекстом — мол, кто на тебя польстится. Знала бы, с кем он проводит ночи.

— Ты, я слышал, тоже не одинока.

Ничего он не слышал. Вообще не интересовался Ленкиной жизнью. Просто так сказал. Но она за это ухватилась — ага, не забывает, следит. Не сладко без нее живется…

— Да так, — довольно хмыкнула. — Ничего серьезного. Был, правда, один товарищ, но я…

Не хватало еще обсуждать по телефону ее «товарищей»!

— Подходи к одиннадцати к загсу, — прервал он, — заявление напишем, заодно и поговорим. А сейчас, извини, говорить некогда, на работу опаздываю.

И вправду, уже опаздывал.

— Он работает! — насмешливо. — Сурком, что ли? На заводе, где давно и воровать-то нечего. Или нашел местечко потеплее?

— Жду в одиннадцать, — холодно повторил он. — Не придешь, развод получу через суд.

— Ладно, ладно, приду. Мне тоже надоело быть соломенной вдовушкой. Но имей в виду, квартиру я тебе не отдам, заранее предупреждаю, — закончила сварливо.

— Жду в одиннадцать, — повторил он и быстро положил трубку.

Шапку Ленка одевала только в самые лютые морозы. В более теплые дни ее согревала собственная жесткая копна волос. На редкость густые волосы были Ленкиной гордостью. Такими они и остались, хотя сама она заметно поправилась. А белая шуба делала ее еще толще. Странно, но она Павла не сразу узнала. Прошла мимо, скользнув по нему быстрым равнодушным взглядом.

— Лена!

С недоумением оглянулась. Приостановилась, и слегка склонив голову, некоторое время как-то оторопело рассматривала его издали.

— Ну, тебя не узнать. На себя не похож… — пробормотала, подходя ближе.

Павел пожал плечами.

— Просто давно не виделись.

— Черный какой-то стал, — неуверенно произнесла Елена.

— Какой был, таким и остался.

Она покачала головой, — нет, не был таким. Странно было бы, если бы она согласилась, никогда ни с чем не соглашалась, чтобы он ни сказал.

— Ну, что, идем? — Нетерпеливо оглянулся.

Но она словно примерзла, все стояла, продолжая во все глаза рассматривать бывшего мужа. Молчала, подыскивая слова.

— Пегий ты был, а не черный, — нашлась, наконец. — Красишься, наверное, для своей новой крали.

— Я?! Крашусь? — забыв о своем твердом решении не поддаваться на провокации, оскорбился он. — Да нет такой женщины, ради которой я стал бы уродоваться!

— Значит, угадала! Нашел кого-то! — торжествующе прищурилась Елена, нащупав знакомую колею для беседы. — И кто она? Какая-нибудь продавщица? Или ты, может быть, уже на уборщиц переключился? Сторожа, они, как правило, только с уборщицами и встречаются. Днем спят, как сурки, а на смену придут, там уборщицы полы намывают… или Варька кого-нибудь нашла?

Ленка не любила Варвару. Несмотря на то, что чем-то они были похожи, хотя Варвара институтов не кончала, а сразу после школы выскочила замуж. Хотя нет, Варька в целом была лучше Ленки. Добрее. И готовила хорошо. Елена же никогда его особо не баловала, а после того, как он лишился инженерской должности, вообще готовить перестала. Уходя к подругам или на работу, кричала: найди там себе что-нибудь в холодильнике! А холодильник в те времена чаще всего бывал пуст.

— Что замолчал?

Изо всех сил пыталась вывести его из равновесия. И он знал, почему. Потому что первой не догадалась подать на развод.

— А ты не изменилась, — поморщился. — Все такая же, языкатая.

— Да и ты, в общем, тоже, — со злостью парировала она и отвернулась. — Все такой же… недотепа. Ладно, идем разводиться. Куда идти-то — хоть узнал?

Зашли в здание. В нужный кабинет оказалась небольшая очередь. Прямо в коридоре стояло несколько столов, за которыми несколько пар, вглядываясь в образцы под стеклом, заполняли какие-то бланки. Не одни они расторгали брачные узы… Принимавшая их тетка проверила, все ли верно в их бумагах и велела прийти через месяц. Еще месяц ждать!

— А раньше нельзя? — поинтересовался он.

— Ему жениться не терпится, — ядовито объяснила Ленка. — Припекло мужику. Может быть, пойдете навстречу?

Надо бы сказать, что дура. Но он и на этот раз сдержался.

— Нельзя, — сухо отрезала тетка и склонилась над бумагами, давая понять, что прием окончен. — Положено месяц на размышление.

— Не везет тебе, — уже на крыльце еще раз поддела Ленка. — Ладно, пока. Обниматься не будем.

— Не будем, — согласился он и быстро сбежал по ступеням вниз.

Как будто ему некого обнимать. Достаточно большой выбор на сегодняшний день.

16

В то воскресное утро, которое они провели в ее спальне, он набрался, наконец, храбрости сказать то, что хотел сказать, как ему теперь казалось, буквально с первой встречи.

— Давай поженимся.

Майя сидела за туалетным столиком в нежно розовом пеньюаре и в такого же цвета тапочках с помпонами и красила ногти.

— Зачем? — спросила она, ничуть, казалось, не удивившись его предложению.

— Ну и вопрос… — Он встал с кровати, подобрался сзади и осторожно поцеловал ее в шею. — Ну, скажем, ты мне нравишься.

Она слегка отстранилась.

— Подожди, дай закончить, а то испорчу.

Сделав еще мазок, вытянула руку и полюбовалась собственной работой.

Он сделал круг по комнате и снова сел на кровать.

— Ты не ответила.

— Разве? — кокетливо приподняла брови.

Но взглянув на его хмурое лицо, вздохнула и перешла на серьезный тон.

— Ты мне тоже нравишься. Но это еще никак не повод, чтобы связываться с тобой на всю оставшуюся жизнь. Да и ты, думаю, если хорошенько поразмыслишь, не в восторге будешь от такой перспективы. У меня трудный характер.

Она принялась красить ногти на другой руке.

— Мне подходит. Я готов с ним мириться, и жить до конца своих дней, — натянуто улыбнулся он.

— Я не готова. И давай больше этой темы не касаться.

— Ясно, — кивнул он. — Мальчик для секса.

Майя вздохнула.

— Ну, что тебе ясно? И что плохого в том, чтобы быть мальчиком для секса, как ты выразился? И ради секса я не стала бы с тобой встречаться, если бы ты мне не нравился. Дело не в тебе. Как бы это объяснить? — отложила кисточку и повернулась к нему. — Просто я ничего не хочу менять в своей личной жизни. Меня все в ней устраивает, — она посмотрела Павлу в глаза. — И особенно то, что теперь выбираю я, а не меня. Сегодня мне нравишься ты, но нет никакой гарантии, что завтра не понравится кто-то другой. И что — каждый раз бежать в загс и ставить штамп в паспорте?

Просто ледяной душ.

— Цинично как-то звучит все это.

— При чем здесь цинизм? — поморщилась Майя. — Это жизнь. Штамп и все такое прочее — это важно для молодых, для тех, кто собирается жить вместе долгие годы, иметь общих детей, общий дом. А к чему нам жить на одной жилплощади, когда у каждого имеется своя, как говорил Жванецкий, «отдельная»? И детей я больше, как ты понимаешь, рожать не собираюсь. Ну, и зачем мне в моем возрасте эти цепи Гименея?

— Одиноко бывает одному… — пробормотал он, чувствуя себя нищим, клянчащим подачку у чужой подворотни. — Мало ли что в жизни случается.

— Ухаживать за тобой некому, — понимающе кивнула Майя. — Нужны крепкие женские руки, стирать, готовить, убирать.

— С этим я и сам как-то справляюсь, — пыхнул он негодованием.

— Значит, все и оставим, как есть, — подвела она черту, и принялась накладывать на ногти второй слой лака. — Семейное счастье мы уже проходили, и возвращаться к нему как-то нет желания. А вот что-нибудь съесть было бы совсем неплохо.

На этом разговор оборвался.

Он отправился на кухню готовить завтрак. По утрам Майя любила плотно поесть, поскольку днем ей это не всегда удавалось, а говорить с покупателями на голодный желудок никак нельзя, считала она. Кромсая колбасу для бутерброда, он пытался избавиться от чувства унижения и обиды. Хотя, кто он такой, чтобы обижаться? У него свой жизненный опыт, у нее свой. Пока он отсиживался за забором, тихо прозябая, она шагнула в самый водоворот, и жизнь трепала ее и учила быть осторожной и не брать на себя лишних обязательств, — и без того нелегко. Но если бы она меня все-таки любила, то перешагнула бы через все, не сдавалась обида. Ну, значит, не любит, возражал трезвый голос. А за что любить-то? Что он сделал такого особенного, чтобы заслужить ее любовь? Денег даже на свои нужды и то толком не зарабатывает.

История ее жизни была бы банальной, если бы она не достигла некоторых высот в своем деле.

— Когда мы с мужем поженились, нам жить было негде, — обронила она как-то, когда он вслух выразил свое восхищение ее квартирой. Дескать, не с неба все это упало.

Как и многие другие молодые пары, они с мужем вначале снимали квартиру, а точнее, квартиры — кочевали с места на место, в поисках более удобного, более дешевого жилья. Но для них везде было дорого, — откуда деньги у вчерашних студентов? И их стало еще меньше после того, как Майя родила сначала первого, а потом второго, незапланированного, ребенка, и бросила работу. Переехали к его матери. Вначале все было более-менее, свекровь приняла даже радушно. Ее, вечно занятую на службе вполне устраивало, что кто-то стал помогать делать домашнюю работу. Но вскоре, когда она вышла на пенсию, ситуация изменилась. Двое маленьких детей, это не каждый выдержит. Одно дело, когда видишь детей только по вечерам, да и то недолгое время, и совсем другое дело, когда они мельтешат перед глазами целый день, орут по ночам и чего-то там постоянно требуют, что-то ломают, пачкают. Хотя обе были личности не скандальные, напряжение нарастало, стали ссориться. А потом и с мужем настоящие скандалы начались. Он все чаще становился на сторону матери, обвиняя ее в том, что она просто лентяйка, не только готовить не умеет, но даже и за собственными детьми присмотреть не в состоянии. И Майя решила, что сделает все, что только сможет, но у них будет своя отдельная квартира.

Как только дети пошли в детский сад, она тут же устроилась на работу. Муж против работы не возражал, но был категорически против того, чтобы она занималась торговлей. Считал, что она дура наивная, и что ее всякий, кто захочет, облапошит. Но где еще можно было зарабатывать так, чтобы хватало не только на еду? Только в торговле. И Майя настояла на своем, стала торговать. Когда она только начинала разворачивать свой бизнес, это ни бизнесом, ни даже делом не называлось. А называлось это в те дни спекуляцией, и те, кто торговал на рынке, были не бизнесменами, а торговками.

— И муж, капитан первого ранга, и его мамочка смотрели на меня с презрением и жалостью, как на идиотку. Такая себе искательница приключений на свою голову — по специальности не работает, детей оставила без присмотра, — с насмешкой в голосе произнесла Майя. — Они были хорошие, надежные, постоянные, каждый день всю жизнь к восьми на службу ходили. Свекровь тридцать лет проработала главным бухгалтером на заводе, от которого потом и следа не осталось, а муж, естественно, в военной части служил.

Скандалы усилились, поскольку рабочий день Майи был от зари до зари, плюс поездки за товаром, то в Белоруссию, то в Польшу, то в Турцию, а толку на первых порах никакого, потому что все заработанное, шло на приобретение нового товара. Вначале она торговала турецкими и китайскими тряпками, но, приглядевшись к рынку поближе, решила, что лучше перейти на продукты. Вещи люди покупают от случая к случаю, а едят каждый день. И, прежде чем перейти на мужскую одежду, около двух лет она торговала продуктами. Сняла помещение на окраине города, и открыла свой первый магазин, чтобы и там по двенадцать часов стоять за прилавком. Муж помогал иногда, товар разгрузить, что-то привезти. Вот только ее вечерняя работа ему активно не нравилась. Ты пойми, объясняла Майя, у меня же вечером самая торговля, народ идет с работы, покупает продукты на ужин, на завтрак. Опять же, водка вечером нарасхват. Он угрюмо соглашался, даже встречать, случалось, приходил. Но не часто, сам поздно приходил. Служба.

Однажды к Майе нагрянула ревизия, засиделись до полуночи. Мобильных не было, да и обычного телефона ни в магазине, ни поблизости оного, позвонить было неоткуда. Потом долго не могли поймать такси. Она пришла домой еще позднее, чем обычно, буквально с ног валясь, а муж открыл дверь и, ничего не спрашивая, с размаху — оплеуху.

— С тех самых пор, дорогой мой, я как-то разочаровалась в семейной жизни, — сказала Майя.

Была в этой самой семейной жизни и еще одна сторона, которая уже сама по себе могла привести к разводу. Образцовый солдат и отец семейства, сильно на службе не переутомлявшийся, исполнял свой супружеский долг по два раза за ночь. И очень не любил презерватив. Он вообще их всячески избегал, они, видите ли, ему удовольствие портили, а потому Майе пришлось сделать несколько абортов.

— Ему минутное удовольствие, а мне после этого на гинекологическое кресло, как на эшафот. Я бы мужчин, у которых жена идет делать первый аборт, заставляла бы смотреть, как она страдает. А если бы он и после этого ставил свое удовольствие выше ее здоровья, просто бы его кастрировала, — сказала она с такой ненавистью в голосе, что Павел поежился.

— Не все такие… — возмущенно начал он, но Майя не дала ему закончить.

— Ты, разумеется, не такой, — согласилась насмешливо. — Ты, разумеется, лучше. Настоящий джентльмен. Только в какие одежды не наряди нашего мужика, суть его вряд ли изменится. Как сейчас говорят, менталитет не тот. Наши мужчины, хотя и думают, что очень похожи на французов, в душе почти поголовно азиаты, женщину в грош не ставят. И каждый мечтает, если не о гареме, то хотя бы об одной рабыне. О такой, знаешь ли, заботливой мамочке, домработнице и любовнице в одном лице. Плюс, чтобы еще хорошие деньги зарабатывала. А у меня, ведь, хорошие деньги, и они тебе как будто сами в руки плывут, верно? — посмотрела на него испытывающее.

Последнее предположение оскорбило Павла до глубины души. Чтобы он, встречаясь с женщиной, думал о ее деньгах? Не было такого никогда! До этого… не было. Потому что до этого не встречал таких женщин, как Майя. Вообще, не подозревал даже, что они не в кино, а в реальной жизни существуют. Чтобы и красивая, и умная, и с деньгами. Вот, казалось, повезло — встретил. Захотелось нормальной семьи, а ему в ответ: мы это уже проходили! И всякие ужасы из своей семейной жизни. Хотя… пожалуй, надо хотя бы себе сознаться, эта ее независимость и тот факт, что она дама очень даже не бедная, придавали ей особенную притягательность.

— Не нужны мне твои деньги! — краснея, возмутился он. — Я сам способен заработать столько, сколько мне нужно.

— Может быть, — она бросила на него быстрый взгляд из-под тяжелых ресниц. — Но есть еще вопрос. Сегодня ночью ты назвал меня то ли Анной, то ли Нютой. Анютой? Это кто такая?

— Понятия не имею, — сердито ответил он. — Приснилось тебе.

17

Он думал, что никогда больше не вернется к этому разговору — о семье.

Но вернулся. Случилось это накануне дня Святого Валентина.

Майя предложила провести его в Лондоне.

— Есть возможность полететь туда с группой туристов, — сказала она. — Так авиаперелет и проживание будут дешевле. Но мы стадом ходить не будем, если только ты, конечно, не захочешь воспользоваться общими экскурсиями, когда я буду занята. Мне нужно будет кое-что сделать, кое-что посмотреть и кое-что купить.

— Я бы с удовольствием, — откликнулся он, — а виза?

— Ну, что виза? — пожала она плечами. — Ты же не преступник какой-нибудь. Дадут тебе визу.

И в самом деле, вопрос этот уладился сам собой — Майина подруга, та, что устраивала им поездку в Ялту, включила и его в туристическую группу, взяв на себя оформление документов.

Двадцатого февраля они вылетели в Лондон.

Как все-таки невелик мир! Ранним утром он еще бегал по своей квартире, лихорадочно соображая, что надеть, что взять с собой, в три часа дня по Гринвичу они приземлились в Гэтвике, а в семь вечера по местному времени уже сидел с Майей в каком-то маленьком ресторанчике.

Поселили их в третьеразрядной гостиничке, но ни ее, ни его это не смущало — они же не жить сюда приехали, в конце концов, а просто побыть вместе.

Майя уже не раз бывала здесь и знала, что стоит посмотреть, а на что лучше и время не тратить. От музея естественной истории, куда на второй день отправилась группа, и куда он тоже очень хотел пойти, наотрез отказалась.

— Тебе должно быть интересно, — пытался он ее убедить. — Ты же географический заканчивала.

— Кто тебе сказал? — Она изумленно глянула на него. — Ах, да. Но это когда еще было.

И исторических музеев она, не любила, и, несмотря на то, что часто бывала за границей, никогда их не посещала. Ну, если только там не устраивали показ модной одежды.

— Что этот хлам истории смотреть! — произнесла пренебрежительно. — Давай начнем с «Лондонского Глаза», это такое огромное колесо обозрения в центре, а потом уж на твое усмотрение, выбирай, — и протянула ему кипу проспектов, предусмотрительно захваченных еще в аэропорту.

Ему хотелось многое посмотреть. И, действительно, какая разница, с чего начинать. Глаз так Глаз. Главное — с ней.

Было холодно, ветрено, над городом плыли низкие тучи, сыпавшие мелким дождем. Но они решили не отклоняться от намеченного плана и отправились в центр, где на набережной Темзы медленно вращалось огромное колесо обозрения. Перед этим зашли по пути в какой-то бар, где перекусили и выпили немного вина — для согрева. Очередь была относительно небольшой, поскольку погода не располагала к гулянию. И, когда поднялись над городом, он вдруг и в самом деле почувствовал себя просто на небесах. В прямом и переносном смысле этого слова. Он и Майя в небе над Лондоном. Просто как в сказке. Выпил, наверное, лишнего, вот и показалось, что это очень романтично — сделать женщине предложение в кабинке на высоте в сотню метров над Лондоном. Майя покачала головой.

— Но — почему нет? — он обнял ее за плечи и потерся щекой о меховую опушку ее капюшона.

Она осторожно высвободилась из объятий.

— По-моему, ты в юности насмотрелся плохих фильмов. Давай не будем портить поездку подобными разговорами.

Он не мог понять, почему это могло испортить поездку.

Майя вздохнула и посмотрела на него чуть ли не с жалостью.

— Я думала, что мы уже навсегда закрыли эту тему. Загс, печать на бумажке… Почему бы не следовать простому правилу: пока нам хорошо, мы вместе. Надоели друг другу — до свидания. И делить имущество со скандалами не придется. Оставим все как есть. Нам не по двадцать лет. Ничего в своей жизни я менять не собираюсь. Даже если бы захотела, — она вздохнула, — уже не смогла бы.

Его романтическое настроение сразу куда-то испарилось.

Он приблизился к стеклянной стене кабины. Перед ним простирался огромный семимиллионный город. Нагромождение зданий до самого горизонта, а внизу несла свои свинцовые воды к проливу Темза, и отсчитывали время быстротекущей жизни часы на башне со странным названием Биг Бен…

Если трезво смотреть на вещи, Майя права. Что может быть лучше свободы? Он еще ничего не видел, мало где бывал в своей жизни.

Они спустились вниз, вышли из кабинки и направились по набережной вдоль реки. Внимание его привлекли какие-то скульптурные группы. Он подошел ближе.

Внезапно его охватило странное волнение. Часы… Табличка. Да это же Сальвадор Дали!

— Ну, Сальвадор, ну, Дали, — рассмеялась Майя. — У тебя такой вид, как будто ты встретил родственника.

И в самом деле, чего он так разволновался? О Дали он ничего бы и не знал, если бы один из благодарных учеников не привез из загранкомандировки и не подарил его матери роскошный альбом с биографией и репродукциями знаменитого испанского сюрреалиста. За то, что хорошо учила его немецкому. Мать собирала книги по искусству. В те времена любое художественное издание было большой редкостью, а уж такое — просто роскошь по тем временам.

Больше о том, чтобы официально оформить свои отношения, они не говорили. Он дал себе слово никогда не касаться этой темы. Лежа в одиночестве перед бубнящим что-то по-английски телевизором — Майя отправилась на деловую встречу, ради которой, собственно, и приехала в Англию, прихватив попутно и его, чтобы не скучно было, — и, вспоминая разговор в кабинке над Лондоном, ничего, кроме досады не испытывал. Майя права, надо быть современнее. Разве ему плохо? Да он счастлив! Счастлив, как никогда! Был он так счастлив, когда был женат? Он даже фыркнул, вспомнив свою семейную жизнь. Но все-таки, что-то ныло, саднило в глубине души. Его, как ни крути, снова отвергли. Дали отлуп, говоря по-простому. И, может быть, именно из-за этого ощущения путешествие не доставило той радости, которая просто пронизывала его во время их первой совместной поездки в Ялту.

18

— Неделю меня не будет, — сказал Неверский. — Проследи, чтобы рабочие закончили сборку. Там ведь совсем немного осталось?

— Немного, — кивнул Павел. — А ты опять в Сибирь?

— Да нет. Устал я, — вздохнул Неверский. — Замотался. Хочу немного развеяться. Надо выпасть из этой рутины хотя бы на несколько дней. Хочу слетать в Париж.

— С Элеонорой? — спросил и тут же пожалел о своем вопросе Павел.

Еще истолкует неправильно.

— С чего это? — удивился Неверский. — Мы давно порознь отдыхаем. Каждый когда хочет и где хочет.

И с кем хочет, так и чесался язык добавить. Знает или не знает, что Павел несколько раз в его отсутствие побывал-таки у него в гостях? Скорее всего, знает, не может быть, чтобы прислуга не донесла. Их четверо в доме работает, если считать и садовника. Знает… но молчит. И хорошо. Потому что все эти встречи в прошлом, конец этим тайным свиданиям. Он чувствовал, что виноват перед Неверским. Слабость проявил. Не устоял. И кто бы устоял, когда на тебя так откровенно вешаются? Да еще такая яркая женщина.

В субботу Неверский улетел в Париж.

И в тот же вечер позвонила Элеонора и пригласила «на чай». Он был не в настроении снова и снова объяснять ей, что все между ними кончено, просто сослался на то, что очень занят. Ну, приходи в воскресенье, в любое время, никого, кроме меня в доме не будет, тут же предложила она.

— Видимо, мне придется работать и в воскресенье.

— Работать, — насмешливо протянула она. — Ну, ну, работай. А шеф, как ты знаешь, отдыхать отправился. Угадай, с кем он там сейчас проводит время?

И положила трубку.

Похолодев, он тут же позвонил в магазин. Чтобы услышать то, о чем уже почти наверняка знал — Майя в Париже. «Отбирает новый товар, — сказал нежный девичий голос. — Приходите на следующей неделе».

Казалось невероятным, что она могла с ним так поступить. После новогодних праздников, проведенных вместе, после Ялты, после поездки в Лондон ему казалось, что отношения между ними стали устойчивыми, казалось, он ей нравится. И вот, пожалуйста. Как удар ножом в спину. Впрочем, впрочем, чего еще он мог ожидать от такой женщины? Майя была независима и непредсказуема. Она то звонила ему по три раза на день, то вдруг исчезала на несколько дней, и найти ее не представлялось возможным. Телефоны не отвечали, а девушки из магазинов говорили, что хозяйка уехала за товаром. Она уезжала за этим товаром то в Париж, то в Рим, то в Москву, почти никогда не ставя его об этом в известность. Причем отъезды ее, как и приезды, были внезапны. Конечно же, что ездила она туда не сама! И он только сейчас это понял. Друзей и знакомых у нее целый город. И мужиков среди них немало. Не только он, и, наверное, не только Неверский сопровождали ее в этих «деловых» поездках. То-то она так боролась за свою независимость, не под каким предлогом не желая себя связывать. Развлекается. Он мерил нервными шагами пространство кабинета, рвал в клочья наброски чертежей и листы чистой бумаги и швырял на пол. Сучка! Стерва! Да откровенно развратная Элеонора рядом с ней просто ангел.

Поостынь, поостынь, сказал себе, в конце концов, сам себе, когда прошла первая, жгучая волна ревности и обиды. В конце концов, кто он такой, чтобы требовать у нее отчета, где и с кем она проводила время, когда не стояла за прилавком или не была с ним? Это ее жизнь, и она вправе делать с ней все, что захочет.

Промаявшись без сна в ночь с субботы на воскресенье, он принял решение принимать ее такой, какая она есть. Пользоваться ею, как она пользовалась им. И не предъявлять никаких ультиматумов. Потому что ей невозможно было поставить условие «все или ничего». Но звонить он ей первым не будет. Позвонит она, отлично, не позвонит, ну, что ж, значит, пришел конец этой романтической истории. Ладно, переживем. Работы полно. Целиком погрузиться в работу — вот выход. Японцы, что ли, считают, что нет лучшего средства отвлечься от неприятностей.

Он и погрузился. Проект нового аппарата для лечения вен требовал внимания. Все воскресенье он над ним просидел. В понедельник мотался по городу, выискивая мастеров, которые могли бы сделать кое-какие детали. Во вторник отправился в Вершанск на военный завод, где работал его институтский приятель, который обещал помочь с деталями серийного производства. Вернулся в пятницу утром, сразу же собрал техников и сборщиков, чтобы в десятый раз все обсудить. Конечно, только Неверский мог принять окончательное решение, запускать ли прибор в производство. Но он, Павел, должен был подготовить все материалы, предварительные расчеты. Ошибиться нельзя — деньги большие вкладывались.

К концу недели он выдохся. Так набегался, так устал, что больше не думал ни о Майе, ни о приборах, а только о том, как быстрее добраться домой и залечь в кровать на все выходные.

А когда после горячего душа залег в кровать, снова нахлынуло. Ну и повороты судьбы. Может быть, все-таки позвонить? Как-никак выходные, и два этих дня нужно как-то прожить. Да, пожалуй, лучше позвонить, чем сидеть в неведении и мучить себя разными домыслами. Но скорее всего, ее еще и в городе нет. Гуляет. Зачем ей он, простой инженер, когда вокруг увиваются куда более толстые кошельки? Да, так оно и есть. Свободная женщина! Нет, не будет он звонить. Пусть себе гуляет с Неверским или кем-то еще по разным там Елисейским полям. А ему и так хорошо. Обходился он раньше без Майи, будет обходиться и впредь. Кто она вообще такая, чтобы терять из-за нее голову? Без пяти минут бабушка! Непонятно, с чего это он так на ней зациклился, когда вокруг полно молодых, интересных женщин. Вон, в плановом отделе такие красотки сидят. И, как ни странно, он производит на них впечатление. Теперь, когда у него и работа хорошая, и зарплата, он может позволить себе сам выбирать. Но почему-то не хотелось идти знакомиться с девушками из планового. Нам всегда хочется того, чего у нас нет. Вот нет у него Майи, и он снова чувствует себя брошенным и униженным и оскорбленным. Быстро же он надоел ей. И то, что целую неделю не звонил, ей только на руку. Если вдруг она снова обратит на него внимание, на его упреки будет отговорка, а чего, сам мол, не звонил, если я была тебе нужна? Но, скорее всего, между ними все уже закончилось. Также неожиданно, как и началось. Кем он был для нее? Очередной игрушкой, которая быстро надоела. Хочется нового. Еще и еще. В молодости не догуляла, работа, семья, дети за подол держали. Теперь наверстывает упущенное.

Но если Майя относится к нему как к игрушке, она для него тоже, не больше, чем просто игрушка. Никаких обязательств? Отлично! Что ж, он тоже свободен. Абсолютно свободен. У него, между прочим, тоже своя личная жизнь имеется. Своя территория, куда посторонним вход воспрещен. И чем скорее он о ней забудет, тем лучше. Такие, как Майя, выедают душу, не давая ничего взамен. Странно, что ему стали нравиться стервы. В молодости все больше нравились девушки правильные, всякие там морально устойчивые отличницы, а тут — на тебе, зацепило… А пошла она! В самом деле, что произошло-то? Ну, встретились, ну, разбежались. Взрослые люди.

Интересно, есть ли дома что-нибудь выпить? Ничего. И поздно куда-то идти. И по телевизору ничего интересного, чтобы захватило, позволило отключить мозги.

Долго не мог уснуть. А когда уснул, мысли его, странным образом, перекинулись и в его сон. Отчетливо виделась Эйфелева Башня, какая-то французская площадь с фонтаном, рядом с которым целовались Неверский и Майя… «Ты просто не знаешь, на что она способна, — сказала, появляясь неизвестно откуда, Элеонора, — Майя хочет тебя погубить, но я ей этого не позволю. Я спасу тебя». Элеонора тянет его за руку. Нет, он не пойдет с Элеонорой. Он не хочет идти за ней. Она наговаривает на Майю, потому что завидует ей. Вся эта путаница в отношениях… Странное дело, чем больше плохого выявляется в Майе, тем больнее ее терять. Что делать, если она, такая вот, беспутная и жестокая, ему и нравиться?

На следующее утро проснулся рано и в самом дурном расположении духа. Надо бы пройтись, проветриться, кровь разогнать, выбросить из головы ненужные мысли. Вообще, нужно научиться управлять своими чувствами, нельзя давать воли эмоциям. Спортом, что ли, каким заняться? Как говориться, в здоровом теле здоровый дух. Хорошо бы в бассейн походить, поплавать. В детстве он очень любил плавать. Да, надо купить газету, посмотреть, где и какие есть спортивные секции. Их сейчас много развелось в самых неожиданных местах.

Но так никуда и не пошел. На улице выл ветер, гнал низкие тучи, было холодно, а потому, выпив чаю, он снова завалился на диван, укрылся пледом и смотрел футбольный матч. А когда тот закончился, смотрел научно-популярный фильм о жизни акул, потом какой-то детектив. Потом уснул, сказывалась тяжелая рабочая неделя. Проснулся в четыре часа, чтобы обнаружить, что голоден, а холодильник пуст. Тут уж, холодно, не холодно, а пришлось идти в магазин за продуктами. Сварил пельмени, а поев, снова залег на диван перед включенным телевизором и смотрел все подряд, вплоть до самых поздних, ночных программ, пока не забылся, не провалился в сон перед включенным телеэкраном. Воскресенье прошло также — дома. Он как будто вернулся в то время, когда работал сторожем. Вот также спал по полдня, также бездумно пялился на экран… Скорее бы на работу.

С понедельника снова попал в водоворот неотложных дел. Обложившись чертежами, допоздна делал расчеты, ругался в цехах с рабочими, опять ездил по фирмам, просил, убеждал то одного, то другого сделать то и это. И тупо ноющая в душе день и ночь обида как-то постепенно притупилась, а через несколько дней и вообще рассосалась, оставив после себя только легкий след. Думать о себе, заниматься своими душевными травмами было некогда. Целыми днями крутясь на заводе, он с удивлением обнаружил, что к его словам все больше прислушиваются, и даже старые, опытные инженеры и техники приходят посоветоваться по самым разным вопросам, иногда совсем не связанным с тем, что он делал. И еще одно очень удивляло — все стали называть его по имени-отчеству. Всю жизнь был Пашкой, ну, Павлом иногда величали, а вот так, по имени-отчеству только здесь и стали называть. Работа, вот его дом, пришло вдруг в голову в один из перекуров, работа и есть смысл его жизни, главный стержень, а все остальное всего лишь приложение к главному. В том числе и женщины.

А потому, когда сразу по возвращении Неверский, вызвал его к себе, он не испытывал к нему никаких враждебных чувств. Шеф выглядел отдохнувшим и даже, как будто, слегка загорел. В салоне каком-нибудь торчал под ультрафиолетовой лампой, это у них, у богатеньких буратин, сейчас модно, насмешливо отметил про себя Павел, раскладывая на столе документы. Крутясь в кресле туда-сюда, Неверский внимательно выслушал его отчет и остался доволен.

— Да ты прямо на глазах растешь! Надо подумать о повышении в должности, — на мгновение задумался. — Есть у меня одна мысль… но об этом потом. Я должен обдумать.

А сейчас — Неверский откашлялся, — сейчас нужно снова съездить в командировку.

Павел приподнял брови.

— Опять за лекарствами? И куда на этот раз?

— Да туда же — в Вену.

Это было некстати. Павел нахмурился. Они только-только начали пробную сборку. Поездка наверняка выбьет его из колеи. Хотя… с другой стороны — отчего не прокатиться за казенный счет? Всего три-четыре дня каких-то. Погода, правда, гнусная. Но в Вене, наверное, хорошо, там климат мягче. Он вдруг отчетливо увидел, как сидит в маленьком уютном кафе и пьет кофе с булочками, а напротив… нет, не Майя, а красивая белокурая девушка с голубыми глазами и ослепительной улыбкой.

— Это в последний раз, — неожиданно просительным голосом произнес Неверский, видимо, неправильно истолковав его молчание. — Просто некого послать, один болеет, другой в отъезде. Я и сам опять уезжаю в Новосибирск, там наметились некоторые проблемы. Кто с корабля на бал, а мне, вот, с бала на корабль…

Ясно, из Парижей да в дыру. Яснее некуда.

— Согласен. — В самом деле, надо ловить приятные моменты. Работа не убежит, а командировка в Европу вполне может оказаться последней. — И когда?

— Вообще-то, вчера, — слабо улыбнулся Неверский. — Но я сам только что об этом узнал. Машины выедут послезавтра. Ну, а ты полетишь, когда они на месте будут.

Из-за предстоящей поездки работы еще прибавилось. Даже в обеденный перерыв он теперь никуда не ходил. Вот и сегодня так засиделся, что забыл пообедать. Когда оторвался от бумаг, было уже около пяти вечера. Позвонил вниз курьеру, попросил купить в «Макдональдсе» и принести ему пару гамбургеров. В ожидании включил электрочайник, сделал себе кофе и развернул купленную утром газету объявлений. Пришла пора заняться квартирным вопросом. Вяло полистал страницы.

«Страстная тигрица»… в который раз наткнулся на объявление. И ощутил знакомый холодок, пробежавший по коже. Страстная тигрица. Профессиональная проститутка. Дорогая, наверное. Проституток в его прошлой жизни еще не было. А что? Почему бы и не взглянуть, что это такое? Почему бы и не развлечься? Он столько работал в последнее время, что заслужил этот маленький подарок. А СПИД? — предостерег внутренний голос. Опасно, все-таки, с ними связываться. Но, в конце концов, он ведь не в притон какой-то прямо сейчас едет… просто сделает звонок по телефону. Ну, а там видно будет. Хмыкнув, подвинул газету поближе и набрал напечатанный мелким шрифтом номер.

— Алло? Я вас слушаю.

Голос «тигрицы» ему понравился. Нежный девичий голосок. Явно не в преклонных годах, тигрица. Почему-то заволновался. Как будто не звонил, а уже к ней в номер входил.

— В ресторане «Парис»? — переспросил неожиданным басом. — Отлично.

Настроение резко пошло вверх, то ли от того, что обозначилось внезапное свидание, то ли от того, что к кофе подоспел «биг мак».

«Парис» располагался в некотором отдалении от центра, но по слухам, помимо того, что там здорово готовили, там была совершенно особенная атмосфера. Говорят, что официанты там все красавцы, один в один, под два метра, и что еду они разносят чуть ли не полуголые, и с венками на головах. Прямо Греция! Павел не смог сдержать улыбки, представив себе эту картину. Ресторан очень дорогой, ну и хрен с ними, с деньгами, зачем их зарабатывать, если не тратить? И если ему обещают сказочную ночь, отчего не устроить себе и сказочный вечер? Гулять — так гулять, произнес он вслух любимую Васькину присказку. Вспомнив о Ваське, поморщился как от зубной боли. Его до сих пор не выпустили. Некрасиво, конечно, с Васькой получилось, но с другой стороны, тот сам виноват. Хочешь пить, — пей, твое личное дело, гробь свою жизнь, но зачем издеваться над женой? И соседи здесь причем, их-то чего будоражить? И потом, он же не знал, что Ваське дадут срок за злостное сопротивление милиции! Он помотал головой, пытаясь отделаться от воспоминаний о Ваське и его проблемах — хватит о неприятном.

Еще немного полистал страницы, читая разные объявления, а потом отложил газету в сторону и задумался. Да, пришла пора менять адрес. Чтобы жить хорошо, нужно жить в хорошем районе, среди людей, которые не будут вваливаться к тебе, как к себе, в любое время суток, чтобы одолжить того-сего по-соседски, не будут с любопытством пялиться на женщин, которых ты приглашает в гости. И глупых расспросов не будет. Для его новой жизни нужна новая квартира. Неверский должность новую пообещал, намекнул, что зарплата соответственно вырастет, почему и в самом деле, не сменить прописку? Конечно, он жил в своей квартире с самого рождения, но это совсем не значит, что он хотел бы и закончить в ней свои дни. Жизнь, несмотря ни на что, продолжается, и надо жить — желательно хорошо. Впрочем, пока это только прожекты, а сейчас… он посмотрел на часы. Сейчас ему нужно торопиться, чтобы успеть принять душ и переодеться перед встречей со «страстной тигрицей». Аккуратно сложил бумаги, запер сейф, и вызвал по телефону такси, чего еще никогда не делал.

— Остановись по пути у какого-нибудь банкомата, — пробубнил, усаживаясь рядом с шофером.

— Будет сделано, — с готовностью откликнулся тот и через несколько минут притормозил у банка.

Неверский ввел начисление зарплаты на карточки, а нужны были наличные. Может быть, в таком ресторане, как «Парис» за обед можно было бы и карточкой расплатиться, но с дамой… С дамой — только наличными. Страстная тигрица. Губы сами собой расплылись в глупой улыбке, которую, как ни старался, не мог согнать с лица. В наилучшем расположении духа проехал центр, и машина уже была около «Париса», когда зазвонил мобильный.

Он взглянул на экран. Майя.

Не прошло, как говорится, и месяца, как объявилась.

— Ты как, не скучал? А я только что прилетела, — сообщила радостным голосом.

Неверский, получается, раньше вернулся из Парижа. И в сибирский филиал тут же умотал. Туда поехал без Майи. Ей стало скучно, и она вспомнила о нем, бедном инженере и позвонила — в самый неподходящий момент. Появилась на горизонте, радуйся! Он и будет радоваться, только не с ней.

— Ты что молчишь?

Она еще и удивляется!

— А что я должен сказать? — враждебно поинтересовался он.

— И почему мы обиделись?

Он деланно рассмеялся.

— С чего ты взяла, что мы обиделись? Просто работаю.

— Я тоже работаю. Но может быть, сделаем перерыв? Встретимся, поговорим.

— Что, совсем не с кем и словом перемолвиться? — ядовито поинтересовался он.

— Не хами. И ладно дуться, — примирительно произнесла Майя. — Я такой ужин приготовила — пальчики оближешь. Если купишь по пути хорошего вина, вообще все будет супер.

Она, как всегда командовала. Но сегодня он не собирался менять своих планов, только потому, что она вспомнила о нем. Он не мальчик по вызову.

— Извини, сегодня никак не получится. Свидание у меня. В ресторане «Парис».

Майя тут же отключилась. И отлично, угрюмо пробормотал он. И отлично. Теперь, когда жизнь повернулась к нему лицом, он тоже хотел выбирать сам — что ему делать, когда и с кем.

Конечно же, сведения о полуголых официантах и венках оказались полной бредятиной. Официанты были вполне обычные, хотя и действительно высокие и красивые. Но атмосфера в зале и вправду была какая-то необычная, наверное, из-за особого освещения. И сам зал с белым мраморным полом, белыми колоннами и очень высоким потолком и статуями в стеновых нишах действительно отдаленно смахивал на древнегреческий храм. Посредине зала тихо журчал фонтан с цветной подсветкой.

Пустоту зала разбавляли несколько мужчин кавказской национальности, да молодая парочка за столиком в углу. Он сел за колонной, так, чтобы видеть входящих, и открыл принесенное официантом меню. И хотя он готов был к тому, что здесь все недешево, цены впечатляли. Ладно, не каждый день он посещает злачные места. Интересно, чем питаются страстные тигрицы? Он взглянул на часы — почти восемь. В зал вошла еще одна пара. Потом метрдотель усадил в угол у окна большая компанию. Семь минут девятого. «Тигрица» явно опаздывала. Снова подошел официант, и Павел попросил принести коньяк — для разминки. На небольшом подиуме у фонтана появились музыканты — певица начала что-то петь. Двадцать минут опоздания — много даже для «тигрицы». А может быть, он стал жертвой розыгрыша? Впрочем, чего это он заволновался? Даже если и так, никто никогда об этом не узнает. Он был сама осторожность — ничего о себе не сказал и звонил не из дома. Впрочем, «тигрица» оказалась дамой деликатной и лишних вопросов по телефону не задавала, от него никаких опознавательных знаков не требовала. Сама предложила прийти с розой, чтобы, значит, он ее узнал. «Я буду с красной розой». Фразу явно из американского фильма позаимствовала. Ладно, ну не придет, значит, не придет, вздохнул он. Дешевле ужин обойдется. Что тут в меню самое-самое? Пытаясь отвлечься, погрузился в изучение наименований, а когда снова поднял глаза, у входа в зал стояла яркая элегантная девушка с розой в руках. Пришла! С бьющимся сердцем Павел начал было подниматься и тут же быстро сел на место. Было такое ощущение, что его вдруг ударили мешком по голове. Потому что никакой тигрицы он не увидел. А увидел свою соседку. Нервно оглядываясь, у дверей стояла Тамара — девчонка из второго подъезда, с третьего этажа. Страстная тигрица! Удивление сменилось возмущением. Соплячка, чем занимается! Вот какие теперь институты! Зачем ей учиться? Зря мать платит за институт. Знает ли Татьяна об ее похождениях? Скорее всего, что нет. Может быть, поставить в известность? Но как ей сказать о таком? Она сразу спросит, а ты откуда знаешь, зачем Тамара пошла в этот ресторан? Может быть, там у нее с мальчиком свидание! И вообще, скажет, нечего за чужими детьми следить. Своих нарожай, вырасти, да и командуй ими. Но не оставить же все как есть. Что бы он сделал, обнаружив, что его дочь занимается такими вещами? Если бы, конечно, у него была дочь. В самом деле, что можно с ними сделать, с этими взрослыми детьми, которые живут совсем не так, как хочется родителям?

И что ему сейчас делать? Встать и прогнать ее домой? Она в ответ может и послать его подальше. Они, молодые, сейчас быстрые на язык. Да и кто он такой, чтобы указывать ей, что делать, и разъяснять, что такое хорошо и что такое плохо? Совсем посторонний дядька, пусть и сосед. К тому же, именно он позвал ее сюда, пусть она этого и не знает. Значит, он и такие, как он, и провоцируют девчонок заниматься этим… Черт, голова кругом!

— Уже решили, что будете заказывать? — рядом снова возник официант.

— У вас, что, здесь и несовершеннолетние проститутки работают? — раздраженно поинтересовался Павел, не ответив на вопрос.

— Какие еще проститутки? — возмутился официант.

— Да, вон, соседка моя стоит. По-моему, у нее и паспорта еще нет, — Павел кивнул в сторону ярко накрашенной Тамары, которая все еще переминалась с ноги на ногу у входа. — Вроде бы у вас приличное заведение.

Официант, пробормотав что-то невразумительное, исчез. Через несколько секунд к выходу, как на крыльях пронеслась толстая дама на высоченных каблуках, и, подхватив под руку Тамару, быстренько вывела ее из зала.

Павел ужинать не стал. У него пропал аппетит. Вечер был испорчен. Заплатив за выпитый коньяк, вышел из зала и, получив свой плащ, постоял у окна в холле. Немного поразмыслив, достал мобильник и нерешительно набрал знакомый номер. Если попросить прощения, может быть, Майя и разрешит ему приехать.

— А как же свидание в ресторане «Парис»? — ядовито поинтересовалась она. — Или дама не пришла?

— Да не было никакой дамы, — соврал он. — Это я так… не обижайся.

— А я и не обижаюсь, — рассмеялась Майя. — Я вообще не умею обижаться.

Еще как умеешь. Ничуть не меньше, чем я, подумал он, но, конечно же, сказал совсем другое. Что все эти дни думал только о ней, это было правдой. Что умирал от ревности. И это было сущей правдой. Где она была? С кем? И почему отключила телефон? Почему не позвонила, не сказала, что уезжает?

— Глупый, — вздохнула Майя. — Я работала. Попробуй-ка, обегай за три дня с десяток ателье и фабрик, да еще показы надо было не пропустить.

И он мгновенно забыл обо всех своих тяжелых подозрениях, поверил ей, потому что хотел верить. И ведь действительно, очень непросто быть владелицей самых престижных в городе магазинов. Надо шевелиться, иначе конкуренты в два счета сожрут. И вообще, он настроился на праздник, а раз так, вечер следовало завершить достойно. А что могло быть лучше вечера проведенного с Майей?

Он поехал к ней домой.

19

В кабинет заглянула Наташа и удивленно сообщила:.

— Павел Сергеевич, вам жена звонит. Соединить?

Изумленный Павел поднял голову.

— Жена?!

Наташа пожала плечами.

— Она так сказала.

Озадаченный Павел приблизился к телефону.

— Слушаю.

Это и в самом деле была жена — бывшая. Ленка.

— Слушай, что это за фокусы такие? — грозно начала она. — С чего это ты решил, что имеешь право продавать квартиру?

Началось. Впрочем, к нападению он был готов. Раньше, возможно, растерялся бы. А скорее, даже не решился бы даже такое предложить. Продать квартиру! Ленка умела быть грозной, особенно, когда отстаивала свое, кровное. В такие минуты с ней лучше было не связываться. Но это было раньше. Сейчас он с некоторым удивлением обнаружил, что говорит с ней с полным внутренним спокойствием.

— Разумеется, имею. Эту квартиру, между прочим, именно я получил. Так что, как минимум, половина жилплощади моя, и сейчас я хочу свою долю продать. Мне все равно, кто ее купит. Можешь и ты ее купить, если хочешь.

— Я? У тебя? — вскипела Ленка. — Да ни за что! Покупать собственную квартиру!

— Понятно, у тебя такого желания нет, — констатировал он. — Я так и думал. В таком случае, остается только продажа. Стоимость жилплощади в центре довольно высокая, так что, если квартиру продать, тебе из твоей половины ее стоимости хватит денег, чтобы купить однокомнатную квартиру в каком-нибудь менее престижном месте.

Из трубки донесся гневный клекот.

— Я только что сделала ремонт!

— Вот и отлично — дороже продадим.

Он сам себе удивлялся, своему тону, каким говорил с Еленой. Раньше бы никак не осмелился, зная ее характер. Но — то было раньше.

— И не мечтай! — крикнула она. — Я согласия на продажу не дам! Все! Разговор закончен!

Этот разговор, может быть, и закончен. Но делу уже дан ход, и он своего добьется. Ему нужны деньги, и он их получит. Никому не собирается их дарить, а меньше всего Ленке. Эта квартира, по большому счету вообще должна принадлежать только ему, поскольку получил ее он, как молодой специалист. Как инженер предприятия, которое в те времена процветало настолько, что смогло построить для своих сотрудников отличный каменный дом в самом центре города. Квартира хотя и была маленькой, стоила сейчас дорого. Центр стремительно дорожал. Если ее продать и разделить полученную сумму пополам, никто не пострадает. Он на свои деньги купит машину, а Ленка однокомнатную, а то и двухкомнатную, квартирку в каком-нибудь спальном районе на окраине.

Не успел выйти в коридор, как телефонный звонок прозвенел снова. Он вернулся, наверняка зная, что это опять Ленка. И не ошибся.

— У меня есть знакомый адвокат, и я прямо сейчас поеду к нему, — сварливо пригрозила она. — Повторяю, я своего согласия на продажу не дам.

Он был готов к такому повороту.

— Действуй. В таком случае, пока суд будет рассматривать наше дело, я сдам свою часть квартиры. Так что будь добра, к началу декабря освободи одну из комнат. Мне нужны деньги.

Ленка стала отступать.

В ее голосе прорезались жалобные нотки.

— Но у тебя же есть квартира! И намного больше этой. Имей же совесть! Мы же договорились, что эта квартира останется мне!

— Я тебе ничего такого не обещал, — холодно ответил он. — И с какой стати я должен тебе что-то дарить? Я сделал бы это только в одном случае, если бы у нас были дети.

Ленка снова бросила трубку. О детях, наверное, не надо было. Хотя в том, что у них не было детей, не он виноват. Он сколько раз предлагал, но Елене эта мысль никогда не нравилась. Это потеря свободы на долгие годы, твердила. И потом, где растить ребенка — в этой коммуналке (тогда они жили в общежитии для молодых специалистов)? Сначала нужно получить квартиру. Получили. После чего появились новые аргументы: у нас никаких сбережений, а дети — это масса расходов. Потом они копили на мебель. Ленке хотелось купить итальянский гарнитур из натурального дерева. Потом находились всякие иные причины. А потом его должность сократили. После чего вопрос о ребенке отпал сам собой. Другие начались разговоры.

Увольняют в первую очередь кого? — наскакивала Елена. И сама же отвечала: того, кто полный ноль или такой, как ты, растяпа, неспособный за себя постоять. Нолем он не был — вон, сколько грамот в шкафу. Но вот чего-то там выбивать и требовать тогда не умел, это верно. А в тот момент это было и бессмысленно — в течение нескольких месяцев на завод не поступало никаких заказов на «изделия», и волна увольнений лишила должности не одного его. Да, соглашалась Ленка, не ты один пострадал. Но лишь последний идиот, тут же ядовито добавляла, потеряв место инженера, согласится пойти работать сторожем. Это же временно, отбивался он. Завод еще станет на ноги. Не станет! — парировала она. Другие времена! Ну, оправдывался он, я поработаю немного, пока не найду новую работу. Ты ничего не найдешь со своим характером, кричала она, потому что ты лох и растяпа! Это другие зря времени не теряют!

Под «другими» Елена, в первую очередь, себя, любимую, подразумевала. Она тоже попала под сокращение — в те годы не только полувоенные предприятия свертывали производство, — останавливались крупные заводы, не говоря уж о какой-то там «Рембыттехнике», где она работала. Надо сказать, она действительно быстро сориентировалась в новой обстановке и, взяв в аренду бывший хлебный ларек, сделала там ремонт и на пару с подругой открыла парикмахерскую. Людмила умела стричь и делать прически, а Ленка мыла клиенткам головы, красила волосы и делала маникюр-педикюр. И, наверное, хорошо. Потому что вскоре стала возвращаться домой с кое-какими деньгами. Доходы парикмахерской постепенно росли; через некоторое время уже не Елена мыла клиенткам головы и красила им ногти, а несколько, нанятых для этих целей, девушек. Вечерами, пересчитав выручку, она строила планы по поводу собственного салона красоты. Помечтав, возвращалась на грешную землю и начинала промывать мужу мозги. Красной нитью ее вдохновенных монологов была не совсем свежая мысль — настоящий мужчина должен быть, прежде всего, добытчиком. Он отмалчивался — ссориться не умел. Родители его как-то умудрились прожить сорок лет без скандалов, и потому не научили его отстаивать собственные интересы в подобных ситуациях. Но всякому терпению приходит конец. Став больше зарабатывать, Елена стала и больше тратить. Началось с походов в рестораны, куда они с подругой его не приглашали. Потом она вступила в какой-то клуб предпринимателей, и на собрания, с непременным фуршетом в конце, демонстративно ходила одна. Чтобы показать ему, кто есть кто. Возвращалась в боевом настроении, опять начинались упреки. В один прекрасный день он решил, что с него хватит. В самом деле, их давно ничего не связывало. Детей не было, а жизненные траектории расходились все дальше и дальше. Однажды, когда она в очередной раз начала промывать ему мозги, он собрал кое-какие вещи, и ушел к матери. Мать повздыхала, но он знал, что в глубине души, она этому рада. Потому что с самого начала считала, что горластая Елена ему, интеллигентному доброму мальчику из хорошей семьи, не пара. И внуков, которые бы примиряли ее с невесткой, не было. Отец к тому времени уже умер и матери одиноко было. Так что возвращение сына для нее стало нечаянной радостью. Смысл жизни снова появился — готовить, кормить его. Снова было с кем вечером поговорить.

С тех самых пор, оставаясь по паспорту женатым, жил Павел жизнью холостой, что, естественно, имело как свои плюсы, так и минусы.

Ленка же, по доходившим до него на первых порах слухам, времени зря не теряла. Замена ему нашлась быстро — какой-то то ли фельдшер, то ли акушер, по словам всезнающей Раисы Егоровны, — но ненадолго. Не вынес, видно, бедолага, ежедневных головомоек, посочувствовал ему Пашка.

Вопрос о квартире не всплывал многие годы, у него и в самом деле, было, где жить. Но наступили другие времена, все изменилось. И Елена изменилась, и Павел, наверное, тоже. Ему стала нужна машина, и, поразмыслив, он решил, что квартиру, где проживала Ленка, нужно разделить. Он ничего у нее не отнимал. Это будет только справедливо. Елена не беспомощная женщина, твердо стоит на ногах. Он тоже хочет твердо стоять на ногах, а потому будет твердо стоять на своем и свою долю от продажи квартиры получит.

20

У подъезда, кутаясь в старое Васькино пальто, которое доходило ей чуть ли не до пят, стояла Варвара.

— А я тебя жду.

— Меня? Зачем? — удивился Павел.

— Поговорить надо, — сообщила, странно поблескивая глазами.

— Ну, говори, — произнес сдержанно, приостанавливаясь, и всем своим видом демонстрируя нетерпение. — Только быстро.

— Может, к тебе зайдем? Холодно.

В самом деле, беседовать при пронизывающем ветре мало удовольствия.

Пока он соображал, как поступить, Варвара открыла дверь подъезда и, шустро протопав вверх по лестнице, остановилась на площадке около его двери.

— Что-нибудь важное? — нахмурился он, поднимаясь следом. Домой приглашать ее не хотелось. Пригласишь, разговор затянется, а разговор не из приятных, о Ваське.

— Тетя Рая сказала, что ты очень хорошую работу нашел, — заискивающе начала Варвара. — И что у тебя теперь знакомства всякие появились.

— Какие еще знакомства?

— Ну, всякие…важные, одним словом. — Варвара, полуобернувшись, заглянула ему в глаза, и понизила голос. — Видели, как ты с самим прокурором обедал.

— Кто видел? — он едва дар речи потерял от такого сообщения. — Ты в своем уме? С какой стати прокуроры со мной обедать будут?!

— Ну, с другими важными птицами дела ведешь, — слегка отступила Варвара, не собираясь, впрочем, сдавать позиций. — С этим, как его… который в депутаты собирается, все столбы своими рожами заклеил…

— Да я у него на заводе работаю, — попытался он объяснить, открывая ключом дверь. — Это начальство мое.

— Вот видишь, значит, он все-таки тебе знакомый, — обрадовалась Варвара. — Поговори с ним насчет моего. Ни за что ведь сидит мужик.

Ну, вот, начинается.

— Лупил тебя, как сидорову козу и ни за что? — пробормотал Павел, чувствуя, что оправдывается.

Впрочем, так оно и было. Он действительно оправдывался перед Варькой. Вздохнул, чувствуя легкие уколы совести — не хотел он Ваську сажать, хотел только утихомирить слегка, — и пропустил Варвару в прихожую. Прислонившись к стене, она некоторое время наблюдала, как он снимает плащ.

— Да простила я его уже давным-давно. Ты же Ваську знаешь, он добрый…

Васька добрый, пока не напьется. А когда напьется — спасайся кто может.

— Надо бы ему как-то помочь. Мне без него как, ты подумал?

— Ну как я могу ему помочь, если он нос сломал милиционеру? — устало поинтересовался Павел и наклонился, чтобы расстегнуть ботинки.

А выпрямившись, обомлел — Варька сбросила пальто и стояла перед ним, в чем мать родила.

— Ты, что, Варька, того? — только и нашелся сказать, не в силах оторвать глаз от ее неправдоподобно огромной груди.

Она истолковала этот взгляд по-своему и медленно двинула вперед, пошла на него, как танк.

— Без мужика знаешь как плохо, — повторила хриплым голосом.

Когда дистанция сократилась до полуметра, он вдруг очнулся. Вот только Васькиной бабы ему сейчас для полного счастья и не хватало! Тут с Элеонорой не знаешь, как разобраться, постоянно за нервный ствол дергает, с Ленкой проблемы, Майя… Наклонившись, он поднял с пола пальто и решительно накинул на широкие Варькины плечи.

— Совсем, что ли, охренела? — разъярился. — Давай, быстро оденься и вали домой!

Лицо Варвары разъехалось, глаза превратились в щелочки.

— Ой, плохо мне-ее… — заревела.

Вот, принес же черт! Услышат соседи, что подумают?

— Да чего тебе плохо?! Никто не лупит, деньги не отнимает.

— А на что мне деньги эти? Одна сижу, как перст, в четырех стенах, — подвывала Варвара, тем не менее, послушно засовывая руки в рукава.

Только бы соседи не услышали этого воя. Надо быстрее ее выставить. Одеревеневшими пальцами Павел застегнул, наконец, пуговицы на Васькином пальто.

— Учиться иди. На парикмахера, — сказал первое, что в голову пришло.

— Кто же меня возьмет? — Варькино лицо кривилось безобразно, но выть перестала. — У меня и аттестата-то нет, я же школу бросила в десятом классе…

Ну, дура!

— Да кому нужен сейчас этот аттестат! Хочешь, с Еленой поговорю, чтобы взяла к себе ученицей? Пока Васька сидит, профессию получишь. Сколько можно подъезды мыть? И потом, — вспомнил вдруг, — у тебя же сын есть. Что ты за мать такая, сбросила ребенка на родителей, и думать о нем забыла! Забери его срочно из деревни, отдай здесь в школу, в шахматный кружок или еще куда-нибудь. Займись воспитанием, а то ведь вырастет, тоже о тебе не вспомнит. Давай, давай…

И, развернув, буквально вытолкал непрошеную гостью за дверь.

Не стал уже говорить о том, что было бы, узнай Васька, зачем она к нему приходила. Тут уж не только ей достанется. Скорый на руку Васька не станет разбираться, кто прав, кто виноват. Он в ярости не только прибить, а и убить может. Ну, бабы! Ну, слабый пол! Ну, Варвара! Раньше как снисходительно с ним обращалась. Подкармливала неудачливого соседа, пыталась сватать за каких-то своих подружек-поломоек, но никогда не видела в нем мужчины. Да и кто мог сравниться в ее глазах с Васькой!

Непослушными пальцами расстегнул пуговицы на рубашке. Подняв голову, случайно взглянул на себя в зеркало и — не узнал.

21

Рабочий день близился к концу, и он уже собирал со стола бумаги, когда в его кабинет неожиданно вошла секретарша Неверского, Наташа.

— Павел Петрович, Алексей Иванович просит принять посетителей. Делегация из Вознесенского района. Из Дома Культуры, по поводу ремонта.

В самом деле, какое отношение имеет он, инженер, к какому-то Дому Культуры?

— Алексей Иванович занят, — объяснила Наташа. — Он вечером в Москву на выставку товаров улетает. Сейчас готовится, просил не беспокоить. Бакатина нет. Больше эту делегацию принимать некому и не принять неудобно — они с обеда в приемной сидят. Вы их просто выслушайте.

— Но что-то же я им должен сказать?

Наташа слегка замялась.

— Надо деликатно отказать.

Если Неверский просит…

— Ладно, приглашайте, — кивнул он.

Прислушиваясь к шагам в коридоре, он автоматически продолжал наводить порядок на рабочем столе. Уходя, всегда оставлял рабочий стол чистым. Такая у него появилась привычка с тех самых пор, как он занял этот кабинет, все размещать по своим местам, по файлам и полочкам.

В кабинет вошли две женщины и высокий мужчина и недружным хором поздоровались.

— Здравствуйте, — ответил Павел, приглашая жестом седиться.

И как он должен отказать этой самой делегации, какими словами? Вошедшие уселись на диван сбоку, никто не прошел к столу. Неудобно, но вместе. Ясно, вместе они сильнее.

— Мы по поводу ремонта… — решительно начала женщина в меховом берете, и вдруг запнулась.

Он изобразил максимум внимания.

— Да-да, я слушаю.

— По поводу ремонта… Дома Культуры.

Глянув в лицо просительницы, он чуть было не выронил из рук папку. Это была Стеша. Он уже открыл было рот, чтобы парой фраз выразить радость по поводу неожиданной встречи, но тут же себя одернул. В самом деле, не на улице встретились. Здесь он лицо официальное. Представитель фирмы.

— У нас был лучший Дом культуры в районе, — подхватила вторая женщина, толстушка с непослушными кудряшками, которые торчали во все стороны. — Старинное, между прочим, здание…

Опустив глаза, он с ничего не выражающим выражением лица, он прослушал долгую историю о том, как гибнет памятник архитектуры. Ржавеют и лопаются трубы, рушится протекающий потолок, ветер заносит пыль и грязь в разбитые окна, поздними вечерами собираются подростки, хорошо поставленным голосом рассказывала толстушка. Наверняка, не в первый раз. Живописная картины вырисовывалась, ничего не скажешь.

Никому ничего не давать до конца года, сказал Неверский на прошлой планерке. Никому! Сейчас, перед праздниками пойдут косяками делегации просителей. Все просят и просят. Как будто у нас не работающее предприятие, а благотворительное общество. Дай и все. А откуда взять? Денежки заработать надо. А с заработанного еще налоги заплатить. И отчисления в пенсионный фонд. Не говоря уж о крупных взносах в фонд предстоящих выборов. Неверский очень хотел стать депутатом.

Павел тогда с ним мысленно согласился. Руки, ноги, голова есть — иди и работай. Каждый — за исключением детей и глубоких стариков, — каждый должен, и может, сам зарабатывать. Дворником, почтальоном, разносчиком газет, если специальности нет. О специалистах и говорить нечего, было бы желание, всегда что-нибудь найдется. Но нет, вместо того, чтобы действовать, идут клянчить у тех, кто по их убеждению, имеет деньги. Идут, унижаются и даже не подозревают, что способны не меньшие деньги заработать, стоит только как следует пошевелить мозгами. А может быть, даже и большие, важно захотеть. Так же он думал тогда, так думал и сейчас, глядя на свои сцепленные руки, лежащие на последней, еще не упрятанной в шкаф папке, и делая вид, что слушает эмоциональный рассказ толстой круглолицей тетки. Она очень старалась. Готовилась, наверное, пока в приемной сидела. Хотела передать ему свое возмущение равнодушием властей, хотела заразить своей горячностью, привлечь его к ответу за разрушаемое временем здание, отклика хотела, но ее речь вызывала только нарастающее чувство недовольства и даже какой-то неловкости за посетителей. Умные же люди. И, наверное, не ленивые. Сюда, вот, не поленились прийти. А сесть, подумать и принять правильное решение почему-то не в силах. Женщина внезапно замолкла, видимо, закончила свою обвинительно — просительную речь. И что ей ответить? Повисло молчание.

— Мы знаем, что вы помогли больнице в «Красном Луче» приобрести медицинскую аппаратуру, — кашлянув, сказал, наконец, мужчина.

Павел кивнул.

— Да, помогли, поскольку занимаемся выпуском этих аппаратов.

— В газете писали, что вы и на ремонт школы дали денег, — сердито добавила толстушка.

Что взять с этих газетчиков! Лезут во все щели. Освещают, видите ли, события и факты. Павел вздохнул. Не будешь же объяснять, что эта школа находится в том самом районе, от которого Неверский и собирается баллотироваться в депутаты.

— Разумеется, — начал он, осторожно подбирая слова и строя из них официальные, округлые фразы, — мы оказываем некоторую финансовую помощь. Но сейчас предприятие само испытывает финансовые трудности, конец года. Боюсь, что сейчас мы не в состоянии вам помочь, — закончил он. — Впрочем, если хотите, можете обратиться к генеральному директору. Секретарь запишет вас на прием.

Кажется, он выполнил то, о чем просил Неверский — отказал. А дальше пусть Неверский сам разбирается, не его, простого инженера, это дело. У каждого свои функции.

— Павел… Петрович, — Стеша подняла на него глаза. — Я, конечно, понимаю, что не все в ваших силах, но…

Не дай Бог, сейчас начнет вспоминать молодость. Этого нельзя было допустить.

— Вы действительно все правильно понимаете, — прервал он и решительно поднялся, давая понять, что прием окончен. — Если бы я мог помочь, я сделал бы все, что только в моих силах.

Толстушка, учитель и Стеша тоже встали. С глубоко разочарованными лицами. А что вы хотели? Чтобы он раздавал деньги, которых у него нет? А если бы и были — все равно бы не дал. Подачки лишают человека инициативы и развращают.

— Можно дать вам совет? — поинтересовался он, когда делегация была уже у самой двери.

Все трое разом обернулись — с надеждой. Может быть, он передумал? Или подскажет, куда еще пойти?

— Почему бы вам самим не заработать на этот ремонт?

Глаза тетки с кудряшками вспыхнули негодованием. Он, что, издевается? Как можно заработать в деревне такие деньги?

— У нас полсела безработных, — враждебно ответила она. — Люди сейчас вообще выживают только благодаря личному хозяйству.

Он не обратил внимания на ее злость.

— Устраивайте дискотеки, вечера, свадьбы, наконец. Откройте ларек какой-нибудь по продаже игрушек, или книг. Турбюро какое-нибудь организуйте, зеленый туризм сейчас популярен.

— Легко говорить, — вздохнула Стеша.

Легко отговариваться, с раздражением подумал он, да на диване пузом кверху лежать. В любое действие всегда надо вкладывать энергию. Голод и страх — вот главные двигатели прогресса. Значит, пока еще есть резервы, еще не припекло…

Закрыв за просителями дверь, разозлился на них еще больше — за то, что внезапно почувствовал себя без вины виноватым. В самом деле, помочь было можно, не так уж много они просили. Неверский, наверное, мог бы дать немного денег. Пусть к Неверскому на прием запишутся. С какой стати он должен думать об их Доме Культуры? Почему это у него должна об этом голова болеть? Пусть сами думают, где денег раздобыть. Пусть сами, в конце концов, побелят его и покрасят. В селе, что ли, мужиков нет, чтобы сделать ремонт? И потом, если только и умеют, что попрошайничать, то почему именно сюда явились черт знает откуда, когда у них свое, непосредственное, начальство под боком? По должности своей, кстати, обязанное такие вот проблемы решать…

Ну, лично Стеше, может быть, и дал бы он денег, если бы имел право ими распоряжаться. В память о том, что в детстве вместе во дворе в прятки и догонялки играли, потом, подростками, в карты.

А ведь какое хорошее время было, подумал вдруг. Беззаботное, легкое, доброе. Летом всей компанией засиживались допоздна в старой беседке, что стояла в кустах сирени за домом. Болтали, обсуждали что-то, строили планы. Играли в фантики. Кто-то с кем-то целовался, и все радостно ржали. Стеша, правда, в эти игры не играла. Она, чем старше становилась, тем реже выходила во двор. Некогда было. Мечтала стать певицей, в музыкальную школу бегала, и к репетитору по музыке. Прямо наполеоновские планы строила. Вначале культпросвет училище закончит, потом институт культуры, или даже консерваторию. Так что всем потенциальным дворовым женихам от ворот поворот.

Жизнь все расставила по своим местам. Он, конечно, тоже больших высот не достиг, но и Стеша певицей не стала. После культпросвета поехала по распределению в сельский Дом культуры отрабатывать положенные тогда три года, да так и застряла в той деревне на всю оставшуюся жизнь. И замуж не вышла. Похоже, и в сельской местности ей никто не подошел. А может быть, она местным женихам не нравилась. В деревне больше крепких баб любят, на которых ездить можно, а она как тростинка. И гордая, к тому же, не подступись. Таких парни опасаются, стороной обходят.

Вторая мысль была неприятной. Что Стеша расскажет своим родителям, каким тупоголовым функционером он стал. Всего за каких-то пару-тройку месяцев работы на новом месте. Они-то его всегда выручали. Да и со Стешкой, как-никак, друзья детства.

Он даже за ней даже ухаживать пытался. Безуспешно. Впрочем, как и все остальные. Как сейчас помнит он беседку, увитую плющом, и как он полез целоваться, а она отстранилась. Сказала, что-то вроде того, что детство прошло, и все, что было в нем, не считается, что они разного поля ягоды, пусть и выросли в одном подъезде. Когда он отказался с Васькой — из-за какой-то ерунды — драться, размазней обозвала, а когда, уже после школы, позвал ее фильм о разведчиках смотреть, сказала, что ей с ним скучно. Что он хотя и студент, а говорить с ним не о чем — книг не читает, и фильмы только о войне любит. Недалекий, подразумевалось, он человек. А в вашем «культпросвете» все умные или ты одна такая? — обиделся он тогда. Впрочем, обида быстро прошла — не умел долго сердиться. К тому же, красивых девушек было предостаточно и в университете. К третьему курсу, когда юношеские прыщи начали покидать его лицо и тело, он как-то немного осмелел в отношениях с девушками. А женился на однокурснице, на Ленке Иванцовой. Сам не понял, как это случилось. Скорее всего, потому что перед распределением все вокруг вдруг начали срочно жениться, вот и его эта волна зацепила. Попал как кур во щи… Быстро понял, что Ленка тоже за него вышла не по страстной любви, а чтобы в городе остаться. У него красный диплом был, и дядя на военным заводе. Туда ее, конечно, не взяли, но нашлось место инженера в городской «Рембыттехнике».

Павел надел плащ. И тут же стряхнул с себя и раздражение и жалость. Он поступил правильно. А если это так, то нечего об этом больше думать. Думать нужно о деталях и сборке нового медицинского лазера, который очень пригодится в поликлиниках и больницах. И, конечно же, о новом доме. Пора менять дислокацию. И о Майе, с которой вновь помирился и которая ждет его завтра на ужин. А сегодня можно поужинать в ресторане. Готовить дома не хотелось. Да и деньги уже позволяли заглянуть после работы в ресторан. Усмехнулся — к хорошей жизни быстро привыкаешь.

После ужина заехал в универсам, купил продуктов и отправился домой. Хотелось еще раз просмотреть чертежи. Только уселся за стол, как слабо тренькнул звонок. В недоумении — кого черт принес, на ночь глядя? С опаской глянул в глазок — уж не Варвара ли снова решила его порадовать визитом? За дверью стояла Стеша. Не скрывая удивления, открыл дверь.

Стеша никогда к нему не заходила, даже если и приезжала к родителям. Впрочем, ничего удивительного, чем мог заинтересовать ее какой-то охранник? А вот этот приход как раз можно было предвидеть. В ее глазах он теперь хозяин большого кабинета. То, что не решается в кабинете, иногда можно легко решить в домашней обстановке, по-соседски.

— Не спишь?

— Да нет. Только пришел.

— Можно войти? — поинтересовалась Стеша.

— Ах, да, конечно, проходи, — он отступил в сторону, пропуская ее.

Стеша прошла в комнату и огляделась.

— Порядок у тебя… прямо армейский, — в ее голосе звучало удивление.

— А что такого? — приподнял он брови. — Если мужчина живет один, это совсем не значит, что он должен зарасти грязью.

— Так и живешь один? — поинтересовалась Стеша, еще раз, внимательнее оглядывая комнату. Следы женского присутствия искала.

— А ты как будто ты не знаешь! — Ясно, как день, родители держат ее в курсе всех событий. — Раиса Егоровна, что, ничего не рассказывает?

— Рассказывает, что с тобой в последнее время прямо какие-то чудеса творятся, — призналась Стеша. — Теперь я и сама вижу.

— И что ты видишь?

Пару секунд она разглядывала его.

— Что ты действительно очень изменился. Стал… — запнулась, подыскивая слово.

— Какой? — спросил он, подходя ближе.

Она тряхнула головой. Глаза насмешливо блеснули, перед ним была прежняя Стеша.

— Важный. Как нас сегодня поучал! Настоящий чиновник!

Это слегка задело, он ожидал совсем других слов, но заставил себя растянуть губы в широкой улыбке.

— Ну, какой же я чиновник! Обычный инженер со средней зарплатой. Просто директор был занят, попросил принять, вот я и примерил роль управленца…

— Убедительно получилось. Знал ваш директор, кому доверить нелегкую работу, — непонятно, серьезно она говорит или шутит.

— Конечно, нелегкую, — согласился. — Отказывать всегда нелегко. Но и помочь не всегда получается.

— Особенно, когда не хочешь помочь, — и опять этот испытывающий взгляд.

— Я всегда хочу помочь, но…

— Да ладно оправдываться! — рассмеялась Стеша. — Я все понимаю. Посадили тебя, отдувайся за начальство!

— Вот именно! — Он рассмеялся, радуясь, что она правильно истолковала ситуацию и не сердится. — Чаю хочешь?

— Давай, — согласилась она и пошла следом за ним на кухню. Приостановилась неожиданно в дверном проеме. — Ну и ну! Да у тебя можно поучиться хозяйство вести! Все просто блестит и сверкает! Когда ты только успеваешь, и работать и убирать? Признайся, у тебя есть домработница.

— Главный принцип чистоты — как можно меньше находиться дома, — объяснил он. — А домработницы еще не завел.

Но не исключает того, что когда-нибудь она у него будет. У Неверского есть обслуга, значит, может быть и у него, мелькнула нелепая мысль. Он поставил чайник, открыл холодильник.

— Что будешь — шоколад, варенье или мед?

— С ума сойти, у тебя есть даже мед! — Стеша забавно вытаращила глаза, изображая удивление. Артистка!

— А как же! И мед, и сахар, и печенье — широкий выбор.

Пили чай, вспоминали школу, каких-то общих знакомых. Он вкратце рассказал о своей новой работе, она о своей жизни в деревне. Он все ждал, когда она вернется к теме ремонта Дома Культуры, но Стеша об этом ни разу не вспомнила. То ли поверила, что не в его власти решить этот вопрос, то ли не хотела больше унижаться. Всегда была гордой. Как и раньше, начала подшучивать и подсмеиваться над ним. Похоже, на Стешу его мужские чары не действовали. Впрочем, в этом плане и она его тоже уже давно не интересовала. Но приятно, что зашла, поболтали, — как встреча с юностью.

Перед уходом Стеша вдруг затормозила, задержалась в прихожей. И говорить было уже не о чем, а прощаться медлила. Стояла и, как будто, чего-то ждала. Наверное, все-таки насчет ремонта хотела напомнить, но не решилась. И хорошо, что не сделала этого. Пришлось бы снова объясняться и оправдываться, а этого делать, после того, как они так славно посидели, не хотелось. Закрыв, наконец, за ней дверь, он вздохнул с облегчением. И детство, и юность, и этот двор, и Стеша — все это действительно в прошлом. Перед ним открывались новые перспективы. Его такие перемены ждут! Он и сам не знал, какие, но чувствовал, что значительные. Только почему-то не хотелось, чтобы люди, окружавшие его с детства, были этому свидетелями. И Стеша в том числе. Их, как расколотые льдины во время ледохода относило друг от друга все дальше и дальше, и с этим уже ничего нельзя было поделать. Впрочем, не только у него такие перемены. Жизнь быстрая пошла, непредсказуемая, и как ни тоскуй по старым временам, они не вернутся.

И снова явилась мысль, что нужно подыскивать новую квартиру. А почему квартиру? Нет, с квартирами тоже покончено — ему нужен дом.

Неподалеку от его новой работы располагалось агентство по продаже недвижимости. Туда он и зашел. Другой конец города, вероятность встретить знакомых близка к нулю. Узнав, что он не только продает квартиру, но и одновременно подыскивает себе новый — хороший, подчеркнул он, — дом, полная женщина, сонно листавшая какой-то глянцевый журнал, мигом проснулась. Выспросила все о его квартире, заполняя при этом какой-то формуляр, потом разложила перед ним альбомы с фотографиями особняков. Он полистал каталоги, посмотрел фотографии. Хороших домов было много, но почему-то казалось, что все это не то, что ему нужно.

— Опишите поподробнее, что бы вы хотели. И на какую сумму?

Он перевел взгляд за окно, за которым маячил строительный кран и остов новой многоэтажки с пустыми глазницами оконных проемов. И явилась простая, но гениальная мысль. Почему бы ему самому не построить себе дом? Такой, как хочет. Он даже не спросил себя, а сможет? Он просто увидел этот дом. Строгие лаконичные линии. Белые колонны у центрального входа. Красная крыша. И внутри — много пространства, света, сияющие полы, широкая лестница, ведущая на второй этаж. Никакой кричащей роскоши, как у Неверского. Никакого деревенского стиля, как на даче у Майи. Практичность, даже минимализм интерьера. И большая зеленая лужайка, которую разрезает вымощенная диким камнем дорожка, ведущая к главному входу.

Впрочем, возможно такой дом уже существует, ждет его. Пригороды застраиваются с поразительной быстротой. Каких только домой не увидишь, когда едешь по объездной! От крошечных, как игрушка отделанных коттеджей до роскошных дворцов. Надо еще поискать — вон их сколько, агентств этих.

22

— Продаешь, значит, свою квартиру?

Иван Игнатьич стоял на лестничной площадке, словно поджидал его. А может и поджидал. Не терпелось свой вопрос задать. Вот тебе и тайна! Раздосадованный Павел поднялся на площадку и только тогда ответил.

— Продаю. А вы откуда знаете?

— Татьяна сказала. Она для дочки квартиру ищет. Чтобы, значит, недалеко от дома была. Ей подруга какая-то из другого агентства и предложила квартиру купить. Твою.

— Понятно, — пробормотал Павел. — Страстная тигрица ищет нору. Притон вам обеспечен.

— Какой притон? — не понял Иван Игнатьевич.

— Да это я так… мысли вслух.

— Ну, и чем тебе твоя квартира не нравится? — огорченно поинтересовался сосед. — Для одного очень даже просторная. Да если и жениться надумал, и жене места хватит, и детям…

Не ваше дело, сердито подумал Павел, нащупывая в кармане ключи, но вслух этого, разумеется, не сказал. Пока открывал замок, Иван Игнатьич все стоял за спиной, не уходил. Явно хотел продолжить разговор. Возможно, ожидал, что он его в свою квартиру пригласит обсудить, так сказать, животрепещущий вопрос. Но Павел этого делать не собирался. Ни приглашать, ни обсуждать. Но и так вот, молча уйти, закрыв перед носом старика дверь, тоже было нехорошо. Уже входя, хмуро объяснил:

— Хочу в доме пожить. С садом.

— Этот… как его, коттедж, значит, покупаешь? — недоверчиво вздернул брови сосед.

— Хотелось бы, — выдавил вежливую улыбку Павел и стал дверь закрывать, показывая, что некогда ему разговоры разговаривать.

— Ну-ну, — отступил Иван Игнатьевич к своей двери. — Жил-был простой советский парень, да вдруг бизнесменом заделался. И дом ему стал не тот и соседи не те.

— Перестаньте, Иван Игнатьевич. Обычное дело…

Больше сказать было нечего. Да сосед и не ждал ничего. Скрылся в своей квартире быстрее, чем Павел успел свою дверь закрыть. Обиделся. А чего обижаться? Каждый живет, как может, как умеет. А точнее, плывет по реке с названием жизнь. И чаще всего, не туда, куда хочет, а куда его течением несет. Похоже, его, Павла выносило на стремнину, а соседи его так и оставались у берега. Ох, что-то я расфилософствовался, поморщился. Надо обедать по-быстрому, и назад — в цех.

Через пару недель, за обедом в ресторане, Неверский предложил ему возглавить Сибирский филиал. Ясное дело, хочет от него избавиться, видимо, узнал-таки о том, что он с Элеонорой…

Но Неверский не был похож на уязвленного мужа. Смотрел прямо в глаза, и выглядел озабоченным.

— Там давно пора навести порядок. Воруют много. Пользуются тем, что я далеко. Мне там позарез нужен свой надежный человек, который бы смог справиться с ситуацией.

— Почему ты думаешь, что я справлюсь? — удивился Павел.

— Во-первых, ты спец, каких мало, тебя трудно будет провести. А во-вторых, и это главное, ты умеешь держать дисциплину. Честно говоря, когда я тебя на работу брал, даже не подозревал о твоих талантах. Ты просто прирожденный руководитель — практичный, умный, жесткий.

Он — жесткий? Павел едва верил собственным ушам. Давно ли только и слышал: размазня, мягкотелый…

Впрочем, — впрочем, ему понравилось то, что он услышал. Пусть даже Неверский и льстил. Можно было бы и поехать, и попробовать себя в новой роли. В другое время он бы с радостью. Но теперь об этом даже думать не хотелось. Потому что Майя, конечно, ни за какие коврижки в Сибирь не поедет. У нее тут свой налаженный бизнес. А уехать одному, значит положить конец их отношениям. Вряд ли ее устроят его редкие наезды на родину. Найдется ему замена. Нет, расставаться с Майей не хотелось. Вот ведь, ухмылки судьбы! Только встретил женщину, с которой хотел бы если уж нельзя остаться навсегда, то хотя бы провести вместе как можно больше времени, и тут — на тебе, пожалуйста, — выбирай, или она или должность директора. Задумаешься. Директором филиала тоже заманчиво стать. Ну, это еще не уровень Неверского, но все-таки, но все-таки…

Неверский истолковал его молчание по-своему.

— Это, конечно, далековато, — согласился. — Но там у тебя будет дом, машина с шофером. Что, собственно говоря, тебя здесь держит? Здесь перспективы роста никакой. Здесь я своего места отдать тебе точно не смогу. И вообще здесь становится небезопасно, — произнес как-то странно. — Ладно, думай.

Намекает. Или угрожает? Точно знает он про то, что они с Элеонорой… А что если уволит? Такой работы Павлу больше не найти. Да и вообще никакой не найти по специальности. Возвращаться в сторожа?

— Я не сказал «нет», — пробормотал он.

Не будь Майи, он бы даже в Бразилию поехал. Может, предложить ей открыть сибирский филиал тоже? Хотя, зачем ей там торговать, если и здесь дела идут неплохо? Нет, она не поедет. Не поедет. А ему что там без нее делать? В самом деле, надо хорошенько все взвесить.

— Дай подумать.

— Думай, — согласился Неверский. — Только не долго.

23

В среду ожидался приезд представителей немецкой фирмы. А уже с понедельника Неверский нервничал, бегал по офису и цехам и орал на всех, кто попадался под горячую руку. Таскал за собой Павла.

— Это же поставки оборудования и аппаратуры на миллионы, — трепыхался он. — А если будет наша сборка…

Боялся, что кто-нибудь из конкурентов прознает об этих миллионах и перебежит дорогу. Или немцы сами еще кого-нибудь найдут, и выгоднейший контракт уплывет из-под самого носа. Вздернутые беспокойством шефа, все в конторе тоже бегали и суетились как ненормальные. Зайдя по своим делам в приемную, Павел слышал, как Бакатин утешал Неверского.

— Лучшей компании — представителя и производителя в одном лице — им здесь не найти. У тебя и репутация хорошая и торговые представители везде, и производство давно отлажено, все работает как часы. Кое-какие приборы можно начинать собирать из их комплектующих хоть сегодня. Да для них это Клондайк, учитывая насколько здесь, по сравнению с Германией, дешевле рабочая сила! Колоссальная экономия средств! Так что, как миленькие, подпишут контракт на взаимовыгодных условиях.

— Твои бы слова да Богу в уши, — вздохнул Неверский.

Самолет из Мюнхена прибывал после обеда.

Уже утром Неверский вызвал Павла к себе.

— Вот что, возьмешь микроавтобус, переводчицу, поедешь в аэропорт. Мне как-то не по рангу их встречать, — объяснил. — К тому же, у меня важное совещание на завтра, надо подготовиться.

— А почему я? — удивился Павел. Ему уж тем более, не по рангу встречать важную делегацию. — Почему не Бакатин?

— Он же ни хрена в производстве не смыслит, — поморщился Неверский. — Он у нас по другим делам спец. Да ты и выглядишь… — оглядел Павла, — более приятно.

Делегация состояла из четырех человек. Трое мужчин и фрау Шульцман, дама неопределенного возраста со строгим выражением лица. Волнуясь, Павел представился, и пригласил их в микроавтобус.

По пути в гостиницу прислушивался к разговору сидящих позади немцев и, к своему немалому удивлению, понимал практически все, о чем они говорили. А он-то думал, что давно и окончательно забыл немецкий — сколько лет прошло после школы и института! Но, вот ведь, в критической ситуации кое-что и вспомнилось. В гостинице, пока переводчица заполняла бланки, он, осмелев, произнес несколько фраз, пытаясь разъяснить немцам программу на завтра. Чтобы не скучали. Подошедшая переводчица удивленно посмотрела в его сторону, а фрау Шульцман неожиданно разулыбалась и сделала комплимент, сказав, что у него прекрасный берлинский выговор. У нее была очень приятная улыбка, просто преображавшая лицо.

Вечером он позвонил Неверскому — отчитаться о выполнении задания — и, не удержавшись, похвастался своим успешным общением на немецком.

— Ну, ты даешь! Молодец, — похвалил Неверский и тут же принял очередное решение, — раз ты язык знаешь, будешь их сопровождать, а заодно, и слушать, что они там о нашем производстве говорят и какие делают выводы.

Ясное дело, хотел, быть в курсе и в тоже время иметь козла отпущения на тот случай, если сделка не состоится.

А утром следующего дня его попросил зайти Бакатин.

— Выручай, Павел. Так получилось, что снова некому ехать за лекарствами.

Он недоуменно уставился на Ивана Сергеевича. То торопили с разработкой, он день и ночь, можно сказать, безвылазно трудился, а тут — на тебе, поезжай за лекарствами. Опять же, как же распоряжение Неверского по поводу сопровождения делегации? Нет, он не против командировок, они ему по душе, но не сейчас, и потом в фирме столько народа, который без особого дела болтается…

— Много, — согласился зам. — Только, чтобы кого-то еще послать, нужно по новой документы оформлять, а некогда. А у тебя документы в порядке.

Но Павлу почему-то очень не хотелось ехать.

— А лазер как же? — спросил. — И делегацией я сейчас занят.

— Ну, с немцами мы как-нибудь и без тебя разберемся. Что касается лазера, продолжишь, когда вернешься. Это и займет-то всего три-четыре дня, — непривычно суетился зам. — Туда и обратно. Срочно, срочно нужно поехать.

Что ж, начальству виднее.

— Ладно, — вздохнул Павел. — Только пусть Наташа все подготовит.

Бакатин жестом фокусника выложил на стол пакет. Оказалось, что все сопроводительные документы уже готовы, и завтра ранним утром его отвезут в аэропорт. Это было уже слишком.

— Ну, хотя бы послезавтра, — возмутился он. — Чтобы я рабочих предупредил, дал кое-какие указания.

— Никак нельзя откладывать, вздохнул Бакатин. — Все сроки договора прошли.

— Странно как-то, не удержался Павел от справедливого замечания. — Я инженер, никакого отношения не имеющий к аптечному делу, должен ехать, а ваши аптекари до сих пор не оформили себе документы.

Едва сдерживая раздражение, тем не менее, отправился в кабинет за загранпаспортом, который хранил в сейфе. В коридоре столкнулся с Неверским, который тоже куда-то спешил, был уже одет.

— Черт знает что такое, — не удержался, чтобы не высказать свое возмущение Павел. — Можно было хотя бы за несколько дней предупредить. Мы только-только приступили к сборке, в цеху глаз да глаз нужен, с делегацией повсюду нужно ходить, а тут эта командировка.

— Какая еще командировка? — удивился Неверский.

— В Будапешт, за лекарствами. Опять некому ехать!

— Не поедешь, — отрезал Неверский. — Занимайся, чем занимаешься. Наташа, срочно ко мне Сергеича! Сам поедет.

И не добавив больше ни слова, повернул назад в свой кабинет. А Павел отправился к себе, мысленно благодаря судьбу за эту встречу с Неверским. Ну, не хотелось ехать и все!

К вопросу о доставке лекарств больше никто не возвращался, и Павел делил свое время между цехом и немецкой делегацией.

Осмотр предприятия и переговоры заняли два дня. Похоже, что немцам производство понравилось. Предварительные переговоры были в пользу Неверского, и он повеселел, присоединился к культурной программе, включающей осмотр местных достопримечательностей, а под занавес даже устроил обед у себя дома, — пусть знают, как живут талантливые бизнесмены-предприниматели.

Павел с удовольствием бы на обед не поехал — устал за эти дни напрягаться и улыбаться. Но о том, чтобы незаметно исчезнуть не приходилось и мечтать. К концу второго дня он стал прямо-таки личным переводчиком фрау Шульцман (называйте меня просто Ханнелоре, любезно разрешила она). Увидев, что он понимает и говорит по-немецки, фрау стала задавать вопросы непосредственно ему, не обращая внимания на обиженно сопевшую рядом переводчицу Марину. Впрочем, той хватало забот и с другими членами делегации. Немцы оказались любопытными, дотошными, все хотели знать и видеть собственными глазами. А потому сопровождавшая делегацию переводчица вскоре повеселела, работы у нее стало меньше, а главное, меньше ответственности, поскольку как только речь заходила о каких-то технических деталях, она начинала запинаться и путаться. Павел тут же спешил ей на помощь, напрягаясь, пытался давать правильные разъяснения.

Обед у Неверского был роскошным, а Элеонора была на удивление трезвой. То присаживалась за стол, то спешила на кухню, и хотя ей помогала девушка из ресторана, сама подавала кофе в зимний сад, — прямо-таки идеал гостеприимной хозяйки. Просто безупречная жена преуспевающего бизнесмена. Видимо, Неверский хорошо разъяснил ей, насколько важен для него этот прием. Но главное даже не этом было, главное, что она на него, Павла, ноль внимания.

— Не знал, что ты еще и полиглот, — подошел с бокалом в руке Неверский, когда он вернулся в комнату, — а то бы давно зарплату добавил.

— Мама у меня учительницей немецкого языка была, — устало объяснил Павел. — И потом, я бы, конечно, не стал делать чужую работу, если бы эта Марина правильно переводила. Но она, не очень разбирается в технике, а уж в нашей специфике и подавно — такое иной раз скажет, что хоть стой, хоть падай…

— Больше приглашать не буду, — нахмурился Неверский, недовольно покосившись в сторону переводчицы, сидевшей рядом с немцами. — Поймут что-нибудь не так, и — каюк сотрудничеству. И в фирму завтра же позвоню, кого это они посылают?

— Да ладно тебе, не порть девчонке биографию, еще научится, — примирительно произнес Павел.

— Это же миллионные сделки! Не умеешь, не берись! — не успокаивался Неверский.

Оглянувшись на женщин, понизил голос:

— А ты держись поласковее с Ханнелоре. Она весь вечер только на тебя и смотрит. Крупная шишка. Если она и вправду на тебя глаз положила, не теряйся, — подмигнул, — действуй. В интересах фирмы все средства хороши.

Бумаги были подписаны, культурная программа прошла на высоте, и в воскресенье немецкая делегация отбыла восвояси. А через неделю, в следующий понедельник, Неверский вызвал Павла в свой кабинет и показал пришедший из Германии факс. Официальное приглашение для Павла посетить «Медикорп» с целью изучения производственных процессов. Вот так, совершенно неожиданно Павлу, как специалисту, владеющему немецким языком, предстояло пройти трехнедельную стажировку на головном предприятии «Медикорпа». После чего, к его великому облегчению, вопрос о переводе в сибирский филиал отпал сам собой.

— С твоим знанием языка ты мне здесь больше нужен, — решил Неверский. — Поедешь в Германию, посмотришь глазами специалиста, что и как. Возможно, уже на следующий год откроем новую линию по сборке их аппаратуры. Только не вздумай там остаться, — погрозил вдруг пальцем.

— С чего это вдруг мне там оставаться? — опешил Павел.

— А потому что эта фрау похоже тобой не на шутку заинтересовалась. Меня, вот, почему-то пока не приглашают, — ревниво добавил.

— Это потому что я немецкий более-менее знаю, а ты нет, — объяснил Павел.

— Этого мало, чтобы тут же тебя вызывать. И что в тебе женщины находят? — Наташка, вон, и та на тебя томные взгляды бросает, улыбается.

— Да ладно тебе, что ты выдумываешь! — отмахнулся Павел. — Уж если с кого она глаз не сводит, так это с тебя.

— Наташе, как секретарше, по должности положено всех начальников облизывать, — назидательно произнес Неверский. — Но ты-то еще пока не начальник, чего это к тебе бабы так липнут? — повторил свой вопрос.

Взгляд у Неверского оценивающий, придирчивый и голос, хотя и улыбается, но как-то напряженно.

А ответ на поверхности. Только он не скажет его Неверскому. Не все, наверное, но многие женщины любят не мужчин самих по себе, а мужчин вкупе с тем положением и местом, которое они занимают. Так что, в какой-то мере за нежданно привалившую популярность у противоположного пола надо благодарить Неверского, давшего Павлу шанс за считанные месяцы подняться так высоко. Но не сообщать же Неверскому о своих выводах. Тот, похоже, сам не дурак попользовался своим положением. В цеху поговаривали, что иногда он уезжает в командировки с секретаршей. Впрочем, это могли быть только разговоры.

24

Через неделю ранним, промозглым утром двадцатого февраля Павел отправился в аэропорт. По пути, сидя на заднем сиденье такси, он предавался грустным размышлениям о том, что вот, едет в Германию, в первую в жизни настоящую загранкомандировку (поездки за лекарствами не в счет, там он ничего толком и не видел из-за спешки), а радости никакой. Наверное, это от того, что поездка деловая, не отдыхать едет. Неверскому нужно наладить контакты с западными производителями аналогичных товаров и вообще, он — честолюбивый, жаждет достичь в своем деле европейских высот. А потому хочет знать в деталях, как работает чужое производство в целом, чтобы и у себя применить ту же схему.

— Я тебя посылаю на разведку, — напутствовал, — смотри там все и запоминай, что и как.

Нет, приятно, конечно, когда тебе доверяют, но сможет ли он что-то там понять, и хотя бы в чем-то разобраться, если он на своем заводе, кроме своего отдела и цеха ничего не знает? И другой камень преткновения — немецкий. Не настолько он владеет языком, чтобы чувствовать себя уверенно в чужом мире с его чужими, неизвестными правилами и законами. А если его никто не встретит? Валютой он, разумеется, предусмотрительно запасся, и адрес завода у него есть, но сможет ли туда добраться самостоятельно? «Скажите, пожалуйста, как доехать…» — Sagen Sie bitter, wie fahre ich… Ладно, на месте разберешься, сказал внутренний голос. Весь этот мандраж, оттого, что долго прощался с Майей, лег поздно, встал рано, не выспался. Если поспать в самолете, будет совсем другое видение мира. Но сон в самолете не шел, и, вздохнув, Павел вытащил из сумки потрепанный детектив на немецком языке и немецкий разговорник, с которым в последние дни не расставался. Не мешает кое-что освежить в памяти. Sagen Sie bitter…

Но все шло по плану. Его встречала Ханнелоре. Он сразу ее увидел, как только вышел из «зеленого» коридора. И страшно обрадовался — хоть одно знакомое лицо в чужом людском круговороте. К тому же, довольно симпатичное, когда Ханнелоре вот так широко улыбалась.

— Как доехал? — спросила она и энергично потрясла ему руку.

Они вышли из здания, и вот тут только, он по-настоящему ощутил, что прибыл в другую страну. Это был чужой, пусть и залитый полуденным солнцем, мир. Гладкий асфальт, обилие чистых, несмотря на неустойчивую мартовскую погоду, машин, и множество надписей на немецком языке. По дороге к стоянке, где Ханнелоре оставила машину, она неожиданно предложила пожить у ее матери. Он пожал плечами. Если это удобно…

— О, очень удобно, — энергично закивала Ханнелоре. — Она живет одна, будет очень рада гостю. Ей, к тому же, интересно узнать, как живут теперь в бывшем Советском Союзе. Она бывала там несколько раз, очень давно, и по туристической путевке, и по приглашению от союза художников, ездила с группой художников, видела Москву, Ленинград, Киев.

Он говорит по-немецки, сможет многое рассказать о происшедших в последние годы переменах, сказала Ханнелоре. Возможно, это будет полезно и для него — посмотреть, как живут в Германии так сказать, изнутри. Увидеть то, чего никогда не увидишь, живя в гостинице. Что касается транспорта, то Ханнелоре постарается заезжать за ним по утрам, чтобы отвезти на завод, который находится за городом. Но если вдруг, по какой-то причине она не сможет этого сделать, ему также будет удобно добираться до завода на автобусе. Это займет сорок минут. Остановка неподалеку от дома. Понятно, подумал Павел. Если можно сэкономить на гостиничных расходах, даже такая крупная фирма не упустит возможности это сделать.

— Я был бы очень рад, — вежливо ответил по-немецки, старательно выговаривая слова, — пожить в настоящем немецком доме.

Он и в самом деле был рад такому повороту дел. В зарубежных гостиницах он никогда не останавливался. Там же нужно какие-то бумаги заполнять, опять же, придется питаться в ресторанах или кафе, а это наверняка дорого. Хотя, в бумагах и сказано, что все расходы принимающая сторона берет на себя, в том числе расходы на питание, но в доме все равно проще, наверное, можно будет кое-что и самому готовить. Если что-то непонятно, можно будет спросить. И, по большому счету, какая разница, где жить? Он приехал работать, а где ночевать, это не имело особого значения. Он должен как можно больше бывать вне дома. Смотреть и знакомиться, изучать.

Машина покинула пределы аэропорта и выехала на широкое шоссе с трехрядным движением. Широкая гладкая лента дороги вела в новый мир, с которым ему еще только предстояло познакомиться.

Через полчаса езды по автобану они въезжали в городок, где жила Ханнелоре и ее мать. Всю дорогу он с любопытством рассматривал мелькавшие за окном машины поселки, поля, леса. Все это плавно перетекало в городской пейзаж. Широкое шоссе постепенно становилось все более узким, отдельные домики, окруженные садами, располагались все ближе и ближе друг к другу, потом улицы стали еще уже, а дома уже теснились, вырастая в этажности. Ему вдруг показалось, что он уже где-то видел такой городок — чистенький, живописный. Ну, может быть, не совсем такой, но очень похожий.

— Сейчас мы почти в центре, — кивнула за окно Ханнелоре.

Плотно, лепились друг к другу дома, все разной высоты, с фасадами разных стилей, украшенные то лепниной, то каменными узорами, то завитушками. Каждый дом выкрашен в свой цвет — этот голубой, тот желтый, за ним шел кирпично-красный, потом сиреневый… Разных размеров и форм окна, разные двери. Полный разнобой, но — удивительно — все это было красиво. Они притормозили на перекрестке перед красным огоньком светофора, и он с удовольствием оглядел стоящий с его стороны большой старинный дом. Серые крыши со множеством небольших чердачных окон в два яруса, каждое из которых было увенчано шпилем — похоже, на чердаке располагалось еще пара-тройка жилых этажей. На одном из фронтонов сияла под солнцем розовая статуя. Резные двери в две краски, а над ними полукруг окна с цветными стеклами. К нему плотно примыкал еще один старинный дом с узкими балкончиками и окнами-бойницами. Заметив его жадный интерес к архитектуре, — он едва шею не вывернул, оглядывая улочки из окна, — Ханнелоре притормозила, а потом и вообще остановила машину. Спросила, не хочет ли он выпить кофе.

Он не возражал. Ханнелоре явно хотела доставить ему удовольствие, предоставляя возможность насладиться видом средневекового центра. Они вышли из машины, прошли немного вперед, и через минуту оказались на маленькой, выложенной брусчаткой площади, куда со всех сторон смотрели многочисленные, сияющие окна магазинчиков и кафешек. В одно из кафе они и зашли.

Дом — старинный, просторный с огромной лужайкой позади, ему понравился.

Дверь открыла мама Ханнелоре, Розмари, маленькая женщина с седой аккуратной головкой одуванчика и, улыбаясь белоснежно-фарфоровой улыбкой, пожала руку и пригласила в дом. Ему отвели целых две комнаты с отдельной ванной комнатой. Одну под кабинет, объяснила Розмари. С чего это она решила, что он будет работать и дома? Впрочем, заботливая предусмотрительность пожилой женщины ему пришлась ему по душе. Чего нельзя было сказать о двух собаках, сидящих по углам гостиной и пристально следивших за каждым его движением. Розмари заметила его опасливый взгляд.

— Вы подружитесь, — сказала она.

— Собаки меня не любят.

Он показал ей шрам на правой руке — в детстве тяпнула соседская дворняга, когда он протянул руку, чтобы ее погладить.

Розмари покачала головой. Ее собаки гостей не кусают.

Он кивнул, но старался держаться от них подальше.

Впрочем, вскоре он перестали обращать на них внимания, также как они на него.

На следующее утро за ним заехала Ханнелоре. К восьми они были на территории огромного завода, где его уже поджидал Курт, инженер, который очень неплохо говорил по-русски. Они и это продумали, с благодарностью подумал Павел.

— Когда-то я учил русский в школе, — сообщил он. — Рад вспомнить снова. Сегодня нас экскурсия, Я буду… эээ…сопровождать по заводу. Он есть объединять шестьдесят разных производств. Мы не можем видеть все, осмотрим только немного.

И они отправились в производственные цеха, рядом с которыми весь завод Неверского вкупе с его филиалами показался Павлу мастерской маленького ремесленника. Все сияло, чистота словно в операционной. Впрочем, это и была операционная — вокруг совершалось множество операций по производству медицинского оборудования. Он шагал за Куртом, внимательно слушал объяснения, добросовестно стараясь вникать в каждую деталь, чтобы понять, как же работает эта махина, обеспечивающая полмира медицинской техникой. Размах и организация производства потрясали. В цехах не только стерильная чистота, но и дисциплина. Каждый работник на своем месте, никаких перекуров и разговоров, никто без дела не болтается. О том, чтобы кто-то пришел пьяным, тут, разумеется, и речи быть не могло. Естественно, здесь каждый дорожит своим рабочим местом. Отсюда и качество. Пожалуй, надо будет вести рабочий дневник — подробно записывать каждую мелочь, каждый день и час, проведенный на заводе. А еще необходимо обзавестись диктофоном. Неверский не пожалеет, что послал его сюда.

Первые пару дней Ханнелоре отвозила его после работы домой на своей машине, но уже на третий день он катил на завод на автобусе. В самом деле, не могла же она возить его все время! Дорога занимала около часа, но это не так уж плохо — есть возможность поглазеть в окно на окрестности, послушать немецкую речь. Вечером он проводил час или два, общаясь с Розмари, а после ужина отправлялся к себе. Розмари рано ложилась. Уставала за день, поскольку, как вскоре выяснилось, она вела очень активный для семидесятилетней пенсионерки образ жизни. Это была не немецкая Раиса Егоровна в ее вечном халате, выходящая из квартиры разве что в ближайший магазин, да по субботам на базар. Розмари обязательно переодевалась к обеду. И постоянно куда-то выезжала на своем «Фольксвагене». У нее, что ни день, были какие-то мероприятия, то она принимала участие в организации каких-то выставок, то занималась благотворительностью, то отправлялась с подругами в театр. Впрочем, свой ранний отход ко сну она объясняла не усталостью, а совсем другими причинами.

— Как всякий художник, я привыкла вставать рано, а чтобы рано встать, нужно рано лечь, — сказала она.

Но у него рано лечь не получалось. Во-первых, надо было привести в порядок и дополнить записи о прошедшем дне. Во-вторых, вечернее время — лучшее время для неторопливых прогулок. Пусть даже и в одиночестве. Вечерами он обязательно выходил на улицу погулять. Надо же и место рассмотреть, где ему так неожиданно довелось оказаться. Городок пришелся по вкусу, и вскоре он исходил его вдоль и поперек. Никаких небоскребов. Центр со старинной башней с часами и выложенными брусчаткой улицами — пешеходная зона. Вечером ряды маленьких магазинчиков сияли витринами. Несколько кафе, пара ресторанов, огромная новая гостиница. Чуть дальше, за мостом — город становился малоэтажным, там стояли частные дома.

25

В субботу утром, когда он, встав рано, решил, чтобы скоротать время перед завтраком, разобрать свой гардероб и отобрать вещи для стирки, в дверь вежливо постучали.

— Посмотрите, что я вам принесла!

В руках Розмари была кипа толстых глянцевых журналов. Похоже, она очень серьезно отнеслась к его желанию как можно полнее окунуться в немецкую действительность, как он объяснил, чтобы быстрее и лучше освоить немецкий.

— Спасибо, — поблагодарил Павел, принимая увесистый дар. — Будет хорошая практика.

Только вот, будет ли у него время для чтения — это еще вопрос.

— Это передала для вас моя подруга Хильда. Ее дочь архитектор и выписывает кучу журналов. Да, кстати, взгляните-ка на этого молодого человека, — Розмари постучала наманикюренным ноготком по обложке верхнего номера. — Вы похожи.

Павел вгляделся в обложку верхнего журнала, но особого сходства с заносчивого вида плейбоем не усмотрел. Впрочем, что-то такое все-таки было… цвет и разрез глаз, и если ему сделать такую стрижку…

— Есть немного, — не мог не согласиться он.

Когда Розмари ушла, присел на край дивана, продолжая рассматривать фотографию. Интересно, кто такой? «Пауль Алан Барбье, известный немецкий архитектор пропал без вести в лесах Амазонки…» прочел на обложке. Ноябрьский выпуск «Intrige». Да, не повезло этому парню, этому Паулю. Тут до него дошло, что и имена у них похожи. С ума сойти! Совпадение так поразило Павла, что, забыв о стирке, он устроился поудобнее, и тут же стал листать журнал, в поисках статьи о своем известном тезке.

«Пауль Алан Барбье и его друг, и помощник Гюнтер Мадер, вылетевшие на осмотр стройплощадки с группой инженеров, которые должны были готовить наземные инфраструктуры будущего научного центра, бесследно исчезли в небе над Пернамбуку. Возможно, самолет разбился, хотя в тот день никто из местных жителей не наблюдал в этом районе ничего похожего на катастрофу. Их продолжали разыскивать еще в течение месяца, после чего пришли к выводу, что все они погибли…» «Полиция и военные подразделения долгое время прочесывали местность, где по предположениям авиадиспечеров мог оказаться исчезнувший самолет частной авиакомпании, но никаких обломков самолета не обнаружили. Однако поисковую операцию нельзя назвать бесполезной, хотя бы потому, что в процессе поисков пропавшего самолета были задержаны три опасных преступника, которые были приговорены к пожизненному заключению, но бежали из тюрьмы полтора месяца назад…» Дальше о преступниках он читать не стал. Его интересовал только этот парень. Не повезло, бедолаге.

Розмари позвала его завтракать. Потом была экскурсия на местный пивзавод, куда его повезла Ханнелоре. Но целый день из головы не выходил этот Барбье. То и дело вспоминал о нем.

И вечером перед сном он снова принялся листать глянцевые журналы. Вначале просто рассматривал фотографии архитектора. Они и в самом деле, были похожи. Особенно вот на этой, паспортной фотографии. И здесь, на берегу, и здесь… Потом начал читать статьи о нем, и уже не искал сходства — настолько захватила его личность известного архитектора.

Журналов оказалось немало, и разных — не только об архитектуре и дизайне. Были здесь и журналы для женщин, и общественно-политические. И почти в каждом осеннем и зимнем выпусках была или заметка, или статья о Пауле Барбье, или какое-нибудь интервью с теми, кто его знал. Он оказался личностью известной личностью, и его знали не только в архитектурной среде. Вооружившись словарем, Павел принялся за более подробное чтение. «Начинавший со стиля ар деко, и модернизма, где за внешней роскошью просматривался жесткий рационализм, он вскоре стал одним из пионеров нового направления, автором так называемой „динамичной“ архитектуры. Необычные объемы, многослойность фактуры…» М-да, без бутылки и не разобрать. Важная птица. Не то, что он, Пашка. Пока он перебивался, работая охранником, его ровесник времени даром не терял. Закончил университет. Поучился в Королевском институте британских архитекторов. И уже в молодые годы стал архитектором с именем и славой. И, наверное, заслуженной. Несколько золотых медалей на всяких там шоу и выставках. И чего только не успел понастроить. Виллы, ранчо, отели… «Его архитектура не была статичной. Его здания не стояли на месте. Они летели в пространстве, рвались ввысь, в стороны, принимали спиралевидные формы, разбегались непослушными вихрями, презирая земное притяжение… Часто неправильной формы, разноуровневые, то со стенами разной высоты, то с окнами разной формы, а то и совсем без окон, но с прозрачной крышей, которая как одно циклопическое окно-глаз смотрело в небо». Вот так писал о Барбье журнал «Архитектура и пространство».

Барбье занимался также и ландшафтной архитектурой. Разбивал странные сады, в которых в самой причудливой форме перемешивались растения разных климатических зон. У него и самого был один из самых красивых и необычных садов, по утверждению журнала, он любил растения и привозил их отовсюду, где только бывал. А ездил он много. Мотался по миру, как Пашка в детстве на велосипеде по своему району.

В ту ночь, увлеченный чужой, необычной жизнью, Павел читал почти до утра. Снова и снова рассматривал фотографии. Можно сказать, с чувством легкой зависти, рассматривал, хотя к завистникам себя никогда не относил. Вот Барбье с друзьями в Ареццо на антикварной уличной выставке. На развалинах какого-то древнего города. Вот в Мюнстере на фестивале скульптуры. А здесь — на архитектурном биеннале в Роттердаме. Вот в Париже на фоне Эйфелевой башни в обнимку с белозубым Джоржио Армани, в окружении манекенщиц. Знаменитый архитектор был вездесущ. И времени даром не терял. Несмотря на свой талант, работоспособность и занятость, он был еще тот плейбой. И как это только в нем уживалось, и как на все ему хватало времени? Если «Архитектура и пространство» рассказывала о нем как об архитекторе, то популярные журналы описывали его любовниц. То, что он ест. Как одевается. Приводились выдержки из его многочисленных интервью. В одном из них сожалел, что мать не дожила до этих дней и не увидела его работ. Она могла бы гордиться им. «Но у вас есть отец. Он гордится вами?» — задавал вопрос корреспондент. На этот вопрос молодой архитектор не счел нужным ответить. Впрочем, ни для кого не было секретом, что у них с отцом довольно натянутые отношения, сообщалось далее в журнале. И именно благодаря отцу, он узнал о проекте, принять участие в котором мечтал не один архитектор. Отец первым узнал о возведении уникального астрономического и космического комплекса в Бразилии и сообщил ему имена нужных людей. И Пауль Барбье был включен в рабочую группу, хотя его портфолио еще не содержало подобных проектов.

«На проект „Титан — Всевидящее Око“ была выделена просто фантастическая сумма — там было, где развернуться, показать свои способности и при этом хорошо заработать. Новый проект был несомненным вызовом его таланту. Прежде, чем приняться за него, Пауль Барбье потратил достаточно много времени на осмотр европейских обсерваторий, начав с ближайшего Эффельсбергского радиотелескопа, находящегося в сорока километрах от Бонна. Затем он отправился в Мексику. Оттуда вылетел в Рио-де-Жанейро, где осмотрел Бразильскую национальную обсерваторию, а через день был уже в горах Чили, где, на высоте более двух тысяч метров, приблизительно в восьмидесяти километрах от Ла Серена, установлен уникальный комплекс астрономических телескопов. Он всегда и все делал основательно. Он мечтал принять участие в строительстве чего-то еще более грандиозное, чем Интерамериканская обсерватория Cerro Tololo…»

Павел без конца листал словарь. В статье было много специальных терминов, которых он не понимал. Но хотел понять.

После нескольких месяцев подготовительной работы Пауль Барбье с рабочей группой отправляется в Бразилию, чтобы принять участие в конференции, посвященной строительству и на месте ознакомиться с рельефом предполагаемой стройплощадки. «Британскими Авиалиниями» они летят до Сан-Паулу, где и состоялась конференция, и откуда ее участники благополучно добираются до Кампина-Гранди. Далее их должны были везти машинами. Но ранним утром тринадцатого октября, до того, как рабочая группа архитекторов, инженеров-строителей и конструкторов отправляется к месту строительства, Барбье и его помощник нанимают небольшой частный самолет и поднимаются в воздух, чтобы осмотреть окрестности строительства с высоты птичьего полета.

После чего их больше никто не видел.

Поиски начались практически в тот же день, но не дали никаких результатов.

Впрочем, в другом журнале была представлена совсем иная версия гибели Барбье и его помощника. Они действительно тринадцатого числа наняли частный самолет, — и это подтверждала авиакомпания, — но не для того, чтобы сверху взглянуть на гигантскую стройплощадку, а совершенно с иной целью. Один из его близких друзей, тоже архитектор, Фидель Чаррера, в интервью журналу утверждал, что Барбье позвонил ему за день до рокового полета, и в разговоре сказал между прочим, что просто глупо быть в Южной Америке и не посетить знаменитую и таинственную цитадель инков Мачу-Пикчу, «старый пик», что находится недалеко от чилийского города Куско. «Он не говорил, что летит туда завтра, — уточнил Чаррера, — но намерения его были ясны. И если он решил-таки осуществить свою затею, то становится понятным, почему поиски обломков самолета в районе строительства космического комплекса оказались безрезультатными. Просто-напросто, самолета там не было. Скорее всего, авария произошла в Андах».

Пересечь границу Бразилии и Чили в районе Восточной Кордильеры задача не из легких даже для опытных пилотов, говорилось в статье. А пересечь ее в районе Куско, неподалеку от которого находится последнее, как считают многие ученые, прибежище инков Мачу-Пикчу, и вовсе невозможно для самолета такого класса. Судя по карте, которой была снабжена статья, это было сущей правдой. Горы там были очень высокими. Куско и Мачу-Пикчу располагались в непосредственной близости от одной из самых высоких вершин мира — шеститысячного пика Салькантай. «Хотя Пауль и не был альпинистом, его всегда влекли к себе горы. А здесь были не только фантастические горы, но и фантастическая архитектура. Это святилище не просто каменные развалины древнего поселения. Мачу-Пикчу — это, если хотите знать, симфония в камне, не говоря уж о том, что это фантастическое инженерно-техническое сооружение», — такими словами заканчивалось интервью с Фиделем Чаррера.

Тема гибели молодого талантливого архитектора кормила не только немецких журналистов. Кроме немецких статей, в журналах приводились перепечатки из газет других стран. Его жизнь, даже если судить только по многочисленным фотографиям, была достойна ленты Голливуда. Пауль Алан Барбье на вершине горы. В роскошном «Феррари». В группе молодых людей — выпускников-архитекторов. В казино Лас-Вегаса. В каске на строительстве дома. Около построенного здания, автором проекта которого он был. А вот еще одно прекрасное здание. Он был действительно талантливым архитектором, поскольку к своему сорокалетнему юбилею успел столько натворить и настроить — другому хватило бы на долгую творческую жизнь.

Теперь каждый вечер после работы Пашка читал немецкие журналы, даже заходил в интернет, выискивая материалы о Пауле Барбье. С удивлением он обнаружил вдруг, что завидует этому архитектору. Он тоже хотел бы быть таким — беспощадно преуспевающим. Его маленький прибор, которым он так гордился, казался ничтожной мелочью, рядом с масштабным творчеством Мастера. Он же погиб, угрюмо напоминал себе Павел. Погиб. Умер, а все, что он понастроил, стоит. А что останется после него, Пашки? Тезка оказался настоящей знаменитостью и в кругах далеких от архитектуры. Все успел сделать, везде отметиться. И везде — по-крупному. Вот и любили его так, как никогда не любили Пашку. Власть молодого архитектора над женским полом была велика. В одном издании туманно намекали, что десятилетней давности самоубийство юной дочери известного богача, тоже каким-то образом связано с Паулем Барбье. Шекспировские страсти! Что он, якобы, отверг избалованную дочь сталелитейного магната. Что она была с детства влюблена в него, они даже дружили, поскольку их дома были рядом, но позже он почему-то предпочел ей ее же подругу. Чего юная, взбалмошная и самолюбивая девушка перенести не смогла. Возможно, знай она наперед, что замужество ее счастливой соперницы будет далеким от идеального, она бы так не поступила.

Да, в последнее время и Пашке стало везти в отношениях с женщинами, но это было именно везение, и только везение, связанное с улучшением его статуса и материального положения. Посмотрим правде в глаза. Будь он по сей день охранником, кто бы на него посмотрел? То-то же, никто. Да и сейчас ни Элеоноре, ни Майе он по-настоящему не нужен. Обе его просто используют. Две стареющие стервы играют с ним, как две кошки с мышкой. Между ними какая-то застарелая вражда, или, может быть, какое-то соревнование идет, и ни одна не желает уступить другой. А он всего лишь очередная игрушка, из-за которой они дерутся. У одной недостаток ума, у другой избыток, но сущность обеих одинакова — хищные эгоистичные самки. Нет, конечно, какие-то там чувства, наверное, имеют место. Не совсем уж обе бездушные куклы. Но вряд ли это можно назвать высокой любовью. И все завязано в такой клубок, что без бутылки и не разобраться, как сказал бы Васька. Но кто, скажите, стал бы себя убивать из-за неразделенной любви к нему, Пашке? Такое невозможно даже представить.

Ему внезапно стало очень тоскливо. Ну не может же быть, чтобы за всю жизнь его никто не любил! Просто так, не за деньги, ни за его карьеру, а просто как человека и мужчину… такого, какой он есть, безо всех этих внешних наворотов. А он, он любил кого-нибудь по-настоящему, глупо и нерасчетливо? Ну, кроме родителей, конечно? То-то и оно — не случилось.

Что-то настоящее могло быть у него со Стешей. Но и Стеша его отвергла, сочла недостойной парой. Были еще какие-то девочки в студенческие годы, сейчас и имен не вспомнишь… Да, была еще Аня, немка, приехавшая на стажировку. Что-то такое, совершенно особенное проклюнулось у него в душе. Те несколько жарких, душных ночей в пустой комнате студенческого общежития, долго томили и тревожили его память. Но и там дальше нескольких встреч дело зайти не могло, не то было время. К тому же, он и тогда не мог отделаться от ощущения, что она была с ним не потому, что он так уж хорош, а совсем по какой-то другой причине. Это было похоже на какую-то месть — себе ли или кому-то другому. Занозой вонзилась в память странная фраза. «Ты так напоминаешь мне одного человека», — произнесла она в ту, первую ночь. Ванька деликатно слинял к другу в соседнюю комнату, дав им возможность побыть наедине. Они стояли у открытого окна и курили. В слабом свете уличного фонаря он видел ее бледное лицо, блестящие глаза и темные губы, и остро желал только одного — поцеловать их. И она позволила это сделать. А потом произнесла эту фразу. А через две недели уехала, исчезла из его жизни навсегда.

Он немного похандрил, не получая ответов на свои письма, а потом появилась Ленка, которая рыскала в поисках подходящей для замужества кандидатуры. Тут вообще никакими чувствами и не пахло. Она просто женила его на себе, да он и не сопротивлялся. В конце концов, все когда-нибудь женятся. Так положено — создавать семью, ячейку общества…

А вот Пауль Барбье ничего не делал из того, что положено, а делал только то, что хотел, то, что сам считал необходимым делать, сказал внутренний голос. Ну, и чем закончил? Именно потому, что нарушил предписания и полетел туда, куда нельзя, закончил тем, чем закончил. Погиб, одним словом.

А в этом журнале на первых страницах обзор новостей. И снова о Пауле Барбье. Вот пишут, что к факту его гибели не осталась равнодушной и испанская пресса. Поскольку мать Пауля, София, была испанского происхождения, в прошлом довольно известной балериной, пожертвовавшей ради семьи карьерой, испанцы считали Барбье в какой-то мере своим. Цитата приводилась из какой-то испанской газеты, довольно патетическая: «обломилась цветущая ветвь старинного испанского рода». Подчеркивалось также, что по линии отца матери (деда Пауля) прослеживались родственные связи с домом Сальвадора Дали.

Впрочем, немцы, считая его своим и только своим архитектором, не уступающим по величине таланта Альберту Шпееру. И тоже не жалели эпитетов, восхваляя его достоинства «талантливый, неподражаемый», «фантастически одаренный», «новая линия в архитектуре», «безупречный вкус, точность, умение работать». Одним словом, крайне неординарная личность.

Жаль парня, рано ушел, Павел отложил в сторону очередной журнал. Но, с другой стороны, успел и поработать и погулять, пожить в свое удовольствие.

В одном из женских журналов Павел наткнулся на интервью с бывшей женой архитектора. Он жадно впился глазами в фотографию, с которой на него смотрела модно растрепанная красавица с тенями под глазами и сигаретой в руке. И разочарованно покачал головой, настолько она Павлу не понравилась внешне. Вроде бы актриса, но, наверняка, не самая талантливая и известная. Решила подогреть интерес к своей личности после смерти знаменитого бывшего мужа. Вот пишут, что после того, как новость о его предполагаемой гибели разнеслась по Германии, она вдруг вынырнула из небытия и стала налево и направо давать интервью. В отличие от друзей, от коллег и просто знакомых, старавшихся придерживаться принципа, о мертвых или хорошо или ничего, Клара Барбье не стеснялась говорить о бывшем муже плохое. Самое мягкое определение было — «плейбой, с комплексом нарциссизма».

«Вы несколько несправедливы к своему мужу. Все считают, что он один из самых выдающихся архитекторов современности».

«Возможно, хотя и в архитектуре ничего нового он не придумал».

«Говорят, вы ревновали его к работе…».

«Люди вообще много чего говорят, что и близко не соответствует истине. Но в любом случае, сейчас речь идет не обо мне, верно?»

«Разумеется. Конечно же, нас интересует личность Пауля Барбье. Каким он был?»

«Вы говорите „был“, но ведь его тела так и не нашли?».

«Вы все еще надеетесь, что он жив?»

«Я поверю в то, что он мертв, только тогда, когда увижу его мертвым».

«Тогда расскажите нам о живом Пауле Барбье».

«Вы все равно не напечатаете того, что я вам расскажу. Или переврете, как делает это большинство газет».

«Я вам обещаю, что интервью выйдет в таком виде, в каком оно записывается. Возможно, только с небольшими сокращениями».

«Ладно, записывайте. По отношению к женщинам это было редкое дерьмо. Записали?»

«Но хотя бы что-то хорошее было в вашей семейной жизни?»

«Да ее практически и не было, этой семейной жизни. Ну, разве что медовый месяц можно считать таковым. А по возвращению в Европу, он вернулся и к прежнему стилю жизни. Днем работа, вечером бары и ночные клубы».

«Разве вы не ходили туда вместе?»

«Ходили. Но не всегда. Он, случалось, неделями не бывал дома, отговариваясь занятостью, и порой невозможно было его отыскать».

Далее она рассказывала, что в пьяном виде он мог сильно ругаться, оскорблял ее нехорошими словами и даже пару раз поднял на нее руку! Почему, она никому об этом не говорила раньше? Да потому что любила его, и боялась потерять. Да и синяков не оставалось, чтобы можно было их предъявить в качестве доказательства. Но жить в напряжении и постоянно ждать, что подобное может повториться, согласитесь, это нелегко. Почему они развелись? Да потому, что он никогда не был образцом супружеской верности. Одна очень, кстати, известная манекенщица постоянно названивала ей, изводила намеками о существовании общего ребенка.

И еще она с отвращением, но по-прежнему придерживаясь настоящего времени, говорила о тайном кумире Пауля — о немецком архитекторе и писателе Альберте Шпеере.

По словам Клары, слава этого гитлеровского любимца и архитектора-гиганта не давала Паулю спать по ночам.

«Он держит его портрет на письменном столе своего кабинете, а его книги на полке шкафа. И постоянно ищет какие-то общие моменты в их биографиях. У обоих отцы по образованию были архитекторами, оба были неизбалованны родительской лаской, оба стали известными, не достигнув тридцатилетия… Ну, и все такое прочее».

«Но, ведь, похоже, что все это правда», — говорил берущий интервью журналист.

«Все это притянуто за уши, — скептически комментировала эти факты Клара. — Простое совпадение».

«Но вы не можете не признать, что, как и Шпеер, Пауль обладал фантастической работоспособностью», — симпатии журналиста были явно на стороне пропавшего Пауля.

«Да, этого у него не отнять, — соглашалась Клара. — Хотя, с другой стороны, что он такого сверхъестественного совершил?»

«По заданию Гитлера Альберт Шпеер менее чем за год построил рейхканцелярию, — уточнил журналист, — в то время как никто не верил, что это возможно, учитывая размеры здания и объем работ. Но Шпеер блестяще справился с задачей. Досрочно. Также как и Пауль, построивший здание Морского культурного центра в предельно сжатые сроки».

«Похоже, вы симпатизируете как Паулю, так и этому нацисту», — заметила Клара.

«Но это общепризнанный факт, хотим мы этого или нет, Альберт Шпеер — гениальный архитектор, несмотря на то, что служил гитлеровскому режиму».

«Пауль тоже так считал. Когда ему говорили, что по вине Шпеера гибли люди, множество людей, он отвечал, что-то вроде того, что гений не выбирает эпоху».

«Я помню, — подхватил корреспондент. — Я брал у него интервью, в котором он говорил, что гений должен реализоваться в то время, которое выпало ему долю, только в этом случае он истинный гений. И, знаете, с этим трудно не согласиться. Именно потому, что он гений, Шпеер реализовался как архитектор и при Гитлере, хотя не построил и сотой части из того, что спроектировал».

«Я терпеть не могу разговоров о политике, такие рассуждения действуют мне на нервы. Одно знаю, невозможно назвать человека даже просто человеком, не то, что гением, если по его вине убит хотя бы один человек. А по вине Шпеера пострадали сотни тысяч. Вы способны это представить? Сотни тысяч евреев были изгнаны из своих домов, чтобы освободить место под строительство! Чтобы он мог осуществлять свои каннибальские проекты».

Корреспондент попытался выяснить, почему проекты были «каннибальскими», но Клара не пожелала ответить на этот вопрос. «Подумайте сами», — отрезала она, ясно давая понять, что рассталась с Паулем Барбье еще и по этическим соображениям. Может, оно в реальности все по-другому было, но она старалась подать свою историю под таким углом. Чтобы выглядеть как можно лучше на фоне порочного мужа.

Впрочем, и женитьба и развод, скандалы были больше связаны с юностью Пауля. Взрослея, он становился другим, действительно посвящая все свое время работе. Ему было тридцать с небольшим, а его уже называли выдающимся специалистом в области архитектуры.

И вот этот гений исчезает в расцвете лет и творческого взлета. «Последний раз его и Гюнтера видели в аэропорту Кампина-Гранди, — писал „Немецкий Вестник Новостей“. — Тринадцатого октября он и его помощник Мадер погрузились в самолет и покинули аэропорт в шесть тридцать утра по местному времени. После семи связи с ними не было. Возможно, самолет разбился над Черной Впадиной, что пользуется дурной славой у местных летчиков и авиадиспетчеров. Возможно, они сбились с курса и попали в другой район. В любом случае, даже если им удалось посадить самолет или остаться живыми после катастрофы, выбраться из этого района было почти невозможно. Влажные леса, кишащие змеями, и смертельно опасными насекомыми, отсутствие пищи. Нетрудно представить, что ждет европейского человека без подготовки и специального снаряжения. Стопроцентная влажность, хлюпающая вода под ногами, и надо идти, идти, когда пот заливает глаза…»

Следующим утром он едва проснулся. Разбудило поскуливание собаки, которая по каким-то причинам скреблась у его двери. И он был ей очень за это благодарен. Он и так проспал — половина восьмого! За ним вот-вот должна заехать Ханнелоре, а он еще не брит и не одет! В это воскресенье она хотела вывезти его за город, показать окрестности. Какую-то старинную дорогу и развалины замка. Он посмотрел в окно. Похоже, и сегодняшний день не будет теплым. В такой промозглый холод осматривать достопримечательности под открытым небом как-то не очень романтично. Но она уже выехала, звонить ей поздно, да и вообще, надо ехать — значит надо, он готов. Она выполняла роль гостеприимной хозяйки, желающей сделать приятное гостю. Субботу на него потратила, а теперь еще и воскресным утром встала рано, тащится куда-то с ним, вместо того, чтобы отоспаться за всю неделю. Единственное, что слегка бодрило, за внешней, полуофициальной стороной уже появился настоящий интерес к его личности.

И вообще, чем немецкая женщина отличается от всякой другой? Если он нравился своим… Да, братец, нельзя тебе читать глянцевые журналы, да еще о всяких звездах, усмехнулся своему отражению, бреясь перед зеркалом на скорую руку. Тоже мне, возомнил себя новым Паулем Барбье!

Они катались недолго — зарядил гнусный мартовский дождь, за серой завесой которого трудно было что-либо толком разглядеть. Остановились перекусить в придорожном кафе.

— Может быть, он скоро кончится, — с надеждой в голосе произнесла Ханнелоре.

Непохоже, подумал Павел. Такой как зарядит, так не на один день. Но не стал ничего говорить. Оставив машину на стоянке, они отправились к мощной стене замка. Как он и предполагал, долго гулять не пришлось, дождь усилился, поднялся ветер, ходить по развалинам в такую погоду было неприятно и глупо. Решили вернуться в город. Сняв мокрую куртку, она бросила ее на заднее сиденье машины и заняла свое место впереди. Он последовал ее примеру.

— Оставим развалины замка на мой следующий приезд, — улыбнулся он, глядя сбоку на ее слегка расстроенное лицо. — Если он, конечно, будет, — тут же добавил торопливо, чтобы она не подумала, что он закидывает удочку насчет следующего бесплатного визита на завод. Но она не подумала.

— А почему нет? — кивнула. — Планируй свой визит на лето. Сюда надо приезжать летом. Летом здесь просто удивительно.

Далеко еще до лета, вздохнул он. Она истолковала это по-своему.

— Я собираюсь вскоре снова побывать в вашей фирме, — произнесла, глядя ему в глаза. — Так что ты сможешь пригласить меня в гости.

— Ну, разумеется, — слегка растерянно пробормотал он. — Гостям я всегда рад. Особенно таким.

И, наклонившись, поцеловал ее, лежащую на руле, руку.

— Думаю, нам нужно возвращаться домой, — тихо произнесла она, тем не менее, не трогаясь с места. Он осторожно прикоснулся губами к ее холодной щеке. Шея оказалась намного теплее, она была почти горячая. Словно призывая его к благоразумию, с ее мокрых волос ему на лицо упало несколько холодных капель. Но его уже ничего не могло остановить.

Когда Ханнелоре привезла его домой, Розмари — очень кстати — не оказалось дома.

26

Днем работы хватало. Помимо основного предприятия, он посетил несколько мелких фирм, поставляющих «Медикорпу» отдельные детали. Эти фирмы представляли для Павла особый интерес. Он хотел знать, как можно в полукустарных условиях делать детали для точной аппаратуры. И многое взял на заметку. Он продолжал скрупулезно записывать каждый свой день, каждое маленькое открытие, сделанное в процессе знакомства с работой предприятий. Делал записи сразу же, чтобы не забыть и не перепутать чего-нибудь. Для быстроты писал по-немецки, сам удивляясь, что не забыл со школы письменный язык. Как-то Ханнелоре оказалась рядом и, заглянув в его блокнот, тоже выразила удивление: почти нет ошибок! Да и общался он с немцами теперь напрямую, уже не стесняясь ни акцента, ни плохой грамматики, спрашивал все, что интересовало. Ему часто делали комплименты по поводу его немецкого, спрашивали, где он его изучал. Нет, он не закончил факультет иностранных языков. Нет, никаких курсов не посещал. Спасибо маме. Не зря она, столько лет, преодолевая его лень и постоянное сопротивление, заставляла заниматься. Лет, наверное, с трех учила говорить, а позже заставляла читать немецкие книжки. Как будто наперед знала, что немецкий язык ему очень и очень пригодится.

Три недели пролетели как один день. Последний день его пребывания в Германии выпадал очень кстати на субботу, было время попрощаться с городом. С утра он решил еще раз пройтись по центру. Последняя прогулка. На этот раз в полном одиночестве, что хорошо, когда хочешь прочувствовать какой-то момент жизни во всех его оттенках… Зашел в кафе, где в первый день пребывания в городе, пил кофе с Ханнелоре. В этот утренний час здесь было почти пусто. Пожилая парочка завтракала в дальнем углу и у стойки, разглядывая витрину с пирожными, стояла женщина в строгом синем костюме.

Сев за стол, он попросил принести вина и кофе. Под неодобрительным взглядом пожилой пары — пить с утра! — сделал глоток и отвернулся. Посмотрел в окно, откуда открывался вид на старинную площадь, на здания напротив и поймал себя на том, что уже ничего в этом городке не вызывает интереса. Как будто не три недели, а три года, по меньшей мере, здесь прожил. Внезапно остро захотелось домой. Как там Майя? Они перезванивались, но не так часто, как ему бы хотелось. То он был занят, то у нее была срочная работа. Впрочем, нельзя сказать, чтобы он уж очень сильно тосковал. Наверное, уже привык к тому, что она держит некоторую дистанцию. В конце концов, в этом была и положительная сторона. Каждый был свободен, мог делать все, что хотел, и никаких упреков, никаких укоров совести. Какая в нашем возрасте любовь? — оборвала она его как-то, когда он в очередной раз заговорил о своих чувствах. После этого он зарекся даже произносить вслух слово «любовь» в ее присутствии, хотя совершенно точно знал, что с Майей у него нечто большее, чем это самое пресловутое «утоление сексуального голода». И, тем не менее, свобода, предоставленная ею, давала право иметь отношения и с другими безо всяких внутренних укоров совести.

Вспоминая прошлый вечер, Павел невольно улыбнулся. Официально-корректная и холодная вначале знакомства Ханнелоре оказалась вполне нормальной женщиной. Надеюсь, скоро снова увидимся, сказала она. Может быть, из вежливости сказала, а может быть, он ей действительно понравился, и она была не против продолжить отношения. Пойди, пойми этих женщин. Никогда не знаешь, что у них на уме.

Всего несколько месяцев назад он и представить себе не мог, какие крутые жизненные виражи его ожидают. Если бы ему кто-то тогда сказал, что он будет в скором времени вовлечен в отношения с тремя, — и такими разными! — женщинами, он бы в ответ покрутил пальцем у виска. И вот, пожалуйста. Элеонора, Майя, а теперь еще, кажется, и Ханнелоре.

Впрочем, и этому он уже почему-то не удивляется. Просто пользуется тем, что предлагается ему сегодняшний день. И грех не пользоваться — столько лет провел, как монах, в одиночестве. В то время как другие брали от жизни все, что она только могла дать. Неверский, Пауль Барбье — пусть и нельзя поставить их рядом, — и тысячи, тысячи других. Журналы так и пестрят описаниями жития успешных и великих современников. Чем он хуже них? И как мог так долго довольствоваться серым, унылым существованием, когда вокруг столько всего? Только протяни руку и возьми. Вот он и возьмет — сегодняшний, последний вечер своей командировки он проведет с Ханнелоре. Она пригласила его в какой-то модный рыбный ресторан.

Попрощались в машине, когда она привезла его к дому.

— Не буду заходить, — сказала Ханнелоре. — Уже достаточно поздно, а мне нужно подготовить отчет для важного совещания. Жаль, не смогу тебя проводить.

Самолет улетал рано утром.

— Да я и сам отлично доберусь, — торопливо пробормотал он.

Ханнелоре улыбнулась.

— С твоим немецким это не будет проблемой. — Помолчала. — Ты вообще быстро адаптировался. Мы не ошиблись, пригласив на стажировку именно тебя. Чаще всего приезжают представители фирм, которые плохо знают язык и плохо представляют производство. Просто пользуются возможностью побывать за границей и хорошо провести время за счет фирмы. Как ты понимаешь, мы этого не приветствуем.

— Да, это нехорошо, — согласился он.

Ему не хотелось говорить о работе. Но ничего не поделаешь, вся жизнь Ханнелоре — это работа, поэтому о ней она говорила всегда. Даже в постели.

— Иди, — подтолкнула она его, отворачиваясь. — Не люблю долгих прощаний.

Проводив взглядом отъезжающий «фольксваген», Павел отправился в дом.

Было немного грустно, так как всегда бывает, когда расстаешься с человеком навсегда. Конечно, это не Майя. И, тем более, не Элеонора. Это — Ханнелоре. Надежная, организованная — сама пунктуальность, когда дело касалось работы. И, что тоже нравилось, прямая. С мужским взглядом на многие вещи. Сразу предупредила: как ты понимаешь, это всего лишь секс. Ну, и для него это был просто секс.

Когда он вернулся, Розмари предложила чаю. Он отказался, сославшись на то, что ужинал в ресторане. Интересно, Ханнелоре делится с матерью подробностями личной жизни? Скорее всего, нет. Да и Розмари не из тех, кто проявляет излишнее любопытство и лезет с вопросами. Но и чужих на свою территорию не пускает. Четкая граница в отношениях. Несмотря на беседы по вечерам, он так ничего о ней не узнал. Где, например, ее муж? И был ли у нее муж? Впрочем, о чем это он? Ему-то какая разница?

Его чемодан оказался маленьким для всего того барахла, которое он успел накупить за три недели пребывания в Германии. Он смотрел на вещи в шкафу и сам себе удивлялся. Зачем, спрашивается, ему набор из шести галстуков, если он эти галстуки практически не носит? Зачем новый костюм, если у него дома их уже три имеется? Какие-то рубашки. Ладно, сувениры. Вид на Рейн в качестве подарка Неверскому, пивная кружка дяде Ване, коробка конфет — Раисе Егоровне, за то, что присматривают за его квартирой. На столе, между книгами и журналами, он неожиданно обнаружил завернутую в цветную бумагу коробку. Откуда она взялась? Маленькая открытка: «Смотри и помни — Ханнелоре». Теперь ясно, откуда. Он открыл — наручные часы. Похоже, дорогие. Чтобы, значит, всякий раз взглядывая на часы, вспоминал ее. А он, идиот, ничего ей так не подарил! Она столько возилась с ним в эти дни. Возила, показывала, объясняла. М-да, нехорошо получается. Но не звонить же ей посреди ночи! Ладно, он позвонит из аэропорта, поблагодарит, извинится, ну, и все такое прочее. А уж в следующий раз…Он тут же одернул себя — стоп, не будем загадывать. Если он будет, этот следующий раз! Правда, она сказала, что собирается снова посетить предприятие Неверского, и ему намекнула, что, мол, возможно повторное приглашение. Но ничего нельзя знать наверняка. Жизнь штука непредсказуемая, уж это-то он хорошо усвоил за последние месяцы. Да и зачем ему Ханнелоре там? Нет, в гости он ее, конечно, пригласит, если та приедет. Но это все, что он может ей предложить там. Потому что там у него есть Майя. Там ему больше никто не нужен. Не мешало бы ей, кстати, позвонить. Может быть, еще не спит. Или спит… с кем-нибудь.

Он набрал знакомый номер. Телефон оказался отключен. Ну да, она иногда выключает его на ночь. А еще когда… Стоп, стоп, стоп, вот об этом не будем. Просто там сейчас действительно уже глубокая ночь. Забыл о разнице во времени?

Когда все было упаковано, он взял приготовленную стопку журналов и вышел в гостиную, где Розмари смотрела по телевизору какой-то фильм.

— Они ваши, — махнула изящной рукой, увидев журналы в его руках. — Можете оставить их себе для чтения и практики в языке.

— Да меня с таким грузом и в самолет не пустят. Здесь каждый журнал весит по полкило, не меньше, — пошутил он. — Один я, пожалуй, возьму, чтобы было чем занять себя во время перелета.

— Садитесь, посмотрите фильм, — пригласила Розмари. — Думаю, вам будет интересно.

Не хотелось тратить время на телевизор, но из вежливости он присел рядом.

— Что за фильм?

— Документальный. О том самом молодом архитекторе, который недавно погиб.

Он взглянул на экран и замер. Да это же фильм о Барбье! Ну прямо как по заказу показывают фильм о человеке, о котором он хотел узнать как можно больше. Бывают же такие совпадения!

— Сейчас как раз рассказывают о его родителях. Они были тоже известны в свое время… О них очень много писали в дни моей молодости. Жаль вы не видели начала, его мать была такая красавица! Вчера рассказывали о ее семье… Но давайте смотреть, сейчас как раз начало второй серии.

— Второй серии?

— Первая была вчера, — объяснила Розмари. — А всего их четыре.

Он пропустил первую и уже не увидит ни третьей, ни четвертой! Раздосадованный Павел уставился в телевизор.

Показывали эпизод об отце архитектора, Густаве Барбье, владельце завода по производству посуды. Но свои миллионы он заработал на бирже, сообщил голос за кадром. Он умел не только зарабатывать, но и тратить с размахом, его часто видели в казино Монако. И с будущей матерью знаменитого впоследствии архитектора он познакомился именно в казино. Ради новой любви он оставил первую жену с маленькой дочерью, которую, говорят, очень любил. Но романтические отношения с Софией оказались важнее, и он развелся. Что неудивительно — София была красавицей и, к тому же, довольно известной артисткой. Вот куски документальной хроники. Их дом, их приемы, их путешествия… Рождение сына. Вот он совсем маленький на руках у матери, вот играет с ней в саду в мяч, вот катается на пони. К сожалению, счастье этой семьи длилось недолго, развел руками ведущий. Когда Паулю исполнилось десять лет, он потерял мать. София умерла от скоротечной формы рака. Отец через год вернулся к первой жене, а мальчика отдали в закрытую английскую школу. Несмотря на то, что там он приобрел немало друзей, он не любил вспоминать этот период своей жизни. Но благодаря пребыванию в этой школе Пауль Алан Барбье получил прекрасное образование. Только окончившие подобную школу могли рассчитывать на поступление в престижный университет. Потом была Королевская академия британских архитекторов, продолжал ведущий уже за кадром, пока на экране мелькали здания престижных учебных заведений.

«В конце концов, с ранних лет поражавший окружающих своими незаурядными способностями, соединив в себе материнскую страсть к искусству и математические способности отца, он стал архитектором. Уже первые проекты — дом для дальнего родственника, испанского миллионера, на побережье Валенсии и рынок в Ардонее, небольшой вокзал в Лапуту, строительство моста в Романео привлекли внимание к его работам. Выстроенные с безупречной логикой замысла, здания поражали простотой и совершенством линии. Одним казалось, что них было что-то от работ Альберто Кампо Баэза, испанского архитектора, построившего дом в виде прямоугольника со стеклянным кубом — комнатой отдыха на крыше, другие находили несомненное влияние Альберта Шпеера». Слова ведущего сопровождались дальнейшим показом кадров, на которых, на этот раз, были запечатлены достижения Барбье в архитектуре.

«Став известным совсем молодым, Пауль Алан Барбье к тридцати пяти годам имел собственное бюро, а к сорока уже был автором большого торгового комплекса с ресторанами, кафе и детской площадкой, спроектировал Дартфордскую библиотеку и несколько частных домов для известных людей шоубизнеса. Заказы сыпались один за другим, — продолжал ведущий, стоя перед одним из домов, построенных архитектором. — О нем, как когда-то о его родителях, стали много писать…».

Побывав с авторами фильма на последней, построенной архитектором, вилле, и посмотрев сад (Барбье был известен своими работами и в области ландшафтного дизайна), Павел пожелал хозяйке доброй ночи и отправился назад, в свою комнату. Прежде, чем нырнуть в постель, постоял под теплыми струями душа, еще некоторое время размышлял о превратностях судьбы.

Нет, надо же, мало того, что они тезки по именам, как оказалось, они и родились в один год, в один месяц и в один день! Фантастика какая-то. Вот и верь после этого всяким гороскопам. Если следовать логике тех, кто их составляет, у него, Павла Шумакова и у Пауля Барбье жизни должны быть, если не один в один, но достаточно похожими. На деле же — ничего подобного. Нет, конечно, ему в последнее время тоже стали перепадать кое-какие радости, но что эти жалкие крохи рядом с тем, что сделал и что имел Барбье? Вот именно, имел. Имел. Глагол прошедшего времени. Всего было отмерено этому Барбье с избытком, и славы и денег, а вот, пожалуйста, внезапная смерть. А он, Павел, жив. Разве этого мало? Жив и хочет еще пожить. И не надо ему ни славы, ни всех этих миллионов…. Вполне достаточно для него, Павла Шумакова и того, что он имеет на сегодняшний день. Дай Бог, чтобы дела шли не хуже — вот все, о чем он просит судьбу.

Завтра он скажет «прощай» и этому дому и этому городку. И через каких-то двадцать часов снова увидит Майю. От этой мысли он ощутил легкое волнение. С этой мыслью и уснул.

Звонил его мобильный телефон. В полусне Павел поднялся с кровати и прошлепал по холодному полу к письменному столу. Кому это, черт возьми, не спится? На дисплее высветилось имя Элеоноры.

— Что с твоим телефоном? Ты, что, не носишь его с собой? — с ходу, раздраженно, как ему показалось, спросила она. Никаких тебе «здравствуй» или «привет». — Звоню тебе целый день, не могу дозвониться!

— Да, сегодня дома я его дома забыл, — ответил он, все еще плохо соображая. — Я им здесь почти не пользуюсь. Целый день на работе и звонить некому. А что такое случилось?

— Надо поговорить, — произнесла, неожиданно понижая голос почти до шепота.

Наверное, Неверский рядом, сообразил Павел. Но на всякий случай поинтересовался, откуда она звонит.

— Из самолета, — последовал неожиданный ответ. — Вообще-то мне нужно в Лондон к детям, — скороговоркой сообщила она. — Но сейчас я лечу в Германию. Слушай меня внимательно. Примерно через два часа мы приземлимся. Я переночую в отеле, и рано утром оттуда тебе позвоню. Жди звонка.

Да она пьяна! Точно, пьяна, ей не спиться, вот и решила пошутить над ним. Чтобы он тоже не спал.

— Не получится, — рассердился он. — Завтра я возвращаюсь домой, у меня самолет в девять утра.

— Да знаю я, знаю, когда ты возвращаешься, поэтому все так и рассчитала, чтобы не искать тебя неизвестно где, а встретить тебя в аэропорту. Послушай, это важно. У нас большие неприятности…

— У нас? — он старался произнести это как можно ироничнее.

— Дай сказать, короче, возникли некоторые проблемы.

— Какие еще проблемы? — какие у нее могут быть проблемы?

— Вот об этом нам и надо поговорить. Я действительно в самолете, — снова понизила голос. — Нужно отключить телефон. Ты же знаешь, мобильные телефоны во время полета должны быть отключены… Короче, — зачастила, — постарайся выехать пораньше и сделать так, чтобы мы не разминулись. Чтобы обязательно встретились, слышишь? Боюсь, что тебе придется лететь совсем в другую сторону.

— В какую еще «другую» сторону? — окончательно разозлился Павел.

— Извини, стюардесса идет, — торопливо произнесла Элеонора. — Не могу больше говорить. Да, да, я уже отключаюсь, — сказала она то ли ему, то ли еще кому-то.

Он ошалело посмотрел на аппарат в своей руке. Чушь какая-то! Элеонора, которая летит к детям в Лондон, зачем-то делает крюк, чтобы встретиться с ним в Германии. Не соскучишься!

Разумеется, он уже не мог спать, — уснешь после такого! — лежал с открытыми глазами, гадая, что же это все могло значить. Может быть, все-таки, это просто дурацкий розыгрыш? Нет, так не шутит даже Элеонора. Похоже, она и действительно уже в самолете. Но зачем, спрашивается, он ей понадобился, если она летит к детям в Лондон? Взять его туда с собой поразвлечься? И о каких неприятностях шла речь? Может быть, Неверский узнал, что у них с Элеонорой были «шуры-муры» и решил его уволить? Может быть, но — маловероятно. Неверскому, скорее всего, известно, как она проводит время в его отсутствие. И он, Павел, скорее всего, не первый «друг» у Элеоноры. И, наверное, даже по счету не последний. Она, по словам Майи, мужиков меняла как перчатки. А Майе можно верить. Но может быть, Неверского задело, что именно он, Павел, начал ходить в его дом с черного хода? Он взял его, можно сказать, с улицы, дал работу и вот она, благодарность. Вот Неверский и решил поставить его на место. Нечего гадить там, где тебя кормят. А что, если он действительно выгонит его к чертовой матери? Куда он, Павел, после этого пойдет? На рынок, таскать тюки? Да, умеет Элеонора портить настроение. Впрочем, что-то в любом случае не так. Не зря телефон Неверского вчера не отвечал. Неверский не хочет с ним говорить — вот в чем дело. И на то есть какие-то причины.

Он ворочался с боку на бок, не в силах уснуть. Подняв голову, посмотрел на цифры на экране мобильника. Почти три часа ночи. Наверняка, Элеонора уже долетела. Наверное, уже в аэропорту или даже в гостинице. Значит, можно ей позвонить. Надо позвонить. Он отыскал ее имя и нажал кнопку. «Абонент временно недоступен». Чего и следовало ожидать. Наверное, отключила телефон. Ему совсем не хотелось встречаться с Элеонорой в аэропорту накануне отлета. Но, выходит, и не встретиться теперь невозможно. Не зря она делает крюк, вместо того, чтобы лететь напрямую в Лондон. И в самом деле, есть что-то важное, что ему нужно знать. Ладно, узнает. Надо только дождаться утра. Впрочем, уже почти утро. Можно одеваться и вызывать такси.

Из своей спальни в голубом пеньюаре и бархатных тапочках на босу ногу вышла Розмари. Его ранний отъезд заставил старую даму подняться чуть ли не посреди ночи. Впрочем, это не мешало ей выглядеть также элегантно, как всегда.

— Павел, чаю? Кофе?

— Спасибо, уже просто некогда. И такси, кажется, уже у ворот.

Он поблагодарил ее за приют специально подготовленными для этого, выученными заранее, фразами, пожал руку и вышел в сырую ночь.

27

В аэропорт он прибыл в шесть утра. Телефон Элеоноры, как, впрочем, и Неверского, был по-прежнему недоступен. Ему стало опять казаться, что это все-таки розыгрыш. Месть за Майю — Элеонора ревнивая. Простояв в нерешительности у центрального входа пятнадцать минут, он сказал себе, что с него хватит. Поставив чемодан на тележку, отправился сдавать вещи. Но внутри неприятно ныло и, стоя в очереди на досмотр, он снова и снова набирал ненавистный номер. Безрезультатно. Идиотка. Поставила его на уши, а сама сейчас крепко спит. И он мог бы поспать подольше, выключи телефон на ночь, как делают умные люди.

Вот позади и досмотр, и паспортный контроль. Он попал в зону ожидания посадки. Вгляделся в огромный экран, показывающий номера рейсов, пункты прибытия, время отправления — его рейс был девятым по списку. Можно еще посидеть в накопителе. Но не сиделось. В нервном возбуждении он прошелся туда-сюда по залу, остановился у стеклянной стены, выходившей в сторону летного поля. Какое-то время рассматривал большие и маленькие самолеты, которые отсюда казались просто игрушечными. У некоторых стояли заправочные машины, суетились крошечные фигурки. Чуть в стороне поднимались вверх в рассветном сумраке самолеты, а другие, садились на взлетную полосу. Это сколько же народу улетает отсюда и прилетает сюда каждый день! И эти людские потоки кто-то организовывал, направлял в нужное русло…

Он старался отвлечься, искал, чем занять мозги, чтобы не думать об Элеоноре, о Неверском и о тех возможных неприятностях, которые, по словам Элеоноры, поджидали его по возвращению домой.

Не думать не получалось. Отсюда, издалека, в сумрачный предрассветный час Неверский виделся иным. Не такой уж он добрый друг, каким старается казаться. Времена детства и юности, когда, позабыв обо всем, они сражались за шахматной доской, ушло безвозвратно. Теперь у Неверского — гроссмейстера — в голове совсем другие, не шахматные, партии. И он бы не стал таким успешным игроком на поле бизнеса, не смог бы выигрывать партию за партией, если бы, как в детстве и юности верил в дружбу, любовь и прочую чепуху, которая именуется человеческими ценностями. В последнюю встречу с Элеонорой, валяясь на полу в ее любимом зимнем саду, на мохнатой шкуре белого медведя, поверх которого было брошено атласное одеяло, он много чего услышал. В припадке откровенности Элеонора рассказала, как Неверский стал генеральным директором объединения процветающих фирм и их многочисленных филиалов. При нем Неверский упоминал лишь о двух своих фирмах, приносящих настоящий доход, а остальное было так, «мелочь, о которой и говорить не стоит». На самом деле он был единовластным хозяином всего этого хозяйства, всей этой «мелочи», куда входила и сеть аптек и пять крупных фирм, оформленных на подставных лиц. А возможно, их было и не пять, а куда больше. Вряд ли Неверский посвящал Элеонору во все тайны своего обширного бизнеса. Но и того, что она знала, по ее словам, достаточно было для большого беспокойства. В любой момент налоговая служба могла припереть Неверского к стенке за уклонение от уплаты налогов в особо крупных размерах. Естественно, как жена, она беспокоилась и поделилась этим беспокойством с ним, Павлом. После чего и он, Павел, как посвященный в эти чужие, ему ненужные тайны, становился если не соучастником, то свидетелем темных делишек Неверского. Тогда он разозлился на Элеонору за то, что она рассказывала ему все это. Он ничего такого не хотел знать, хотел сохранить в памяти тот день, когда Неверский в прямом и переносном смысле поддержал его, протянул руку помощи. Он хотел знать того Неверского, каким он ему показался в тот момент и каким был в те времена, когда они вместе ходили на шахматы во Дворец пионеров. Он совсем не хотел знать Неверского-хищника и расчетливого игрока.

Как же он устал думать обо всем этом. Невозможно долго находиться в таком напряжении. Все к черту! Павел решил еще раз пройтись по залам, движение всегда успокаивало. Вспомнил вдруг, что так и не купил никакого подарка Майе — не было времени болтаться по магазинам, — и тут же ухватился за эту мысль, стараясь переключиться на это маленькое и совсем необязательное дело. В аэропорту полно магазинчиков и лотков duty free, всегда можно купить напоследок какой-нибудь сувенир. Он изучил схему здания аэропорта, висевшую на огромном щите, и, сориентировавшись, направился в нужном направлении по одному из длинных переходов.

Майю, конечно, ничем не удивишь, но ей, как и всякой женщине, приятно получать подарки. Побродив среди полок с горячительными напитками, коробками конфет, игрушками, электроникой и косметическими наборами знаменитых фирм с баснословными, несмотря на аэропортовские скидки, ценами, он, вдруг наткнулся взглядом на странную фигурку. Маленький божок, — «Символ перемен», прочитал он на ценнике, — лукаво смотрел на него сквозь прозрачную пластмассовую коробку. Забавный. В самом деле, что, кроме небольшого сувенира может он подарить женщине, которая покупает себе вещи в дорогих магазинах во Франции и Италии?

И в тот момент, когда, расплатившись, он начал укладывать пакет в свою дорожную сумку, зазвонил мобильник. На этот раз хрипловатый голос Элеоноры звучал где-то совсем рядом.

— Это я. — Снова никакого приветствия. — Ты уже в аэропорту?

— Я уже на выходе, — ответил он враждебно. — Жду, когда объявят посадку.

— Я так и подумала. Я тоже в зале ожидания. Какой у тебя номер ворот?

Он посмотрел на табло.

— Шестнадцатый.

— Жди меня там, я сейчас буду.

Как будто он мог куда-то уйти перед самой посадкой! Он все еще не верил, что увидит Элеонору. Но через пару минут она действительно появилась. В черной кожаной куртке с длинным ярким шарфом на шее и такого же цвета дипломатом в руке.

— Восемь аптек. И в каждой лекарства с просроченным сроком годности. Те самые, которые ты привозил из «Фармы». Еще нашли много поддельных лекарств, которые делали в городе.

— Откуда мне было знать, что я вез? — спросил он, скорее сам себя, чем ее. — Я был лишь экспедитором, сопровождающим груз.

Элеонора пристально посмотрела ему в глаза.

— Ты бумаги подписывал?

— Естественно.

— И ни разу не посмотрел, что подписываешь?

— В получении груза расписывался.

— Это на той стороне. А тут, перед отъездом, что подписывал, знаешь? Ты по ним числишься не просто экспедитором.

Тут он припомнил, что действительно, перед самым первым рейсом много чего подписывал в кабинете Бакатина, еще удивился тогда, что простая командировка сопровождалась такой большой бумажной волокитой. А что ты хотел, сказал Бакатин, ты теперь материально ответственное лицо. И торопил его, давай быстрее ставь подписи, спешил на какое-то срочное совещание. И он, Павел, послушно расписывался там, где зам тыкал пальцем. Посмотреть бы сейчас те бумаги, кем он там числится? Вот они радовались, наверное, что нашли доверчивого дурака, готового сесть за них в тюрьму.

— Не ты один так попался, — словно продолжая его мысль, усмехнулась Элеонора. — Они таких выискивали по всему городу. Брали на работу. А потом пользовали, как хотели.

— Кто — они? — спросил он, задетый за живое.

Хотя и сам знал, кто. Неверский, и его зам. Еще были заведующий какой-то аптекой, директор филиала. Все те, кто приходил послушать его отчет о том, как он ездил. Еще тогда это его очень удивляло. Что интересного в том, как он получал лекарства, как пересекал границу? А им было интересно. Они мысленно проделывали это сами. И ликовали, и вздыхали облегченно, когда машины с лекарствами были уже на своей стороне. Он, Павел, вез им большие деньги, рискуя собственной шкурой.

— Но я всего лишь нанятый работник. Хозяин компании и получатель груза…

— Нигде по документам не значилось, что хозяин груза — компания Неверского, — перебила его Элеонора. — Везде проходила фирма «Диагностика».

— Чушь какая-то! — возмутился Павел. — «Диагностика» — это аппарат, над которым я работаю!

Элеонора пожала плечами.

— Какой смысл мне все это придумывать? «Диагностика» это не только аппарат, это еще и фирма, одно из дочерних предприятий объединения. Я тоже глазам своим не поверила, когда увидела, что хозяином этой самой «Диагностики» по документам значишься ты.

— Ты видела эти документы?

Она усмехнулась.

— И не только эти. Там много чего любопытного…

Если все рассказанное Элеонорой, правда, то ему, и в самом деле, может грозить тюрьма.

Стоп. Все это настолько нелепо, что просто не может быть правдой!

— Допустим, все так и было, как ты говоришь. И все это, конечно, плохо. Но в любом случае, сколько я мог привезти этих лекарств за пару-тройку рейсов? — попробовал он защищаться. — Всего несколько машин…

— Я же говорю, ты не один такой. У него целая группа под разными вывесками моталась туда-сюда. И все работали на «Диагностику». Массовый ввоз был налажен.

У Элеоноры на все имелся готовый, четкий ответ. Именно это и настораживало. Он пристально вгляделся в ее лицо. Перед ним была новая, незнакомая ему Элеонора. Без косметики лицо было чужим. Еще этот странный прищур, этот блеск в глазах. Отрывистая речь, все по делу. А раньше с ней и говорить-то было не о чем. Впрочем, тогда и разговаривать было некогда, встречи всегда были короткими и в обстановке к разговорам не располагающей. Не верить этой новой Элеоноре трудно. Но трудно и поверить в то, что он так глупо вляпался в какую-то очень нехорошую историю… Надо подумать.

— Я должен сам увидеть эти документы, — произнес он, наконец.

Элеонора вздохнула.

— Зря не веришь. Там все очень серьезно. Потому что поддельные и просроченные лекарства еще не самое страшное.

— Что же самое страшное? — почти злобно поинтересовался он. Какие еще сюрпризы его ожидают?

Казалось, она колеблется — сказать — не сказать?

— Думаю, и этого достаточно, чтобы подумать — возвращаться или нет, — произнесла, наконец. — Думаю, Лондон для тебя сейчас более безопасное место.

Она, что, совсем рехнулась? Лететь в Лондон? Прямо сейчас? Что он будет там делать — в чужой стране, не зная языка? На что жить?

Элеонора перевела взгляд на дипломат, провела ладонью по его яркой коже.

— Здесь номера счетов, на которых лежат деньги. Очень большие деньги. — Подняв голову, снова взглянула ему в лицо. — В том числе и те, которые заработаны тобой. У Неверского, как ты знаешь, везде свои люди. Успели предупредить, что за ним придут. Он сам передал все номера счетов мне и срочно отправил в Лондон. Сказал, что прилетит следом. Надеялся на свои связи, сказал, что надолго его не задержат. Только ошибался, — в голосе Элеоноры проскользнуло что-то похожее на торжество. — Сядет надолго. Может быть, друзья и рады были бы помочь за хорошие деньги, да только вряд ли у них теперь что-то получится. В налоговую попали такие документы, что на этот раз отмазаться ему будет нелегко.

Павел пристально посмотрел ей в лицо.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — с усмешкой ответила Элеонора, не отводя взгляда.

— Твоя работа? — не поверил он.

— В каждой его аптеке сидел врач-консультант, который выписывал нужные рецепты на всякие сильнодействующие лекарства, — не ответив на вопрос, сказала Элеонора. — На сильнодействующие препараты, — повторила с нажимом. — Это не какое-нибудь «экстази»… А кое-что продавалось и просто так, на студенческих вечеринках, например, на школьных праздниках.

Павел похолодел. Если окажется, что на него оформлена всего лишь одна аптека, но торгующая наркотиками в школах… Он не знал, какие там статьи за это полагаются, но знал, что посадят наверняка.

Но Элеонора! Он поднял голову и посмотрел на женщину, которую, как ему казалось, уже знал. Все считали ее просто ленивой и не желающей работать дурой, неспособной думать домохозяйкой, а она просто играла эту роль, копила ненависть и ждала своего часа.

— Все они, сволочи, погорели, — прищурившись, произнесла она тихим низким голосом, от которого у него пробежал мороз по коже. — Поработали на славу. Пусть теперь также хорошо отдохнут.

— Но ты, ведь, тоже кусала от того пирога, на который Неверский зарабатывал, — враждебно произнес Павел. — Он тебя содержал, создал такие условия, о которых другие не могут даже и мечтать. Один дом…

— Дом? — злобно перебила его Элеонора. — Осточертел мне он, этот дом! Целыми днями одна. Кому он был нужен этот дом? Когда-то он сказал тебе, что у него нет семьи. Семьи нет, это правда. Он при мне это сказал, чтобы лишний раз ущипнуть. Только не моя в том вина. Он сам, собственными руками ее разрушил. Талант у него такой — все разрушать. Все, к чему ни прикоснется, превращается в дерьмо, рушится и распадается…

— Он делал и много хорошего.

— Да? И ты купился на его рожу? — усмехнулась Элеонора. — Такой, всеми уважаемый и любимый, — особенно секретаршами! — такой отзывчивый, щедрый дядя-миллионер, который день и ночь печется о больных и бедных! Уж ты-то должен был знать его лучше других, все-таки вместе учились.

— Мы в разных классах были, только в шахматный клуб вместе ходили, — с неприязнью поправил Павел.

— Ну, и каким он был шахматистом? Это ему очень подходит — шахматист! Вся жизнь — игра. Сначала в шахматы играл, а потом вместо фигурок поставил живых людей и двигал ими туда-сюда. Что можно получить, сделав такой ход? Или — такой? Знаешь, он вначале со мной даже советовался, как лучше облапошить того или съесть этого конкурента. Это потом, когда счет пошел на миллионы, я стала ему не нужна, другие появились, которые умели умные советы давать, — в голосе Элеоноры снова зазвучала ненависть. — Только мне давно на это… тем более, что в постели он ничто. В постели-то он как раз не игрок. Думаю, и другие стоящие бабы это быстро понимают, и рядом с ним не задерживаются…

— За что же ты его так ненавидишь?

— Ты еще не понял? — подняла брови Элеонора. — Ты у нас бывал, ты с ним работал, и до сих пор ничего не понял? За что его любить? Он отнял у меня детей. Совсем маленькими, в десять лет отправил в Англию, говорил, так надо, это престижно. Престижно жить в чужой стране, в казенном пансионате! Ты знаешь, какие там условия в этих хваленых закрытых английских школах? Комнатки-норы, дешевое синтетическое белье. Оказаться там после того, как они жили в роскошных комнатах, имели массу игрушек… Они все время просились домой. А он мне в первый год даже ездить к ним не разрешал, говорил, пусть привыкнут обходиться без мамочки. — Она опустила голову, помолчала. — Тебе повезло, что ты не успел узнать его получше. Хотя и тебя он уже использовал на все сто. Как и других… Его любимая присказка: за все надо платить. Дал тебе на копейку, а взамен требовал всю жизнь без остатка. Теперь пусть и он заплатит. Пусть теперь посидит в тюрьме, а я, пока он там отдыхает, поживу для себя. Моя очередь. — Она оглянулась, словно приходя в себя. — Ты можешь присоединиться… если хочешь.

— Мне надо подумать. — У него голова шла кругом. — Слишком много всего ты наговорила. Хотелось бы разобраться…

Элеонора испытующе поглядела на Павла.

— Все еще не веришь? — усмехнулась Элеонора. — Тогда попробуй до него дозвониться. Может быть, удастся, только вряд ли. Я тебе и раньше хотела все рассказать. И рассказала бы, если бы ты не бегал от меня, не прятался. Эта Майя…

— Оставь ее в покое, — дернулся Павел. — Она здесь ни при чем.

— Не при чем?! Эта выдра еще как «при чем»! Очень даже «при чем»! — почти выкрикнула Элеонора.

— Можешь тише говорить? Народ смотрит, — хмуро перебил ее Павел.

На них и в самом деле начали оглядываться другие пассажиры.

Элеонора на мгновение замолчала, а потом продолжила тусклым невыразительным голосом.

— Да она была той самой первой умницей, что легла в мою постель с моим мужем. Она много советов ему надавала… как избавиться от того или этого конкурента, как сделать так, чтобы остаться единственным директором…

— Да ты сама вешаешься на мужиков, как последняя шлюха! — не сдержал возмущения Павел.

— Я такая, какая я есть, и не скрываю этого, в отличие от нее и многих других, — парировала Элеонора. — А она строит из себя неприступную леди, а на самом деле…

— Да ты ей просто завидуешь! — вырвалось у него.

— И чему же мне завидовать? — насмешливо спросила Элеонора, глядя на него чуть ли не с жалостью. — Тому, что ее муж бросил, узнав, какими делишками она занимается? Или тому, что она так ловко управляет своим борделем? Да я лучше всю жизнь проживу в однокомнатной квартирке, сама себе стирая и готовя, чем стану такой, как она!

— Каким борделем? Что ты несешь? — оторопел Павел.

— То, что слышишь, — хмуро произнесла Элеонора, отворачиваясь. — Торговля ее, не спорю, приносит хорошие деньги, только все эти ее бутики — только ширма. Там главный доход другой — девочки.

— Какие девочки? — Внутри него все похолодело.

— Ты, что, и об этом ничего не знал? — в свою очередь поразилась Элеонора. — Не знал, какие она всем этим начальничкам и топ-менеджерам праздники устраивала? Да об это же весь город знает. Шоп-туры с секс-сопровождением. Видел ее продавщиц? Так, вот, когда эти покупатели, она их, между прочим, «кошельками» называет, уставали от своих трудов, и от своих жен тоже, она предлагала им прокатиться. Проехаться, по парижским, итальянским или еще каким-то там, магазинам, и прикупить себе что-нибудь новенькое, эксклюзивное. Они заглядывали к ней, только не тряпки рассматривали, а выбирали сопровождающих девочек «переводчиц-консультанток», а потом уж летели в Париж, в Ниццу, в Рим, к черту на рога, на пару-тройку дней. Естественно, женам и детям привозили подарки. Не знал? В последнее время стали особенно популярны «групповые туры» — две, а то и три девицы на один «кошелек». На сколько у «кошелька» сил и денег хватает… Самый дорогой — тур втроем.

Он смотрел на Элеонору, не в силах сдвинуться с места. Просто оцепенел. Сидел и слушал, вместо того, чтобы отметелить эту толстую бабу с ее мерзким языком. А может быть, даже убить за то, что она своими словами разрушала все то, над чем он так трудился в последнее время, все то, удивительное, что так его радовало, что придавало жизни смысл.

— Сама она в койки, конечно, не лезла. Возраст не тот, — насмешливо обронила Элеонора. — Да и кому нужны ее кости? Находила девочек, чаще всего, с иняза. Чтобы языки знали…

— Замолчи, — попросил он. — Ничего мне больше не говори. Ни слова.

Из него словно вынули душу.

Майя — сутенерша и сводница. Неверский расчетливый бандит. Этого не может быть. Просто не может быть. Может, прозвучал у него в голове чей-то чужой голос. Но если это так, то нельзя возвращаться. Никак нельзя. А что делать?

Нужно сосредоточиться. Может быть, не все правда в словах Элеоноры. Но то, что Неверский арестован, в это он уже почти поверил, да, это, несомненно, правда. Иначе он обязательно до него дозвонился. Даже если остальное игра Элеонориного воображения, чем Павел сможет помочь Неверскому, прилетев в родной город? Сесть рядом? Скорее всего, его прилета уже ждут — не дождутся представители некоторых органов. Но — если он не вернется, то тем самым, подтвердит свою несуществующую вину. И, вполне возможно, его объявят в международный розыск. Если уже не объявили. И как теперь доказать, что он ни в чем, ни в чем не виноват? Голова шла кругом.

Он взглянул на табло. До отлета оставалось около часа. Народ подтягивался к двери, которая вела к посадочному рукаву, соединяющему здание с самолетом. Вот-вот начнется посадка. На информационном табло номер его рейса уже занимал первую линию. И он запаниковал.

Элеонора тоже посмотрела на экран.

— Мало времени, — тихо сказала она. — Решай, ты летишь этим рейсом или со мною? Если в Лондон, то нужно успеть купить билет.

— Я схожу в туалет, — неожиданно произнес он. — Подожди меня здесь. Я быстро. Когда вернусь, скажу, что решил.

— Понятно, — она опустила голову.

Удивительно, но на мгновение Павлу стало ее жаль. Может быть, среди всех людей, окружавших его в последнее время, одна Элеонора и оказалась настоящим другом. Специально, ради него, прилетела в Германию. Если только все, о чем она рассказала, правда, а не плод больного воображения.

— Я действительно сейчас приду, — повторил он.

Придет, придет, куда ему деваться? Но ему просто необходимо на несколько минут остаться одному.

— Вот, вещи оставляю. — Он кивнул на сумку, стоящую около него на скамейке. Потом снял и положил сверху еще и плащ — стало жарко. — И за плащом присмотри.

Ему, действительно, захотелось в туалет. Но еще сильнее — услышать голос Майи. Поискал глазами указатели, и ринулся в нужную сторону с такой быстротой, что даже устыдиться своей поспешности не успел. Словно чья-то рука внезапно поволокла его в противоположный от посадочных ворот конец. Почти влетел в сияющую белизной кафеля, никелем кранов и фарфоровыми раковинами туалетную комнату.

Гудок следовал за гудком. Она же видит, кто звонит, почему не отзывается? Майя, Майя, взмолился он, отзовись! Пусть Неверского посадили, но ты-то на свободе! И она, наконец, отозвалась.

— Павел? Извини, была в ванной, не сразу услышала звонок.

Мысли его заметались, как ночные бабочки перед горящим фонарем.

— Алло? Павел?

— Я… — начал он и замолчал, не зная, с чего начать.

— Что-то случилось? — встревожилась Майя. — Ты где сейчас?

Случилось. Он откашлялся.

— Я в аэропорту. И здесь Элеонора, к детям летит, остановку сделала в Германии… по пути. Она кое-что мне рассказала.

Он сделал нажим на «кое-что».

Все, что он хотел отчаянно знать, насколько это правда, то, о чем говорила Элеонора.

— И что же она тебе рассказала такого, что нет мочи дождаться, пока прилетишь? — ничуть не встревожившись, насмешливо поинтересовалась Майя. — Впрочем, и так нетрудно догадаться, что наплела обо мне всяких небылиц. — Она вздохнула. — Все та же старая история. Хочется взять реванш. Зависть, дорогой, страшная вещь.

Он вкратце изложил суть разговора. Разумеется, он не стал говорить о Неверском — с этим хотелось сначала самому разобраться. Только то, что касалось «борделя». Майя не потеряла самообладания. Только удивилась, что он мог такому поверить.

— Да она просто шизофреничка, если нагородила такого. Похоже, все-таки допилась до белой горячки.

Голос Майи, ее насмешливый тон были как холодный, отрезвляющий душ. То, что Элеонора говорила о Неверском, еще как-то походило на правду, во всяком случае, могло быть правдой. Но эти дрянные россказни о Майе… Ему стало стыдно уже за то, что он их слушал.

Павел вздохнул с облегчением. В самом деле, кому он поверил?! Элеоноре! Поистине, страшна месть отвергнутой, неудовлетворенной женщины.

— Неверскому надо пролечить ее как можно скорее, пока она не стала законченной алкоголичкой, — закончила Майя.

— Да, еще о Неверском, — медленно произнес он. — Не могу дозвониться. Может быть, ты его разыщешь? Почему-то он отключил мобильник, а мне надо срочно с ним связаться. Я перезвоню тебе через пять минут.

— Я сама тебе перезвоню, как только узнаю, в чем дело. А ты, милый, быстрее беги на посадку, иначе опоздаешь. Я приеду тебя встречать.

Ну, конечно. Все разрешилось, стоило лишь сделать попытку выяснить, так ли все на самом деле, как рассказывает Элеонора. Даже если и есть в этом что-то… Но, хватит предположений, решительно оборвал сам себя. Если у правды две стороны, то он выбирает ту, на которой Майя. Господи, и зачем он только встретился с этой сумасшедшей Элеонорой? Если бы он догадался отключить на ночь телефон, если бы не стал с ней говорить, когда она позвонила, если бы не приехал в аэропорт раньше, скольких волнений бы избежал! Ну, ладно. Сейчас он скажет ей все, что о ней думает, сейчас он даст ей прикурить. Павел подошел к писсуару и расстегнул замок. Впрочем, пожалуй, и говорить с ней не будет. Что можно втолковать больной, неуравновешенной женщине? И ведь он отлично знал, с кем имеет дело, но повелся, как какой-то молокосос. Неудивительно, что Неверский отправил детей от нее подальше. Чему может научить такая мать, пьяница и неврастеничка? Хорошо, что он позвонил Майе! Все сразу стало на свои места. И о муже наверняка тоже навыдумывала, чтобы больше походить на ангела на фоне такого бизнесмена-разбойника.

Но чем больше он хотел верить в то, что сам себе говорил, в чем себя убеждал, тем противнее ныло в глубине души. Что-то было не так. И уже не оставалось времени разбираться.

Он застегнул джинсы, и сделал шаг к двери, когда пол под ним неожиданно качнулся.

И еще раз — сильнее.

Заскрипели, захлопали двери кабинок, стены содрогнулись, послышался грохот. Потеряв равновесие, он упал, стукнувшись затылком о пол, но боли не почувствовал. И страха не было. Только легкое удивление возникло, когда длинное зеркало над раковинами вдруг покрылось множеством трещин, и крупные и мелкие куски его стали отрываться от стены и, как в кино при замедленной съемке, плавно сыпались вниз, покрывая осколками блеска и раковины и пространство пола вокруг, и его самого. Он закрыл глаза и только тут почувствовал запаха гари и дыма.

Все это мне только сниться, мелькнула мысль и исчезла. Как исчезло и все прочее.

Он лежал на полу. Наверное, долго пролежал, потому что его просто трясло от холода. Он просто закоченел. Пол был не просто холодным, он был ледяным. Прямо над ним криво висела, на вырванном из потолка шнуре, люминесцентная лампа, угрожающе покачиваясь от ощутимо гуляющего по комнате сквозняка. Стена топорщилась взломанными плитками над выстроившимися в ряд раковинами, которые, отсюда — снизу и сбоку — имели очень странный вид. Он даже не сразу понял, что это такое, эти белые, стоявшие шеренгой, столбы.

Приподнял голову, пошевелил руками и ногами. Кажется, все на месте. Повернув голову на бок, увидел в лежащем рядом большом куске зеркала искаженное гримасой лицо. Из носа шла кровь. Он неуклюже поднялся на четвереньки, порезав при этом острым стеклом ладони, потом медленно встал на ноги. Открыв дрожащими руками кран, попытался умыться. Произошло что-то страшное, но что именно — понять не мог. Сознание фиксировало окружающую действительность, но отказывалось делать какие-либо выводы. Несколько зеркальных осколков чудом удержались над раковиной, и изо всех на него смотрело одно и то же лицо — только под разными ракурсами. Он видел свое лицо, но не узнавал его. Холодная вода обжигала, но он все-таки кое-как умылся.

Вытершись бумажным полотенцем, хвост которого свисал рядом с раковиной, он еще некоторое время постоял, пытаясь осознать происходящее. Он что-то должен сделать. Что-то важное. Он должен куда-то идти. И не просто идти, а спешить. Но спешить не получалось, ноги были ватными, непослушными. Медленно проследовав к выходу, толкнул дверь. Глазам предстала странная, невероятная картина. Черная волна дыма исходила из того места, где совсем недавно была прозрачная стеклянная стена. В самом зале, среди разбросанных и поломанных диванов и разрушенными каким-то гигантским смерчем стойками, кричали и стонали лежавшие на полу пассажиры. Туда-сюда сновали полицейские и работники скорой помощи, кого-то несли на носилках, кого-то выводили под руки. Чья-то рука легла на его плечо.

— С вами все в порядке? Может быть, нужна помощь?

— Со мною все в порядке, — обернувшись, чужим голосом ответил он. — Мне не нужна помощь.

— Тогда как можно скорее пробирайтесь к выходу. Прямо и направо.

И тут, глядя через плечо пожарника, на теряющийся в дыму конец зала, на дымном черном фоне, он вдруг увидел красный дипломат. У дальней, чудом уцелевшей скамейки. С которой свисала какая-то красная тряпка. Впрочем, возможно, это была только игра воображения, обман зрения. Потому что в том бедламе, где он сейчас пребывал, в дымном аду, могло привидеться все, что угодно. Красный, пробормотал он, красный. Это красное пятно почему-то тревожило.

Он автоматически, с усилием переставляя ноги, словно во сне, начал продвигаться к выходу, туда, куда несли стонущих, и куда двигалось все, что еще могло передвигаться самостоятельно. Он сосредоточенно смотрел под ноги, стараясь не наступить на неподвижные тела и какие-то обломки, и мусор, устилавший пол, затянутый мягким ковролином. И только когда впереди показалась стойка бара, он вдруг вспомнил и остановился. Красный. Красный дипломат. Элеонора. Он похолодел. И повернувшись, стал пробираться назад. Элеонора! На пути у него вырос полицейский и начал говорить что-то требовательно и сердито, указывая туда, куда в дыму шли измазанные, в копоти, люди. С полицейскими спорить бесполезно, предостерег внутренний голос. Он послушно кивнул, последовал в указанном направлении, но через минуту, сделав крюк, снова повернул обратно. Туда, где его ждала Элеонора. Волна дыма становилась все гуще, и конец зала уже был неразличим. Где же эта чертова скамейка? Задыхаясь и кашляя, он пытался отыскать то место, где стоял красный дипломат. Элеонора. Конец зала. Дым становился все гуще. Здесь уже не было ни людей, ни пожарников, ни полицейских. Похоже, тех, всех, кто остался жив, уже вывели, раненных вынесли. Но Элеонора оставалась там, на скамейке. Он знал это точно. Ему казалось, что он уже видит, как качается в дымным сквозняке то, что еще недавно было роскошным шелковым шарфом. Он был совсем рядом со скамейкой, когда она слабо пошевелила рукой. Жива! И в этот момент странный звук заставил его поднять голову. Из серого дыма над головой материализовался искореженный квадрат потолочной обшивки. У него была пара секунд для того, чтобы отпрыгнуть в сторону. Он мог это сделать, но Элеонора не могла. И тогда — скорее инстинктивно, чем сознательно, — он выбросил вперед руки, пытаясь подхватить планирующий кусок пластика. Как будто это могло уберечь, защитить их. Но лист оказался куда больше и тяжелее, чем можно было предположить, глядя на него снизу. Сильный удар сбил Павла с ног. Боль расколола голову, на мгновение стало темно. А потом вдруг яркий свет хлынул сквозь пролом в потолке, и он снова обрел способность видеть. И он увидел — почему-то откуда-то сверху — свое изогнутое в неестественной позе тело и смятый, изодранный лист потолочной обшивки, накрывший то место, где только что стояла скамейка с Элеонорой. Конец, подумал он. И еще одна — нелепая — мысль промелькнула в голове: жаль, что так и не досмотрел тот документальный фильм, так и не узнал, как погиб в джунглях Амазонки знаменитый архитектор.

Часть вторая

1

— Когда мы снимали предыдущую серию фильма о нашем герое, мы и предположить не могли, что финал этой истории окажется далеко не таким, каким виделся нашим сценаристам. Сама жизнь дописала его вместо них, — на экране молодой журналист говорил с нескрываемым волнением. — Несомненно, все вы уже знаете из последних новостей, что Пауль Барбье жив! И мы счастливы повторить это снова. Не переключайте канал, сразу после рекламы мы расскажем, что же случилось с нашим знаменитым героем.

Звонок мобильного телефона, оставленного на столике в прихожей, оторвал Ханнелоре от телевизора и заставил подняться с дивана. Звонил Курт. Голос его звучал взволнованно.

— Извини, что поздно. Но не мог не позвонить, есть просто ошеломляющая новость.

— Что за новость? — Ханнелоре вернулась в комнату, убрала звук телевизора, потом прошла на кухню, чтобы приготовить себе чашку кофе.

— Только что получил совершенно достоверные сведения о том, что директор фирмы, с которой мы собрались подписать договор, арестован за торговлю просроченными лекарствами и наркотиками.

— Не может быть! — Ханнелоре едва не уронила чашку, которую доставала с полки. — Это какая-то ошибка! Такое солидное предприятие, и люди…

— У меня в первый момент была тоже такая же реакция, — вздохнул Курт.

— Как может быть директор такого крупного предприятия, которое занимается медицинским оборудованием, быть связан с лекарствами и тем более, с наркотиками? — все еще недоумевала она.

— Через сеть аптек. Оказалось, что помимо концерна, он также владеет сетью аптек, торговавших просроченными и поддельными лекарствами. И этот господин Шумаков, который только что был у нас и осматривал наши цеха, также замешан в этих делах. Как совладелец нескольких таких аптек объявлен в международный розыск. Нам уже звонили из Интерпола. Как хорошо, что мы не успели заключить с ними никаких контрактов! Нужно также отозвать предварительный договор о сотрудничестве. Будем надеяться, что этот скандал нас никак не коснется, и репутация наших заводов не пострадает.

— Будем надеяться… — опускаясь на стул, повторила за ним Ханнелоре.

— Но теперь нам предстоит искать новые площадки для сборки нашего оборудования. Ты говорила, что в Новосибирске есть еще одна фирма?

— Да, главный конкурент господина Неверского, — вспомнила Ханнелоре. — Еще осенью предлагал посмотреть его предприятие.

— Нужно собрать о них самые достоверные сведения. А что ты думаешь о Бразилии?

— О Бразилии?

— Ты забыла? У них тоже есть очень интересные предложения. На следующей неделе я лечу в Бразилию, и мне бы хотелось, чтобы ты полетела со мной.

— Да, конечно, — пробормотала Ханнелоре. — Мы должны рассмотреть все варианты.

Она никак не могла переварить услышанного. Директор, возможно, и замешан во всей этой истории, он производил впечатление не очень чистоплотного человека. Но не Павел. Он не был жадным до денег, это было очевидно с первого взгляда. Он не желал власти и уж тем более, славы. Зачем ему было идти на такое преступление?

Она так расстроилась, что уже не смогла смотреть передачу. И не увидела знаменитого архитектора, вернувшегося домой после полугодового отсутствия. Съемка была сделана в больнице, куда сумел пробраться один из вездесущих паппарацци. Разумеется, безо всякого на то разрешения, а потому кадры были не самого лучшего качества. Как только установили личность больного, около него сразу же выставили круглосуточную охрану. «Было бы кого охранять! Подумаешь, какой-то архитектор! Кому он нужен!» — вопил с презрением журналист, лица которого было не видно, когда его выводили. Включенная камера болталась где-то внизу и видно было, как мелькали упирающиеся кроссовки и ноги полицейских в начищенных до блеска ботинках. — «Хочу напомнить, что в этой стране существует свобода слова!»

Этот маленький эпизод в конце репортажа об известном архитекторе стал изюминкой всего репортажа.

2

Кто-то окликнул его по имени.

Это было странно, кто мог узнать его сейчас? Наверное, почудилось.

— Пауль! — снова окликнул нежный голос.

На этот раз он обернулся. Какая-то женщина с улыбкой смотрела ему в лицо.

— Вы ошиблись, — начал было он, и — осекся. Потому что откуда-то он знал эту женщину.

— Анита, — произнес машинально.

Перед мысленным взором возник старый парк, озеро с утками и качели. Он и девушка в розовой кофточке качались на этих качелях, то улетая в небо, то почти касаясь земли. Потом пили пиво за столиком открытого кафе и почему-то ссорились. Картинка мелькнула и исчезла.

— Пауль, — повторила Анита, с улыбкой рассматривая его.

— Вот так встреча! — поразился он, в свою очередь, разглядывая ее.

Это было и в самом деле невероятно, вдруг встретить Аниту после стольких лет. И еще более странно, что она почти не изменилась.

Ему нравились блондинки. Но Анита особенно. Когда он встретил ее, все другие девушки на ее фоне стали казаться грубо размалеванными куклами, поскольку она, если и пользовалась косметикой, то настолько умело, что заметить ее было почти невозможно. С виду не девушка, а ангел. Если бы ей еще ангельский характер. Но характер у нее был неуступчивый, и ревнивый. Потому они часто ссорились. И их роман угас также внезапно, как и начался. Наверное, от того, что они были еще очень молодыми.

— Знаешь, я совсем недавно думал о тебе, — вспомнил он неожиданно, глядя в ее глаза невероятной голубизны. — И ты не поверишь, но мне как будто кто-то сказал, что я обязательно тебя скоро увижу!

— Значит, у тебя открылся дар предвидения, — улыбнулась она.

— Можешь не верить, — пожал он плечами. — Можешь не верить, но это так.

— Я верю, — кивнула она. — Иногда нам приоткрывается будущее. Только мы не всегда это понимаем.

Он посмотрел на часы. Заметив это, она усмехнулась.

— Не торопись. Всех дел никогда не переделаешь.

— Это точно, — согласился он. — Может быть, присядем где-нибудь?

— Здесь есть неплохой бар, — сказала Анита. — «Аквариум» называется, там можно посидеть. Там такой огромный аквариум.

— Я, кажется, видел его, — вспомнил он. — Этот бар сам похож на аквариум, весь такой прозрачный.

В баре было пусто, только за дальними столиками сидело несколько человек.

— Скоро здесь будет тесно, — почему-то вздохнула Анита, когда они сели у стойки. — Осталось совсем немного времени, и он будет заполнен под завязку. Будет много работы.

— У бармена и официантов, — дополнил он. — Но мы-то будем отдыхать. Что будем пить?

— Апельсиновый сок.

— А мне сейчас надо расслабиться, — сказал он. — Поэтому я, пожалуй, позволю себе немного водки. Или крепкий коктейль, например, «Вырви глаз»…

Она улыбнулась.

— Никогда о таком не слышала!

И бармен не знал такого названия. Он попытался объяснить, как делается этот самый коктейль, но вдруг, с удивлением обнаружил, что не может — забыл. Ладно, махнул рукой, можно и просто виски. Побольше.

Приподнял стакан.

— Ну, за встречу!

Она почему-то вздохнула, но, тем не менее, подняла стакан и пригубила свой апельсиновый сок.

Немного помолчали, разглядывая друг друга. В душе у него нарастала какая-то тихая радость. Может быть, от выпитого. А может быть — от неожиданной встречи. Смотреть на Аниту — по-прежнему сплошное удовольствие.

— Просто замечательно, что встретил тебя, — сказал он. Он и вправду был очень рад. — За тебя, — снова поднял стакан. — Расскажи о себе. Как живешь? Где работаешь?

— Во многих местах, — туманно объяснила она. — Сегодня, вот, здесь в аэропорту. Именно поэтому мы с тобой и встретились.

— Это здорово, что встретились, — медленно произнес он. От выпитого натощак слегка закружилась голова, и язык стал непослушным. — Если бы мне не надо было улетать, можно было бы встретиться еще. Поговорить. Но я должен лететь. Тоже — работа. У меня вообще, вся жизнь это работа, работа… В личном плане не удалась. Я один. И очень-очень одинок…

Он едва не прослезился от осознания своего одиночества.

— Каждый человек в каком-то смысле очень одинок, — кивнула Анита.

Она всегда мгновенно угадывала чужое настроение. Очень чуткая. Он шмыгнул носом.

— Если быть честным… по-настоящему в жизни своей я любил всего только одну женщину, — сейчас ему казалось, что давнее юношеское увлечение действительно было самым настоящим. — Жаль, что я… я улетаю, и мы больше не увидимся.

— Кто знает, — улыбнулась Анита. — Кто знает. Возможно, и увидимся.

Он покачал головой.

— Нет. Я точно знаю. И живу я далеко, и самолеты… они иногда, видишь ли, разбиваются.

Она опустила глаза и вздохнула.

— Тебе действительно пора. Да и мне тоже. Прощай.

Поднялась. Надо бы проводить ее, но ноги оказались тяжелыми, да и все тело как свинцом налилось. Зря пил.

Сделав несколько шагов, Анита неожиданно обернулась и быстро произнесла напоследок:

— Все будет хорошо. Лети. И ничего не бойся.

— А я и не боюсь ничего, — угрюмо улыбнулся он. — И никогда ничего не боялся.

Хотя ему вдруг стало страшно — очень страшно.

Он открыл глаза и сразу понял, что находится в больнице.

Чье-то лицо склонялось над ним.

— Кажется, пришел в себя, — произнес чей-то голос.

— Вы меня слышите? — спросил другой голос. — Как вы себя чувствуете?

— Нормально, — ответил он и закрыл глаза. Больница исчезла.

Он хотел снова увидеть Аниту, ведь они так толком и не поговорили. Он хотел о многом ее расспросить. Ему показалось, она хотела сказать ему что-то очень важное, но почему-то передумала. Надо снова встретиться с ней, нужно обязательно ее найти…

— Анита. Вернись, Анита. Где ты?

3

На этот раз все виделось отчетливо и ясно. Небольшая палата. Женщина у медицинского аппарата. Это медсестра. Мужчина в форме. Это полицейский.

— Пожалуйста, недолго, — произносит женский голос.

— Да, конечно. У меня всего один вопрос. Идентификация личности.

Молодое свежее лицо с веснушками и белесыми бровями под форменной фуражкой приближается.

— Вам знакомо имя Пауль Барбье? — спрашивает полицейский. — Кто он?

Голоса гулко отдаются в голове, дробясь и множась, как эхо в горах.

Он с утвердительно кивнул головой. Конечно, знакомо. Пауль Барбье.

— Кто он? — настойчиво повторил полицейский. — Вы знаете?

— Я… — он пытался разлепить непослушные губы. — Да… Пауль.

Его все знают. Он очень популярная личность.

— Пауль Барбье? — снова повторил полицейский, наклоняясь.

— Достаточно, — решительно произнес третий голос. Мужской.

Он закрыл глаза. Но прежде, чем снова оказаться в темном небытии, услышал: карточка. В его плаще была карточка. Ключ от машины. Последний вопрос: у вас есть «мерседес»? Есть ли у вас «мерседес»? Есть ли у него «мерседес»? Наверное, есть. Он всегда любил красивые и мощные машины.

Первым посетителем, которого к нему пустили, был Артур Ованесян.

— Просто не могу выразить, как я рад, что ты вышел-таки живым из этой передряги! — Артур, чуткая натура, шмыгнул носом. — Каких только предположений мы тут не строили! Но, поверь, у меня было предчувствие, что ты вернешься…

— Оно тебя не обмануло, — слабо улыбнулся он.

— Не обмануло! Надеюсь, что все страшное уже позади и здесь тебя живо поставят на ноги. Надеюсь, руки не очень пострадали? — Артур кивнул на бинты.

— Ничего серьезного.

— Это хорошо. Потому что тебя ждет большая работа. Нас обложили корреспонденты. Интервью за интервью, — оживившись, сообщил Артур. — Ты и раньше был человеком известным, но теперь стал просто мировой знаменитостью! Эта волна в газетах и на телевидении принесет нам кучу заказов!

— Я рад, — снова улыбнулся Пауль. — Только…

— Мы понимаем, что ты еще не в состоянии работать в полную силу, — спохватился Артур. — Но никто этого и не требует. Ты и так уже сделал больше, чем любой из нас. Мы ждем новых крупных заказов, — повторил он снова. Похоже, эта мысль его очень волновала. — Да, чуть не забыл. Пока ты был в… отсутствии, в офис приходила твоя сестра.

Сестра?

— Моя сестра? Ты же знаешь, я был единственным сыном у матери.

— Сестра по отцу, — мягко уточнил Артур. — Из Австралии…

Пауль наморщил лоб. Сестра.

— Лора?

— Да, она так и представилась. Лора. И я сразу вспомнил, как ты как-то рассказывал мне о маленькой толстой фурии, которая подстерегала тебя в парке, где ты гулял с няней, и щипала за то, что ты отнял у нее отца. А тебе было, кажется, всего-то шесть лет.

— Пять, — автоматически поправил он.

— Очень настырная особа. И по-прежнему толстая. Расспрашивала о подробностях крушения самолета, но у всех нас сложилось впечатление, что ее интересовало совсем другое.

— Другое? Что — другое?

— Твоя доля в бизнесе! — рассмеялся Артур. — Разумеется, ей никто ничего не сказал. Потому что никто не верил, что ты исчез навсегда. Ладно, я побежал. Надеюсь, скоро увидимся в другом месте. Мы все ждем тебя в офисе.

Попрощавшись с Артуром, он откинулся на подушку и прикрыл веки. Лора. Предупрежден, значит, вооружен.

Были еще какие-то посетители, но он не всех узнавал. Вот и этого мужчину он вспомнить не мог. После укола заснул, а когда открыл глаза, увидел у кровати здоровенного детину с маленькой коробочкой в огромных руках.

— Вы помните меня, господин Барбье? Я муж Берты, Гюнтер Майер, — опасливо приподнимаясь со стула, произнес посетитель.

— Гюнтер…

— Так точно, Гюнтер Майер. Я бы, конечно, ни за что не стал вас беспокоить, да к вам и не пускают просто так, еле прорвался. Вы уж простите, господин архитектор, я сказал, что служу у вас. Но это можно сказать, так и есть, поскольку мы с Бертой как одно целое. Сказал, что я ваш управляющий. Только поэтому меня и впустили, дали мне пять минут. Времени мало, поэтому я сразу объясню, зачем пришел. Не подумайте, что я жалуюсь на вашу сестру, но это просто несправедливо — взять и уволить Берту безо всяких объяснений, в один день, после того, как она столько лет проработала в вашем доме! И хорошо работала, ведь у вас никогда не было к ней никаких претензий, верно, господин Барбье?

— Верно, — откликнулся он слабым эхом, пытаясь понять, что нужно этому Гюнтеру Майеру.

— Берта присматривала за домом и после того, как с вами случилась эта неприятность, ну, я имею в виду, когда вас… когда с вами произошла эта катастрофа. У нее всегда все в порядке, нигде ни пылинки, вы же знаете, господин Барбье, какая она чистюля.

— Знаю, — снова послушно откликнулся он.

— А ваша сестра, только появилась в доме, сразу же начала всех увольнять.

— Всех… увольнять?

— Я так и знал, что вам ничего не сказали! — покачал головой Гюнтер. — Да, она всех уволила, не только Берту. И садовника, и этого нового охранника… Сказала, что не собирается содержать целую армию дармоедов. Что и сама в состоянии раз в неделю пропылесосить комнаты. Как будто Берта убирала дом раз в неделю, а в остальные дни отдыхала. Это очень несправедливо, и очень обидно, согласитесь, уж вы-то знаете, каждый работал добросовестно на своем месте.

— Мы и вернем все на свои места, — медленно произнес он.

— Я так и думал, что вы это сделаете! — обрадовано воскликнул Майер. — Я так и сказал Берте, когда по телевизору мы услышали, что вы — слава Богу! — все-таки вернулись; я так и сказал, надо немедленно идти к господину архитектору. Навестить его в больнице и рассказать заодно, как несправедливо с тобой обошлись. Он тебя нанимал, только он и может тебя уволить! Но Берта, вы же ее знаете, она стеснительная, побоялась идти. Да и жаловаться она не приучена, всегда молчит. Вот и сестре вашей тоже ничего не сказала, не стала спорить, просто собралась и ушла из дому, где проработала столько лет. Эта ваша сестра упала как снег на голову, взялась-то неизвестно откуда, вы ведь никогда о ней даже и не упоминали! Никто никогда в глаза ее не видел, и вдруг является, буквально через две недели, после того, как в газетах написали, что вы потерялись в джунглях, и объявляет, что она ваша ближайшая родственница и наследница. Ходила по дому как хозяйка, брала, что хотела, даже ваши вещи перебирала! И сразу же увезла куда-то несколько картин, которые вы очень любили. Картины вашей матери и эту огромную, непонятную, русского художника, что висела внизу в гостиной. Берта чуть в обморок не упала, когда вернулась из магазина и увидела пустые стены. Она так и сказала этой Лоре, господину архитектору, когда он вернется, это очень не понравится. После чего сразу же была уволена. Надеюсь, теперь она снова и навсегда вернется туда, откуда явилась. В свою Австралию. Хотя место ей, видит Бог, в преисподней… и ей и мужу ее…жестокая женщина. Она даже на звонки не отвечала. И Берте запретила. А ведь столько народу звонило, узнать, нет ли каких новостей о вас.

Дверь приоткрылась, и кто-то заглянул в палату.

— Мне пора, — заторопился Майер. — Пять минут мои кончились. Берта не решилась прийти, но она передает вам привет и вот, — он положил коробку, аккуратно перевязанную ленточкой на тумбочку, — ваше любимое печенье. Выздоравливайте, господин архитектор, поскорее, мы все с нетерпением ждем, когда вы вернетесь домой. Так я скажу Берте, что она может приступить к работе снова? Она хоть завтра готова… Она же прикипела к вашему дому, он ей как родной, с того самого дня, как вы его построили. Там, наверное, и не убирал никто с тех пор, как ваша сестра вселилась. Берта говорит, что к вашему возвращению не мешало бы навести порядок.

— Хорошо. Пусть приступает.

Когда за Майером закрылась дверь, он некоторое время смотрел в потолок отсутствующим взглядом. Потом развязал ленточку и открыл коробочку. Нежное печенье таяло во рту.

4

Воистину все в руках Господа, шепотом произнесла стоящая в дверном проеме Берта, вытирая глаза. Он услышал наши молитвы. Впрочем, Берта тут же исчезла, как только в гостиную спустились Лора и Вернер. Чтобы после завтрака продолжить начатый вчера вечером разговор. Пауль не стал завтракать вместе с ними, выпил утренний кофе в спальне. Он просто не хотел их видеть, эту толстую парочку дорогих родственничков. Лора тут же опустилась в кресло, ей, с ее весом, тяжело было стоять, и сделала мужу знак сесть рядом.

— Но почему ты так долго молчал? — после некоторого молчания спросил Вернер, нервно поегозив в кресле. — Прошло полгода…

В самом деле. Полгода — это целая вечность.

— Потеря памяти, — повторил он то, что, несомненно, было им хорошо известно.

Пальцы Лоры терзали концы тонкого шифонового шарфа.

— Но когда ты понял, что ты это ты, почему не позвонил? — почти враждебно поинтересовалась она.

— Я сразу же позвонил, — ответил он, усаживаясь на диван, — но ты положила трубку.

— Ты положила трубку? — Вернер с недоумением посмотрел на жену.

Наверное, они тщательно готовились к этому разговору. Разумеется, лучшая защита — нападение. Но не все шло по придуманному ими сценарию.

— Я подумала, что это чья-то глупая шутка! — Лора пожала плечами. — А ты бы поверил? — она развернулась к мужу. — Поверил бы в то, что человек, который потерялся в джунглях Амазонки, и от которого полгода не было никаких вестей, вдруг объявляется в собственном городе!

— Нет, — помолчав, согласно склонил голову Вернер. — Пожалуй, я бы тоже не поверил.

Какое-то время все молчали, бросая друг на друга косые взгляды, словно проверяя себя, происходит ли все это на самом деле, или это всего лишь сон, сон который видит каждый из них. Лучше было бы, чтобы эта встреча и в самом деле оказалась просто сном, собравшим воедино семью Барбье. Впрочем, не всю. Отец тяжело болен, и не может больше путешествовать. Но сестра с мужем вот они, здесь. Действительно, иначе, как дурным сном эту встречу не назовешь. Прилетели. Примчались. Но совсем не для того, чтобы радостно приветствовать его после долгого отсутствия и чудесного возвращения из небытия. Его-то они, как раз, меньше всего и ждали. Как, впрочем, и он их. Но он-то вернулся домой. А они — зачем они здесь? Зачем приехали из своей Австралии? Оплакать его несвоевременную кончину? Он нехорошо усмехнулся. Даже его похороны были бы для них делом второстепенной важности. Они явились, чтобы осмотреться. Чтобы решить, как лучше распорядиться его домами, его машинами и мотоциклами. Ну, и деньгами, разумеется. Очень большими, по их меркам, деньгами. И они бы многое отдали за то, чтобы вместо него, хозяина, перед ними сейчас сидел нотариус, зачитывающий его завещание. Вот только зачитывать-то нечего, мелькнула злорадная мысль, поскольку Пауль Барбье не собирался умирать и никакого завещания не оставил. Во всяком случае, на это намекал его адвокат. Об этом тоже писали в прессе, гадая, кому же достанется в наследство его уникальная коллекция «Харлеев». Отцу? Он очень стар. Оставалась сестра по отцу, толстушка Лора, люто ненавидевшая его в детстве.

Впрочем, и сейчас она вряд ли испытывает иные чувства. Пауль Барбье воскрес, явился из небытия, и отнял у нее то, что она считала уже своим. У них, вероятно, даже нет обратного билета. Спросить? Впрочем, какая ему разница, как они будут добираться до своей Австралии. Да хоть вплавь, ему какое дело. Главное, чтобы эта парочка идиотов как можно скорее покинула этот дом. Его дом.

— И скоро они придут в норму? — Сестра со странным выражением смотрела на его руки.

Он пошевелил пальцами. Повязки уже сняли, но он все еще не мог до конца их сгибать. Особенно пальцы левой руки. Впрочем, работать на компьютере это не мешало.

— Потребуется какое-то время на восстановление. Нужен массаж.

— И это поможет?

— Надеюсь, да, — сухо ответил он, засовывая руки в карманы домашней куртки.

Лора встала и медленно прошлась по комнате.

— Ты действительно ничего не помнил все это время?

Как будто это сейчас имело какое-то значение. Впрочем, для нее, по-видимому, имело. У нее все еще теплиться надежда, что не все потеряно. Возможно, он не совсем здоров после всех этих приключений. И потеря памяти — верное тому свидетельство. Да он и выглядит не совсем здоровым. Обожженное лицо, руки…

— Я здоров, — с усмешкой произнес он. — И умственно и физически. И любой врач это подтвердит.

— Может быть, подтвердит. А может быть, и нет, — внезапно загадочно произнесла Лора.

Пауль поднял брови.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Скоро узнаешь, — глаза Лоры сузились.

— Ты мне угрожаешь? — с любопытством поинтересовался он.

— Бог ты мой, ну конечно, нет! — поспешно вмешался в разговор Вернер, оглядываясь на жену. — Лора, о чем ты?

— Ты прекрасно знаешь, о чем, — повысила она голос.

— Лора, Лора, прекрати, — Вернер нервно заерзал в кресле. — Я противник всяческих скандалов. Я серьезный бизнесмен и такая реклама мне ни к чему. Хватит с нас похождений твоего отца. Пауль, не обращай на нее внимания. Мы счастливы, что ты нашелся. Все могло иметь куда более печальный конец.

— Это надо же придумать — потеря памяти! — Лора передернула плечами. — Прекрасное объяснение некоторым совершенно необъяснимым фактам!

Он поморщился. Больше всего сейчас хотелось остаться одному. Но эти родственнички оккупировали его гостиную, стали в стойку, как два зверя, готовые к нападению. Уйти означала сдаться, осложнить обстановку, дать сестре шанс. Он ее насквозь видел. Лора сознательно провоцировала его на скандал. Чтобы можно было подключить прессу. Объявить на весь мир, что он сумасшедший. И ввязаться, таким образом, в драку за имущество, за деньги. Только напрасно она надеется, что это ей удастся. Прошли те времена, когда его можно было безнаказанно щипать. Он отрастил клыки и когти и стал своим в этой банке с пауками.

— У меня действительно было что-то вроде полной потери памяти. Я мог говорить, читать и писать, я знал многие вещи, но не знал, кто я и откуда, — ровным голосом объяснил он, скорее себе, чем им. — Странные ощущения. Я словно был и, в то же время, меня как бы не существовало….

— Допустим, что все это так, — Лора впилась в него уже откровенно злобным взглядом. — Только есть вещи, которые просто не поддаются объяснению.

— Какие, например?

Видно было, как она колебалась — говорить или нет? Или придержать новость для паппарацци?

— Например, этот плащ. Откуда он у тебя? Этот плащ я выбросила еще осенью! Я своими руками уложила его в мешок и отдала…

Она замолкла и растерянно оглянулась на черный плащ, небрежно брошенный на стул у двери. Ага! Он и так знал, что это не первый сбор дорогих родственничков, что сразу же, после первых сообщений о смерти знаменитого брата, Лора уже была здесь, уже командовала, распоряжалась его вещами, уже примеряла на себя роль хозяйки, перебирала, сортировала сокровища, которые вот-вот могли перейти в ее руки. Плащ. Ну, что ж, плащ не самое главное. Он окинул ее презрительным взглядом.

— Каждый, кто знает меня, подтвердит, что я много лет ношу вещи только этой фирмы, поскольку являюсь лицом этой фирмы. — Он пожал плечами. — Наверное, даже не помня, кто я такой, я подсознательно сделал правильный выбор. При первой возможности купил точно такой же плащ, какой у меня был раньше. И хватит, — не удержался-таки, повысил голос, — хватит устраивать мне допросы!

— В самом деле, Лора, угомонись, — хмуро произнес Вернер.

— Я не верю в чудеса, — с нажимом произнесла Лора, обратив на слова мужа не более внимания, чем на жужжание мухи. — Есть совершенно реальные способы проверить некоторые факты…

— Проверь, — согласился Пауль. — Мне бы тоже хотелось проверить, та ли ты Лора, с которой мы вместе гуляли когда-то в парке. Ты помнишь парк, Лора?

— Я-то все помню, — прищурила глаза сестра. — А вот насколько хорошо ты помнишь жизнь до своей ги… своего исчезновения в Америке, будет проверять специальная комиссия!

— То, что нужно, я помню отлично, — он посмотрел ей прямо в глаза. — И совместные прогулки в парке в детстве, они просто впечатались в мою память. Отец надеялся, что мы, познакомившись поближе, станем друзьями. И ты прекрасно справлялась с ролью заботливой старшей сестры — при нем, разумеется. Но когда мы оставались одни, ты играла совсем другую роль, верно? Роль маленькой ведьмы. Какой, безо всяких сомнений, и осталась. Не хочешь сейчас ущипнуть меня за щеку, чтобы посмотреть, как я буду плакать? Тебе, ведь тогда это доставляло большое удовольствие, не так ли, Лора? Мучить малыша, обвинять его в том, в чем он просто не мог быть виноват. Но хочу напомнить, что мне уже не пять и не шесть лет, и я вполне могу за себя постоять.

На Лице Вернера явно обозначилось беспокойство. Все пошло, явно, не по заготовленному сценарию.

— Лора, нам лучше уйти, — умоляюще произнес он. — Иначе вы неизвестно до чего договоритесь. Все-таки это твой брат. К чему эта ссора?

— Замолчи, неудачник! — обернулась к мужу Лора. — Ты ничего не понимаешь! Нищий губошлеп! Чуть на него прикрикнули, он уже готов ползти назад. Только, вот вопрос, куда? Твоя фирма прогорела, а ты даже не в состоянии осознать, какие деньги мог бы иметь, если бы не был таким… таким идиотом!

— Лора…

— Это ты всегда молчишь, а я молчать не буду! У меня есть доказательства! И я сумею ими воспользоваться! — гневно сверкнула глазами.

Это было уже слишком. Угрожать Паулю Барбье в его собственном доме!

— Еще слово и тебе придется искать другое место для ночлега, — предупредил он.

— Я уйду, я сама уйду сейчас, но я еще вернусь! — крикнула гневно Лора и выбежала из комнаты.

Вернер виновато развел руками. Глаза его бегали.

— Извини, Пауль, она сама не понимает, что делает и что говорит. Это все стресс. Не принимай близко к сердцу. Она очень много нервничала последнее время, очень переживала по поводу твоей… твоего исчезновения.

А еще больше — по поводу неожиданного возвращения, хотел съязвить он. Но смолчал. В конце концов, Вернер здесь ни при чем. Он никогда не видел его раньше, но и короткого знакомства было достаточно для того, чтобы понять, что он за человек. Человек с оглядкой. Слегка трусливый. Что в данном случае, является скорее положительным качеством — не спешит делать гадости близким. Чтобы потом, не дай Бог, не пришлось расхлебывать их самому. И, конечно же, он сразу понял, что Пауля Барбье голыми руками не возьмешь. С такими лучше не ссориться.

— Похоже, сестрица решила объявить меня умалишенным, и запереть в дурдом, чтобы в полной мере попользоваться моими денежками, — с усмешкой объяснил он. — Только напрасно она надеется на такой оборот событий.

— Вообще-то… вообще-то, ей пришла в голову совсем другая, как я теперь понимаю, совершенно дикая мысль… — кусая нижнюю губу, пробормотал Вернер. — Она… — начал он и замолчал.

— Случается, дикие мысли провоцируют дикие поступки, — вздохнул Пауль. Встал с дивана, подошел к столу, на котором стояла ваза с фруктами, выбрал яблоко и взял в руки лежавший рядом нож. — Ей нужно помочь выбросить их из головы. И просто наслаждаться жизнью, такой, как она есть. Поверь, у нее другой жизни не будет. Ты согласен?

Он ловким движением перерубил яблоко пополам и протянул одну половинку Вернеру. Тот принял ее слегка дрожащей рукой.

— Я поговорю с ней, я поговорю, я все ей объясню.

— Спасибо, Вернер, — Пауль положил нож на стол и протянул руку для рукопожатия. — У тебя, кажется, возникли небольшие финансовые трудности? Я был бы счастлив помочь. В самом деле. Как только вернешься домой, напиши мне сразу же, в чем суть проблемы. Думаю, мы ее решим в ближайшие дни.

Лицо Вернера порозовело.

— Мы улетаем завтра же. Не думай, что я рассчитывал на помощь. Я не имел в виду ничего такого…

— Я тоже ничего такого не имею в виду, — перебил его Пауль, — кроме одного — искреннего желания тебе помочь. Бескорыстно, по-родственному, без возврата долгов. Ну, а теперь довольно разговоров. Голова раскалывается. Если не возражаешь, я тебя покину. Прилягу, устал.

Он и в самом деле очень устал находиться в постоянном стрессе. После всего, что с ним приключилось, он пока еще быстро уставал. Может быть, стоит и в самом деле, отправиться в какой-нибудь санаторий, как советует его лечащий врач? Куда-нибудь на берег моря. Сколько прекрасных мест на свете, которые заряжают жизненной энергией, будят фантазию. Может быть, он и отправится, но не сейчас. Чуть позже, когда разберется с этой парочкой. Ну, и с кое — какими делами.

— Да, да, конечно… Конечно, — поспешно отозвался Вернер. — Только там, наверху — крикнул уже вслед — некоторый беспорядок. Ты понимаешь, когда мы получили это известие… И никто не убирал эти дни… Прислуга приходит убирать только к выходным, Лора решила, нечего понапрасну тратить деньги, — Вернер осекся.

— Понимаю.

Когда вы получили известие о моей смерти, то первым делом ринулись осматривать возможную добычу. А прислуга — это лишние глаза.

Широкая лестница на второй этаж. Четыре картины на стене — почему их четыре? Он приостановился. Их должно быть… должно быть шесть, по три на каждый пролет. Вот и гвозди об этом же говорят. На втором этаже кабинет и спальни. Кабинет был освещен, и дверь в него была распахнута настежь. Он помедлил на пороге, залюбовавшись парой напольных ламп, причудливые фонари которых поддерживали нежно просвечивающие руки нимф. Эти старинные лампы, достались Паулю в наследство от матери. Она просто помешана была на красивых и дорогих вещах. Жаль, от нее немногое осталось. Отец Пауля быстро проиграл и ее деньги, и ее дом, наполненный прекрасными вещами. Уцелело всего несколько картин и нимфы. В детстве, когда включали эти лампы, нимфы из розового мрамора оживали, и Пауль, случалось, даже беседовал с ними. Та, что сейчас стояла слева от него, была всегда грустна, и ему хотелось ее утешить. Та, что справа, полуприкрыв глаза, таинственно и многозначительно улыбалась. Эти нимфы, казалось, знали о нем больше, чем он сам о себе. Коснувшись в знак приветствия гладкой прохладной руки, он внимательно оглядел комнату, прежде чем опустился в кресло у письменного стола. В этой комнате, как и во всем этом доме, царила классика. Его другие дома наполнял модерн. Но здесь Пауль Барбье хотел воссоздать атмосферу своего детства, тех счастливых дней, когда еще жива была его мать. Два огромных окна выходящих в сад, а между ними большой, написанный знаменитым художником, портрет. Он остановился перед ним и долго, со смешанным чувством удовольствия и гордости рассматривал этот портрет самоуверенного, сильного и удачливого молодого человека, небрежно прислонившегося к белой колонне террасы. За его спиной сияла под солнцем голубая морская гладь. Море. Пауль Барбье любил море, любил воду.

Еще несколько картин украшали стены кабинета — подлинники французских импрессионистов. В углу высокий книжный шкаф, набитый дорогими иллюстрированными изданиями и папками с проектами. В углу между двумя кожаными креслами, точными копиями исторических образцов итальянских мастеров XIII века, инкрустированный столик Pozzoli с пустой вазой посредине. И огромный иранский ковер ручной работы на полу.

Вернер не зря извинялся — на просторном столе из красного дерева, царил настоящий беспорядок. Вынутые из ящиков бумаги и конверты громоздились на поверхности, несколько папок лежало прямо на ковре. Что можно искать в кабинете погибшего от несчастного случая архитектора? Усмехнулся. Вряд ли их интересовали его работы. Или его деловая переписка. Завещание — вот что они искали. Пауль очень аккуратный, очень предусмотрительный — вдруг да составил? Если да, то кому он оставил свое немаленькое состояние? Но Пауль Барбье завещания не составлял. Потому что не собирался умирать в расцвете лет. Он еще не сделал и десятой доли того, что ему предначертано сделать. Ни один человек не может покинуть этот мир до тех пор, пока не выполнит своей задачи.

Он выдвинул нижний ящик стола и начал укладывать бумаги. Всякий кавардак действовал на нервы. Настоящий порядок он наведет позже, а пока просто очистит поверхность. На столе не должно быть ничего, кроме компьютера. Абсолютно ровная поверхность. Пауль Барбье любил порядок. Как сказал в одном из интервью его секретарь, его босс не уставал повторять: если ты сел за стол, ничто не должно отвлекать твоего внимания от работы.

Начал с писем. Деловая переписка — второй ящик. А в верхнем Пауль хранил только самые срочные документы и счета. Все, что связано с последними заказами.

5

Прошло больше месяца со времени пожара в аэропорту, а газеты все еще были полны рассказами очевидцев, тех, кто волею случая оказался в тот момент в аэропорту, и фотографиями тех немногих счастливчиков, кому удалось сойти живыми с развалившегося на куски самолета. Телевизионщики крутили страшные кадры хроники, показывали передачи, связанные с чудовищной катастрофой, катастрофой последнего десятилетия, как ее называли. «Это был настоящий ад, все кричали, дети плакали. Я в жизни не испытывал такого страха как тогда, когда нас понесло на здание», — лицо мужчины с забинтованной головой страдальчески морщилось. — «Это был ад, сущий ад…» «Самолет протаранил стену прямо на моих глазах, я чудом остался жив. Это было так ужасно. Собирался лететь на отдых в Египет… Никогда и никуда я больше не полечу самолетом. Только поездом или машиной», вторил другой пострадавший.

Число погибших, останки которых удалось идентифицировать, перевалило за две сотни. Но сколько погибших было на самом деле, узнать было невозможно, в то злосчастное весеннее утро залы ожидания аэропорта были переполнены.

Все — и журналисты, и следственные комиссии, и работники администрации аэропорта, и обслуживающий персонал, и политики пытались найти хотя бы какие-то ответы на многочисленные вопросы. Почему самолет латиноамериканской авиакомпании, удачно приземлившись, не смог остановиться на взлетно-посадочной полосе? Почему въехал в здание аэропорта? Что послужило причиной возгорания самолета? Был ли это несчастный случай или же умышленное злодеяние, ставшее причиной разрушения всего левого крыла аэропорта и гибели стольких людей? И почему загорелась крыша, которая никак не должна было гореть, поскольку, по утверждению директор компании, строившей терминал, при его возведении использовались только негорючие строительные материалы? Вопросов было много, а ответов мало. Если они вообще были. Работало несколько следственных комиссий. Все ждали результатов расшифровки черного ящика.

Если крушение самолета и пожар в аэропорту были новостью номер один, то чудесное возвращение Пауля Барбье стояло на втором месте. Этой сенсации новости также уделялось немало газетных полос и эфирного времени. Но ни в одной газете не было напечатано ни одной фотографии знаменитого архитектора, и не было ни одного интервью с Паулем Барбье. Даже выйдя из больницы, он категорически отказывался от встреч с прессой. Один из его лечащих врачей, который согласился принять участие в телепередаче, объяснял это тем, что Пауль Барбье перенес слишком тяжелое душевное потрясение. И всякое новое волнение, особенно связанное с воспоминаниями о пережитой катастрофе, способно снова спровоцировать потерю памяти или, что еще хуже, отправить его в сумасшедший дом. К тому же, ожоги, полученные во время пожара в аэропорту, оставили рубцы не только на руках и лице. Пройдет еще немало времени пока он восстановит психическое равновесие и привыкнет к своей новой внешности, сказал доктор. А пока — никаких стрессов, никаких напоминаний о пережитом.

Барбье повсюду, ограждая от нежелательных встреч, сопровождала охрана. Никто, кроме тех, с кем он работал, пока еще не видел его новой внешности и не знал, как он выглядит.

А работал он в офисе уже третий день. И третий день каждое утро начиналось с того, что Артур приносил ему в кабинет свежие газеты. Сегодняшнее шло по тому же сценарию.

— Читал? — в голосе Артура торжество. — Снова и снова о тебе!

— Как только им не надоест, — морщился Пауль, глядя на крупный заголовок «Чудесное возвращение домой».

— И у славы две стороны. Терпи, дорогой, — засмеялся Артур. — Ты сейчас прямо национальный герой! Дай-ка я тебе прочту вот это…

«Как известно, Пауль Барбье, вместе с группой инженеров и архитекторов был приглашен на строительство крупного астрономического центра, который планировалось возвести в горах Бразилии. В конце сентября он покинул Европу и вылетел в Бразилию для участия в конференции, тематика которой „Титан — Всевидящее Око“, была посвящена строительству. После конференции, на которой он прочитал блестящий доклад, он оставался в Сан-Паулу, вплоть до тринадцатого октября. Утром тринадцатого октября он вместе со своим помощником поднялся в воздух, чтобы осмотреть строительную площадку научного комплекса с воздуха, после чего их больше никто не видел. Организованные уже на следующий день поиски не дали результата. После двух недель группа спасателей свернула свою работу. Все указывало на то, что легкий самолет, на котором они летели, потерял управление и разбился в сельве. И вдруг через полгода после своего исчезновения Пауль Барбье возвращается домой живым!

Несмотря на то, что он до сих пор не выходит на контакт с прессой, мы, благодаря расследованиям, проведенным нашими, работающими в Южной Америке, журналистами, смогли воссоздать общую картину этого трагического происшествия. Как оказалось, лететь с ними согласился совсем молодой летчик, который не имел опыта работы в данном районе, и самолет вскоре сбился с курса. После нескольких часов полета, когда топливо было на исходе, он вынужден был искать подходящее место для посадки. Ему удалось посадить самолет, и хотя машина пострадала, все трое, летчик, архитектор и его помощник, на момент приземления были еще живы. Несомненно, у них была надежда, что их уже начали искать, и что рано или поздно их найдут. Их действительно начали искать, но место их вынужденного приземления оказалось слишком далеко от района первоначальных поисков. „Для меня до сих пор остается загадкой, почему они там оказались, — сказал нашему корреспонденту руководитель спасательной группы. — Никто и предположить не мог, что самолет настолько далеко уйдет вглубь континента“. Есть вероятность того, что летчик и два его пассажира вышли на берег и несколько дней шли вдоль реки, надеясь, что рано или поздно выйдут к какому-нибудь селению или к дороге. Но они могли надеяться только на чудо. Места, по которым им пришлось пробираться, были практически необитаемыми, а они не имели при себе ни еды, ни специального снаряжения, ни опыта передвижения в таких лесах. И вскоре окончательно выбились из сил.

Да, они могли надеяться лишь на чудо, но чудо свершилось лишь для Пауля Барбье, которого, примерно через две недели с момента исчезновения самолета, нашли охотники одного из местных племен. Он лежал в бессознательном состоянии на каменистом крутом берегу, примерно в двадцати километрах от потерпевшего аварию самолета. Поскольку тела двоих его спутников — летчика и помощника архитектора Мадера — до сих пор найти не удалось, они числятся без вести пропавшими. Но почти никто не сомневается, что оба погибли и стали добычей диких зверей. Возможно, когда-нибудь еще отыщутся дочиста обглоданные ими скелеты, которые здесь находят время от времени местные охотники, но может статься, что не найдут и их. Джунгли в этих местах труднопроходимы и очень небезопасны».

Артур опустил газету.

— Жаль Мадера. Ему, ведь, кажется, не было и тридцати? На редкость толковый парень, с большими перспективами был, и вот… смерть забирает лучших. Пишут, что у него осталось двое детей. Да и тебе его будет очень не хватать.

— Да, — Пауль опустил голову. — Мне его будет очень не хватать.

— Его родственники собираются подать в суд на компанию, которая ведет строительство. Но маловероятно, что они что-то получат, поскольку он… Он ведь по собственному желанию отправился в этот полет.

Он бросил быстрый взгляд на Пауля, который, опустив голову, стоял у своего письменного стола.

— Впрочем, возможно, им выплатит компенсацию компания, которой принадлежит самолет. Что ты по этому поводу думаешь?

Пауль не откликнулся, и Артур счел за лучшее продолжить чтение.

«Чудом избежавший гибели Пауль Барбье провел некоторое время в горах, в поселке удаленного от дорог цивилизации племени, а когда жизнь его, по словам индейцев, уже была вне опасности, он был доставлен аборигенами в госпиталь ближайшего городка. Там обнаружилось, что в результате потрясения, вызванного аварией самолета, он утратил память и, даже придя в себя, не мог сообщить врачам, кто он такой, и откуда у него огнестрельная рана на руке. Единственной зацепкой, которая хоть как-то могла помочь установлению личности, было то, что после долгих дней молчания, он вдруг заговорил по-немецки. Его сочли одним из искателей индейских сокровищ, которых немало бродит по латиноамериканскому континенту. Именно поэтому врачи решили отправить пациента в Германию для дальнейшего обследования и лечения, выделив на это средства из своих скромных фондов. Местные власти выдали документ, позволивший купить ему авиабилет, а один из врачей отвез его в аэропорт.

По воле случая, он возвращался домой тем самым самолетом бразильских авиалиний, который потерпел аварию в нашем аэропорту. Напомним, что из горящего самолета сумели выйти всего несколько пассажиров, и одним из них был Пауль Барбье. Он выбрался из самолета с обожженным лицом и руками, но живой. Это, второе в его жизни, крушение самолета, которое ему довелось пережить за последних полгода своей жизни, оставило на его теле ожоги, но вернуло память. В больнице он смог назвать свое имя — Пауль Барбье. В настоящее время жизнь известного архитектора вне опасности. Надеемся, что вскоре он будет достаточно здоров для того, чтобы лично рассказать читателям невероятную историю своего путешествия на далекий континент…» Ну, как?

— Чего только не придумают эти журналисты, — усмехнулся Пауль, покачав головой. — Прямо ужас охватывает. Это же надо — обглоданные до костей трупы… Откуда они только берут все это?

— Какая разница, откуда! Хотя… действительно интересно, откуда? — Артур оторвался от статьи и пристально посмотрел на Пауля. — В самом деле, интересно, как все это было на самом деле?

— На самом деле? — эхом повторил Пауль, глядя на голые ветки деревьев за окном.

Потом обернулся и пожал плечами.

— Я бы и сам хотел это знать.

Некоторое время они смотрели друг на друга в полном молчании.

— Чем больше навыдумывают, тем лучше, читатели любят такие, вот, страшилки… газеты лучше продаются, — несколько натянуто рассмеялся Артур, отводя взгляд в сторону и торопливо складывая газету. — А для нас так лучшей рекламы и не придумать. Реклама наш первый помощник…

— Ты из-за этой «рекламы», похоже, забыл, что у нас на десять назначена деловая встреча, — язвительно прервал его Пауль.

— Я никогда не забываю того, что связано с большими деньгами, — ухмыльнулся Артур. — Не волнуйтесь, босс, все пройдет на высшем уровне. И этот клиент, как и все следующие, будет смотреть на тебя как кролик на удава, и безропотно подпишет все, что я ему подсуну — любой контракт.

6

В этот вечер дома Пауля ждал сюрприз.

— Вам бандероль, — объявила Берта, как только он появился на пороге.

— Мне? Бандероль? — удивился он.

— Да. Из Южной Америки. Кажется из Перу. Я отнесла ее в ваш кабинет.

Он поднялся наверх и увидел на столе объемистый пакет. Что это может быть? Достал ножницы и разрезал бумагу. Кожаная сумка. И довольно потрепанная. Он открыл ее — внутри лежал конверт, на котором было выведено его имя. И больше ничего. Кому понадобилось посылать ему пустую, видавшую виды, сумку? Любопытно. Он открыл конверт и вытащил лист бумаги.

«Уважаемый господин архитектор!

Мы счастливы были узнать, что Ваше возвращение домой, хотя и было тяжелым, и не обошлось без новых травм, все-таки закончилось благополучно, к Вам — слава Господу! — снова вернулась память. Мы прочитали об этом в сегодняшней газете. Весь персонал нашего маленького госпиталя чрезвычайно горд тем, что смог оказать помощь такому уважаемому человеку. Простите нас, если что-то было не так. Хочу также вернуть Вам вещь, которая, судя по монограмме на металлической пластинке, принадлежит Вам. Эту сумку принес нам один из охотников того племени, которое нашло Вас на берегу реки. Сумка была пуста. Судя по всему, ею даже немного попользовались. Но охотник настаивал на том, чтобы передать ее Вам, что я и делаю с удовольствием.

Искренне Ваш,

Карлос Ихьямас»

Он снова взял в руки сумку и задумался. Зачем какому-то охотнику нужно было переслать ему сумку? И откуда он, этот охотник, знал, что доктор, лечивший потерявшего память путешественника, сможет это сделать? Вряд ли индейцы, живущие высоко в горах, читают европейские газеты, да еще на чужом языке. Он снова открыл сумку, внимательно просмотрел все кармашки — пусто. Потряс ее над столом. На гладкую поверхность упало что-то, похожее на монету. Он положил сумку, сел и протянул руку, чтобы взять это «что-то».

И, внезапно замер с протянутой рукой, словно выключенная заводная кукла. Несколько мгновений, растянувшихся в вечность, он сидел в этой позе, уставившись, словно загипнотизированный, в маленький, поблескивающий, дерзко подмигивающий ему, кружок. Маленькое темное пятнышко. Ствол лесного бродяги, убийцы, преступника, дерзко бежавшего из неприступной тюрьмы Сан-Паулу, убившего охранника и завладевшего его оружием. Глаз смерти, внезапно глянувший из темных зарослей сельвы. Хлопок…

Резкий звук заставил его вздрогнуть и вывел из странного оцепенения. Где-то внизу хлопнула дверь. Он осторожно поднял двумя пальцами звякнувший предмет и облегченно вздохнул. Бог мой, чего только не привидится! Все эта травма в аэропорту… Нет, нужно обязательно отправиться в санаторий. Это же просто пуговица, та самая, что оторвалась у воротника, когда, раздеваясь, он в спешке с силой дернул за отворот. Он бросил ее в кармашек сумки. Хотел отдать пришить, но забыл это сделать, поскольку плащ больше не надевал. Повесил в шкаф и с головой погрузился в сборы — вскоре предстояло отправиться в долгое путешествие на другой континент. Он повертел пуговицу. В полумраке мерцали маленькие блестящие буковки названия фирмы — «U&M». Пауль Барбье всегда предпочитал одежду этой фирмы всякой другой. Она была стильной, очень-очень дорогой и всегда узнаваемой — именно то, что ему нужно.

Потому что он сам был таким — из редкой породы обладателей сокровища, каким только избранных одаривает Господь. Пауль Барбье носил в себе искру настоящего таланта и знал это с детства. Он начал строить дома, еще не умея толком говорить. По рассказам няни, он складывал их из деревянных кубиков в детской, из коробок в гардеробной своей матери, строил из песка в песочницах и на берегу моря, возводил башни из книг в библиотеке отца. Сжав пуговицу в ладони, он поднял голову, чтобы взглянуть висевший на стене портрет работы русского художника исключительно точно сумевшего передать характер Пауля Барбье, несомненно, самого выдающегося архитектора современности. Мог ли такой человек так просто исчезнуть с лица земли?

Он откинулся на спинку своего рабочего кресла и улыбнулся — так же, как улыбался с портрета, — высокомерно, самоуверенно.

Он знал, что вернется.

Главное — верить, что все в твоих силах и тогда можно все одолеть.

Даже смерть.

Скрип двери привел его в себя. Кто-то заглядывал в дверь.

Услышав голоса, он поднялся и вышел на лестничную площадку. Внизу говорили Берта и ее новая помощница.

— Что он делает? — спрашивала Берта.

— Все сидит, — отвечал удивленный голос. — Я уж дважды заглядывала, ведь обедать давно пора. А он все сидит и смотрит в стол, в одну точку. Может быть, все-таки, его позвать?

— Ни в коем случае! — предостерегла новенькую Берта. — Никогда этого не делай. Господин Барбье очень не любит, когда его беспокоят. Может быть, он что-то важное обдумывает, какой-нибудь новый проект.

— Но стол-то пустой! Ни одной бумажки на нем.

— Ему не нужны бумажки, — в голосе Берты гордость. — Все говорят, он гений. Он все держит в голове. Ты, вот, когда готовишь, смотришь в книгу рецептов?

— Зачем? Я и так прекрасно все помню! Сколько чего и в какое блюдо! — обиделась новенькая.

— Вот и представь, что каждый его проект это блюдо, которое он готовит. И ему не нужны никакие бумажки, по крайней мере, вначале, когда он все только обдумывает. Ты должна понять, насколько он необычный человек…

— Я понимаю. Но, может быть, мы тогда сами выпьем по чашечке кофе? Пока он обдумывает?

— Почему бы и нет? Господин архитектор даст знать, когда мы ему понадобимся…

Вот именно, он даст знать. А пока ему действительно нужно многое обдумать.

Но подумать ему все-таки не дали. Телефонный звонок. Артур.

— Это снова я. У тебя включен телевизор? Нет? Включай! О тебе опять говорят по каналу новостей! — В голосе партнера проскальзывали ликующие нотки.

— Когда они только прекратят? — поморщился он. — И как только не надоест?

— Пусть говорят как можно больше и как можно дольше. Бесплатная реклама. И как результат, только что мы получили четвертое — за три дня! — и просто потрясающее предложение!

— Что на этот раз? Гостиница в Пекине? — усмехнулся он. — Небоскреб в Петербурге?

— Твоего воображения хватает только на один небоскреб? — засмеялся Артур. — Есть предложение посолиднее. Не хочешь заняться застройкой целого города-спутника?

— Целый город? Целый город — это действительно новый уровень, — медленно произнес он, вслушиваясь в какой-то чужой, новый тембр своего голоса. — И где же предстоит строить этот город?

— Ты не поверишь — в Бразилии! Там, откуда ты только что вернулся. Сейчас все вертится вокруг этой чертовой страны. Там просто строительный бум! Они сейчас на коне, нашли огромное количество нефти, и уже начали разработку месторождений. Скоро там рекой потекут денежки, и, вспомнишь мои слова, работы для нас там будет более чем достаточно.

— Для этого нам придется серьезно расширить штат.

— Все рады с тобой сотрудничать. Да что там рады — счастливы! — возбужденно кричал Артур. — Благодаря всей этой истории вы, господин архитектор, стали всемирной знаменитостью. В самом деле, все только о тебе и говорят. Некоторые, правда, до сих пор не верят, что ты вернулся, что ты жив. Старые клиенты звонят, спрашивают.

Он улыбнулся.

— Да жив я, жив.

Прошло несколько месяцев. Артур оказался прав, благодаря телевидению и статьям в газетах об известном архитекторе, пережившем две авиакатастрофы и оставшимся в живых, заказы посыпались один за другим. Занятый работой, Пауль так никогда и не увидел последнего отчета комиссии, в котором подробно анализировались причины взрыва на борту бразильского самолета при приземлении в немецком аэропорту. Там также говорилось о том, что были установлены личности всех, кто летел в тот день злополучным рейсом в Германию, что к настоящему моменту все погибшие похоронены, и лишь останки одного человека идентифицировать не удалось, и они были переданы для захоронения Обществу Скорбящих Матерей. В том же номере была короткая заметка о том, что вдова Мадера, вылетевшего на самолете вместе с Паулем Барбье на осмотр строительной площадки и без вести пропавшего в джунглях, выиграла судебный процесс. Строительная компания согласилась выплатить госпоже Мадер триста тысяч долларов.

7

Пауль ворочался с боку на бок. Несмотря на то, что он за день устал как черт, не спалось. Снова и снова перебирал в памяти последние деловые встречи. Похоже, они прошли на должном уровне — все три клиента готовы выложить денежки. И какие контракты, один в один! В том, что следовало срочно расширять штат и открывать несколько новых офисов в разных частях света, не было никаких сомнений. Это волновало, кружило голову. Но это и большая работа…

Надо переключить внимание, иначе не уснуть до утра. Можно было бы, конечно, принять снотворное, но он не хотел этого делать. Утром дела, много дел, нужно, чтобы голова была свежая. А снотворное обычно ввергает в какое-то заторможенное состояние.

Пожалуй, нужно что-нибудь почитать. Иногда это помогало. Конечно, не детектив. Что-нибудь из классики. Или какое-нибудь философское произведение — усыпляет лучше самого сильнодействующего снотворного. Он поднялся и прошел в кабинет. На углу письменного стола, словно поджидая его, лежала толстая книга. Ага, «Первое путешествие в страну инков». Старинное издание, выпущенное в Париже еще до войны. Пауль Барбье и купил ее в Париже, незадолго до отъезда в Бразилию. Понравился дорогой переплет и тяжесть фолианта. Опять же, книга была по теме — как-никак он отправлялся в страну индейцев. Но почитать ее перед отъездом так не удалось.

Вернувшись в постель, он раскрыл книгу наугад.

Он шел, едва передвигая ноги, — пока мог. Потом лежал, задыхаясь от влажного смрада, под высоким деревом с широкими листьями, по стволу которого бегало бесчисленное множество насекомых и ящериц. Кричали какие-то птицы, какие-то звери подкрадывались все ближе. Еще немного и наступит момент, когда им нечего будет остерегаться. И в тот самый миг, когда душа уже смирилась с неизбежностью покинуть этот мир, послышались человеческие голоса. Чьи-то проворные руки ощупали его истерзанное тело, потом его подняли, положили на что-то, похожее на одеяло, и понесли. От тряски ему стало плохо, и он потерял сознание. Когда очнулся, увидел пучки сухих трав, которые покачивались над ним, подвешенные к тростниковой крыше; сквозь щели плетеной стены пробивались солнечные лучи. Кто-то приподнял ему голову, чтобы влить в рот немного горьковатой жидкости. Он сделал глоток, и внешний мир снова исчез. Ему казалось, что он проспал всего несколько мгновений, но когда в очередной раз открыл глаза, увидел догорающий у входа в хижину костер. Было уже ночь. Кто-то сидел рядом, вздыхая и покашливая. Хотелось пить. Словно угадав его желание, к его рту поднесли деревянный ковш с тепловатой водой, и он сделал несколько глотков и снова уснул. Потом снова был день, и было очень жарко. Мокрый от пота, он лежал на травяной подстилке. Солнце просвечивало сквозь листву высокого дерева, видимого сквозь дверной проем. Он повернул голову, силясь осмотреть хижину. И наткнулся на внимательный взгляд выпуклых карих глаз. Сидевший рядом полуголый человечек, напоминавший сморщенного гнома, был тощ и очень стар.

Взгляды их встретились.

Из тебя ушла почти вся кровь, вдруг сипло произнес старик на своем языке, но он понял. Ты умираешь, потому что в тебе совсем не осталось жидкости. Когда ты умрешь, я возьму твое крепкое сердце. Я возьму твою печень, твои крепкие кости и силу твоих молодых мышц. Я возьму твои зоркие глаза и твои белые твердые, как камень зубы, способные разжевать сырое мясо, бормотал беззубый рот. Маленькие глазки — щелочки под набрякшими, морщинистыми веками возбужденно поблескивали в предвкушении обладания перечисленными сокровищами. Похоже, племя каннибалов дало ему последний приют. Ну, что ж, подумал он, во всяком случае, не сгнию без пользы в чужой, кишащей насекомыми земле, а послужу напоследок пищей себе подобным. Он представил, как это будет и почувствовал приступ тошноты.

Я возьму твое тело, мое совсем износилось, все бормотал сумасшедший старик. И он понимал каждое его слово. Или ему казалось, что понимает? Возможно, эта почти высохшая мумия просто читает последнюю молитву? Может быть, просто желает ему счастливого пути на небеса.

Я возьму твое тело, сипел гном, а взамен верну тебе жизнь.

Верну тебе жизнь… верну тебе жизнь… Как? Спросил ли он это вслух или про себя? В любом случае, старик, казалось, услышал его и кивнул — я скажу тебе, как. Я покажу. Мне нужно совсем немного. Совсем немного, но это немногое должно быть здесь и там. Молись, чтобы у тебя нашлось то, что есть здесь и там… И, отвернувшись, начал рыться в походной сумке умирающего. Что может представлять ценность для этого дикаря? В сумке лежали документы и деньги, но какая от них польза? Словно подтверждая их полную ненужность, старик отбросил их в сторону. Так же, как и пакет с тщательно отобранными в путешествие лекарствами, которые уже никогда никому не смогут помочь. Повертел и отложил в сторону кожаную сумочку с принадлежностями для бритья, внимательно изучил складной нож, отвертел крышку фляжки и осторожно понюхал содержимое. Даже странно, как много уместилось в его сумке ненужных предметов. Все эти вещи казались остро необходимыми, когда он собирался, но ни одна из них уже никогда ему не понадобится. Впрочем, эта мысль не вызвала никаких эмоций. Простая констатация факта. Не было ни гнева, ни возмущения, ни сожаления от того, что он покидает этот мир слишком рано, не было и смирения, столь необходимого, по словам его, глубоко верующей, матери, в такую минуту. Не было ничего, кроме тихого равнодушия. Глаза его медленно закрылись, и ощущение себя, своего тела в пространстве стало исчезать.

Он был на полпути в никуда, когда внезапный ликующий вопль выдернул его из сумерек, предшествующих бесконечной ночи и заставил снова открыть глаза. Склонившись над умирающим, старик торжествующе вертел в пальцах какой-то мелкий предмет. Что это может быть? Чему так радуется эта старая обезьяна? Это же…. Если бы он мог, он бы рассмеялся. Потому что это была всего лишь пуговица. Блестящая пуговица от плаща. Видимо, старик принял ее за золотую монету. Пуговица оторвалась по дороге, когда он застегивался. Чтобы не потерять, он бросил ее в кармашек сумки, чтобы позднее отдать пришить. Но забыл это сделать, поскольку больше не надевал той весной плащ, с головой погрузившись в сборы. Плащ остался в шкафу, а пуговица в кармашке сумки проделала весь этот долгий путь на далекий континент для того, чтобы в глуши амазонских лесов доставить радость потомку древних цивилизаций. Какое же довольное, — нет, счастливое! — выражение лица у этого древнего гнома, внимательно изучающего пуговицу, лежащую на коричневой заскорузлой ладони.

Я хочу взять твое молодое тело, вопил нараспев старик, снова склоняясь над неудачливым путешественником. Но я не могу сделать это без твоего согласия. Ты согласен? Согласен отдать мне свое тело в обмен на другую жизнь? Глупый дикарь, тебе и так уже принадлежит все, чем я владею на данный момент, равнодушно подумал он. Но если тебе так уж нужно мое разрешение… получай. Когда стоишь на пороге смерти, ничего не жалко. И, с трудом разлепив непослушные губы, уже улетая в глубокий темный колодец, он произнес: да.

Content

Галина Грановская
ЧЕРНЫЙ ПЛАЩ НЕМЕЦКОГО ГОСПОДИНА

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7