Тимур Максютов

Авель, брат мой

Об авторе

Тимур Максютов родился в Ленинграде в 1965 году. Вырос в г. Таллин Эстонской ССР. Окончил специализированный физико-математический класс в числе лучших выпускников республики. По путёвке ЦК комсомола Эстонии в 1982 году был направлен в Свердловское высшее военно-политическое танково-артиллерийское училище, которое окончил в 1986 году с красным дипломом и золотой медалью. Добровольцем отправился в Забайкальский военный округ, служил в Монголии и под Борзей. В 1991 году уволился из Вооружённых Сил (звание капитана получил уже в запасе).

Работал преподавателем истории и обществоведения в школе, с 1992 года – в обработке цветных металлов. Дорос до директора торгового дома при заводе, с 2001 по 2005 год был директором завода по производству алюминиевых профилей. В настоящий момент возглавляет небольшую металлоторговую фирму.

С 2014 года – член Союза писателей Санкт-Петербурга. Сборник рассказов «Ограниченный контингент» вышел в издательстве «Астрель» в декабре 2013 года. Дипломант литературной премии «Рукопись года», Всероссийской литературной премии им. А. К. Толстого. Победитель Литературного конкурса «Я Родину люблю» в номинации «короткая проза».

Имеет государственные награды СССР, России и МНР.

Женат, имеет трёх дочерей и внучку. Увлекается военной историей, научной фантастикой, классическим туризмом, болеет за ФК «Зенит», играет в любительской команде «Что? Где? Когда?»

Авель, брат мой

Стандартный армейский монитор цвет передаёт плохо, поэтому ясное небо выглядело равномерно-серым, словно застиранная простыня. А поверхность – как неразборчивая бурая груда.

Лёгкое движение джойстиком, и горизонт наклонился. Земля понеслась навстречу, разбухая деталями: причудливый речной изгиб, похожий на греческую «омегу»; окраина городских развалин, грозящих небу рыбьими костями проржавевших конструкций… И резко – белый круг на уцелевшей крыше. На этом неожиданном фоне – когда-то красный, а теперь неясного цвета крест.

Ракета ушла прямо в это напрашивающееся, дразнящее перекрестье, таща за собой дымный след. Облегчившийся дрон качнулся, задрал нос. Уплыла вниз, исчезла поверхность – но быстро вернулась: аппарат выровняла автоматика.

Сергей крутанул увеличение; в монитор полезли пятна, потом – какие-то фигурки, размахивающие руками.

– Группа пехоты противника, – механически проскрипел саппортер.

Ему, железяке, пофиг: всё, что движется на двух ногах, определяется как вражеская пехота.

Даже если это – стадо напуганных страусов. Но страусам тут взяться неоткуда, поэтому Серёге предлагалось немедленно открыть огонь.

Что-то внутри заныло, заскребло. Оператор мог поклясться, что не хотел этого, но палец утопил гашетку сам – монитор мелко задрожал от отдачи, к земле потянулась строчка трассеров, корёжа нелепые фигурки.

Изображение резко увеличилось, превосходя все мыслимые возможности оптики, и весь экран заполнили застывшие от ужаса глаза Танюшки, прижимающей к груди ребёнка.

Сергей кричал, крушил костяшками монитор, пульт, джойстик, перемалывая пластик в ошмётки, а собственные пальцы разбивая в кровь. Но изображение продолжало дрожать, и пулемёт бил и бил прямо в лицо жены, опустошая бесконечную ленту…

– Цель уничтожена, – констатировал саппортер. – Ты чего орёшь, Кот?

* * *

Дневальный тряс за плечо:

– Ты чего орёшь, Кот? Вставай, у тебя смена через пятнадцать минут.

Оператор боевого дрона «Счастливый журавль» капрал Сергей Котков вскочил, сбросив казённое одеяло. Так посмотрел на разбудившего, что тот отшатнулся:

– Ну ты чё, Серый? Сам же велел поднять в пять сорок.

Котков кивнул. Натянул берцы, поплёлся в туалет. Долго плескал воняющей железом водой в воспалённое лицо. Отломал фильтр, прикурил обломок.

Дневальный заглянул, помялся:

– Слушай, Кот, а ты вправду «Дракона» завалил?

– Правда.

– Это же невозможно!

Сергей ухмыльнулся. Ударный беспилотник китайского производства «Счастливый журавль» не предназначен для воздушного маневренного боя, его задача – уничтожение наземных целей. Французский «Дракон» вдвое легче и служит для завоевания господства в воздухе. Котков показал, изображая бой руками:

– Я вот так шёл, вижу сигнал – противник в задней полусфере, нагоняет. Ну, дрона на «кобру» поставил, французика пропустил вперёд, и вдогонку засадил.

Парнишка восхищённо покрутил головой:

– Мастер! А как в авиацию попал?

– До войны, школьником ещё, в игрушку рубился, во «Властелина небес», – пояснил Сергей, – ночи напролёт. Потом на уроках отсыпался. И на лекциях, но это уже в институте.

– Так и думал! – обрадовался дневальный. – Я ведь тоже на «Властелине» зависал! В клане «Голубые крысы». А какой у тебя ник?

– «Кот».

– Да ты же легендой был! Я тебя помню. Один раз даже пересеклись, ровно четыре секунды против тебя продержался, – возбуждённо захихикал дневальный.

– В первой десятке рейтинга, – кивнул капрал. – Когда заваруха началась – меня сразу в авиацию. Они отслеживали, оказывается. Многих соперников в реале встретил, когда в учебке нас гоняли.

– Значит, и у меня шансы есть в операторы пробиться? – с надеждой спросил парнишка.

Котков помрачнел:

– Дурак ты. Это не игрушка, врубаешься? Трупы настоящие.

Дневальный поёжился под взглядом. Сменил тему:

– А у тебя всё в порядке? Ночью кричал, как желтюк.

– Тьфу на тебя! – сплюнул Котков. – Чтоб ты сам под «жёлтую» попал!.. Устал просто. Вот и снится всякая хрень.

– Ага, – кивнул боец, – по три вылета в сутки, конечно. Уважаю. И как ты выдерживаешь?

– Каком кверху, – буркнул Сергей и пошёл одеваться.

Про сон ничего не стал рассказывать. Стукнет дневальный популле – отстранят от боевой работы на раз.

* * *

– Опаздываете, товарищ капрал, – хохотнул напарник, – я уже всё пробил, включение через четыре минуты. Небо над целью чистое, ветер боковой двадцать два. Боекомплект полный.

– Что за цель? – спросил Котков, возясь с кофеваркой.

Кофе – одна из привилегий лётного состава. Хоть и сделан из цикория пополам с китайской морской капустой. Но у технической обслуги и такого нет.

– Да так, – пожал плечами напарник, – какие-то дикие. Два часа назад разведчик тепловизором костёр поймал в спорном секторе. Похоже, диверсионная группа. А может, дезертиры.

Котков включил монитор, ввёл пароль, мазнул пальцем по тачпаду для идентификации. Автоматически вводя настройки, спросил:

– Почту не смотрел? Мне есть что-нибудь?

– Ха, я ждал этого вопроса. Давай, танцуй.

Сергей, чувствуя, как пульс заколотил в виски, прохрипел:

– Что там?! От жены?

– Сначала лезгинку, говорю.

Капрал вскочил, уронил кресло:

– Тля, я сейчас на твоих рёбрах станцую!

Подскочил, занёс кулак. Напарник втянул голову в плечи, прикрылся руками, забормотал:

– Серый, успокойся, хреновая шутка. Циркуляр от командира полка, тебе благодарность за сожжённый бронеобъект.

Котков поднял кресло, рухнул бессильно. Вытянул руки, посмотрел – пальцы дрожали. Пробурчал:

– Ты это… Извини. Нервы ни к чёрту. Всё никак этот странный крест из головы не идёт, что я вчера спалил. Может, там госпиталь был?

Напарник удивлённо покрутил головой:

– Ну и чё? Если даже госпиталь. А может, вообще маскировка, а внутри – казарма для пендосов.

Сергей натужно рассмеялся:

– Да, конечно. Так, психую потихоньку. Благодарность эта дурацкая… Ещё и от жены ничего уже месяц.

– Конечно, конечно, – закивал напарник, успокаиваясь, – я же понимаю. По три вылета. Лучше бы отпуск дали, да? У тебя этих благодарностей – солить можно. Да ещё с женой непонятки. Она у тебя в Воронеже?

– В Выборге.

– В Выборге?! Так его же того, накрыли. В новостях же…

– Заткнись! – проревел Котков. – Работаем, тридцать секунд.

Монитор включился, дал картинку. Капрал попробовал управление – дрон слушался отлично. Побежали столбики белых цифр, красных не было – значит, всё в норме.

Наклонил нос беспилотника, погнал вниз. Напарник скороговоркой помогал:

– Доворот вправо шесть, тангаж. Хорошо идёшь. Высота семьсот. Шестьсот. Цель!

Сергей разглядел белое пятно костра в предрассветной мути, бросил машину в пике. Включил инфракрасный канал. Пятно стало насыщеннее, больше, а вокруг – два десятка фигурок. Поймал квадратиком прицела, отдал вербальную команду:

– Пулемёт – длинная! – и нажал на гашетку.

Картинка завибрировала, трассеры понеслись весёлым роем светлячков.

Вывел дрон из пикирования, откинулся в кресле, прикрыл глаза. Почувствовал, как холодная струйка сбежала между лопаток. Прохрипел:

– Ну чего там? Надо второй заход?

Напарник возился с контрольными кадрами непривычно долго. Наконец, прошептал:

– Хрень какая-то. Диверсанты, ага.

Котков выматерился. Включил автопилот. Поднялся, подошёл к контрольному экрану, встал за спиной напарника. Скомандовал:

– Увеличение дай.

– Может, ну его, Серёжа?

– Увеличение! – гаркнул Котков. Наклонился, застучал по клавиатуре. Выпрямился, вгляделся. Замер, чувствуя, как замедляется сердце.

Вокруг разворошенного костра валялись скрюченные фигурки. Кто-то ещё дёргался в агонии. Ни оружия, ни снаряжения. Почему они такие маленькие? Что с масштабом?

– Это… Это дети! Беспризорники, наверное, там же их, в брошенных городах, до фига.

Напарник, холодея, прошептал:

– Ты только не волнуйся, слышь. Ну, бывает. Ошибка.

Сергей выкрикивал что-то бессвязное, бил ногами и кулаками по монитору и пульту, перемалывая пластик в ошмётки, разбивая пальцы в кровь…

* * *

Казаки деловито пыхтели. Не жалели сияющих, начищенных хромачей – били, стараясь попасть в пах или по печени. Довольно гыкали, отдувались. Городовой подошёл, лениво заметил:

– Да хватит, правоверные. Убьёте ещё от усердия.

Урядник снял фуражку с голубым околышем. Вытер с жирного лба пот, кивнул:

– И то правда, служивый. Забирай своего интилихента. А нам пора, намаз скоро.

Казаки, довольно переговариваясь, пошли к автобусу, топча попутно сапогами самодельные плакаты «Миру-мир» с наивными голубями.

Городовой покачал головой, сплюнул. Сказал десятнику:

– Им развлечение, а нам этих полудохлых таскать. Здоровые все бугаи, на фронте свою удаль показывали бы.

Десятник почесал в затылке:

– Ага, на фронте. Казаков и тут неплохо кормят. Да и нас с тобой тоже.

Ногой перевернул скрюченное тело, посмотрел в разбитое лицо.

– Дышит ещё, вроде.

Поднёс сканнер, пнул лежащего:

– Ну ты, пацифист херов, сетчатку покажи.

Парнишка застонал, открыл полные ужаса глаза. Прибор запиликал, выдал:

– Денис Волконский, студент третьего курса Академии Процветания, активист движения «Нет войне». Второе задержание! Внимание, второе задержание!

Городовой присвистнул:

– Всё, доигрался, придурок. В Трудармию, будешь радиоактивные трупы собирать, печень через месяц выблюешь.

– Не, – возразил десятник, – туда девок. У этого руки-ноги есть, в пехоту пойдёт.

– Как так? У него же это, принципы. «Не убий» и всё такое прочее.

– Да кто его спрашивать будет, перхоть подзалупную! – хохотнул десятник. – Давай, за руки – за ноги, и потащили.

* * *

Загремели ключи, скрипнула зарешёченная дверь. Сергей Котков поднялся, сел на нарах.

Популла Отдельного беспилотного ударного полка батюшка Ибрагим перекрестил нарушителя, присел рядом, вкрадчиво заговорил:

– Покаялся бы ты, сын мой. Во имя Отца и Пророков его. Все под Богом ходим, у всех нервы. Ну, бывают и в нашем деле ошибки. Да и неизвестно, чьи эти чертенята были. Может, они того, на пендосов работали, а? Шпионили там или мины ставили. Или, того хуже, из отрицалова? Никому сие не известно, окромя Всевышнего.

Котков сжал кулаки:

– Как вы можете, батюшка? Дети погибли. Я виновен, и нет мне прощения.

– Это не тебе решать, Сергей. Только на небесах наши грехи взвешиваются, и исключительно Господу прощать провинности наши. А ты казённое оборудование разбил, за него валютой плачено. Челюсть офицеру сломал, а несть бо власти, аще не от Бога! Теперь что? Отстранят от полётов, знамо дело, понизят до рядового. Походишь дневальным полгодика, а там – обратно в операторы. А, Котков?

Сергей передёрнул плечами:

– Нет. Я больше за пульт не сяду.

– Ну, как знаешь.

Отец Ибрагим, нахмурившись, пошёл к двери. Котков окликнул:

– А со мной что теперь? Трибунал? Расстрел?

– Не время нам своих расстреливать, война мировая злобствует. В пехоту пойдёшь, кровью отказничество искупать.

Хлопнула дверь, закрываясь.

Сергей очнулся, вскочил, забарабанил по железу:

– Не хочу! Что в авиации, что в пехоте. Убивать больше – не хочу!

* * *

Неофитов загоняли в бункер пинками. Сергей протянул конвоиру перетянутые наручниками из тонкого белого пластика кисти:

– Сними! Видишь, посинели уже. И в уборную выведи, а то обмочусь, вонять буду.

– Да хоть обосрись, – хмыкнул вертухай. – Пока процедуру не пройдёшь – не положено. А то я вас, штрафных, знаю. Как руки свободные – так вы кидаться начинаете.

Здоровяк в белом халате ловко прижал никелированное устройство к горлу. Пшикнул воздух, Котков дёрнулся от боли.

– Но, башкой не мотай, как мерин от слепней. Тебе вставлен чип контроля, усёк? Управление – с офицерских браслетов. Минимальный уровень воздействия – болевой шок. Второй уровень – остановка дыхательного центра и смерть. Если командир включил режим «отара», то удаление от него на километр автоматически вызывает включение второго уровня. И не вздумай выковыривать: повредишь оболочку – смерть. Если раньше сам себе артерию не перережешь. Втыкаешь, салага?

– Понял, – прохрипел Котков, потирая связанными руками саднящую шею.

– Да ни хрена ты не понял. Смотри, врубаю половину от минимального уровня.

Бугай нажал на кнопку браслета. Будто кувалдой по голове. Сергей катался по полу, чувствуя, что каждый нерв, даже самый крошечный, попал под бензопилу, плазменную горелку и концентрированную кислоту одновременно.

– Вот, теперь понял, – довольно кивнул живодёр. – Добро пожаловать в пехоту, мясо. Следующий!

В зал набили плотно. Новички после процедуры тёрли освобождёнными руками лица, у многих текли слёзы.

– Головные уборы снять!

На возвышении появился бородатый дядька в чёрной сутане с наперсным крестом защитного цвета. Голову украшала белая чалма совершившего хадж.

– Здравствуйте, дети мои! Ну? Не слышу ответа.

– Здравия желаем, – нестройно загудели новообращённые.

Дядька недовольно покачал головой:

– Как стадо оскоплённых баранов, прости господи. Ладно, сержанты вас погоняют, чтобы от зубов отлетало. Я – поп-мулла Семнадцатой, ордена Александра Невского, пехотной бригады имени хана Батыя, отец Сулейман. Буду вас духовно окормлять, благословлять на подвиги ратные. Ну, и соборовать раненых да отпевать, коли придётся. Гордитесь, вы попали в славную боевую часть. Восьмой состав уже, коли считать с начала войны.

– А где предыдущие семь, батюшка? – раздался наивный голос.

Сержант двинул спрашивающего в ухо, зашипел:

– Ну ты, идиот. На небесах, с гуриями развлекаются, где же ещё?

Популла согласился:

– Да, сын мой, наши герои-молодцы наслаждаются в раю. Чего и вам желаю, пехотинцы. Мы покрыли себя неувядаемой славой в боях за Смоленск, участвовали в отражении Таймырского десанта. Много там ребят полегло, а ещё больше – помёрзло. Брали Варшаву. Там и под «жёлтую отраву» угораздили, не повезло мальчикам, эх!

Сергей помрачнел. «Жёлтой отравой» называли аэрозольный токсин, поражающий центральную нервную систему. Пострадавший становился абсолютным инвалидом, не способным даже самостоятельно надеть штаны. Забывались все приобретённые навыки и умения, взрослый человек превращался в грудного младенца – и, таким образом, становился тяжкой обузой для страны. Ко всему добавлялись приступы чудовищных болей, снимаемых только лошадиной дозой сильного наркотика. Смерть точно лучше.

Полный грустных дум, вполглаза смотрел кинохронику: на стереоэкране бойцы в тяжёлой химзащите бежали в атаку; позировали на фоне подбитых вражеских аватаров; зачищали города, расстреливая у стены гражданских.

Популла заканчивал речь словами:

– Некоторые ошибочно считают, что пехота – это безнадёжно устаревший род войск. Ненужный, когда есть космическая авиация, беспилотные дроны и роботы-аватары. Это не так, дети мои! Пока пехотинец не ступил на землю врага, очищая и освящая её своей пролитой кровью, таковая земля считается чужой! Смерть пендосам и ваххабитам! Гибель сгнившей западной цивилизации и свихнувшимся исказителям истинного ислама! Да живёт вовеки Святая Правоверная Русь! К молитве!

Нестройные ряды сломались, грохнули коленями на затоптанный пол. Батюшка затянул:

– Велик Бог! Во имя Отца, и пророков его Иисуса и Магомета…

После службы вперёд вышел полковник, тихо гудя сервоприводами протезов. Неестественно розовая, как у новорождённого, реплицированная кожа лица блестела от пота. Оглядел собрание, заорал:

– Встать! Смирно! Добро пожаловать в пехоту, животные. Выходи строиться.

* * *

Капрал доброжелательно улыбался строю из дюжины новичков.

– Я – Рамиль Батыров, вторая рота. Буду вас готовить по ускоренной программе. Переформирование бригады заканчивается, скоро в бой, времени в обрез. Поэтому к учёбе приступим немедленно. Вот ты, боец, – капрал ткнул в грудь Коткова, – назови характеристики автомата «АК – двенадцать» и при этом подпрыгивай на одной ножке.

Сергей выполнил команду без удивления – в учебке операторов дронов ещё не такое вытворяли.

Батыров подошёл к штрафнику – пацифисту из Питера, приказал:

– Перечисли имена двенадцати апостолов. И штаны снимай.

Волконский выпучил глаза:

– А штаны зачем?

Рамиль, не переставая улыбаться, без замаха врезал в солнечное сплетение, добавил локтем по шее. Объяснял корчившемуся на земле Денису:

– Во-первых, зародыш, когда со мной говоришь, добавляй «товарищ капрал». Во-вторых, команды надо выполнять, не рассуждая. Думать за вас будут офицеры, на то у них кресты на погонах. Любой, кто начинает размышлять в бою вместо того, чтобы действовать, смертельно подводит своих братьев. Всем ясно, ублюдки?

– Так точно, товарищ капрал! – браво ответил строй.

Батыров счастливо скалился.

* * *

Через неделю от дюжины осталось восемь. Один сломал ногу на полосе препятствий, второй снял без команды противогаз в палатке проверки химзащиты и умер от отёка лёгких. Прежневер из Гатчины отказался совершать намаз, его забили берцами сержанты. Четвёртый не стал падать в грязь по команде ротного «воздух». Капитан, больше не говоря ни слова, нажал кнопку на браслете. Парень умирал мучительно, выпучив глаза и разевая рот, подобно выброшенной на берег рыбе.

Больше всех доставалось Денису – студент первым сдыхал на марш-броске, мазал на стрельбище, постоянно опаздывал в строй. Из-за него наказывали всё отделение, и к полученным от сержантов дневных кровоподтёков добавлялись синяки от товарищей после отбоя.

Сергей, наоборот, старался отличиться. И когда ротный похвалил его перед строем за сбитый первой ракетой макет аватара, наконец решился.

Вечером постучался разбитыми на занятии по рукопашке пальцами в дверь канцелярии:

– Разрешите, товарищ капитан?

– Валяй.

Расхристанный ротный сидел за столом перед бутылкой с мутной жидкостью и тарелкой с порезанными луковицами. Котков, стараясь не глядеть на искорёженную грудную клетку офицера с внешними карбоновыми рёбрами, пробормотал:

– Разрешите обратиться.

Капитан Бондарь неправильно понял бегающий взгляд штрафника, ухмыльнулся:

– Что, Кот, смотреть противно? Не ссы, у меня от батальонного батюшки разрешение на алкоголь. Яко есть лекарство! Да и аллах не одобряет вино виноградное, а это – бимбер из томатной пасты. Дерьмо страшное, не пью, а страдаю. Ну, чего тебе?

Сергей сбивчиво объяснил про жену.

– Два месяца уже в неизвестности. Я понимаю, что рядовым запрещен допуск к личной почте. Но бывают же исключения?

Бондарь нахмурился.

– Выборг накрыли, Кот. Разбомбили крылатками и какой-то дряни навалили биологической. Там карантин, блокпосты на дорогах. Гражданские выжившие наверняка есть, но их отстреливают при попытках выхода. Война, боец, штука жестокая.

Сергей почувствовал, как начинает жечь в груди. С трудом проглотил комок, прохрипел:

– Мне только ящик личный глянуть. Вдруг жена и дочка спаслись, в фильтрационном лагере каком-нибудь? Я рапорт написал, прошу вашей резолюции, потом сам в штаб пойду.

Котков протянул лист тонкого пластика. Ротный взял, смял, не глядя, бросил в мусорку.

– Дурак ты, Кот! Кто же штрафному чего-нибудь даст? Разве что трендюлей.

Пододвинул к себе планшет, что-то набрал.

– Адрес свой диктуй, боец. Не так быстро. На, смотри.

Сергей, не веря своему счастью, дрожащими пальцами набрал пароль. Пусто.

– Спасибо, товарищ капитан. Разрешите идти?

– Топай.

Котков дошёл до двери, взялся за ручку. Повернулся:

– А можно будет попробовать ещё раз? Через недельку?

Бондарь хмыкнул. Жахнул полстакана, захрустел луком.

– Надежда – она такая, да. Умирает последней. Только херовая поговорка. Мою жену Надеждой звали, от Эбола умерла пять лет назад, задолго до нынешней заварухи. Я тогда на казахской границе осколок в брюхо получил, в госпитале валялся. Глаза после наркоза открыл, а тут – нежданчик. Официальное письмо с соболезнованиями. На хрена мне соболезнования? Мне жена нужна. Всё, Кот, иди отсюда, душу разбередил. Через три дня уходим на боевые, понял? Так что не получится ещё раз.

* * *

Пустоболы-блогеры поломали клавиатуры, споря о том, когда именно череда бесконечных конфликтов и гибридных войн вылилась в настоящую Третью мировую. Версий были десятки, однако точка отсчёта размазалась в кровавое пятно по времени и пространству. Провозглашение Марсельского халифата, взятие недисциплинированными толпами ИГИЛ Мекки, пойманный во время жестокого подавления китайцами уйгурского восстания принц-саудит на равных соперничали с взрывом Израильского ядерного центра и тараном русской подлодкой американского фрегата на рейде Сан-Франциско. Кто-то называл последней каплей вырезанное германское посольство в Минске, кто-то – бунт политзаключенных в Уральском спецрайоне, кто-то – публичное обрезание, сделанное Папе Римскому.

Линии многочисленных фронтов быстро распались на отдельные язвы районов боевых действий. Эпидемии, голод и бунты сваливали правительства, все уже запутались в каше самопровозглашённых государств-однодневок. Штаты одним махом снесли русско-китайскую спутниковую группировку, оставив восточных без разведки и связи. Ответный ядерный удар растерял девять десятых зарядов на внешнем контуре космической обороны, но и долетевших ракет хватило, чтобы превратить побережье от Бостона до Вашингтона в сплавленную стекловидную массу. Мексиканцы вернули Техас и потеряли Юкатан. Естественным образом исчезло гуманитарное большинство в Конгрессе, запрещать применение атомного оружия стало некому – Пекин и Москва остались лишь в воспоминаниях.

Все воевали со всеми.

И уже не понимали, ради чего.

* * *

«Коробочки» оставили километров за десять, как и приданный танковый взвод. Ближе к линии фронта технику подводить смысла нет – пожгут враз, не дронами, так противотанковыми ракетами. Улыбчивый Рамиль вылезал из «брони» последним: проверил, чтобы ничего не забыли. Нагрузились, как верблюды – боеприпасы, сухпай, тяжёлые ракетомёты, аппаратура разведки. Кряхтя, пошли по разбитой в хлам дороге. Потом – по страшному, выгоревшему лесу. Чёрные обугленные стволы, ни листочка, ни травинки. Один мокрый от дождя пепел, налипавший на берцы пудовыми ошмётками.

Кладбище деревьев кончилось, впереди было только развороченное воронками, мёртвое поле. Останки «брони» ржавели под свинцовым небом. Далеко на севере скрывались в болезненном тумане развалины забывшего своё имя города. Ротный остановил разрозненную, пыхтящую от тяжкой ноши, колонну. Достал комм, забормотал в динамик:

– Шамиля вызывает Бондарь. Ответь, Шамиль.

Рация захрипела, выплюнула гортанный ответ:

– Э, уася, на связи Шамиль. Чего надо?

– Это смена. Подходим. Как там у вас, тихо?

– Дорогой, гдэ тут тихо? Война, – комм заперхал сдавленным смехом.

Ротный тихо выматерился в сторону. Вайнахи – ребята своеобразные. За неуважительное упоминание виртуальной матушки башку отрежут вполне реально.

– Говорю, мы подошли. Обеспечьте прикрытие. Не хватало ещё, чтобы нас тут перебили всех, пока до вас добираемся.

– На всё воля аллаха, – философски заметил Шамиль и отключился.

Ротный теперь вслух нёс по матери долбанное, перепаханное железом и свинцом, открытое поле, надменных «чичей» и командование бригады в целом. А Третью мировую войну – в частности.

Бойцы забыли на время о тяжеленных ящиках на горбу и восхищённо внимали командиру-виртуозу. Ротный сплюнул, прикрикнул:

– Ну, мясо, чего рты раззявили? На карачки – и поползли.

Сержант ахнул:

– Как это – поползли?! Тут километра два, не меньше!

Капитан раздражённо схватил говоруна за ворот, прошипел:

– Бунтовать? Или хочешь в собственном дерьме захлебнуться? Нажать на кнопочку?

Сержант захрипел, выпучив глаза:

– Никак нет! Команду понял! По-пластунски, направление – северо-запад.

Грязные до ушей, уставшие смертельно, через три часа падали в траншею. Кашляли до рвоты, отхаркивались набившейся в ноздри и горло вонючей жижей.

Подошёл высокий бородач в прошитом серебристыми нитями камуфляже:

– Э, уася, а чего ползли? Тут уже три дня не стреляют, ха-ха-ха!

Ротный распрямился, ненавидяще поглядел в глаза. Чеченец спокойно выдержал взгляд:

– Э, брат, так не смотри, да? Тебе вместо огнемёта работать можно. Пошли, позицию примешь.

Рамиль подмигнул новичкам:

– Видали? У него камуфляж «снеговик». Тепловизором с трудом берётся, подавляет инфракрасное излучение. И автомат «бугор», реактивные пули. Не чета нашему старью, эх!

Сергей Котков угрюмо промолчал. Снял берцы, начал выливать из них грязную воду. Кто-то из новобранцев поинтересовался:

– Товарищ капрал, а почему у них такое снаряжение?

– Так легион «Кавказ», элита, – вздохнул Рамиль. – Нам до них, как до Брюсселя раком. Мы же – залётчики, пехота. Одно слово – мясо.

* * *

– Да сейчас тихо, слава Аллаху. Вот неделю назад они аватары запустили, тяжко было. Пока мы всех подорвали – у меня три десятка «двухсотых».

Бородатый достал бутылку, разлил по алюминиевым кружкам. Вытащил ампулу, отломил стеклянный носик:

– Капнуть тебе, капитан?

– Это чего? – недоверчиво спросил Бондарь.

Чеченец гортанно рассмеялся:

– Эй, уася, не бойся, не отравлю. Новейшее противошоковое, отличный марафет. От кубика улетаешь быстрее гиперзвуковой крылатки. Но нам с тобой улетать нельзя, по чуть-чуть.

– Не, я уж по старинке, – поёжился ротный и взял кружку. Глотнул, покрутил головой от удовольствия. – Давно спирт не пил, всё больше дерьмо всякое. Богато живёте.

Шамиль прищурил замаслившиеся глаза, согласился:

– А то! Мы же легион. Так, смотри, – сказал, протягивая обшарпанный планшет, – вот так включаешь мониторинг разведывательных датчиков. Это инфракрасный канал, это радиолокационный. Оставляем вам ещё два тяжёлых миномёта и «мальвину». Мы уходим налегке.

Бондарь поразился:

– А за что такая щедрость? У меня такой аппаратуры разведки в жизни не было, а за «мальвину» особое спасибо. Я её только на картинке видел.

Чеченец внимательно поглядел на капитана. Проговорил медленно, воюя с заплетающимся языком:

– Вижу, ты вояка старый. К «сфинктерам» стучать не побежишь.

– Обижаешь, – хмыкнул Бондарь. – Мне Служба фронтовой контрразведки тоже крови попила. Два раза пытались под трибунал подвести.

– Короче так, русский. Мы сваливаем домой. Ваххабиты Грозный взяли, отбивать будем.

– Как это – домой? – вытаращил глаза ротный. – Кто же вас отпустит?

– Неправильно ставишь вопрос, уася, – хохотнул бородатый. – «Кто же нас остановит» – так правильно будет сказать. Весь легион снимается с фронта и уходит. Пока не знаю, как будем горючку по дороге доставать. Говорят, за Тверью вообще бардак, пустыня. Сейчас такие времена, брат, – каждый сам за себя. Вон, татары отделились, границу перекопали. Слышал, уже успели с башкирами и мордвой сцепиться.

Бондарь промолчал. Погладил подаренный планшет, начал водить заскорузлым пальцем. Ахнул:

– Фигня какая-то, тепловизионное сканирование показывает отсутствие людей на позициях противника.

– Ага, мы уже на это покупались. Я увидел, поднял своих, пошли пустые траншеи занимать. Хотел уже дырку под орденок сверлить, – оскалился Шамиль, – а чуть в башку дырку не получил. Мы подошли – они как начали шпарить огнемётами. До сих пор запах горелого мяса помню. Наверное, какие-то хитрые помехи ставят, что их не разглядеть аппаратурой.

Шамиль разлил. Выпили, не чокаясь.

– Ладно, удачи тебе, пехота. И выжить. А мы всё, валим. Не наша эта война.

Капитан посмотрел в спину уходящего бородача в роскошном «снеговике». Пробормотал:

– Можно подумать, что эта война – моя.

* * *

– И сразу за артналётом выдвигайтесь. Танки-то приданные в порядке?

– Чего им будет, они железные, – буркнул ротный. – Звена «журавлей» мало. Надо хотя бы десяток дронов для обработки переднего края. Положу пацанов зазря. Не нравится мне тут, странно как-то, неуютно.

– Так, тля, не курорт. Неуютно ему, ишь ты! Сам же говоришь, что контакта с противником нет. Может, они ушли давно. Чего-то ты кислый, Бондарь. Отставить нытьё и сомнения, выполняй боевую задачу!

Полковник на экране сплюнул и отключился. Бондарь нахмурился, достал сигарету. Хорошо, что не стал рассказывать про то, как две разведгруппы не вернулись, исчезли. И про призрака, которого видела вся рота. Человек в белой одежде, похожей на зимний маскхалат, подошёл к окопам, не обращая внимания на пролетающие сквозь него трассеры. Поглядел в глаза ротному, покачал головой. И растаял в воздухе.

Капитан вышел из блиндажа. Прислушался к тихому разговору дозорных:

– …лицо словно светилось! Я сразу икону Спасителя вспомнил.

Это сказал Студент, штрафной из Питера. Ему ответил Кот, бывший оператор дрона:

– Да успокойся, глюки это были. Массовая галлюцинация. Америкосы ещё не такое выдумают, у них всякой аппаратуры навалом.

– Не знаю, враги бы чудовищ каких-нибудь изобразили, чтобы нас испугать. А тут какой смысл?

– У войны один смысл – полное его отсутствие.

Капитан гаркнул вполголоса:

– Эй, на бруствере! А ну, заткнулись оба! Ночью ваш трёп за полкилометра слышно.

Докурил, вернулся в блиндаж. Лёг на самодельный топчан, уставился в закопчённый потолок. Хмыкнул: хорошо сказал Котков.

У войны один смысл – полное его отсутствие.

* * *

До времени «Ч» оставалось три часа, и случившееся заставило капитана занервничать. Вызвал Батырова:

– Вот, смотри. В развалинах этих, пять километров на север, аппаратура засекла тепловое излучение. – Капитан ткнул пальцем в планшет. – Это здание. Целое, почему-то. Вокруг одни обломки, а оно стоит. И людей показывает, видишь?

Рамиль, скалясь, вгляделся в горящие белым нейтральным цветом точки:

– Двое, вроде.

– Да, сейчас двое, а полчаса назад было штук восемь. Наверное, в подвал ушли. Короче, берёшь двух бойцов и шпаришь туда. У нас атака через три часа, а тут на фланге непонятно что. Погляди, словом. И прекрати лыбиться, раздражает.

Капрал растянул рот в ухмылке:

– Есть отставить лыбиться! Возьму Кота и Студента. Разрешите идти?

– А ты ещё здесь, что ли? Бегом давай, боец.

Батыров не уходил, переминался с ноги на ногу.

– Вы это, товарищ капитан. Браслетик-то свой проверьте. Нас отключите, а то на километр отойдём – и кирдык.

Бондарь засмеялся:

– Что, капрал, страшно? Иди с богом. Проверял только что.

Капитан посмотрел вслед Рамилю и задумчиво почесал лоб. Не мог вспомнить, отключал ли от контроля пропавшие разведгруппы.

* * *

– Странно. Красный крест на крыше. Лазарет какой, что ли?

Рамиль опустил визор, обрадовался:

– Сейчас туда придём, а там медсестрички сисястые, спиртяшка, колёса! Закатимся, гульнём, и в жопу эту атаку. Пошли, бойцы. Только тихо, под ноги смотреть. Мало ли, вдруг растяжки… Увидите что-нибудь шевелящееся – стреляйте первыми. Потому что наши все сзади остались, а здесь могут быть только чужие.

– Я не буду стрелять, – тихо сказал Денис.

– Что ты там пискнул, эмбрион?

– Я говорю, что не буду стрелять. Убивать грешно. А убивать всех подряд, не глядя, – ещё и идиотизм.

Рамиль подошёл, улыбаясь. Врезал прикладом в грудь, свалил на землю. Начал с наслаждением пинать, приговаривая:

– Какая радость, у нас тут свой христосик объявился. Сейчас крыс наловим, апостолами назначим и побежим на речку, по воде гулять.

Котков уходил, не оглядываясь, морщась при каждом хеканьи капрала. Приближающееся здание белело кругом с красным крестом внутри. Картина была странной, неприятно знакомой, но Кот не мог вспомнить – откуда.

– Эй, нас подожди! – крикнул за спиной догоняющий Батыров.

За ним плёлся Волконский, размазывая кровь по лицу.

Сергей неохотно убрал палец со спускового крючка, готовый немедленно открыть огонь. В ушах нарастал звон, будто комар пищал, приближаясь, становясь огромным и опасным. Задрал голову, прищурился: со стороны солнца летел дрон.

– Ну чего, авиатор, – спросил капрал, – слабо определить, что за птичка? Наша хоть?

– Делов-то! Китайский «журавль», я таким рулил.

Батыров поднёс к глазам визор, оскалился:

– Ага, наши звёзды вижу. И зелёные треугольники.

– Дай-ка, – Котков выхватил прибор, всмотрелся. – Точно! Это моего полка обозначение. Кто-то из ребят.

– Ну, так помаши старым друзьям ручкой, – рассмеялся капрал, – чтобы не замочили по ошибке. Могут?

– Да легко. Автоответчик «свой – чужой» у ротного, в единственном экземпляре.

Скрипнула дверь, на крыльцо дома с крестом вышла женщина в ярко– голубой куртке, следом высыпали горохом ребятишки.

– О, девка! – обрадовался Рамиль.

– Не стреляй, – с трудом проговорил Сергей. – Это беженцы. Наши.

Он шёл к дому, как во сне, видя только куртку небесного цвета и золотистые волосы женщины. Такую же они вместе купили с первой стипендии жене – блондинке. Перешёл на бег, позвал:

– Таня!

Женщина вздрогнула, повернулась. Потом посмотрела на небо. Ревущий беспилотник перешёл в пикирование. Сергей кричал:

– Уходите! Уходите! Он будет стрелять!

Женщина загоняла детей в дом, самого маленького подхватила на руки.

Ракета, таща за собой дымный след, врезалась в перекрестье мишени на крыше. Взрывная волна ударила Коткова, швырнула на землю. После он поднялся, пошёл к пылающим развалинам, что-то бормоча, кого-то умоляя. Батыров нагнал, сбил с ног – дрон грохотал пулемётом, выбивая весёлые фонтанчики из почвы.

Объёмный взрыв – серьёзная штука. Остались только головёшки.

* * *

Сергей не помнил, как вернулись в расположение. Сидел, опёршись спиной на оплывающую от влаги глинистую стену траншеи, бездумно уставившись на носок грязного берца. Ребята рядом вполголоса переговаривались, звякали снаряжением. Кто-то молился, кто-то добивал оставленную товарищем сигарету.

Бондарь заканчивал ставить задачу командному составу:

– С началом артподготовки выдвигаемся, прижимаемся как можно ближе к огневому валу. Держите интервалы между взводами, через них танки пойдут. Как артиллерия заканчивает – сразу идём. Бьём плазмой, и в траншею, штык-ножи чтобы примкнули заранее. Зачищаем, закрепляемся. Вопросы есть?

Командиры мрачно сопели, и только два зелёных лейтенанта-взводных, попавших в роту сразу после экстренных курсов, крутили головами и, волнуясь, теребили новенькие планшеты.

– Коли вопросов нет – по подразделениям. Начинаем через пять минут.

Капитан вышел из блиндажа. Напялил потёртый тактический шлем, синхронизировал систему управления, проверил связь. Подошёл к «мальвине».

Огромная, неуклюжая с виду бочка пялилась в небо раструбом ракетной установки. Боевая интеллектуальная система, последняя разработка легендарного Сколково, сама определяла степень опасности для охраняемого подразделения, исходящую от вражеских летающих и бронеобъектов. Сама же и решала, что уничтожить, а что проигнорировать.

Ротный погладил толстый стальной бок, активировал систему. «Мальвина» загудела гидравликой, закрутила приёмными антеннами. Пикантным голоском развратной школьницы сообщила:

– Готова к выполнению задачи. Опасности для роты не наблюдаю.

– Ещё не вечер, будут тебе опасности, – ухмыльнулся Бондарь.

– Подтверждаю: местное время тринадцать часов, ещё не вечер.

Капитан рассмеялся, и тут началось.

Как грубыми пальцами голодный крестьянин ломает краюху, небо порвали на куски ревущие «столбы» тяжёлой залповой системы. Передний край противника исчез в черно-оранжевом хаосе взрывов.

– Пошли, пошли! – выл в комм Бондарь.

Рамиль приподнялся над бруствером, проорал позаимствованный у древних фанатов то ли баскетбола, то ли художественной гимнастики, боевой клич пехоты:

– Кто мы?!

Рота сотней глоток ответила:

– МЯСО!!!

Рванулась из траншеи, побежала по вязкому полю, оскальзываясь.

Бондарь дал изображение на блистер шлема: красные огоньки своих тонкой цепью ползли на запад, к линии окопов. Противника система не распознавала.

– Может, и обойдётся, – прошептал капитан. Залез на бруствер, слыша первую нетерпеливую автоматную очередь – кто-то из его бойцов лупил в стену снарядных разрывов, не видя цели. За ним подхватили и остальные.

– Что за хрень?!

В глаза ротному брызнула россыпь невесть откуда появившихся синих точек в траншеях противника, и тут же его собственная рота окрасилась синим, будто стала вражеской.

Бондарь, матерясь, содрал шлем. Схватил планшет – там была та же картина. На поле боя не было своих – только чужие.

– Чёртовы «чичи», поломанное дерьмо подсунули!

Ротный бросил бесполезный шлем в траншею. Махнул рукой. Командир танкового взвода кивнул, исчез в бронированном нутре. Заревели дизели, пятидесятитонные чудища двинулись, выдыхая солярным выхлопом и прогибая землю. За этим грохотом, смешавшимся с какофонией артподготовки, звено русских дронов появилось в небе беззвучно.

Внезапно оживилась «мальвина». Покрутила головой бронеколпака и капризным тоном сообщила:

– Обнаружена угроза. Три бронеобъекта, три летательных аппарата.

Задрала в небо раструб и с интервалом в секунду выплюнула стаю тощих ракет.

Бондарь сначала подумал, что «мальвина» увидела незамеченные им дроны противника, но пылающие сопла ракетных двигателей совершенно недвусмысленно догнали тройку «журавлей». В небе вспухли огненные шары взрывов.

Ротный заорал, начал колошматить по бронеколпаку. Отскочил на метр, высадил в безобразный цилиндр полмагазина – пули высекали бессильные искры, разлетались рикошетами.

«Мальвина», не обращая на истерику Бондаря никакого внимания, опустила трубу на уровень горизонта и выдала очередную порцию. Теперь уже вдогонку уходящему за пехотой танковому взводу. Кормовая броня «коробочек» поддавалась неохотно, и «мальвина» повторила обстрел.

Бондарь перепробовал все способы остановить свихнувшегося робота, наконец сорвал крышку пульта внешнего управления, повернул красный тумблер выключения. «Мальвина» самодовольно сообщила:

– Попытка перехвата контроля противником заблокирована.

Развернула раструб прямо в лицо капитану и констатировала:

– Обнаружен командир вражеского подразделения. Принимаю решение на уничтожение.

Ротный упал на землю – над головой лопнуло, ракета унеслась в сторону сгоревшего леса. Вырвал из разгрузки гранату, засунул под «мальвину», как можно ближе к энергоблоку. Скатился в траншею.

Отряхнул насыпавшуюся с бруствера грязь, вылез. Неохватный цилиндр покосился, ракетная труба грустно разглядывала почву.

– Это ж надо, а? Восстание машин, часть крайняя.

Бондарь пригнулся и побежал догонять роту.

* * *

Рота лежала, прижавшись к ходящей ходуном земле, в сотне метров от линии вражеских окопов. Когда артподготовка кончилась – показалось, что оглохли, настолько стало тихо.

Бондарь поднял голову, прохрипел:

– Плазма, твою мать!

Гранатомётчики отделений подхватились, встали на колено, положив трубы на плечо. Дали залп – в сторону траншеи противника полетели сияющие шары плазменных зарядов, лопнули, растеклись бушующим огнём.

После такого в живых там никого не могло остаться. Цепь поднялась, вдавив до упора спусковые крючки дрожащих от злости автоматов, зарычала:

– Ы-ы-ра!

И тут же вражеский бруствер осветился вспышками ответного огня в упор, полетели гранаты. Пехотинцы падали, крича уже от боли и ужаса, вываливая внутренности в грязь.

Над позицией противника вспухло золотистое облако, выбрасывая струи маслянистого тумана.

Кто-то заорал:

– Жёлтая отрава!

Бежали без всякой команды, оставив раненых, бросая тяжёлые ранцы с боекомплектом.

Скатились в свою траншею, тяжело дыша. Бондарь выматерился, прокричал:

– Командирам отделений – доложить о наличии личного состава!

Потом, выслушав доклады, возился с браслетом, выключая отсутствующих.

– Раненых добиваете, товарищ капитан? – оскалился Батыров.

– Дурак ты, капрал. Я под Волгоградом видел, что с нашими ранеными бывает. Обратно высоту отбили, а там они лежат – с собственными отрезанными причиндалами во рту. Уж лучше я их, чем эти.

Небо раскололось, завыло ответным артиллерийским ударом. Первым же взрывом завалило целое отделение, уцелевшие поползли в блиндажи, забились в щели.

* * *

Скрючившись в позах эмбрионов, вздрагивали вместе с трясущейся от взрывов землёй. Из всех молитв и слов осталось в голове лишь одно – «мамочка».

Потом стало невозможно тихо. Только с шипением из перевёрнутой взрывом «мальвины» испарялся в небо фреон, расплываясь золотистым облаком.

Сергей с ужасом смотрел на обнажившуюся от сотрясений стенку окопа. Жёлтые кости с застрявшими в них кремниевыми наконечниками стрел соседствовали с ржавыми багинетами наполеоновских времён и дырявыми касками Второй мировой.

Рамиль, отряхивая пласты навалившейся грязи, спросил у Дениса:

– Где твой автомат, чмо?

Волконский поглядел прозрачными глазами и улыбнулся:

– Я не буду стрелять. И ты ничего с этим не поделаешь, капрал. Про это поле писали в апокрифах, это Поле Выбора. Тысячи лет люди пытаются доказать Богу, что он зря дал нам разум. Тысячи лет сжигают, рвут, взрывают себя. Всё это время Бог терпел, верил и ждал. Но чаша уже полна.

Сержант зло проворчал:

– Отстань от убогого, Батыров. Валить надо отсюда бегом.

– Ага, валить. До леса не добежим, браслетик догонит. Будем лежать синие под небом голубым.

– Пошли, – просто сказал сержант.

Выволокли из полуобвалившегося блиндажа капитана. Придавили к земле, навалились на руки, не давая достать пистолет.

– Идиоты, – прохрипел капитан, – попытаетесь содрать браслет – сдохнете.

– А зачем сдирать? – улыбнулся Батыров и ударил саперной лопаткой по руке ротного.

Ротный заревел, как животное. Захлёбываясь, попросил:

– Суки, хоть блокаду вколите мне, садисты.

Рамиль, скалясь, продолжал рубить кость, протирая глаза от фонтанирующей крови. Закончил, снял с отрубленной кисти браслет, аккуратно положил на бруствер. Отошёл, стащил с пояса флягу. Полил в ладонь, плеснул в улыбающееся лицо.

Денис подполз к обмякшему капитану, наложил на обрубок самозатягивающийся жгут. Вытащил аптечку, выбрал нужный шприц-тюбик, вколол ротному прямо сквозь обгоревший камуфляж.

Сержант взвыл, схватил с бруствера браслет, бросил на землю, разбил выстрелом из автомата, добавил каблуком, крича:

– Всё, свобода! Свобода, братцы! Мы не мясо, мы – люди!

Рамиль обернулся. С лица сползла улыбка. Медленно произнёс:

– Что. Ты. Делаешь, придурок? Браслет нельзя разрушать. Чипы срабатывают. При потере сигнала.

Засипел, схватился за горло.

Вторая рота извивалась на дне траншеи, пытаясь втянуть в лёгкие хотя бы молекулу воздуха.

* * *

– Прости меня, родная! Я не знал, что ты в том доме. Я так тосковал по тебе.

Татьяна улыбнулась, тряхнула золотой копной:

– Серёжка, я тебя давно простила. Главное, чтобы ты сам всё понял.

– Но теперь-то мы навсегда вместе?

Жена прикусила розовую губку. Покачала головой:

– Нет, любимый. Не сейчас. Ты ведь ещё не сделал главного.

* * *

Воняющая железом вода текла на лицо. Сергей очнулся, с хрипом втянул воздух в пустые лёгкие. Сел. Глянул на Дениса, спросил:

– Как ты сумел? Как вытащил чип?

– Очень просто, – пожал плечами Студент, завинчивая пробку фляжки. – Ничего я не вынимал. Никакая электроника не сильнее человека. Это ведь мой дыхательный центр. А у тебя – твой.

Повернулся к бледному капитану и продолжил рассказ:

– У Адама и Евы был один сын. Один, а не два. В каждом есть и Каин, и Авель. И кем из них двоих быть, зависит только от тебя самого. Ни твой шлем, ни «мальвина» не ошибались – на этом Поле были исключительно чужие.

Помог Бондарю подняться. Выкарабкались из траншеи. На равнине догорали шесть танков – по три с каждой стороны, словно откопированные.

– Я понял, – просиял Сергей, – все наши враги – в зеркале. Чтобы остановить войну, надо перестать стрелять.

– Да, надо перестать стрелять. В себя, – согласился Денис.

Ободряюще сказал капитану:

– Твой ход, ротный.

Бондарь кивнул. Скинул с плеча автомат. Вытащил и уронил на землю пистолет. Неловко, помогая обрубком, расстегнул разгрузку. Снял с себя обгоревшие лохмотья камуфляжной куртки – блеснули чёрные карбоновые рёбра.

Они шли через Поле. По пропитанной кровью грязи, по костям бесчисленных воинств, мимо рассыпающихся в прах бронзовых колесниц, ржавых «тигров» и обгоревших «абрамсов».

Когда до траншеи оставалось метров тридцать, ротный остановился и тихо позвал:

– Я жду тебя, Брат. Я пришёл без оружия.

На бруствер поднялся человек с голой грудью, перечёркнутой чёрными карбоновыми рёбрами. Приветливо махнул обрубком руки и пошёл навстречу.

Январь 2015 г.

Пигалица

– Какого буя?! Зачем мне эта пигалица на борту?

Урмас ревёт, как пробитая дюза. Представьте себе двухметрового викинга с темпераментом кавказца и нервными пальцами скрипача – получится Урмас. Лучший пилот и скандалист Учебной базы.

У девчонки слёзы навернулись, розовым носиком хлюпает. Волосики разноцветными перьями торчат.

Петя-навигатор промолвил успокаивающе:

– Не шуми, командир. Дитё напугал. Тебя как зовут, чудесное создание?

– Фаня, – улыбнулась, смаргивая влагу с ресниц. – Я специалист по оранжереям.

– Тьфу! – сплюнул Урмас. – Девка в экипаже – к несчастью.

Таня Ли хмыкнула. Короткие чёрные волосы, дипломы планетолога и астрофизика. И светлая голова. Спросила риторически:

– А меня, командир, ты парнем считаешь?

Бортинженер Лёня продолжил невозмутимо ковырять неразлучной отвёрткой сдохший датчик. У него все карманы набиты подобным барахлом.

– Приказ ясный, – резюмировал дежурный. – Отправляетесь на дальний пост, на «Сторожку». Связи нет давно, разберётесь, отремонтируете. Катер ждёт у третьего люка.

* * *

«Сторожка» – бывший транспортник, приспособленный под станцию наблюдения. Когда-то там сидела дежурная смена, потом коробку законсервировали. Теперь начальству она зачем-то понадобилась.

Метеорит разворотил станцию прилично. Передатчик снесло, от оранжереи одни ошмётки, приёмный шлюз – в хлам. Урмас отодвинул растерянного пилота, ласково погладил штурвал. Лихо пришвартовался к аварийному тоннелю.

Поползли по причудливо изогнутой трубе. Фаня два раза застревала, цепляясь непонятно за что и едва не оторвала кислородный шланг.

Лёня печати сковырнул, шкаф управления открыл. Отвёрткой попытался затылок почесать – скафандр мешает. Сердито хрюкнул, полез к контактам, что-то подкрутил – заработало. Первым делом запустили систему жизнеобеспечения.

В рубке «Сторожки» командир стащил шлем, пригладил вспотевшие соломенные вихры, пробасил в комм пилоту:

– Давай, шкипер, возвращайся на базу. Через неделю за нами прилетишь.

Взялись. Работали слаженно – будто не в Учебке познакомились неделю назад, а год вместе на железе. Капитан трудился яростно и другим продыху не давал, словно хотел обиду забыть.

Учебная база «Ганимед» – новейшая. Самых достойных космачей собрали – из торгового флота, из вояк, из научников. Идёт подготовка к первому в истории межзвёздному полёту на Альфу Центавра, отбор экипажа. Процесс затянулся, Урмас скандал устроил: мол, скажите, кто полетит, а остальных отпустите, чего время терять? В душе надеялся, что его-то точно назовут, как лучшего пилота. А начальник базы с бузотёром быстро разобрался – отправил старое корыто чинить.

Всё бы хорошо, но Фаня оказалась ходячим несчастьем. Первым делом нечаянно разгерметизировала склад с продуктами – перешли на сухари из НЗ.

Отопитель сожгла – Лёня, посмеиваясь, новый собрал из кофеварки и пылесоса.

Посадили дежурить у записывающей аппаратуры – что-то не так нажала, стёрла все данные за пятьдесят лет наблюдения. Петя-навигатор её валерьянкой отпаивал, утешал, пока диск памяти реанимировал.

Таня Ли ей, как родная мама, каждый вечер новые царапины и синяки заживляющим гелем смазывала, успокаивала – только что колыбельную не пела.

Робота-ремонтника Фаня за орбиту Плутона отправила непонятно как. Пришлось самим в открытый космос выходить, по обшивке ползать с инструментами.

– Я её пришибу, – кипятился командир, – пигалицу.

Таня ему говорит:

– Читай «Здоровый климат в космическом экипаже» профессора Е. Гольда. Цитирую: «надо понять и простить».

А потом Фаня в космос улетела. Не закрепила трос. Урмас, чертыхаясь, на реактивном ранце еле догнал. В шлюз приволок и сказал:

– Всё, сейчас запру тебя в кладовке без опасных для жизни предметов и ручонки твои корявые свяжу. А то не доживёшь до катера.

Девчонка разноцветными волосиками тряхнула и говорит солидно:

– Не надо. Вы, капитан Урмас Отт, и ваш экипаж прошли финальный тест на психологическую устойчивость в экстремальных условиях. Полетите на Альфу Центавра.

– Это кто решил? – крякнул капитан.

– Я. Епифания Гольд, доктор психологии и председатель отборочной комиссии. Но для вас согласна и на «пигалицу».

Декабрь 2014 г.

Ветер с залива

Никогда я не стал бы этого писать. До сих пор мне приходилось стучать по клавиатуре только ради боевых отчётов, планов занятий с кадетами или заявок на снабжение. Но генерал из Комитета пропаганды пристал, как пиявка к ноге крестьянки на рисовом поле.

– Вы обязаны, Такеши-сан. Ради этих молодых ребят, которые… Ну, сами понимаете. Кому, как не вам? Другу Ивана Бестужева, создателя первого Купола.

Это, конечно, преувеличение. Соратник – да. А смог ли я стать настоящим другом, я не знаю.

Вот он – смог.

Я воевал всю жизнь. Во время бесконечных гибридных войн и пограничных конфликтов с Восточным альянсом меня здорово помотало по планете. Я падал в горящем коптере на Сингапур и чудом выжил во время неудачного Таймырского десанта – мой плот был последним уцелевшим, когда всплыла подлодка. Я был единственным иностранцем в первом отряде пилотов орбитальных истребителей, который формировало NASA. Мы должны были одним ударом уничтожить всю спутниковую группировку «восточников», лишить их глаз, голоса и ушей.

Теперь-то я понимаю, насколько близко тогда мы подошли к краю. После такого ничто бы уже не предотвратило ответного ядерного удара, и планете пришёл бы конец. Каюк. Закономерный финал человеческой цивилизации. Так что Катастрофа случилась очень вовремя, как дико это не звучит. Нам пришлось забыть о своих взаимных обидах и претензиях, сплотиться против перспективы сдохнуть от удушья, распасться на молекулы, быть сожранными грязно-жёлтой слизью.

Некоторые тупоголовые шпаки утверждают, что нам надо благодарить неведомых Гостей за спасение от гибели в ядерном кошмаре, случайно и очень кстати решившихся на вторжение именно в этот миг истории.

Но меня не проведёшь. Враг всегда нападает в выбранный им момент, всегда тщательно готовит операцию. Они следили за нами. И влезли, когда поняли: ещё немного – и Земля потеряет малейшую ценность, став хранилищем спёкшейся радиоактивной протоплазмы.

Только я до сих пор не понял, радоваться ли этому обстоятельству.

А уж благодарить Гостей за Катастрофу я и не подумаю. «Хрен им в грызло», как говорил Иван.

* * *

Пассажиры инстинктивно старались держаться подальше от иллюминаторов, по которым снаружи ползли желтоватые капли кислотного тумана. Когда заходили на посадку, внезапно на мгновение пробилось солнце и осветило город, окружённый по периметру защитной дамбой. Измученные долгим полётом люди увидели невозможную, фантастическую картину – золотые купола соборов, тонкий шпиль Петропавловки, сияющий подобно пронзающей враждебное небо шпаге.

При приземлении задняя стойка шасси подломилась. Чёртов туман жрёт самую прочную сталь, техника не выдерживает. Обошлось без жертв, но страху натерпелись.

Комиссия, одетая в тяжёлую камуфлированную защиту из старых военных запасов и в противогазы, выбралась на изъеденный бетон посадочной площадки. Её встречали люди в легких накидках и прозрачных шлемах, и от этой картины становилось не по себе.

Провели через тамбур с омывающими струями. Гости, наконец, стащили плотные балахоны, сняли с красных потных лиц резиновые маски.

– Артур Свенссон, ЮНЕСКО, – кивнул глава делегации.

Крепкий небритый брюнет протянул руку:

– Манукян, городской голова. Самоназначенный, естественно. Прошлая власть сбежала два года назад.

Такеши Мицуоко пригляделся к татуировке на тыльной стороне ладони брюнета – летучая мышь на фоне земного шара. Заметил:

– Видел я такую птичку. В тридцать втором году, когда на Филиппинах диверсанта ловили.

– Ну и как, поймали? – поинтересовался мэр.

– Тело обнаружили на третий день. Когда нефтехранилища уже сгорели дотла, и весь седьмой флот США остался без оперативного запаса топлива.

– Уверен, что ветераны лучше поймут друг друга, даже если воевали по разные стороны, – миролюбиво заметил Манукян.

– От меня ничего не зависит, – хмыкнул Такеши, – я только отвечаю за безопасность делегации. Пираты, бродяги и прочие опасные элементы. Полковник «голубых касок», к вашим услугам.

– Господа, приступим к делу, – прервал разговор Свенссон. – Итак, мы приехали, чтобы выбрать несколько архитектурных объектов, подлежащих полному сканированию. К сожалению, ваш город обречён разделить судьбу тысяч уже потерянных. Мы обязаны сохранить хотя бы цифровые копии уникальных исторических сооружений. Потом, в достаточно удалённом от океанов безопасном районе, они будут восстановлены. Пока что рассматривается площадка в Гималаях. Естественно, возродим не в камне. Реконструкция с использованием новейшей технологии – принтера Бестужева.

Русские заулыбались. Мэр положил руку на плечо худощавого парня:

– Кстати, познакомьтесь. Иван Бестужев, глава нашей научно-технической службы, создатель одноименного суперпринтера и других интересных штуковин. Например, защитного материала силумата. Песок плюс атмосферный азот, минимум энергии – и имеем лёгкую прозрачную плёнку, очень прочную и полностью устойчивую к кислоте. Все значимые здания в Петербурге укрыты такой, и наша персональная защита – из неё.

– Так вот почему у вас купола до сих пор с позолотой! – восхитился Свенссон. – Очень хорошая новость. Пожалуй, первая хорошая с начала Катастрофы.

* * *

Метеорит засекли и наши, и восточники. Он вытворял невероятное: резко менял траекторию, обошёл по спирали всю планету и врезался в центр Антарктиды. Шла война, мировые агентства больше уделяли внимания событиям на Каспийском фронте, чем странному космическому объекту. Только австралийцы смогли отправить экспедицию к месту падения. Они и погибли первыми, сваренные заживо.

Реакция шла стремительно: многокилометровая толща льда раскалялась и миллиардами кубометров кипятка обрушивалась в океан. Взбесившаяся от таких событий атмосфера Земли отреагировала чудовищными ураганами, тайфунами и цунами. Первый удар приняли разрушенные до основания Буэнос-Айрес, Сидней, Мельбурн.

Разбухший от талой воды океан наступал на побережье, затопляя города. Война сошла на нет, человечеству стало не до дележа суши, площадь которой стремительно сокращалась. Вокруг Нью-Йорка, Лондона, Санкт-Петербурга строили защитные дамбы – максимальный подъём уровня мирового океана мог достичь шестидесяти метров.

Но это было только начало.

Первыми жертвами «слизи» стали японские китобои, которые, несмотря на грандиозные бури южного полушария, продолжали промысел. Последняя радиограмма напоминала бред сходящего с ума:

– Выедает глаза, лёгкие кусками вылетают при кашле. Океан жрёт металл корабля…

Покрывающий воду многометровый слой живого студня состоял из микроорганизмов, не имеющих аналогов на Земле. Огнемёты, химикаты – всё было бессильно. Бескрайний ковёр слизи быстро затягивал бреши от авиабомб и ядерных ударов. Он тянул из воздуха кислород и гнал взамен ядовитый хлор, выработанный из морской воды. Океан умер: рыбы тоже должны дышать. Слизь начала проникать через проливы во внутренние моря. В атмосферу попадали миллионы тонн соляной кислоты; дожди теперь приносили ожоги, тотальную гибель растительности, смерть и разрушения.

Хаос, паника, бегущие в горы правительства, мёртвые поля и разъеденная язвами кожа умирающих от удушья.

И жалкие попытки возродившейся ООН спасти обрывки человеческой цивилизации.

* * *

Коптер стоял на крыше Лахта-центра, подрагивая от вольно гуляющего на четырёхсотметровой высоте ветра. Зато здесь нет едкого хлора, и можно было снять опостылевшие маски.

Иван повернулся спиной к заливу, чтобы не видеть отвратительную жёлто-зелёную поверхность, дымящую кислотным туманом и грызущую защитную дамбу. Внимательно слушал рассказ Такеши:

– Скорость урагана была под двести узлов, фатальные разрушения. А потом пришло цунами. Уцелевших собирали в лагеря на склонах Фудзи, после вывозили вглубь континента, в Гоби. Моей Японии больше нет. И вам тоже придётся уйти, если не хотите выхаркать лёгкие.

– Куда уйти? – скривился Бестужев. – В воде Байкала обнаружены споры слизи. Она, оказывается, не только океан уничтожила. Скоро все внутренние водоёмы будут отравлены. И слой тяжёлого хлора только растёт, выдавливая нормальный воздух в верхние слои атмосферы.

– Ну, полным ходом идёт эвакуация на Луну, на Марсе строятся базы. Конечно, спасутся немногие.

– Это – капитуляция, Такеши-сан.

– Да, – согласился японец, – капитуляция. Битва за Землю проиграна. А что мы можем сделать?

Иван потёр лицо в красных точках ожогов. Тихо заговорил:

– Свенссон сказал, что время и ресурсы ограничены. Отсканировать смогут только единственный объект – Исаакий, Казанский или Спаса-на-Крови. Ни один петербуржец никогда не сможет сделать выбор между ними. Это словно тебе предложат выбрать, кого убить – твою мать или твоего ребёнка. А потом собор-счастливчик напечатают из пластика на суперпринтере в натуральную величину где-нибудь под Лхасой или в Море Спокойствия. Бред.

– Выбирать всё равно придётся, – пожал плечами Такеши. – Знаешь, из двух зол…

– Послушай меня, – перебил обычно вежливый Иван. Ноздри его раздувались, ветер трепал слипшиеся волосы. – Этот город никогда не капитулировал. Ни перед кем. И сейчас не сдастся. Мы будем строить Купол. Каркас из легких металлоконструкций и силуматовая плёнка.

– Конструкции сожрёт кислотная коррозия, и времени у вас практически нет, – возразил Такеши. – Дамба вся в дырах, скоро в город хлынет слизь. Надо не в красивую позу вставать, а спасаться.

Бестужев резко встал, просипел зло:

– Металл и дамбу защитим силуматовой пеной, у меня есть идеи на этот счёт. И я лучше сдохну здесь, сражаясь за Питер, чем буду с лунной станции тоскливо наблюдать, как голубая планета становится жёлтой.

Такеши помолчал. Тоже встал, протянул руку:

– Я с вами. Бери в экипаж.

* * *

Начальство, кажется, подмахнуло рапорт, даже не прочитав. Так что полиция ООН справилась без меня, стреляя в обезумевшие толпы у терминалов космодромов.

Мы работали по двадцать часов, без смены. Спали вповалку, не снимая защиты, прямо на рабочих местах. Противогазы уже стали бесполезными, и приходилось пахать, дыша кислородом из баллонов.

Когда тонкие металлические спицы перекрестили небо над городом и загудели генераторы плёнки, установленные на полукилометровой высоте, я опрометчиво сказал:

– А я не верил тебе, Иван. Победа близка.

Бестужев мрачно посмотрел на меня:

– Это только начало, самурай. Слизь – всего лишь почва. А цветочки и ягодки впереди.

Он тогда уже всё понял, этот постаревший на сто лет русский гений с воспалёнными от усталости глазами. Идёт подготовка к вторжению на планету. И Гости, естественно, дышат хлором, а не кислородом. А раствор соляной кислоты заменяет им воду. Когда условия станут для них комфортными – они непременно появятся. Может, через сто лет.

Может, завтра.

И мы должны быть готовыми.

* * *

Видимо, катера на воздушной подушке они достали на какой-нибудь брошенной военной базе – иначе добраться до города по сплошному морю колыхающейся слизи было невозможно. Неизвестно, что было их целью. Наверное, запасы консервов. Или сокровища Эрмитажа.

Они замешкались, забрасывая штурмовые тросы на верхний край дамбы, и это дало драгоценные минуты: успела подъехать дежурная десятка ополченцев.

По странному совпадению, именно на этом участке забарахлил генератор защитной пены, Бестужев возился там с ремонтниками уже с утра. А с ним – его постоянный спутник в последние месяцы, японец.

От десятки осталось меньше половины, так что брошенных «калашниковых» хватало. Первую волну пиратского десанта сбросили в слизь, но потом с катера заработал крупнокалиберный пулемёт…

Такеши успел снять пулемётчика, хотя пятидесятиграммовая пуля уже разнесла кислородный баллон японца, и осколок рассёк шею. Бетонная крошка порвала силуматовую плёнку защиты…

А минуту спустя над дамбой появились боевые коптеры питерцев и разнесли пиратов в хлам.

Врачи медицинской бригады с трудом отцепили пальцы Бестужева, пережавшие разорванную артерию японца. Кожа сползала с мёртвого лица Ивана клочьями.

Он надел свою защитную маску с кислородным клапаном на потерявшего сознание Такеши.

* * *

Как-то Иван сказал мне:

– Знаешь, самурай, чего мне не хватает уже много лет? И так же не будет хватать, когда мы закончим с Куполом? Питерской мороси. Этой штуки, когда капельки воды висят в воздухе и целуют в лицо. Они не воняют хлором, а пахнут морем. Ещё тем морем – настоящим.

Может, поэтому он и взял меня, чужака, в экипаж, упрямый технарь-рационалист. У самураев тоже когда-то наравне с умением владеть мечом ценилось искусство стихосложения и живописи.

Мы продолжаем работать по двадцать часов без смены. Здесь, на Луне, мы строим боевые корабли и готовим экипажи. Когда придут Гости – у нас будет, чем организовать торжественную встречу.

Завтра у моих кадетов – посвящение в офицеры Боевого Флота. Мы отправимся шаттлом на Землю. Планету, где миллионы спасённых живут под сотнями Куполов Бестужева. Мы полетим в Санкт-Петербург, и кортики моим свежеиспечённым лейтенантам будут вручать на площади имени Ивана Бестужева.

Под единственным в мире куполом, где специальные аэраторы насыщают воздух особой питерской моросью с запахом ветра с залива.

Январь 2015 г.

Генератор совести

– Где зажигалка моя? Потерял. Блин, ну кругом засада. Повеситься, что ли?

– Серёга, да плюнь ты. Всё пройдёт, пройдёт и это. Ну, лишили квартальной, с кем не бывает. Просто день неудачный. Давай, спиртику накати.

Да нет. Чёрная полоса не сегодня началась. И даже не месяц назад, когда жена к теще в Иркутск уехала. Уехала, и будто кусок души с мясом вырвала и увезла. Лапочка моя, половинка. Ведь люблю тебя. Пятнадцать лет, а всё – будто в первый раз…

А как начиналось! В Бауманке одним из лучших был, диплом зачли как кандидатскую. Сразу попал в закрытый НИИ. Приличный оклад, квартиру дали через год. Занимались «генераторами эмоций» – психотронным оружием. Тема перспективная, с семидесятых годов ещё. «Излучатели страха», подвешенные под крыльями штурмовиков, в Афгане себя нормально проявили: «духи» лезли из пещер, бросали оружие и разбегались, как тараканы.

Но это – для противника. А для своих войск придумали «генератор долга» сделать. Генерал, курировавший «шарашку», Стругацких любил. Вычитал в «Обитаемом острове» про такую штуку и пробил финансирование. Сказку сделать былью поручили Серёге. Мысль простая: включаем установочку, а замполиты словами обрабатывают, лапшу вешают про почетную обязанность. Ну, после этого личный состав, выпучив зеньки, кидается на амбразуры и на танки с сапёрными лопатками.

Но Серёга что-то с частотой напутал. Люди начинали плакать, вспоминать, кого в детстве обидели, долги отдавать. Словом, не матросовы, а князья мышкины получаются, блаженные какие-то. А тут перестройка. Институт закрыли, материалы уничтожили, чтобы «демпресса» не добралась. Вот только широкополосный волновой блок на память и остался, в котором дежурные электрики «бомж-пакеты» на обед разогревают. Частоту подрегулировал – и работает не хуже микроволновки.

Смех, конечно. Кандидат наук работает электриком на Останкинской башне. А что делать, если наука рухнула давно?

Наверное, поэтому жена и ушла. Выходила-то за перспективного молодого ученого, а жить пришлось с работягой. Да и на двенадцать тысяч зарплаты не разгуляешься. Тоска…

Серёга глотнул разведенного водопроводной водой казенного спирта, воняющего резиной, и закашлялся. Прислонил горячий лоб к крохотному, в ладонь, окошку и поглядел на сверкающую ночными огнями Москву, такую красивую с трёхсотметровой высоты. Достал сигарету.

– Блин, ну где зажигалка-то? Памятная, мне жена на десять лет свадьбы дарила.

– Потерял, наверное. Сиди, я сейчас спички из бытовки принесу.

Напарник встал и полез по металлической лестнице на верхний пролет. Хлопок взрыва и вспышка отбросили его от двери. Повалил вонючий дым, из бытовки, матерясь, выскакивали электрики. Сергей рванул вверх по лестнице.

– Млять, опять пожар, что ли?!

– Да это Петька, придурок, в твою микроволновку самодельную яйца поставил вариться. Идиот. Взорвались к едреней фене, ему крышкой по лбу заехало.

Из развороченного блока нещадно воняло сероводородом. По корпусу пробегали какие-то искры. Сергей, прикрывая рот рукавом, выдернул вилку из розетки и плеснул в полыхающее нутро воды из чайника. Очередная вспышка опрокинула его на пол.

– Серёга, вставай, всё нормально. И это… Прости меня, это я твою зажигалку зажилил. Приглянулась мне она. И ещё. Ты мне в девяносто девятом году пятьсот рублей одолжил, а не спрашивал. Забыл, наверное. На, забирай.

Смущенный напарник протягивал зажигалку и смятую купюру. Сергей растерянно почесывал закопченный лоб, когда зазвонил телефон. Голос директора был непривычно приветливым.

– Сергей…э-э…Васильевич! Извините, что беспокою. Я никак заснуть не могу. Понял, что с лишением вас премии за первый квартал я ошибся. Я уже бухгалтера разбудил, она сейчас к вам едет, чтобы деньги выдать. Вы уж простите, пожалуйста. Спокойного дежурства!

Серёга ошарашено посмотрел на остатки волнового блока. Он, что ли, сработал? Взрыв, энергетическая накачка. И Останкинская башня, выступившая в качестве гигантской антенны-резонатора. Так сигнал мог и всю Москву накрыть. А то и всю Московскую область.

Получив дома телеграмму из Иркутска «Прости. Люблю. Встречай», он уже не удивился.

* * *

Президент устало потёр лоб. День выдался совершенно сумасшедший. В пять утра его разбудил помощник: из Америки по специальной «красной линии» позвонил Буш. Это могло означать что угодно – от объявления войны до извинения за несанкционированный запуск ядерных ракет.

Буш долго всхлипывал в трубку и нёс какую-ту туфту про вину США за принесенное России зло, а затем заявил, что в знак особого доверия и признания заслуг русских перед человечеством немедленно демонтирует и высылает все американские атомные боеголовки пароходом в Россию.

– И вообще! Самолет придумал ваш Можайский, а не эти братики-придурки Райт, радио – Попов, а не Маркони, а лампочку – Яблочков, а не Эдисон! Голливуду срочно присвоим имя Эльдара Рязанова! Ы-ы-ы! И на Луне мы не были, это разводка! Гады мы пендосские, нет нам прощения! Ы-ы-ы!

– Джоджи, погоди, не расстраивайся ты так. И на фига мне твои боеголовки?

– Что же мне, Ирану их дарить?

Буш зарыдал в голос и отключился.

Пока президентский кортеж ехал в Кремль, отзвонился обалдевший Патрушев и сообщил, что два миллиона монгол со всеми своими баранами и верблюдами пересекли границу в Читинской области и прут на Москву.

– Откопали могилу Чингисхана и тащат нам шестьсот тонн золота в качестве компенсации за иго. А скот, жён и детей отдают за проценты – всё-таки больше пятисот лет прошло. Извиняются. Говорят, больше нечем отдавать, только если Пекин спалить, если мы попросим. Что делать-то?

– Так, золото забрать по описи, их пока поселить в палатки и записать в буряты. Или в тувинцы, Шойгу позвони. Про Пекин подумаем.

В Кремле шквал информации накрыл с головой.

Олигархи захватили «Матросскую тишину» и умоляли о пожизненном заключении. Наиболее рьяные припёрлись со своим оружием на Лубянку и требовали провести их в расстрельные подвалы.

Эстонцы выбивали разрешение отлить тысячу Бронзовых солдат и расставить их на всех перекрестках, а их самих – переименовать из «эстонцев» в «чухонцев».

Президентша Латвии просила записать её на курсы русского языка, но чтобы «не очень дорого».

Японцы вкрадчиво предложили включить в состав Сахалинской области острова Цусима, Хонсю и Сикоку, за что посулили триллион долларов, а в обмен попросили согласия песню «Врагу не сдается наш гордый «Варяг» сделать государственным гимном Японии.

– Так, всё, голова уже кругом. С ума все посходили, что ли? Не соединяй пока ни с кем.

– Владимир Владимирович, там Березовский рвётся.

– Пусть подождёт. Я дольше ждал.

Президент подошел к окну и поглядел на непривычно пустую Красную площадь.

– А где народ-то весь?

– Владимир Владимирович, москвичи вспомнили о своих корнях и все уехали: кто картошку копать, кто могилку мамину поправить, кто мандарины окучивать. На Арбате только остались две напуганных старушки.

– То-то я чувствую, меня в Питер с утра со страшной силой тянет. Корюшка там сейчас пошла… А это кто?

В дальнем конце площади нарисовалась какая-то странная группа: два мужика и женщина дрались вокруг лежащего на земле красного цилиндра. Наконец мужики сцепились и упали, лупя друг друга почем зря, а женщина вырвалась и покатила гремящий цилиндр, оказавшийся газовым баллоном, в сторону Спасской башни. Над раскрасневшимся симпатичным личиком сияли золотые волосы, опоясанные какой-то плетёнкой, делавшей голову похожей на хлебобулочное изделие.

– А-а, это хохлы, видно. Газ ворованный возвращают.

– Маловато, что-то – всего один баллон.

– Ну, надо им с чего-то начинать, Владимир Владимирович.

– Ладно, давай, что у нас там дальше.

– Саакашвили на коленях приполз к границе и просит сопровождения ГАИ до Москвы. Боится, что пока будет ползти, его грузовиком задавят.

– Вот самомнение у человека! Какой грузовик, хватит и мотороллера.

Президент отвернулся от окна и пошел к столу.

Он уже не видел, как из дверей Мавзолея, пошатываясь, вышел невысокий человечек в старомодном, изъеденном молью костюмчике и галстуке в крупный горошек. Аккуратно отряхнув с лысины плесень, человечек повернулся к крестам Василия Блаженного, рухнул на колени и загнусавил:

– Пвости меня, Господи! За дурь мою и архипакость! Не тем мы пошли путём, не тем!

И заколотил восковым лбом по брусчатке. Опорожненная ещё в 1924 году специалистами Института мозга черепная коробка гулко гудела.

Апрель 2007 г.

Молочные отцы

– Кормилец, ответь Акушеру.

– Я Кормилец, приём.

– Праздник намечается, созрело яйцо. Готовь пищу.

– Это прекрасно. Когда?

– К утру.

– Понял тебя, Акушер. Обеспечу детское питание. Конец связи.

* * *

Когда загружали снаряды в башню, Флейтист ноготь оторвал с мясом. Прислонился к танковому катку, покалеченный палец баюкает.

Он и вправду музыкант. Сейчас косяком такие волонтёры идут – интеллигенты городские. Романтики-неумехи, дуло им в хлебало. Правда, если в первом бою выживают – потом ничего. Учатся. И воевать, и материться, и лопухом подтираться.

Захар сказал грубо:

– Ну ты, дудочник хренов, сопли подбери. Хватит маникюр разглядывать, иди механику помоги.

Флейтист подскочил, кивнул. А Захар пошёл к Бате на совещание.

Батю все любят. Строгий, конечно. Сам пристрелит, если что не так. Зато воевать с ним весело, фартовый он. И курево, и жратву, и боеприпасы выбивать умеет. Его по обе стороны фронта боятся.

Батя на Деда Мороза похож. Румяный, седобородый, улыбается ласково. Хотя слова суровые говорит:

– Сыночки, наш день настал. Высоту эту долбанную брать будем утром. Если надо – все под ней ляжем, но приказ выполним. Первая рота по лощине пойдёт, следом – танк Захара. Вторая в готовности. Вопросы?

Комроты поскрёб щетину, мрачно спросил:

– Артиллерия будет?

– Нет. В целях обеспечения внезапности.

Это плохо. Без артподготовки огневые точки у противника целёхонькие останутся, ждёт нас ад.

Батя под конец сказал:

– Помните, с той стороны – батальон Патера. Нелюди злобные, хоть внешне человеки и кресты носят. Никакой пощады, пленных не брать. Если что – они нас тоже не пожалеют.

* * *

Рассвет мутный, серый. В такой гнусный день даже солнышко не спешит на небо забираться и смотреть, как мы умирать будем.

Пехота, сбивая холодную росу, в лощину втянулась. Флейтист на башню залез. Замер, улыбаясь. Тишину слушает. Захар рявкнул:

– Чего завис? Люк закрывай, пора. А то подохнуть опоздаем.

Флейтист опустился на место наводчика, тонкими пальцами пульт управления оружием погладил. Механик дизель запустил – загрохотало, утренний туман чёрным выхлопом окрасило.

Батя дал красную ракету в зенит, спустился в блиндаж. Отдёрнул плащ-палатку на бревенчатой стене, в скрытую дверцу портала вошёл. Исчез.

* * *

Возник в низком жарком помещении. Посмотрел на Акушера, склонившегося над капсулой. Спросил:

– Ну, как там?

– Всё отлично, Кормилец. Вовремя ты начинаешь. Погляди, какой красавчик.

Батя-Кормилец подошёл. В капсуле набухало огромное яйцо с полупрозрачной кожистой оболочкой, будто распираемое жёлтым гноем изнутри. К разъёмам ползут чёрными змеями провода, передающие сигналы с поля боя – визуальные, звуковые, ментальные.

А в лощине – мрак. Ротный на противопехотку наступил. Лежит, пялится на белоснежный обломок кости, вместо ноги торчащий. Орёт:

– Откуда мины, тля?! Вчера разведка ходила, чисто было всё.

Завыли миномёты, накрыли. Грохочущие чёрные гейзеры окровавленную лощину украсили. В небо земля летит пополам с кишками, пулемёты по пехоте лупят, по телам – уже мёртвым и ещё нет.

Танк Захара в борт ракету поймал, пылает. Воющий Флейтист из башни вывалился, на землю сполз, горящим шлемофоном в грязь уткнулся и затих.

Будто ждал Патер нашу атаку.

Яйцо крики предсмертные впитало, вспухло – и разорвалось, забрызгав гноем потолок. Акушер, умиляясь, достал из яичных ошмётков краснокожего младенца с крошечными рожками, нежно-розовым хвостом и забавными копытцами.

– Ах, какой хорошенький! Молодец ты, Батя. Твоя заслуга. Вскормил.

* * *

– Патер, ответь Акушеру.

– Я Патер, приём.

– Тут праздник намечается, яйцо созрело. Твоя очередь кормить.

Ноябрь 2014 г.

Изменить полярность

Вторые сутки сумасшедшей скачки. Меня мотает в седле, как хлипкую шлюпку – на океанской волне. Вверх – вниз, влево – вправо. Сквозь дремоту я вспоминаю: надо быть аккуратным, чтобы не сбить коню спину. Трясу головой, прогоняя туман усталости.

Почва гудит, будто в её глубинах набухает корень вулкана. Клокочет магма, готовясь разорвать поверхность, выплеснуться наружу жидким пламенем – и сжечь геоид до самого неба, до звёзд и Солнца, которые ужаснутся от картины гибели мира.

Но это не тектонические плиты грохочут в чёрной глубине – это тысячи копыт нашей коней, бьющих в такт землю, порождают напуганный гул. Нас – тьмы. Грязных от чужой засохшей крови, провонявших дымом пожарищ и равнодушных к крикам умирающих.

Мы пришли смыть мутную накипь цивилизации с чистого лика планеты.

Медный шлем вождя сияет, как маленькое солнце. На его шее болтается страшное ожерелье из отрубленных человеческих пальцев – уже подгнивших и совсем свежих. Вождь скалит жёлтые, как у хищника, зубы; утирает пот с чумазого лба и кричит:

– За этой грядой – город! Уводи свою тысячу на правое крыло.

Я киваю. Вождь хлещет плёткой по бокам каурого жеребца и уносится дальше.

Выхватываю лук, из колчана достаю сигнальную стрелу. Откидываюсь назад, почти ложась на круп своей соловой кобылы, и запускаю снаряд в зенит.

Стрела пронзительно свистит и трепещет алыми шёлковыми лентами – и её видят все мои бойцы, вся тысяча. И вместе со мной принимают вправо, перестраиваясь из походной колонны в атакующую лаву.

А небо уже таранят десятки других стрел – синих, жёлтых, сиреневых…

И знамя из семи белых лошадиных хвостов – впереди.

Сейчас, ещё совсем немного – мы взлетим на гребень, яркий свет полудня ударится в тёмную массу орды. И замрёт, растерявшись.

Перед нами раскинется очередной город. Сонный, ленивый и глупый город.

Беззащитный.

Обречённый.

* * *

Роман резко сел в постели. Ветхое одеяло соскользнуло на пыльный пол.

Во рту ещё ощущался горький привкус дыма, в ушах гремел топот копыт бесчисленного войска. Странный сон не отпускал вот уже несколько месяцев, заставлял вскакивать посреди ночи и лихорадочно нащупывать рукоятку несуществующего боевого топора.

Бывшая жена правильно говорила:

– Ты свихнёшься со своими грунами, Ромка. Ты живёшь далёким прошлым. Кому нужны эти твои древние кочевники, существовавшие без смысла и исчезнувшие без следа? Займись, наконец, делом. В доме ни копейки, мы месяц не меняли обои! Я третью неделю хожу в одном и том же пальто, это просто неприлично!

Роман встал, пошлёпал босыми ногами на кухню.

Дешевая автоматика давно просроченной модели зажгла свет, среагировав на движение. Женский голос, когда-то звучавший загадочно и интимно, с годами надоел хуже горькой редьки:

– Местное время шесть часов утра. Желаете сводку новостей?

Роман отрицательно покачал головой и схватил пластмассовый чайник. Поискал глазами чистую кружку, не нашёл и начал пить прямо из неудобного носика, выливая половину на подбородок и голый живот.

Старая автоматика не реагирует на кивки или покачивания головой – только на голос. Поэтому робот с энтузиазмом затянул:

– Специальный комиссар ООН по делам потребителей выступил с докладом об обязательном вживлении гаджетов новорожденным младенцам…

Роман замотал головой и возмущённо рявкнул:

– Заткнись!

Автоматика озадаченно помолчала и продолжила:

– Вас поняла. Местное время шесть часов четыре минуты. Желаете услышать прогноз погоды?

– Нет!

– Вас поняла. Завтрак?

– Нет, твою мать. Просто заткнись, и всё.

– Вас поняла. Напоминаю, что просрочка платежа за квартиру составляет…

Роман взвыл и шарахнул по корпусу динамика чайником. Дешёвая одноразовая пластмасса разлетелась, брызнув осколками и оцарапав ладонь до крови.

Автоматика, конечно, выдержала. Но, кажется, испытала стресс – даже тембр голоса изменился, появились какие-то истерические нотки:

– Спортивные новости! Новый правый полувратарь футбольной команды «Зенит», выращенный в инкубаторе республики Каталония…

– А-а-а, да чтоб ты сдохла!

Рома швырял в динамик всем, что попадалось под руку. Потом сдался, заткнул пальцами уши и пошёл досыпать.

В очередной раз подумал, что устал от безумия и бессмысленности города. Что смертельно хочется уехать на старую дедушкину дачу, спрятавшуюся в лесу недалеко от северной трассы из города. Там – настоящие, бумажные книги, которые не изменят, если вдруг сядет аккумулятор. Печка, банки с маринованными огурцами в подполе и древнее ружьё, из которого стреляют забытыми пороховыми патронами. Охота, грибы…

Сел на кровать. Раскрыл ладонь, разглядывая царапину.

Свет галогенного уличного фонаря окрасил руку в синее. Роман вспомнил ожерелье из отрубленных пальцев на шее вождя из сна, вздрогнул и чертыхнулся.

И понял, что заснуть не получится. Поднялся, побрёл к рабочему столу, включил компьютер. Открыл файл «Груны – предшественники Аттилы. Загадочное исчезновение степной армады» и застучал клавиатурой.

* * *

На остановке турбокапсул народу было немного. Какой-то пенсионер восторженно внимал голограмме рекламного агента, рассказывающего о новых плавучих островах в Тихом океане «всего за два миллиона кредитов». Пенсионер цокал языком и переспрашивал о количестве спален и площадок для космояхт. Роскошная блондинка нарочито не замечала соседей и тарахтела по комму с подружкой. Роман скромно притёрся в уголке и стал разглядывать плакат о скором открытии «грандиозного проекта Pipe Down».

Блондинка вдруг перестала радостно щебетать и растерянно вытянула ботексные губки:

– Как ты сказала, Ларочка? Примадонна была в ЗЕЛЁНОМ?!

– Конечно, Миммочка – ответила далёкая подружка. – А в каком же ещё? С понедельника все носят только зелёный. Розовый уже сутки как не комильфо. Ты разве не знаешь?

Блондинка искусственно засмеялась и торопливо ответила:

– Что ты, Ларочка, конечно же, знаю! Всё, до связи, бай-бай!

Захлопнула крышечку комма с такой силой, что отколовшиеся стразы брызнули, как шрапнель. Бормоча проклятия, начала сдирать с себя розовые плащ, сапоги, брючки – всё, вплоть до нижнего белья. Открыла люк уличного утилизатора, с трудом пропихнула туда ворох. Подскочила к шкафу доставки, сверкая обнажёнными прелестями. Долго возилась с кодами заказа, чертыхаясь. Потом путалась с кредиткой. Наконец дверца открылась, и прямо на асфальт посыпались пакеты с бирюзовыми, салатными и изумрудными шмотками. Острыми ноготками начала распарывать тонкий пластик, расправлять и натягивать новую одежду, довольно урча.

Роман деликатно отвернулся, зато пенсионер полностью насладился картиной, открыв слюнявый рот.

Слава Богу, наконец-то подошла турбокапсула.

* * *

Секретарша подняла глаза. Сжала губы в куриную гузку – Романа она не любила. Он совершенно не походил на щедрых мачо – миллиардеров из стереосериалов, которые внезапно влюблялись в таких серых мышек, как секретарша ректора. И увозили их на белом единороге в собственный замок на плавучем острове.

– Вам срочное послание от ректора, его сегодня не будет.

Брезгливо, как чужую козявку, протянула мерцающий шарик. Выдвинулся усик анализатора, тихо прозвучало:

– Индивидуальное послание Роману Николаеву, соответствие ДНК адресата подтверждено.

Голографический ректор покашливал, кутаясь в плед:

– Кхе-кхе. Роман, вам придётся участвовать в качестве официального представителя университета на презентации проекта «Пайп Даун». Я, увы, заболел. Как вы знаете, проект напрямую связан с историческими исследованиями, так что вам и карты в руки. Удачи!

Шарик мигнул в последний раз и рассыпался пылью. Секретарша завистливо протянула:

– Везёт вам, Николаев! Там будет весь бомонд. Надо же – увидите самого господина Полянского! И Примадонна, наверное, осчастливит присутствием.

– В зелёном? – не удержался Роман.

– А в каком же ещё? – удивилась секретарша. И торопливо заметила: – Вам надо непременно хорошо одеться, вот сейчас мужчины носят на подобные мероприятия малиновые камзолы и кеды из серебристого туанчи.

Роман кивал и благодарил за полезные советы, а сам бочком отступал к лифту.

Хрен его знает, как вообще этот туанчи выглядит. Да ещё и серебристый.

* * *

Стены турбокапсулы были наспех разрисованы синей краской из баллончика. «Нет – разрушению планеты», «Прекратите насилие над электронами», «Освободите свет от тьмы» и тому подобное. Особенно досталось навязшему уже плакату с рекламой начала проекта «Пайп Даун». Он практически целиком был замалёван символами «синих» – грустными «смайликами» без глаз и носа.

Маленькая девочка удивлённо спросила у пожилой женщины с фиолетовыми линзами:

– Бабушка, а зачем вагончик испортили?

– Это «синие», внученька. Раньше они были «зелёные», спасали зверюшек всяких, растения. Когда последнюю панду в Китае доели и все деревья в Сибири вырубили, они стали защищать другие природные явления. Солнечный свет, например, и электрический ток.

– А почему тогда эти «синие» не защищают нашего крылатого котопса, например? – удивилась девочка.

– Они не признают искусственно выращенных домашних животных за настоящих, солнышко, – терпеливо объясняла женщина, – считают их примером насилия над природой.

– А что это за расстроенный кружок? – допытывалась девочка. – И почему у него только рот?

– Это электрончик, маленькая. Их символ. У электрончиков нет ни глаз, ни носика.

«Можно подумать, у электронов есть рты» – усмехнулся про себя Роман. «Синие» – в целом, безобидные ребята. Хотя иногда дело доходит и до терактов: то электростанцию взорвут, то провода линии электропередач перерубят. Чтобы освободить порабощенные человечеством электроны. Или побьют панели солнечных батарей – дабы прекратить эксплуатацию солнечного света.

Чудаки, словом. Хотя среди серьёзных учёных есть немало таких, кто им симпатизирует. Обычная профессорская фронда.

Николаев подмигнул девочке и пошёл к выходу из капсулы.

* * *

Огромное трёхсотэтажное здание «Полянский-хаус» нависало над городом, сверкая пошлой позолотой. Как роскошная супер-елда, вонзённая в презренную планету, населённую нищебродами.

Три кордона «секьюрити», скользкие полы из драгоценного селениата, добытого на Луне. Огромный холл на первом этаже небоскрёба был кричаще, навязчиво богато украшен.

Рома с трудом сдерживал ядовитую усмешку, глядя на мужчин с рубиновыми запонками размером с кулак и стоимостью в годовой бюджет университета; блондинок, переживающих четвёртую молодость, в обтягивающих платьях с изумрудным напылением. Многие девицы держали на руках писк сезона – морских свинок в шиншилловых шубках. Наиболее продвинутые кавалеры щеголяли муаровыми боевыми зайцами в строгих ошейниках.

Николаева в его обычной скромной одёжке дважды приняли за официанта и один раз – за сантехника, высказав претензии по поводу сбоя в работе автоматического биде в туалете. Роману, в конце концов, это надоело, и он посоветовал обеспокоенной блондинке:

– А вы попробуйте провести радикальное секвестирование ягодичных полушарий. Глядишь, и восстанавливать унитазы после вас не придётся.

Блондинка растерянно захлопала ресницами из вживлённой платиновой проволоки. В этом мире явно появилась новая дорогая услуга, о которой она не имела понятия.

Наконец, открылись огромные двери, и толпа ломанулась в конференц-зал. Первой шествовала в окружении многочисленных прихлебателей и родственников Примадонна в ослепительно-зелёном. Следом бежала армия репортёров, пряча в карманы недоеденные бутерброды с бесценной икрой птицы Шарах.

* * *

Господин Полянский, суперолигарх и триллионер, появился, как всегда, с помпой – под Лондонский симфонический оркестр и в бриллиантовом свете софитов.

Первым делом он поздравил всех присутствующих с долгожданным началом мегапроекта «Пайп Даун» и предложил вспомнить начало этой истории. Погас свет, бесшумные шторы закрыли гигантский витраж остекления, зал погрузился во мрак. Началась стереотрансляция.

Европейские учёные ещё восемь лет назад, при работе на адронном коллайдере, обнаружили побочный эффект, названный «Эффектом беглых гаек». При определенных параметрах электромагнитного поля происходило исчезновение небольших элементов оборудования (обычно гаек и болтов, а так же шариковых ручек и прочей мелочи) с последующим его возвращением через несколько часов на прежнее место. Кто-то догадался положить в точку исчезновения миниатюрную автоматическую стереокамеру. А после возвращения физики смогли наблюдать грандиозную картину, которую историки впоследствии однозначно определили как точную документальную съёмку римского пожара при императоре Нероне.

Продолжение сенсационных исследований было невозможным без резкого увеличения финансирования – требовалось уникальное оборудование и просто ненормальный расход энергии. Только в этом случае можно было точно спланировать время и место перемещения и отправить в прошлое не гайку весом в несколько граммов, а более-менее серьёзное оборудование.

После долгих дебатов удалось выбить финансирование, опыты продолжились и однозначно подтвердили: да, путешествие в прошлое возможно. Автоматическая исследовательская станция весом в шесть килограммов и напичканная современнейшим оборудованием, отправленная на место битвы под Ватерлоо, вернулась изрубленной палашами французских драгунов. Зато – с уникальными кадрами боя.

На этом праздник кончился: Европейский научный совет объявил, что ещё один такой эксперимент приведёт его к банкротству, а об отправке человека в прошлое и речи не идёт.

И тут на сцене, весь в белом, появился господин Полянский. Он объявил о создании проекта «Пайп Даун», эмблемой которого стало стилизованное изображение расширяющейся книзу трубы. Это должно было символизировать главную цель: создание прохода вниз, из светлого настоящего в темные подвалы прошлого. Этакой кроличьей норы, через которую современные Алисы смогут попадать в сказочную страну нашей истории. Все результаты исследований и оборудование Полянский выкупил и объявил об открытии немыслимого финансирования проекта с конечной целью: отправить в прошлое человека. Да не одного, а десятков, сотен желающих!

Мир взорвался от восхищения. Поэты сочиняли оды о щедром богаче, готовом открыть человечеству тайны и загадки прошедших веков, нобелевский комитет выразил желание наградить Полянского всеми премиями по списку за текущий год. Тысячи историков писали триллионеру письма с объяснениями, почему именно их надо отправить в путешествие, чтобы раскрыть какую-то загадку. Кто и зачем строил египетские пирамиды? Существовала ли Атлантида? И отчего, в конце концов, умер Александр Македонский?

Рома Николаев с энтузиазмом включился в процесс и отправил в офис Полянского собственный доклад с просьбой помочь в раскрытии великой тайны исчезновения огромной орды, за двадцать лет до Аттилы отправившейся из азиатских степей покорять Европу – и пропавшей бесследно. Некоторые исследователи считали, что в её составе было около миллиона человек, если считать женщин, стариков и детей. Безвестный монах, миссионерствующий на Балканах, описал это грандиозное событие в нехарактерных для строгой латыни красках. С трепетом рассказал о горящих в ночи бесчисленных кострах, о жутком скрипе колёс тысяч повозок, о топоте коней, вызывающем землетрясения. О сотнях городов, сожженных не знающими пощады захватчиками… Римская империя замерла от ужаса, ожидая немедленной расправы – и вдруг степная армада исчезла, не оставив после себя ничего: ни косточки, ни поломанной стрелы.

Учёные обозвали исчезнувшее воинство «гуннами грандиозными», или «грунами». И поместили их историю в список загадок, которые не суждено раскрыть.

И вот, наконец, вместе с проектом «Пайп Даун» у Романа появилась надежда, что удастся расшифровать древнюю тайну. И тем самым избавиться, наконец, от мучительных видений и ночных кошмаров, в которых он вёл своих степных бойцов на штурм зажравшихся городов. Однако Николаеву предстояло остаться с исторической головоломкой один на один.

Увы, господин Полянский выступил по мировому стереовидению и пояснил, что данный проект является сугубо коммерческим предприятием. И в прошлое, в первую очередь, будут отправлены не нищие учёные с их дурацкими стетоскопами и альпенштоками – или что там у вас в качестве приборов? – а люди солидные. Способные оплатить немалую стоимость такого уникального путешествия, чтобы потом задирать нос перед конкурентами и устало рассказывать восхищённым корреспондентам глянцевых изданий о трудностях охоты на саблезубого тигра.

Роман тогда испытал горькое разочарование. Впервые в жизни ушёл в неумелый запой и окончательно рассорился с женой.

Чёрный от похмелья и злобы, выплёвывал жёсткие слова:

– Ты! И такие, как ты, виноваты, что мир сошёл с ума и стал безмозглым кадавром, пожирающим энергию и ресурсы. Для вас в тысячу раз важнее купить новые туфли, чем овладеть новым знанием. Ненавижу тебя, ненавижу вас всех! Когда же вы сдохнете от своей жадности и глупости?!

Жена, естественно, ушла. К какому-то хлыщу, не способному прочесть и усвоить текст, превышающий объёмом рекламную листовку. Зато соперник еженедельно менял свой айфон на аппарат свежей модели.

* * *

Все богачи мира, все звёзды стереокино и эстрады выстроились в очередь, чтобы быть в числе первых «пайпадаунцев». Полянскому наперебой предлагали немыслимую плату – от усыновления королём Саудовской Аравии до контрольного пакета акций лунных шахт, от ночи любви с Примадонной до кресла депутата российской госдумы. Полянский всех выслушал, никому не отказал и принял предоплату. Затраты на «Пайп Даун» окупились ещё до его серьёзного начала, проект стремительно выходил в прибыль.

Хотя затраты были огромными! Для обеспечения путешествия во времени энергией были специально построены пятьдесят мощнейших электростанций. Уникальное оборудование, позволяющее открыть солидный портал в прошлое, стоило немыслимых денег. Над его проектированием и созданием трудились лучшие университеты Европы и лучшие заводы Китая.

Немалый объём переброски объяснялся просто: ведь, кроме самого «пайпадаунца», требовалось послать обслуживающий персонал, вооружённую охрану, питание (не будет же миллиардер давиться мясом динозавров!). А возможно, путешественник не захочет расставаться даже на короткое время путешествия с любимыми питомцами – жемчужным котопауком или пони-бегемотом. Комфорт в путешествии был обещан королевский, достойный лучших людей планеты, составлявших отряд первых претендентов на удивительный трип.

Обо всём этом сейчас и рассказывал стереофильм, в ярких красках описывая неповторимость предстоящего события. И пока публика, раскрыв рты, пялилась в экран, где Юлий Цезарь (не настоящий, конечно, а актёр) приветствовал «пайпадаунца» в белых шортах и пробковом шлеме, Роман наливался холодной ненавистью к набитому сливками мира потребления залу.

К Полянскому и его холуям.

К прогнившему и воняющему трупу цивилизации.

Никто и не обратил внимания в темноте, как историк Николаев поднялся со своего места и вышел. Роман сам не знал, что сейчас предпримет, но и бездействовать было выше его сил.

Охранник у прохода за кулисы окинул взглядом скромно одетого молодого парня и спросил:

– Ты из этих, из монтажников портала? Давай быстрее, там у вас аврал.

Николаев сглотнул слюну и молча кивнул.

* * *

Тем временем за сценой сам Полянский устраивал чудовищный разнос подчинённым. Триллионер тряс за грудки главного инженера проекта и орал:

– Какого хрена! Презентация в разгаре, первая отправка через час, а у тебя сборка рамки не закончена! Просрали все порталы, ничего тебе поручить нельзя.

Главный инженер на глазах превращался в кисель и блеял:

– Я не виноват… Аэровагон с последними деталями прибыл только утром, на таможне задержали. Работа идёт полным ходом, всё успеем за час.

– На таможне, говоришь? – зловеще прошипел Полянский и отпустил главного инженера. Повернулся к помощнику: – Кто у тебя премьер-министром в этой стране, блин?! Пусть немедленно подаёт в отставку.

– Немедленно не получится, – поёживаясь, тихо заметил помощник. – Если только к утру.

– Ни хрена, не позднее полуночи! – прогремел Полянский.

Окинул горящим взглядом прячущихся друг за друга подчинённых, выбрал следующего:

– Начальник службы безопасности! Ты чего сопли жуёшь? Почему в зале профессор Больцман?! Он же – скандалист известный, устроит тут какую-нибудь «синюю» революцию.

– Его прислал Нобелевский комитет, он выступает от научного сообщества, – робко ответил безопасник. – Никак нельзя было отказать.

– Короче, хмырь, – Полянский поднёс к носу трясущегося начальника безопасности волосатый кулак, украшенный перстнем с бриллиантом в куриное яйцо. – Если что не так, я тебя даже убивать не буду. Посажу на цепь и заставлю писать стихи, пока не получишь нобелевку по литературе, понял?!

Начальник службы безопасности, бывший генерал разведки и герой трёх войн, вытянул руки по швам, закрыл глаза и рухнул в обморок.

* * *

– Тут без поллитры не разберёшься, – Михалыч поскрёб в затылке отвёрткой. – Инструкция по сборке на китайском. Не пойму, это «плюс» или «минус»? Накарябали какие-то иероглифы, черти косоглазые. Нет, чтобы по-русски ясно крестик нарисовать. Или чёрточку. Перевод бы. И помощник нужен, как я без помощника?

– Голубчик, ну какой перевод, – зарыдал главный инженер, – ы-ы-ы. До включения рамки портала – сорок пять минут! Уж разберись как-нибудь, ты же – голова! И кто виноват, что твой напарник с похмелья турбокапсулы перепутал и уехал на Камчатку?

– Я-то голова, – согласился Михалыч и нахмурился. – Болит голова-то! Я ж не зря про пол-литра намекаю. Ты давай, начальник, подсуетись. Стащи там чего-нибудь, у них же фуршет был. И найди мне помощника какого-нибудь, хоть самого завалящего.

Когда главный инженер вернулся со спрятанной под полой початой бутылкой виски столетней выдержки и с выловленным в коридоре Романом Николаевым, рамка уже была установлена, а Михалыч ковырялся с разъёмами.

– Вот, голубчик, тебе бутылка, а вот и помощник, – сказал главный инженер и умчался.

Михалыч жадно припал к бутылке. Кадык двигался под синюшной кожей, как поршень. Потом выдохнул с наслаждением и сказал:

– Ого, забористый какой самогон! Давай, молодой, сам разберёшься с подключением? Дедушка передохнёт малёхо.

Роман молча кивнул и потащил к рамке тяжеленные пластины контактов с волочащимися толстенными проводами. Поколдовал с ними, закрепил болтами. Осторожно оглянулся на Михалыча – тот уже спал, выронив опустошённую бутылку.

Николаев подошёл к пульту, прочитал на дисплее выставленные параметры переноса во времени. Пощёлкал клавиатурой, изменяя данные.

И тихо вышел вон.

* * *

Профессор Больцман поднялся на трибуну. Спустил на кончик носа старенькие очки, сердито оглядел зал:

– Господа и… кхе… дамы. Вы ждёте от меня восторженных слов и восхищений в адрес этого, с позволения сказать, неандертальца?

Больцман махнул рукой в сторону замершего от плохого предчувствия Полянского и продолжил:

– Да-да, вы не ослышались! Именно и беспрекословно так – неандертальца! Это же надо: величайшее открытие, сопоставимое с открытиями Архимеда и Ньютона, с работами Эйнштейна, превратить в цирк, в фарс, пустить на потребу золотого тельца! А как же свет науки, огонь, унесённый с горних высей Прометеем для людей, чтобы осветить путь во тьме невежества? Куда, я спрашиваю? Куда катится общество сумасшедшего потребления, сжирающее планету, её леса и воду, её солнечный свет? Во что превращаете вы морской ветер и горный воздух? В дерьмо, в мусор, в чёрную грязь отходов! Куда отправятся эти гнусные паразиты, которыми набит зал? Какую пользу человечеству это принесёт? Я вам отвечу – никакую. Я вам больше скажу – наши предки, увидев, во что превратились их потомки, немедленно совершат массовое самоубийство! Сеппуку! Тупыми каменными топорами!

Шторы с витражей убрали, и теперь зал, ярко освещённый закатным солнцем, искрил многочисленными драгоценностями, слепя профессора. Гости возмущённо перешептывались – пока ещё тихо.

Больцман продолжал:

– Но это всё – ещё полбеды. Почему эта ваша, прости господи, «Пайп Даун» проигнорировала мой доклад с расчётами?! Я же явственно и неоспоримо доказал: проект в нынешнем виде чрезвычайно опасен! Мощнейшие поля неизвестной, плохо изученной природы, которые планируется использовать при открытии портала, могут привести к непоправимым последствиям! Например, к исчезновению электромагнитного поля Земли. Вы хоть понимаете, что это значит? Или вы, безмозглые потребители, только арифметику знаете, чтобы счёт в ресторане проверять? Вся наша цивилизация, основанная на электричестве, погибнет в одно мгновение – не станет, тепла, света, умрёт вся электроника! Все заводы, все транспортные средства остановятся! Самолёты с отключившимися бортовыми компьютерами упадут на землю, поезда из-за непереведённых стрелок будут сталкиваться на встречных путях. Миллионы погибнут за считанные минуты, а оставшимся в живых миллиардам я не завидую – их ждёт медленное умирание от голода, холода, в войне за последние ресурсы. И война будет вестись не вашими танками и авианосцами, бесполезными без электричества, а деревянными дубинами!

Огромный зал в ужасе молчал, и только были слышны всхлипывания рыдающего начальника службы безопасности – генерала в отставке.

Полянский вышел из ступора, кивнул секьюрити и схватил микрофон. Нервно засмеялся:

– Огромное спасибо нашему другу, профессору Больцману! Ха-ха-ха! Вы настоящий шутник! Ха-ха-ха!

Полянский руками показал залу: поддержите меня, это же смешно. Зал послушно закивал, засмеялся. Люди искусственно хихикали, стараясь не видеть, как здоровенные охранники утаскивают худенького профессора со сцены.

Полянский продолжал:

– И вот, на этой весёлой ноте, мы и перейдём к главной части сегодняшнего торжества: определению победителя в конкурсе на право первым совершить фантастическое путешествие в прошлое! Оборудование настроено на попадание в античный Египет, в гости к царице Клеопатре. Думаю, кого-то ждёт абсолютно невероятная, незабываемая встреча!

Триллионер взял с золочёного блюда конверт, достал листок, развернул.

Зал замер, подался вперёд.

– Невозможно! – воскликнул Полянский, интригуя до последнего. – Удивительно! Хотя, в этом что-то есть.

Делая вид, что пересохло горло, глотнул шампанского. И, наконец, объявил:

– Итак, наш первый пайпадаунец! В гости к несравненной, загадочной Клеопатре, к этой примадонне античного мира отправится… Примадонна!

Примадонна закатила глаза и тренированно упала на спину, на заботливо подставленные руки прихлебателей. Арабский монарх успел в тишине прохрипеть:

– Вот ведь, сука, насосала всё-таки!

И зал разразился грохотом аплодисментов, восторженными воплями.

Примадонну отвели за сцену и облачили в очень стильный походный комбинезон жёлтого цвета. Сразу сотни коммов отправили сообщение «Жёлтый!», а сотни дам в зале почувствовали, что их наряды катастрофически устарели.

Отдёрнули занавес, и Примадонна подошла к серебристой рамке портала. Повернулась к залу, послала воздушный поцелуй. Рядом переминались сопровождающие – дюжие охранники в полевой экипировке, оператор и фотограф, личный стилист, массажист и прочая челядь, сгибающаяся под тяжестью набитых всякой всячиной баулов. Противно каркала любимая зверушка Примадонны – сиреневый змеепопугай.

Полянский поднял руку, софиты обратились на него. Подождал, пока зал утихнет. Воскликнул:

– Начинаем! – и нажал на красную кнопку на пульте.

Грохнуло, пульт извергнул разноцветный ворох искр. Из-за рамки портала выскочил дымящийся Михалыч и заорал:

– Атас, тикайте все! Сейчас как долбанёт!

Разом погасли софиты и люстры под высоким потолком, выключились микрофоны и коммы.

Закатное солнце ярко освещало замерший от ужаса зал и небо, с которого падали самолёты.

Рамка портала вспыхнула ослепительно-синим светом, разбухла – и взорвалась ярким облаком.

Люди в зале взвыли, когда из облака высунулась морда невысокой лохматой лошадки. Появился всадник – тёмный, узкоглазый, с боевым топором в руке. Поглядел по сторонам, оскалил жёлтые, как у хищника зубы.

Оглянулся на портал и пронзительно свистнул.

Полянский севшим голосом спросил:

– Ты кто такой? Что себе позволяешь, гопник?

В ответ из облака вылетела оперённая стрела и с хрустом пробила грудную клетку триллионера.

А следом повалили всадники, сотни и тысячи. Кони легко спрыгивали со сцены, крушили копытами бархатные кресла, топтали визжащих франтов и сомлевших блондинок.

Толпа валила через холл к дверям. Тысячи обезумевших людей своими телами выдавливали толстенное стекло; выпадали, раздавленные и окровавленные, на улицу. Охранники, прижимаясь к стенам, растерянно щёлкали бесполезными электрическими парализаторами.

Мимо валило людское цунами; скакали, раскручивая арканы, смуглые всадники в звериных шкурах. Замерший город пустыми глазницами окон без света пялился на тёмное море, выплескивающееся из холла, на пронзительно скрипящие телеги, запряжённые быками.

Над кипящей ордой вознеслось знамя – высокий шест с перекладиной, украшенной семью белыми лошадиными хвостами. Под ним гарцевал вождь на кауром жеребце. Последний луч солнца блеснул на медном шлеме. На страшном ожерелье появилось новое украшение – отрубленный волосатый палец с бриллиантом в куриное яйцо.

Вот и раскрылась загадка огромной степной армады грунов – она не исчезла, а переместилась сюда, в будущее. Через поменявший полярность временной портал.

* * *

К рассвету Роман выбрался за кольцевую автотрассу. Обходя брошенные машины, оглянулся.

Над городом наливалось зарево пожаров. Роману показалось, будто он слышит, как гремят подковы степных лошадок по асфальту, как рыдают толпы пленённых блондинок в жёлтом…

Ухмыльнулся и пошагал на север.

Октябрь 2014 г.

Тёплая кровь

Ларе Романовской

Он складывал из льдин и целые слова, но никак не мог сложить того, что ему особенно хотелось, – слово «вечность».

Снежная королева сказала ему: «Если ты сложишь это слово, ты будешь сам себе господин, и я подарю тебе весь свет…»

Ганс Христиан Андерсен

Очень холодно. Кровь превратилась в желе, и сердце с трудом проталкивает полужидкий студень в остекленевшие сосуды. Кажется, что инеем выстелены все внутренности.

Стилос примёрз к пальцам, эта конструкция (пальцы-стилос) весьма неповоротлива. Буквы получаются кривые, неровные, будто дрожащие от стужи. Да и когда я писал вот так, вручную, в последний раз? В начальной школе, пожалуй. Мир давно уже забыл, что такое стилосы, карандаши и прочие фломастеры. Подушечки наших пальцев стирались о чёрный рафинад клавиатуры, и мириады напечатанных знаков сшивали Вселенную во что-то оформленное и упорядоченное, знакомое и уютное. Смайлики подмигивали и показывали языки, буквы шептали о любви и кричали о ненависти…

Но Профессор сказал – писать вручную, стилосом гравируя на тонких листах металла, неуязвимого для огня и воды. Никаких компьютеров и жёстких дисков. Все эти штуковины обречены на гибель. Потому что ещё больше зависят от электричества, чем мы, их создатели. Потому что нежные цветки прогресса хрупки, боятся ржавчины и обыкновенных термитов. И миллиона лет не протянут. Не дождутся тех, кто придёт после нас. Все эти миллиарды километров разноцветных проводков, неисчислимые тонны кремния, пластика и стекла превратятся в грязные комья земли, жилки металла в горной породе, в прах и пыль… Они, наследники, придут после нас – и не догадаются искать наши следы, нашу мудрость, наши гордость и боль в бесформенных кусках высохшей глины.

Когда придут.

Если придут.

* * *

Пух крадётся в темноте, коготки еле слышно шелестят по обледеневшему цементному полу. Я экономлю энергию, включая только крохотную лампочку над рабочим столом. Пуху комфортно в темноте, пара глаз блестит зелёным. Он играет в охотника, и дичь – это я.

Я делаю вид, что не замечаю его манёвров. И когда Пух взлетает лохматой молнией ко мне на колени – притворно вскрикиваю:

– Ах! Дружок, ну разве так можно! Напугал.

Очень довольный собой, зверёк обнюхивает меня. Уютно устраивается на коленях. От него исходит настоящее, живое тепло. Наброшенное на мои скорчившиеся плечи электрическое одеяло греет совсем по-другому. Искусственно и равнодушно, превращая безжизненное движение электронов в казённые джоули энергии.

Глажу длинную шелковистую шерсть, почёсываю за ушком. Внутри у Пуха включается благодарный моторчик, вибрирует, вызывая умиление и покой. Когда-то всемирная сеть была наполовину заполнена изображениями разноцветных собратьев Пуха – милых, дружелюбных, избалованных. Каждый, от перезревшей глупой девицы до чванливого чиновника, считал своим долгом увековечить своего пушистого зверёныша, похвалиться перед согражданами. Мимишечка спит, мимишечка потягивается… Господи, чем мы занимались?! На что переводили бесценное время, которое уходило, утекало, истончалось…

Пока не исчезло совсем.

Левой рукой продолжаю гладить Пуха. Этой руке тепло. Правой, закоченевшей, вывожу полудохлые буквы. Кривые посланники, скособоченные путешественники в будущее. Как не протрезвевшие ещё после увольнения на берег матросы, выстраиваются они в неровные шеренги, готовясь выйти в плавание, порт назначения которого – вечность. День восемьсот шестьдесят второй…

Журнал дежурного по Убежищу. День 862 после Катастрофы.

Профессор наказал писать каждый день – обо всём, что произошло. О том, что было до Катастрофы, и чем мы занимались в Убежище, и что я делаю каждый день. Даже не для того, чтобы когда-то, через бездну времени, кто-нибудь разумный обнаружил и расшифровал эти записи. Для того, чтобы я как можно дольше не сошёл с ума.

– Хотя, – ехидно заметил Профессор, – трудно сойти с того, чего никогда не было.

Даже покидая мир, он не мог лишить себя удовольствия подколоть меня.

Дежурство не сдавалось и не принималось по причине отсутствия сменщика. Я один. Последний. Единственный. Лара была предпоследней. Она умерла от лучевой болезни девяносто дней назад. Лара была такая… Удивительная. А я стеснялся – как и положено стажёру, вчерашнему школьнику. Когда она умирала, я вдруг подумал, что между нами могло что-то получиться. И я опять – не успел.

Но это самообман, бред, конвульсии сознания. Мы – коллективные существа, стадные. Ужасно остаться одному. Я разговариваю сам с собой и с Пухом. Воображаю, что после вахты пойду в столовую, которая служит и кают-компанией, и залом для совещаний. А там ужинают коллеги, тихо переговариваются и гремят посудой. Ярко горит свет, и на полную мощность включены обогреватели. Тогда ещё нормально работал генератор, и мы не экономили топливо.

Профессор сидит на своём привычном месте, под самодельным плакатом «Всё живое – из яйца». Увидев меня, хмыкает и ядовито замечает:

– Ну-с, голубчик, опять дремали у мониторов вместо того, чтобы штудировать «Генетику памяти»? Не отнекивайтесь. Я шел мимо вас в «четвёрку» и видел, как вы сидели и пускали слюни. С закрытыми глазами.

Охранник встревает, как всегда. Он самовлюблен и напыщен. Гордится своим перекачанным торсом, выпячивает тяжёлую нижнюю челюсть и цедит глупости. Охранник – это примитив, дебильный кусок мускулатуры. Его значение в коллективе учёных сравнимо со значением топора на пожарном щите. Или мусорного ведра. Предмет без капли интеллекта. Я в глазах охранника – ещё более никчёмное создание, чем он. Стажёр, сопляк, личинка. И единственный доступный объект для самоутверждения.

Охранник выдвигает челюсть, как ящик комода:

– Гы-гы! Это он, блин, о Ларе мечтал. Поэтому, блин, и слюни!

Охранник победно озирает столовую и натыкается на презрительный взгляд Лары. Так, как она, никто не умеет ставить дегенератов на место – молча, одним движением ледяных глаз.

Профессор осуждающе качает головой, обтянутой сухой морщинистой кожей. Охранник съеживается, теряет треть своего гигантского роста и уползает по стеночке прочь.

Профессор подзывает меня и устраивает традиционный вечерний экзамен – на этот раз по устройству и эксплуатации модуляторов генетической памяти. Я заикаюсь и спотыкаюсь, путаю цифры и последовательность операций. Мэтр кисло усмехается и едко резюмирует:

– Голубчик, обычно разумные существа используют десять процентов возможностей мозга. В вашем случае я бы говорил о промилле.

Профессор вяло машет рукой, отпуская меня поужинать.

Когда случится авария на фильтровентиляционной установке, мэтр первым залезет в камеру и будет, чертыхаясь, выгонять ассистентов в коридор, чтобы они не поймали дозу. Только это не поможет – клубы радиоактивной пыли заполнят всё пространство Убежища.

Всё, кроме «четвёрки», лаборатории номер четыре, где в этот момент я буду возиться с пультом управления модуляторами генетической памяти.

Потом мы, надев защиту, будем дезактивировать помещения. Долго, несколько недель. И с каждым днём нас, ходячих, будет всё меньше. А ребята будут умирать от лучевой болезни.

Профессор умрёт первым.

Но перед этим он просмотрит записи с индивидуальных дозиметров и вызовет к себе меня, как получившего самую маленькую дозу.

* * *

Я стараюсь не смотреть на лежащую поверх одеяла обтянутую изъязвленной кожей тощую руку. Мы называли Профессора за глаза Язвой – за едкий язык, за вечные насмешки и умение сделать из любого оппонента растекающуюся по полу жижу.

Теперь он в буквальном смысле – одна сплошная язва. Более тысячи единиц облучения. Профессор склоняется над кюветой, острые плечи содрогаются – его рвёт чем-то жёлтым. Я отворачиваюсь, будто из деликатности. А на самом деле – от страха. В медицинском изоляторе всё пропитано радиацией – я чувствую её запах, и моя кожа горит.

Профессор откашливается и начинает говорить.

– Голубчик, я с прискорбием отмечаю, что вы – наша последняя надежда. Это говорит о том, что наши дела плохи чрезвычайно. Я бы предпочёл кого угодно на вашем месте, даже охранника – у него, по крайней мере, имеются следы мозга на внутренних стенках черепа. А если бы наши мимимишки умели читать и нажимать кнопки – я бы взял любого из них. Даже вашего, как там его… Пуха! Но – увы нам. Пух читать не умеет, это неоспоримый факт. А у вас – самая небольшая доза. Вы молоды и здоровы. Вы протянете дольше всех – это тоже неоспоримый факт.

Мэтр замолкает и какое-то время отдыхает, прикрыв глаза. Набравшись сил, продолжает:

– Вам придётся завершить эксперимент. Моя теория очень далека от совершенства. Она сыра, как сопли сопливого сопляка. Такого примерно сопляка, как вы, голубчик! И эти чёртовы модуляторы – экспериментальные модели, а не полноценное оборудование. Но у нас нет выхода. Даже вы это понимаете, хотя я не представляю, ЧЕМ вы это делаете.

Мэтр издаёт странные перхающие звуки – будто квакает измученная астмой лягушка. Я не сразу понимаю, что он смеётся.

– Какой сарказм! Какой идиотский финал! Все наши драгоценные знания, накопленные тысячами поколений самых блестящих умов планеты! Весь смысл, сок, суть нашей цивилизации – в кривых руках студента, завалившего первую же сессию! Неспособного с одного раза запомнить и сотню страниц примитивной инструкции! Вы, голубчик, думали, что Катастрофа – это самое ужасное, что с нами могло произойти? Нет! Идите немедленно в туалетную комнату! Идите сейчас же!

– Зачем? – испуганно спрашиваю я.

– Идите… – Профессор изнеможённо откидывается на подушку и шепчет: – Идите и посмотрите в зеркало. Там… Там вы увидите и поймёте, как выглядят настоящие ужас и катастрофа.

Я молчу. Стыд и обида сжимают горло. Хочется встать и уйти, но я никогда этого не сделаю.

Профессор вдруг поднимает полупрозрачные веки. Его зрачки протыкают меня насквозь. Откуда-то он находит силы прекратить меня троллить, говорит чётко и отрывисто:

– Блокнот с вами? Пишите. В «четвёрке» – двенадцать модуляторов. Значит, вы должны отобрать дюжину из наших зверушек, поровну самцов и самок. Большой компьютер закончит работу по формированию блоков генетической памяти примерно через год. Топлива для генератора вам хватит, чтобы продержаться. Должно хватить. В любом случае, энергию в первую очередь – на нужды компьютера. Минимизируйте расходы на освещение, отопление, приготовление пищи. Пользуйтесь переносными фонариками. Электроодеялами и комбинезонами с подогревом – это позволит сэкономить на обогреве помещений, а запас аккумуляторов достаточный. Через год уровень радиации на поверхности должен упасть до относительно приемлемого уровня. А зима… Зима вряд ли кончится. Но нашим питомцам она не так страшна, как нам. Это естественно. Когда компьютер закончит работу, усыпите зверушек и уложите в модуляторы. Цикл внедрения генетической памяти продлится сутки. Потом вскроете Убежище. Поднимите на поверхность питомцев и выпустите на волю. Всё.

Профессор неимоверным усилием поднимается и садится на постели. Одеяло сползает. Страшные язвы, текущие жёлтым гноем, покрывают впалую грудь. Пересохшая кожа обсыпается серыми чешуйками. Он хватает меня птичьими когтями тощих пальцев и впервые называет меня на «ты»:

– И не вздумай сдохнуть ДО того момента, как всех поднимешь наверх, понял?!

Что будет со мной ПОСЛЕ этого момента, он не говорит.

Он – настоящий учёный. Его не интересуют глупые мелочи, не влияющие на результат эксперимента.

* * *

Во время бунта кто-то бросил в генераторный отсек гранату. Я не знаю, зачем он это сделал. Может, хотел спрятаться от охранника в темноте и думал обесточить для этого Убежище. А может, он вообще уже ни о чём не думал. Последняя стадия лучевой не способствует сдержанности и сообразительности.

В тот момент, когда погас свет и противно завизжал резервный аккумулятор Большого компьютера, я страшно испугался. Я понял, что всё – зря, и нам не удастся закончить эксперимент без энергии. И все знания и опыт нашей цивилизации пропадут втуне, умрут внутри остывающего куба компьютера.

Когда стрельба прекратилась, я пробрался в генераторную. У меня было семьдесят два часа на исправление аварии – или целая вечность на медленное умирание от холода в обесточенном Убежище. В кромешной тьме, залитой чёрной тушью отчаяния.

Я сидел на ледяном полу и при свете аккумуляторного фонаря разбирался в разодранных осколками схемах. Замерзшими, грязными руками ковырялся в непонятных внутренностях оборудования, в этих иссеченных трубопроводах и контуженных взрывом гранаты реле.

Лара приходила и тихо ставила тарелку с едой. Потом замирала в темноте за спиной и смотрела, как я работаю. Я чувствовал её позвоночником и затылком. Я слышал её неуловимое, как пылинка в солнечном луче, дыхание – и моё замёрзшее сердце билось сильнее, гнало кровь в скрючившийся от страха и неуверенности мозг.

Я сделал это. Когда после сотой попытки генератор хрюкнул, забурлил и застучал поршнями, а под потолком вспыхнул ослепительный свет, она подошла и поцеловала меня в затылок – будто ночной мотылёк задел невесомым крылышком.

Быть может, мне это показалось. Или приснилось. Ведь я не спал почти трое суток.

* * *

– Цикл работы Большого компьютера завершится через два часа!

Я вздрагиваю и роняю стилос. Недовольный Пух спрыгивает на пол и шипит на меня, выгибая спину.

Голос из динамика – это голос Лары. Она записывала сообщение, когда ещё была жива и правила программу.

Она была жива. Она дышала, ходила, покачивая бёдрами, от неё вкусно пахло. И говорила вот этим самым голосом, от которого спотыкается сердце.

И охранник тоже был жив. Когда взбесившиеся от страха и обречённости ассистенты захватили оружейную комнату, охранник в одиночку держал коридор, стреляя короткими очередями, и орал на меня:

– Беги отсюда, салага, блин! Если тебя грохнут – зачем тогда всё это?

Он был упрямым парнем, этот здоровенный хам. Он не позволил себе умереть, пока не дорезал ножом последнего бунтовщика.

Вся планета была жива. Мы радовались солнцу, хвалились друг перед другом мимимишками, писали едкие каменты, восхищались правительством или ругали его. Потом мы за каким-то чёртом полезли на этот полуостров – будто у нас было мало других полуостровов. Потом началась война с заморскими – и грянула Катастрофа…

Наверное, Профессор предчувствовал всё это. Слишком уж всё хорошо складывалось для цивилизации в последнее время, а закон цикличности такого не прощает. Поэтому и добился, чтобы его лабораторию генетической памяти разместили в Убежище. В правительстве пожали плечами и разрешили – Профессор умел стоять на своём.

И когда на поверхности начали рваться термоядерные заряды превентивного, ответного или ещё какого-то там удара – нам оставалось лишь закрыть Убежище и включить фильтрацию воздуха.

Мы не знали, что происходит с остальными – связь отрубилась сразу. Но и без связи было нетрудно вообразить, как плавится в ослепительном пламени земля, как асфальт и мрамор наших и чужих городов становятся кипящими озёрами, как стометровые волны океанских цунами накрывают их и облаками радиоактивного пара взрывают небо.

Как по всей Земле горят леса, тучи пепла закрывают Солнце – и наступает ядерная зима.

И у нас, и у заморских были специальные заряды, поражающие бункеры на любой глубине. Координаты вражеских укрытий были забиты в железные головы автоматических ракет. Противник и не подумал тратить боеприпасы на нашу лабораторию, как не представляющую боевой ценности. А ракеты продолжали рваться, даже когда пославшие их в страшную дорогу и мечтавшие отсидеться в толще земли, сами давно уже превратились в магму.

Снег засыпал медленно остывающую почву. И убивал оставшихся в живых – обгоревших, облучённых, обезумевших.

Пришла зима. Зима планеты.

* * *

Крышка модулятора памяти скрипнула и начала подниматься. Я взял на руки Пуха – вялого, расслабленного после сна. Дружок узнал меня, лизнул шершавым языком. Надо было торопиться, пока они не очнулись – потом эта гоп-компания разбежится по всем закоулкам Убежища, и замучаешься собирать.

В комбинезон с электрическим подогревом я вставил последний, полудохлый аккумулятор. С трудом натянул сверху защитный костюм самого большого размера. Ощущая себя кочаном капусты из детской загадки, потащил тяжеленный рюкзак к выходу из убежища. Дюжина любимчиков весила немало – я кормил их на убой в последние полтора месяца. Неизвестно, как там, наверху, с едой. Вряд ли для моей пушистой оравы накрыты богатые столы.

Пока вручную откатил тяжеленную бронированную дверь, весь упарился в своей многослойной одёжке. В лифте тоже пришлось попотеть, крутя колесо механического привода – последние капли энергии ушли на работу модуляторов.

Перед наружной дверью я остановился. Раскрыл рюкзак, сунул туда руки в неуклюжих перчатках. Сквозь запотевшие стёкла противогаза я вряд ли разглядел бы Пуха, но он сам потянулся ко мне – признал хозяина даже в таком странном виде, в обсыпанной тальком резине.

Узнать меня по запаху он не мог. Может, модулятор разбудил в нём телепатические способности? Был бы рядом Профессор, он бы объяснил.

Но главное я знаю и без Профессора. В каждом из дюжины зверьков, в их генетических цепочках теперь зашита колоссальная информационная бомба.

Через миллион поколений их потомки станут прямоходящими. Приручат огонь, первым копьём убьют первого своего оленя и нарисуют об этом первую картину на закопченной стене пещеры. Они будут гордиться своими гениями, и даже не догадаются, что это мы заложили в них знания, которые будут раскрываться им постепенно, внезапными озарениями.

И выскочит гений из ванной, вопя «Нашёл!»

И упадёт яблоко на макушку открывателю закона тяготения.

И приснится кому-то одноимённая таблица элементов.

Они раскроют тайну электричества и тайну атома, взлетят в небо, а потом и выше – в космос.

Но главное – они будут лучше нас. Мудрее. Добрее. И никогда не сожгут свой мир в ядерном пламени из-за какой-то там части суши или пачек нарезанной цветной бумаги с водяными знаками.

НИКОГДА!

* * *

Отражённый от искрящейся поверхности свет больно ударил в глаза, привыкшие к полутьме Убежища. От неожиданности я выронил рюкзак. Из его распахнутого горла зверьки вывалились на холодную землю. Повизгивая и поднимая по очереди обожженные морозом лапы, принялись обнюхивать снег.

Слабо щёлкнул и сдох аккумулятор. Стужа начала заползать под комбинезон, сдавила дыхание. Остывающими пальцами я расстегнул и сбросил одежду. Хвост бессильно упал на обжигающий снег. Трёхпалой рукой я содрал и уронил ненужный противогаз. Моя холодная кровь пресмыкающегося превращается в шугу. В ледяное крошево.

С неба сыпется мелкий снег. Серый, как чешуйки пересохшей кожи.

Развеселившийся Пух сбил с ног и игриво прихватил за загривок симпатичную рыжую самочку. Им – хорошо. Они – теплокровные. Млекопитающие. Они родят и вскормят горячим молоком своих детей, а Лара никогда уже не отложит яиц с кожистой нежной оболочкой.

Через шестьдесят миллионов лет потомки Пуха будут ломать голову, почему мы погибли. Выдвинут десятки версий – от столкновения планеты с астероидом до внезапной вирусной инфекции. Десятки неверных версий…

А я обречён.

Я. Последний динозавр на планете зимы.

Август 2014 г.

Танец

Вначале его приняли за игру электромагнитных линий или глюк системы слежения. Огромное облако с языками тёплого огня походило то ли на оторвавшийся звездный протуберанец, то ли на гигантскую космическую медузу из детского мультика.

Металла и пластика в структуре странного гостя радары не обнаружили – он был нематериальным объектом волнового происхождения. Танцующее облако быстро приближалось к границе запретной зоны, но никто и не подумал объявлять тревогу из-за причудливой игрушки космоса.

Роман подивился на странное явление и перевёл взгляд на пульт. Заметил изменение на боковом экране, прочёл итог сканирования: «Возможно, звёздный клипер цивилизации импрессов – бродяг. В базе данных аналогии отсутствуют».

Роман поразился и потерял драгоценную секунду – облако врезалось в защитное поле. Беззвучно корчилось под жестокими ударами излучений, обугливалось. Разрывались на куски изящные щупальца, симфония ярких цветов заменялась одним – чёрным.

Из сердцевины погибающего клипера вывалились россыпью капли тревожного оранжевого оттенка. Среагировали автоматические боевые лазеры – и начали жечь «капли» одну за другой.

Роман сообразил, что это – спасательные шлюпки. Закричал:

– Прекратить огонь! Спустить автобот.

Слишком поздно. Бот притащил на магнитном буксире последнюю, чудом уцелевшую после попадания «каплю». То, что было пришельцем, поместили в медицинскую капсулу.

Маленький сгусток тумана свернулся на белом пластике, едва пульсируя. Цвет его постепенно густел, наливался мертвенной синевой. «Погибает», – понял Роман.

Об импрессах-бродягах было мало что известно: странная форма разумной волновой жизни, рождённая в вакууме, вдали от планет. В информационной базе про них едва набирался килобайт сведений, о принципах жизнедеятельности не было и намёка.

Зашипела дверь, в изолятор вошла Юля, положила лёгкую руку на плечо.

– Ну, как наш подкидыш?

Роман повернул голову, поцеловал тонкие пальцы.

– Плохо. Умирает, и как помочь – непонятно. Не придумали таблеток для разумного тумана.

– Жаль. Такой милый, зелёненький.

– Почему «зеленёнький»? Синий.

Роман посмотрел на медкапсулу и поразился: импресс ожил, изменил цвет. Протянул к стеклу тонкую мерцающую нить, погладил.

Мужчина сообразил:

– Юлька, это он на тебя так отреагировал. Твоё биополе влияет на него благотворно. Я не удивлён, на меня ты действуешь так же – сердце бьётся и жить хочется.

Девушка рассмеялась:

– Ага, и ручонки тянутся.

– Останься с ним, я выйду. Поэкспериментируем.

Через пять минут щёлкнул комм, Юля грустно сказала:

– Не получается. Опять синий. Возвращайся.

Роман вошёл в капсулу, поцеловал любимую в затылок:

– Жаль. Не расстраивайся. Видно, не судьба ему.

– Смотри! Опять оживает!

Роман понял, рассмеялся:

– Он так воспринимает нас вместе. Чувствует нашу любовь.

Юля игриво спросила:

– И? Заблокируй дверь и выключи свет. Будем лечить подкидыша.

Древний танец в темноте.

Под набирающий силу свет маленького облака.

Октябрь 2014 г.

В начале было мало

Серая глава

Кремлёвский гость, отдуваясь, опустился в кресло. Хмыкнул, оглядел собравшихся и произнёс:

– Ну, садитесь, чего уж там… В ногах правды нет, если сначала эту газетку под ноги не подстелешь, гы-гы.

Заскрипели стулья. Члены Союза писателей и приглашённые гости аккуратно сложили руки, как первоклашки, и вперили восхищённо-внимательные взгляды в начальника. Только Микита Сергеевич развалился по-барски, посверкивая закреплённой на лысеющей голове мигалкой.

– Начнём с доклада председателя Союза, – решил начальник. – Как продажи?

Председатель торопливо вскочил, растянул тонкие губы в подобострастной улыбке:

– Всё в порядке! Тиражи женских детективов выросли вдвое с начала года, идём на рекорд. Это всё нашей гениальной Марьи Свинцовой заслуга.

Чиновник благосклонно улыбнулся:

– Восхищаюсь я вами, Марья Аркадьевна! И как вы только ухитряетесь – по роману в неделю выдавать? Откуда время берёте?

Марья с достоинством заметила:

– Да где там писать! Я и читать-то эти романы не успеваю. Но публика ждёт – значит, надо совершать невозможное.

Все согласно закивали головами, загудели радостно. Один Микита Сергеевич ядовито заметил:

– Бумагу пачкать, сударушка, это вам не плёнку переводить! Несопоставимые затраты, должен обратить ваше внимание. Да и труд несравнимый: ваш брат, писатель, рассказик накропает на четыре странички – а мне пыхти потом, рожай шедевр на три часа экранного времени.

Чиновник неодобрительно заметил:

– Микита, сегодня не о тебе речь. Одно дело делаем. И выключи ты эту мигалку, в глазах от неё рябит.

Мэтр испуганно подскочил, пробормотал: «Сей момент! Тумблер тугой, чёрт…» Наконец, справился, вновь уселся, но уже не развалившись, а как все – прямо, и начал поедать глазами руководителя.

Тот насупился и строго спросил у председателя Союза писателей:

– С Марьей-то нашей искусницей всё понятно. А с остальными детективами как? Дал эксперимент нужные результаты?

Председатель яростно закивал головой, уподобляясь игрушечной собачке на торпеде автомобиля:

– Да-да! Гениальная это была у вас идея – всех воров и убийц города поставить на учёт и заставить немедленно докладывать о совершённых преступлениях на заседаниях секции детективной литературы. Теперь у наших авторов – никаких проблем с сюжетами, пишут и пишут. Скоро начнём выдавать на-гора! Огромное вам спасибо, низкий поклон!

Чиновник довольно улыбнулся. Затем насупился:

– Ну, значит, с детективщиками всё в порядке, будем считать. А что с фантастами?

Председатель вздохнул:

– Тут похуже. Авторы фэнтези – люди недисциплинированные. То реабилитация, то абстиненция. Не умеют согласно производственному плану работать. Вот с историческими фантастами намного лучше, но другая беда. Всё труднее про попаданцев-то писать, выбран материал. Хорошо бы, государство помогло. Надо как-то организовать им проникновение в прошлое. Погружение в тему, так сказать.

Кремлёвский гость кивнул, записал в блокнот. Резюмировал:

– Ну что же, совещание прошло продуктивно, товарищи. Думаю, можно закругляться. Что у вас там дальше по плану? Фуршет, надеюсь?

– А как же! Традиции – наше всё, традиции мы свято блюдём, – радостно согласился председатель и махнул рукой.

Все сразу зашевелились, зашумели, начали доставать из портфелей и сумок бутылки, завёрнутые в фольгу домашние котлетки и банки с маринованными огурцами. Женщины взялись за раскладывание закусок по тарелкам и приготовление бутербродов. Мужчины в предвкушении застолья отправились курить, самые смелые приблизились к беседующему с председателем чиновнику; но вдруг оробели, не решаясь перебить разговор, и лишь слушали диалог начальников, открыв рты.

Микита Сергеевич, как всегда, ничего с собой не принёс. Лишь свысока поглядывал на оживлённо болтающих женщин-писательниц. Стащил, наконец, с тарелки кусок буженины, жадно сожрал. Облизал пальцы, вытер усы и царственно заметил:

– Это ж разве мясо? Вот у меня крепостная девка… то есть, кухарка в усадьбе на Миколиной горе готовит – вот это да, это буженина.

Тем временем кто-то самый нетерпеливый открыл бутылку – и тут же Марья Свинцова завизжала от ужаса, тыча рукой в сторону стола.

На запах водки из-под столешницы выбрался писатель Петрович, протянул помятый пластиковый стаканчик остолбеневшему главе секции фантастики Якову Яковлевичу Сидорову и просипел:

– Яколич, налей псят грамм, трубы горят.

Председатель возмущённо рявкнул:

– Петрович! Ты что тут делаешь? Ты взносы сдал?

Петрович жадно заглотнул выделенную Сидоровым порцию, занюхал рукавом ветхого пиджака и начал оправдываться:

– Я, пока ждал фуршет… то есть, совещания ждал, заснул нечаянно. А про взносы не сомневайтесь. Конечно, сей момент. Вот заплатит издательство – так я сразу.

– Это кто у вас такой? – удивился чиновник.

– Да это наш позор, – вздохнул председатель. – Считается фантастом, а про попаданцев писать категорически отказывается. Всё какие-то у него инопланетяне да космические корабли, да миры непонятные.

Председатель показал Петровичу кулак, и тот тихонько, бочком вдоль стеночки, выскользнул из зала заседаний.

* * *

Спустя три месяца глава секции фантастики Яков Яковлевич Сидоров принимал у себя в кабинете специального курьера из Кремля. Меры предосторожности были строго соблюдены: окна плотно зашторены, дверь заперта на ключ, телефонный шнур выдернут из розетки. Курьер, очень серьёзный человек без особых примет и в штатском, выудил из портфеля бутылку и осторожно поставил на стол. Сидоров удивлённо разглядел на ней этикетку недорогой водки «Мутинка». Пожал плечами и полез за стаканами в шкаф.

– Вы с ума сошли! – остановил его строгий гость. – Это же эликсир погружения в прошлое. Бутылка из-под водки взята для маскировки. Особая разработка, всё Сколково три месяца трудилось.

Курьер достал из портфеля многочисленные бумажки с фиолетовыми печатями, заставил Сидорова несколько раз расписаться – в накладной на получение эликсира, в подписке о неразглашении, в инструкции по применению… Пояснил:

– Средство очень сильное. Одна капля – век долой. Соответственно, десять капель – и проникаете на тысячелетие назад, в эпоху Ярослава Мудрого. Это вашему коллективу из сорока писателей должно хватить лет на пять и романов на двести. Строго соблюдайте дозировку во избежание непредсказуемых последствий.

Сидоров осторожно принял драгоценную бутылку, рефлекторно понюхал.

Поразился:

– Спиртом пахнет.

– Естественно, – согласился гость, – для писателей настой делается на водке, вашему организму так привычнее. Вот для поэтов мухоморы используются. А художникам… Нет, вам лучше этого и не знать.

Яков Яковлевич спрятал бутылку в шкаф, за древней подшивкой журнала «Безбожник». Спросил:

– А что будет, если всё за один раз выпить?

– Не советую. Унесёт чёрт-те куда, до начала времён.

Сидоров испуганно кивнул и тихо поинтересовался:

– Слушайте, а вот это… Перемещение во времени – оно только в воображении автора будет происходить? Или на самом деле?

Курьер внимательно посмотрел главе секции в глаза и покачал головой:

– Странный вопрос. Вы же – фантаст. Умеете создавать судьбы и новые миры. Разве есть разница – в воображении или на самом деле? Ну, мне пора.

Пожал руку, повернул ключ в замке и вышел.

Растерянный Сидоров почесал затылок и пошёл к председателю Союза.

Спустя пять минут дверь скрипнула, и в кабинет проник Петрович. Тихо позвал:

– Яколич, ты тут? Есть чего выпить? Сил нет, опохмелиться надо.

Не обнаружив хозяина, писатель начал копаться в ящиках стола. Отдёрнул штору – искомого не находилось. Потом хлопнул себя по лбу, полез в шкаф и за подшивкой журналов обнаружил полную бутылку водки «Мутинка». Радостный, спрятал трофей за пазуху и ретировался.

Чёрно-белая глава

Петровичу было очень плохо. Раскинув руки, он висел в пространстве, и его окружала какая-то серая муть – ни света, ни тьмы.

Голова трещала, в горле пересохло, руки дрожали. Фантаст попытался разглядеть собственные пальцы – и не смог. Вокруг было безвидно и пусто. На ощупь вытащил из-за пазухи бутылку с остатками жидкости, свернул пробку, высосал до дна. Легче не стало – эликсира было совсем мало.

«В вытрезвителе я, – догадался бедолага, – на Каланчёвской. И лампочку не зажгли – экономят, волки позорные».

Петрович собрался с силами и прохрипел:

– Свет дайте!

И тут же серая муть разделилась, распалась на две части: сверху образовался купол чудесного, яркого света, а тьма сползла куда-то вниз.

– Интересно, сейчас вечер или утро? Или вообще – день? – задумчиво произнёс Петрович.

И почему-то понял, что – день. Причём – первый. Откуда эта мысль пришла, писатель и сам не понимал. Он свернулся калачиком и заснул.

* * *

Утром сушняк стал просто невыносимым. Петрович открыл глаза и прохрипел:

– Эх, водички бы!

И сейчас же вверху образовалось небо и пролилось чистым прохладным дождём. Петрович напился и почувствовал, что ему надоело вот так болтаться в пространстве, подобно фекалиям в засорившемся унитазе. Хотелось принять вертикальное положение и размять ноги. Немедленно внизу появилась земная твердь. Фантаст опустился на неё и с удовольствием потопал башмаком, слушая при этом, как по планете волной разбегаются землетрясения, новорожденные горы рассыпаются в пыль и на их месте поднимаются новые.

Надо сказать, что Петрович совершенно не удивлялся происходящему вокруг. Длинная и насыщенная жизнь приучила его спокойно воспринимать любые случившиеся с ним происшествия. Так, однажды в тёмном коридоре Союза писателей он нос к носу столкнулся с голландским атташе по культуре. Европейский гость уже битый час безуспешно разыскивал знаменитого поэта– постмодерниста Харитона Раздербанина. Голландец, встретив Петровича, втянул запах трёхдневного перегара и аж заколдобился. Рассмотрел замызганый пиджачок в подозрительно пахучих пятнах, огромный потёртый портфель в руке, торчащую во все стороны неряшливую бороду – и радостно закричал:

– О, наконьец-то я встрьетил вас, Харьитон! Быстрее, мы опоздуем на самольёт!

Пока Петрович размышлял, сообщать ли иностранцу, что он на самом деле – вовсе не Харитон и вообще не поэт, его запихнули в такси, бережно опохмелили, бегом провели через ВИП-зал, минуя все контроли, и усадили в самолёт до Амстердама. Там его три дня возили на встречи с восторженными почитателями гения русской современной поэзии. Никто так и не заметил подмены, а когда на просьбу прочесть свежие стихи Петрович растерянно блеял: «Ну-у-у, вот. Э-э-э. Мэ…», люди начинали восхищённо хлопать и кричать «Браво!»

Если кто в России и заметил трёхдневное отсутствие Петровича, то списал на традиционный запой.

Самое удивительное, что и непосредственно сам Харитон Раздербанин никак не отреагировал на этот казус. Когда корреспондент телеканала «Культура» брал интервью о поездке поэта в страну тюльпанов, Харитон сначала переспросил:

– А я там точно был?

И, услышав утвердительный ответ, горько вздохнул и начал рассказывать о своих голландских впечатлениях.

Поэтому и сейчас Петрович, попав в совершенно непонятный переплёт, не стал переживать и нервничать. Он лишь подивился вслух, почему ярко освещённое небо над головой такое пустое:

– А солнышко где? Луна, звёзды?

И тут же вспыхнуло, засияло во всём великолепии чистое юное Солнце без единой морщинки или пятнышка, свойственных другим, пожилым светилам. Луна и звёзды на миг показались, обозначив своё присутствие, и исчезли до ночного времени.

Фантаст отвернулся от света и обнаружил, что с его тенью происходит что-то непонятное. Тёмный силуэт пузырился, оплывал по краям, словно битумное пятно на свежеотремонтированном асфальте. Тень дёргалась, будто пытаясь оторваться от почвы, и бессильно опадала.

Петрович, понаблюдав за странным явлением, удивлённо выругался:

– Чёрт!

И тут же тень вздыбилась и материализовалась в существо с тёмной шерстью, блестящими аккуратными рожками и бьющим по волосатым ляжкам хвостом.

– Слава тебе, господи, ну наконец-то! – сказало существо. – Я уж боялся, что ты про меня забудешь.

Писатель испуганно шагнул назад и спросил:

– А ты кто такой?

– Здрасьте, приехали! Тебе какое определение – классическое христианское, исламское, псевдонаучное? Или Гёте процитировать?

– Ты мне, это, мозги не соси. Нормально скажи, по-человечески.

– С каких это пор для нас с тобой «по-человечески» означает «нормально»? Ладно, попробую. Я – твоя злая сторона. Тень. Негатив. Противоположность. Которая может существовать только в комплекте с тобой. Ты – свет, я – тьма. Короче, я – Сатана. Или, по-простонародному – Чёрт.

– Так вот ты какой, гад. А я до сих пор только маленьких ваших видел, зелёненьких. Ну, когда переберу слегка. Противные, сучата, языки показывают, дразнятся.

– А, так это племянники мои. Не обращай внимания на малышню. Хуже, если хтонический зверь белка придёт.

Петрович и Сатана прогуливались по берегу моря и мило болтали. Чёрт оказался чудесным собеседником, вежливым и знающим. Когда Петрович пожаловался на пустоту мира, куда они попали, а так же намекнул, что неплохо бы перекусить, Чёрт подсказал:

– Так мир в твоих руках. Вообрази, что ты желаешь создать, скажи вслух, и всё появится – деревья, звери, птицы…

Какое-то время фантаст развлекался, заполняя поверхность планеты флорой и фауной. Хрустя свежим огурчиком, грустно заметил:

– Эх, какая закуска пропадает! Сюда бы чего-нибудь этакого. Согревающего.

– Создай виноградную лозу, делов-то.

С лозой поначалу не заладилось: зелёные веточки причудливо сплелись в предмет, напоминающий, лютню. Тонкие побеги зазвенели, как струны, белый цветок распахнул пасть и заголосил:

Но мой плот,

Свитый из песен и слов…

Петрович чертыхнулся и попробовал снова. На этот раз получилась нормальная виноградная лоза, и на веточках повисли маленькие зелёные гроздья, жадно пьющие солнце и наливающиеся весёлым соком прямо на глазах.

– А, всё равно не то, – грустно заметил писатель. – Я этот компот не люблю. Сухое, полусухое – всё это фигня. Мне бы чего покрепче.

Чёрт, как настоящий товарищ, выручил – точно описал словами, что должен вообразить и пожелать вслух Петрович. Спустя минуту из плотных зарослей можжевельника вывернулся и подбежал, дружелюбно хрюкая, удивительный зверь. Он был похож на огромную свинью с ветвистыми лосиными рогами и нежными стрекозиными крылышками.

Сатана подозвал животное, почесал за ушком, потом скормил ему несколько подгнивших плодов манго. Странная свинья прикрыла маленькие глазки, напряглась – и из уха брызнула мутная пахучая струя. Петрович подставил свой неразлучный пластиковый стаканчик, наполнил. Понюхал, глотнул – и довольно кивнул:

– Отличный первачок! А что это за чудо?

– Это алкосвин. Уникальное животное, любые фрукты и овощи в самогон перерабатывает, такой вот у него метаболизм, – объяснил Чёрт.

– А рога откуда такие роскошные? И крылышки смешные.

– Ну как же, – ответил Сатана, – где алкоголь, там и рога. А крылышки помогают улететь. Только слабенькие, надолго не хватает.

– Какая полезная скотинка! – восхитился писатель. – Жаль, раньше не встречал.

Сатана хмыкнул:

– Так ты же этот мир создал. Где бы ты его встречал? Хороший зверь, только вот потопов терпеть не может – дохнет.

– Ну, так не топить его – и все дела, – мудро заметил Петрович.

Чёрт растерянно посмотрел на фантаста и промолчал.

Дальше было, как обычно. Приятели таскали алкосвину плоды охапками, подставляли под струю стаканчик, закусывали огурчиками и орали песню про маленький плот. В какой-то момент Петрович сказал, что очень не хватает третьего, и немедленно появился голый и крепкий субъект, представившийся Адамом.

Петрович плохо помнил, в какой именно момент Адам заявил, что компания-то хорошая, но вот бабу бы сюда ещё… Невесть откуда взявшаяся строгая девица прогнала Петровича и Сатану спать на облако, а Адама поволокла протрезвлять холодной водой из родника.

* * *

Писатель и Чёрт сидели на облаке, болтали ногами и наблюдали, как чисто выбритый морской ракушкой Адам раздаёт имена терпеливо ожидающим своей очереди животным, а Ева отгоняет хворостиной алкосвина.

– Резво она его в оборот взяла, – заметил Чёрт, – серьёзная женщина. Вторую неделю трезвый. И шалаш построил, зануда.

– Скучные они какие-то, слишком правильные, – согласился Петрович. – И между собой – того. Ни-ни.

– А ведь ты его создал по своему образу и подобию, – заметил Сатана. – И откуда что берётся?

Петрович промолчал. И впервые пожалел, что так и прожил все свои годы бобылём. Может, и его судьба сложилась бы по-другому.

– Понимаешь, в чём дело, – продолжал развивать мысль Сатана, – если они не научатся отличать добро от зла, то ведь так и будут жить скучно и вечно. Я уж не говорю о том, что дети не родятся. Словом, не будет человечества.

– Так может, и лучше. На фиг его, это человечество. Половина – уроды, – зло сказал фантаст. Мысль о собственной жизни, прожитой бестолково, грызла и портила настроение.

– Как знаешь, твой мир, – пожал плечами Чёрт и замолчал.

Петрович откинулся на облако, подложил под голову руки и глядел в небо.

Вспоминал.

Как уютно пахнет мама, и какие у неё ласковые руки.

Как танцевала с ним на выпускном вечере Наташка. И смеялась, закинув голову.

Как их дружный взвод в армии ушёл в самоволку, через лес, в посёлок. И как потом в наказание они копали траншею под ледяным дождём…

Как он шёл по залитому солнцем городу и, счастливый, прижимал к груди только что изданную, первую свою книжку.

Петрович вздохнул и сказал Чёрту:

– Давай, действуй. Оборачивайся змеюкой и заползай на дерево. Уговаривай Еву, чтобы яблоко съела. А я пойду, погуляю. Хочу побыть один.

* * *

Петрович издалека разглядел, как обнажённые Адам и Ева сидят за самодельным столом под древом познания и ужинают. По тому, что стыдливо прятаться от создателя они не собираются, писатель догадался: Сатана пока свою миссию не выполнил.

– А, батя идёт! – обрадовался Адам. – Присаживайся. Евушка такое жаркое сбацала – пальчики оближешь.

– Может, того? По сто граммов под горячее? – осторожно поинтересовался Петрович.

Адам бросил испуганный взгляд на супругу и покачал головой:

– Не, я не буду. Меня потом на всякие глупости тянет, а Евушке это не нравится.

Петрович вздохнул, сел рядом. Прожевал первый кусочек мяса и заметил:

– И вправду, вкусно. Откуда добыча, Адам?

– А это Евушка. С дерева какой-то змей свесился и начал её обольщать: «Попробуйте яблочко, что вам стоит». Ну, ты же нас учил, что эти плоды есть нельзя. Вот, жена мою бритву из ракушки схватила – и по горлу его, искусителя. Потом зажарила.

Петрович замер. Выплюнул полупрожёванный кусок, наклонился над розовым кустом… Его рвало долго и мучительно.

– Может, не надо вам мясо-то есть, папа? – вежливо и холодно говорила Ева. – Возраст уже не тот, зачем вам лишний холестерин? Да и печень у вас, прямо скажем, изношена. Только продукт переводить.

Петрович вытер испачканную бороду и поинтересовался:

– А не скучно вам? Разве не интересно, что будет, если запреты нарушать?

– Неинтересно, – отрезала Ева и сказала Адаму: – Пойдем спать, милый. Режим надо соблюдать.

Петрович смотрел, как они идут рядом, даже не пытаясь взять друг друга за руку или приобнять. Идут на своё целомудренное ложе.

Взял со стола раковину-бритву, отнёс на берег моря и закинул подальше.

Потом вернулся к древу познания. Кряхтя, полез наверх.

Вздохнул. Тихо произнёс:

– Я закончу то, что ты не смог сделать, друг.

Зажмурил глаза и представил, как втягиваются в тело руки, ноги сплетаются в змеиный хвост, а кожа покрывается чешуёй.

Цветной эпилог

Яков Яковлевич Сидоров, глава секции фантастики, третий час неподвижно сидел за рабочим столом и пялился в монитор компьютера. Там, на снежно-белом листе «Ворда», чернела одинокая строчка: «Попаданец и хулиганы-ушкуйники. Историко-фантастический роман». За три часа в голову так и не пришло ни одной мысли.

«Ёшкин кот, чем я занимаюсь? – тоскливо подумал Яколич. – Сколько уже бумаги на дерьмо перевёл!.. Если бы мои романы не были изданы – так целая роща деревьев живой бы осталась. А ведь мог быть полезным обществу, в школе работать, деткам русский язык и литературу преподавать».

Последняя мысль вдруг показалась настолько дикой, что Яколич испуганно перекрестился и полез в тумбочку. Достал початую бутылку «Мутинки», вытряхнул из стакана остатки чая прямо на пол и налил на два пальца. Но выпить не успел – зазвенел мобильник.

– Сидоров, привет. Это Свинцова.

– Да, Марья Аркадьевна, – подобострастно заблеял Яков. – Чем обязан, так сказать, нашему гениальному светочу? Нашей, без преувеличения, надежде русской литературы и…

Марья рассерженно оборвала:

– Кончать подлизывать, Сидоров. Скажи, вот у вас в секции такой мужичок был ничкемный, с бородой. Пил всё время. Палыч его звали?

– Э-э-э… Это, наверное, вы про Петровича говорите. Только странный случай – вроде был человек, а вроде и нет. Ни одного документа, ни фотографии. Может, это вообще – призрак. Легенда Дома Писателей, так сказать.

Марья Свинцова посопела в трубку. Потом сказала – с тоской и странной силой:

– Может, и призрак. Приснился он мне. Короче, прекращаю я эту бодягу. Уезжаю домой, в Сибирь. Буду детские сказки писать. Давно уже мечтаю.

Яков остолбенело молчал.

– Ты про Микиту слышал, Сидоров? От всех постов отказался, премии вернул, усадьбу под дом престарелых отдал. В метро его видели, представляешь? По эскалатору бегает и песню поёт, как он идёт, шагает по Москве.

Глава секции сглотнул внезапный комок и просипел:

– С ума сошёл, наверное…

– Не знаю. Может, сошёл. А может, наоборот, вернулся, – сказала Свинцова и отключилась, не попрощавшись.

Сидоров какое-то время сидел, слушал гудки в трубке. Потом начал копаться в столе.

– Где же она? А, вот!

Год назад писательская делегация побывала на Соловках, и каждому вручили по простой иконке с тетрадный лист в латунном окладе. Сидоров к религии относился равнодушно, поэтому и закинул икону в стол. Теперь извлёк из вороха бесконечных черновиков о попаданцах и ведомостей членских взносов, взял в руки и вгляделся в образ Спаса Нерукотворного.

Грустные глаза Петровича осуждающе смотрели на бывшего коллегу.

Яков Яковлевич отшатнулся.

Неумело перекрестился. Вошёл в сеть, погуглил. Набрал номер. Долго ждал ответа.

– Алло! Отдел образования Петроградского района, слушаю вас.

– Здравствуйте, – тихо произнёс Сидоров. – У вас вакансии учителей русского и литературы имеются?

Сентябрь 2014 г.

Ворон

Принеси мне, ворон, слёзы

Из глубоких вод блестящих!

«Калевала»

Год 895

Шипит вода за тонкими дубовыми досками бортов. Вёсла, упруго изгибаясь, рвут тело моря.

Свен Два Топора – лучший кормчий на весь Упланд. Находит путь по запаху тумана, по пению ветра, по цвету воды. Еле удалось уговорить, не хотел идти в этот поход. И сейчас глядит мрачно, что-то сердито бормочет под нос.

Опёршись спиной на мачту, сидит Торд Кривой. Держит в руках последнее своё богатство, добытое в набеге – помятый серебряный кубок, украшенный жемчугом. Разглядывает единственным глазом. Длинный грустный нос, наклон головы, взъерошенные чёрные волосы – вылитый ворон.

Раньше он звался Тордом Скальдом. В прошлом походе потерял глаз, а раздробленная германской палицей рука висит неподвижно, потому и новое прозвище. Теперь уже ни в бой пойти, ни на вёслах поработать. Эрик взял калеку с собой из жалости и уважения к прежним заслугам, да в тайной надежде, что о новых подвигах увечный певец сложит вису, которая прославит имя ярла в веках.

Свен гортанно закричал, тыча рукой в небо. Эрик поднял глаза – над драккаром летела крупная чёрная птица. Сделала круг и отправилась к берегу, уже недалёкому.

– Плохой знак! – прохрипел кормчий. – Говорил я тебе – неудачным будет поход. Кто сейчас ходит грабить в земли наследников ютландского Рёрика? Зря я согласился.

Эрик поморщился.

Эх, не те нынче времена! Викинги предпочитают перевозить товары на толстобоких кноррах, наниматься в гвардию к королям или, подобно Рёрику, самими становиться конунгами диких земель. А эпоха лихих набегов уходит в прошлое.

Нет! Никакие богатства, почёт или корона не заменят настоящему бродяге вольный ветер моря, которое всё – твоё, от края до края. А каменная башня конунга или лабаз из толстых брёвен, в котором хранятся бочки с вонючей селёдкой и пыльные связки мехов – не место для воина.

Эрик скривился, сплюнул за борт. И тут же обмер: нельзя оскорблять презрением стихию! Не простит.

Огляделся. Вырвал из скрюченных пальцев Торда Кривого серебряный кубок, бросил в зелёные волны, бормоча извинения богу моря Ньёрду. Калека заверещал было, но ярл оборвал:

– Тихо, друг. Вдвое получишь из новой добычи.

Не помогла жертва. Когда уже подходили к заросшему тёмным лесом острову в устье реки Ниен, из протоки выскочили две новгородских ладьи.

Напрасно кричал Свен, призывая развернуть корабль. Стремительный драккар легко ушёл бы от русов. Но Эрик, раздувая ноздри, уже стоял на носу, сжимая меч и желая схватки.

Потом были меткие новгородские стрелы, треск бортов сцепившихся кораблей, рёв и лязг боя…

Ярл спрыгнул в море, когда остался последним. Долго выгребал одной рукой. Солёная кровь викинга смешалась с солёной водой. Выполз на берег. Чувствуя, как вытекает жизнь, увидел чёрную тень на песке. Понял: это ворон кружит над ним, посланник Одина. Эрик выплюнул кровавый сгусток, улыбнулся.

Значит, скоро придут валькирии. Славная смерть для бойца.

Год 1300

Встречное течение в горле залива было сильным, словно могучая река не хотела пускать к себе чужаков. Гребцы изрядно вымотались, прежде чем смогли вытащить корабль на берег.

Епископ посмотрел на стену серого насупленного леса, мокнущего под свинцовым небом. Вонзил меч в сырой песок, встал на колени и вознёс молитву, прося удачи в благом деле обращения язычников в истинную веру Христову.

Магнус поскрёб заросший бородой шрам, зябко передёрнул плечами. Пробормотал:

– Дурное место. Не зря предки здесь не высаживались никогда, а спешили подняться по реке, до Белого озера. Я читал в записях ярла Харальда. А людям надо дать отдохнуть прежде, чем пойдём. Дурное место…

Епископ мрачно посмотрел на старого вояку, сжал в узкую полоску посиневшие от холода губы:

– Наши предки были разбойниками и нечестивцами, пока не узрели свет христианства. А отдыхать некогда. Командуй.

Голодные и злобные, пошли в лес на запах жилья, звякая железом. Деревенька чуди в полтора десятка избушек из почерневших брёвен сопротивлялась недолго. Деревянные вилы да три ржавых меча против полусотни бойцов… Крытые мхом убогие домишки горели плохо, злой дым выедал глаза.

Епископ внимательно осмотрел трупы мужчин, покачал головой.

– Волхва нет.

Магнус, перемазанный копотью и кровью, кивнул. Присмотрелся, выхватил из толпы пленных рыжеволосую в полотняной рубахе, поставил на колени, прижал к хрупкому горлу тяжёлое лезвие сакса. Спросил, вспоминая финские слова:

– Где ваш шаман? Как его, «лойтсия». Ну?

Женщина молчала, только прозрачные слёзы скользили по веснушкам. Магнус хмыкнул. Ткнул пальцем:

– Вот этого пацана сюда.

Ландскнехт схватил завизжавшего от ужаса мальчонку, подтащил. Командир прижал коленом извивающееся червячком тельце, ножом одним движением вспорол ребёнку живот. Начал высматривать следующего.

Рыжая завыла, забилась. Прокричала:

– Не надо! Покажу дорогу.

Сквозь мрачный еловый лес шли осторожно, арбалетчики по флангам. Хлюпала болотная вода под ногами.

Колдун – длинный костистый старик в грязном рубище – ждал у землянки с приколоченным к двери медвежьим черепом. Солдаты крутили ему руки с тайной опаской, стараясь не касаться пришитых к балахону мышиных косточек и совиных крыльев.

Выволокли пленника на берег, поставили перед епископом.

Слуга божий махнул дланью в сторону замороженной ужасом кучки оставшихся в живых:

– Вели своим людям смиренно принять крещение. И сам покайся, откройся истинному свету.

Колдун посмотрел на скрюченные тела убитых, вдохнул горький дым догорающей деревни. Распрямился, оказался вдруг очень высоким. И пророкотал неожиданным басом:

– Не будет вам жизни на нашей земле. Проклинаю на века. И лес, и болота, и холодная вода Невы – всё будет против христиан-чужеземцев. В страшных муках умрёте все…

Магнус заткнул рот волхву рукой в стальной перчатке, поволок к берегу моря, доставая сакс из ножен.

Епископ покачал головой. Вынул из-под кольчуги деревянное распятие, подошёл к язычникам, затянул:

– In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti…

Магнус вернулся, стащил бацинет с кольчужной сеткой, склонил голову.

После окончания таинства спросил:

– Что с ними теперь?

– Неисправимы. Дети сатаны, – пожал плечами церковник. – В избушку всех и сжечь. Теперь хоть души их спасены.

Командир, отводя взгляд, пробормотал:

– Колдун перед смертью сказал, что только волшебный ворон Корппи может спасти эту землю от проклятия, гнездовье здесь у него. И то, если захочет.

Епископ прищурил глаза:

– Слаб ты в вере Христовой, солдат. Суеверен. Всякую ерунду слушаешь. Подберу тебе епитимью построже.

* * *

Лихорадка началась через неделю. Ландскнехты, измученные кровавым поносом, выползали из леса на прибрежный песок и умирали, захлёбываясь собственной чёрной рвотой.

Когда показался большой флот Торгильса Кнутссона, на берегу их ждал последний, оставшийся в живых.

Магнус смог сделать крест из кривых стволов болотной осины, привязал к нему сутану покойного епископа. Стоял, покачиваясь. Размахивал руками и хрипел:

– Здесь смерть! Нельзя высаживаться.

Шведы поняли, пошли вверх по реке, к устью Охты – строить крепость Ландскрону.

Магнус лежал на спине. Мрачное небо плакало серой моросью.

Ветер раздувал плащ на кресте, как крылья огромного чёрного ворона.

Год 1792

На Выборгскую сторону из Литейной части переехали по наплавному мосту. Генерал-поручик Никита Иванович Рылеев наклонился, доверительно сказал:

– Вы, Карл Николаевич, будьте посмелее. Ея величество ценит в молодых людях бойкость. Мыслю, что понравился матушке ваш прожект, так и берите быка за рога. То, что пригласили вас в Охотничий домик, есть хорошее предзнаменование, чужих там не принимают.

Скромное деревянное строение пряталось в соснах. В двух десятках саженей блестела Нева, спеша на соитие с Финским заливом.

Стареющая императрица встретила приветливо и просто, сама налила гостю кофий в фарфоровую чашечку. Берд оглядел развешанные по стенам лосиные и оленьи рога, подивился богатой медвежьей шкуре у камина. Отметил неуместное здесь чучело огромного ворона. Впрочем, Россия – страна странных обычаев. Может, здесь охотятся и на воронов. Похвалил охотничий костюм:

– Ваше величество, вы в нём подобны юной богине Диане. Ни лесная дичь, ни сердца подданных не ускользнут от ваших метких стрел.

Самодержица рассмеялась, погрозила веером:

– А вы, оказывается, дамский угодник. Признайтесь, что многие петербургские красавицы вздыхают о вас.

Шотландец мягко перевёл разговор:

– Ну что вы, ваше величество, мне совсем не до утех Амура, очень много забот. Да и в столице я недавно, а до того шесть лет занимался литейным делом на пушечном заводе в Петрозаводске.

Екатерина кивнула:

– Да, я читала записку. Приятно, когда молодые талантливые иноземцы выбирают для своей карьеры Россию, благословенную землю с бескрайними возможностями. А правда ли, что ваш прожект будет иметь для вас самые печальные последствия на родине?

– Да, государыня. Паровая машина Уатта запатентована в Королевстве, и её строительство вне Великобритании карается смертной казнью. Я навсегда закрою себе дорогу домой.

Императрица вскрикнула:

– Но это же ужасно! Зачем такие жертвы, Карл Николаевич?

Чарльз Берд ответил не сразу. И со всей серьёзностью:

– Ваше величество, мне уже двадцать шесть лет, я немало прожил и способен оценивать перспективы своих поступков. Моя первая родина, которую я покинул – Шотландия, власть в ней узурпирована ганноверской династией. Моя вторая и последняя родина – Россия. Если солдаты вашей победоносной армии без малейшего сомнения жертвуют жизнью ради славы и процветания отечества, то чем же хуже иные ваши подданные?

Екатерина промокнула шелковым платком навернувшиеся слёзы.

Казавшийся чучелом ворон внезапно открыл глаза. Подпрыгнул, взмахнул огромными, почти в сажень, крыльями. Подлетел и уселся на плечо поражённого шотландца, вцепившись грозными когтями. Берд только крякнул: в птице было добрых четыре фунта.

Императрица рассмеялась:

– Карпуша, ну разве можно так пугать гостей? Познакомьтесь, Карл Николаевич, это Карп. Он был старым уже тогда, когда я юной девицей приехала в Санкт-Петербург, чтобы стать царской невестой. Предание гласит, будто его, ещё птенца, спас сам Пётр Алексеевич во время строительства Петропавловской крепости, отбив от морских чаек. Великий венценосец посчитал это добрым знаком, мысля, будто чайки символизируют собою шведов, владеющих морем, а птенец ворона – юную Россию, пришедшую из дремучих лесов отсталости. Сие – забавный анекдот, вряд ли имеющий правдивую основу, ведь тварь небесная не может жить почти сто лет.

Екатерина задумчиво посмотрела на портрет Петра Великого, украшающий стену.

– Пожалуй, и сегодня мы с вами увидели добрый знак. Я подпишу ваше прошение. Стройте свой литейно-механический завод на Галерном острове. А будет тесно, и Матисов остров берите.

* * *

Карл Николаевич Берд проживёт славную, долгую, насыщенную жизнь и умрёт в возрасте 77 лет. На его заводе построят первую в России паровую машину и первый пароход, сделают всю работу по бронзовому литью для Исаакия и для Казанского собора…

На вопрос «Как дела?» петербургские заводчики, поскребя в затылке, неизменно отвечали:

– Как у Берда, только труба пониже, да дым пожиже.

Очевидцы рассказывали: когда Александровскую колонну в 1834 году водрузили на Дворцовой площади, на плечо бронзовому ангелу, отлитому на заводе Берда, уселся огромный чёрный ворон.

Год 1942

Надюшка поверх цигейковой шубы напялила старый пуховый платок. Кряхтя, с трудом завязала узел. Натянула валенки, захлопнула дверь и начала осторожно спускаться по обледенелым ступеням. Подражая бабушкиной интонации, проворчала:

– Вот ведь ироды, поганое ведро до улицы донести не могут – всё расплещут, криворукие.

Бабули давно уже нет, месяц как. Мама, пряча глаза, сказала, что она уехала далеко, к подруге в Вырицу, и скоро вернётся.

Да только это враньё. Бабушка умерла. Надя точно знает, видела свидетельство. А те, кто умер, больше не возвращаются.

И про боженьку, и про небеса – всё враньё. Любой октябрёнок это вам скажет.

Наде даже стыдно: когда ночью плакала тихонько, чтобы мама не услышала, ей привиделось, будто бабушка сидит на облаке рядом с бородатым весёлым старичком и болтает ногами, словно маленькая. Неправильный сон. Советская второклассница и ленинградка не должна такие сны видеть.

На улице встретила тётю Варю-почтальоншу. Та с трудом ходит, ноги распухли от голода. Стоит, опираясь на стену, отдыхает. Увидела Надю, подозвала:

– Возьми, деточка, письмо. Маме отдашь. Горе-то какое, господи.

Девочка поморщилась: опять про бога. Необразованные они, эти взрослые. А конверт красивый, прямоугольный, с печатью войсковой части. Надя обрадовалась:

– Вы, тётя Варя, путаница. Это же от папы письмо, с фронта! Какое же горе, когда радость!

Почтальонша охнула, заплакала. Странная она, всё-таки. Надя улыбнулась и пошагала очередь за хлебом занимать.

* * *

Хлеб чёрный и липкий. И очень вкусный, а пахнет чудесно. Надя малюсенький кусочек отщипнула, а больше не стала – надо маму дождаться со смены. Мама работает на заводе, где делают снаряды для фронта.

Воронёнок Карп в клетке проснулся, завозился. Посмотрел одним глазом, потом повернул голову – и другим. Надя вздохнула, ещё кусочек отщипнула и ему отнесла. Карп – птица казённая, из живого уголка. Когда школу закрывали, Наде Авдеевой поручили за ним ухаживать, потому что отличница и вообще пример.

Дверь заскрипела. Девочка встала со стула и чуть не упала – голова вдруг закружилась. Думала, мама. А это сосед. Он почему-то не на фронте. И глаза у него недобрые.

Сосед попросил газету для растопки. Увидел Карпа и говорит:

– А вы что, ворону не съели ещё? Вот дурные. Если вам не надо – мне отдайте.

Наденька аж задохнулась от возмущения:

– Нельзя, он же школьный! Что я учительнице скажу?

– Кому?! Сдохла уже давно, небось, твоя учительница. И все мы сдохнем. Не город, а кладбище.

Надя даже заплакала от обиды. Соседа прогнала, дверь закрыла. Села на стул и незаметно заснула. Увидела сон, будто сосед в комнату на цыпочках вошёл и тянет к Карпуше крючковатые пальцы.

Вздрогнула, проснулась. Взяла половину хлеба, воронёнка накормила. Вытащила из клетки, открыла форточку. Сказала:

– Лети отсюда. А то сосед придёт, суп из тебя сварит.

Птица расправила крылья и спрыгнула вниз, ложась на воздух.

А мама так и не пришла. Её осколком убило.

Год 2014, 31 декабря

Город поджигает небо праздничными огнями.

Город ругается в пробках, давится в метро, месит бурую грязь итальянскими сапожками на шпильках и дырявыми стоптанными говнодавами.

А Толику папа подарил на Новый год пневматический пистолет. Только не даёт поиграть, сам стреляет. Чудные они, эти взрослые…

– Па-ап, ну дай!

– Погоди, я вот сейчас по голубю.

Голубь от боли подпрыгнул. Упал на бок и затих. А от воробьишки только облачко перьев осталось.

Толик закричал сквозь слёзы:

– Папочка, не надо, пожалуйста! Давай выбросим этот пистолет.

Папа прицелился в ворона. Тот крылья расправил, коротко каркнул. И с ветки упал кубарем.

– Чего ревёшь, сопляк? Ты – будущий мужик. Привыкай.

* * *

Взрослые пьяные все. Не заметили, как Толик на улицу убежал. Долго фонариком в кустах светил. В небе взрывались весёлые фейерверки, хохотали шутихи. Разноцветные огни расплывались в слезах, не давали присмотреться.

Нашёл ворона. Поднял, прижал к груди.

Птица благодарно ткнулась тяжелым клювом в ладошку. Мальчик шептал, гладя жёсткие перья:

– Ты его прости. Папа не злой. Просто обиженный на всё.

* * *

Ворон набирал высоту, кружа над Городом. Над копошащимися в мусоре повседневности студентами и гастарбайтерами, депутатами и проститутками, ментами и бомбилами.

Его крылья, отливая синим, становились всё больше, пока не сравнялись размахом с промороженным ночным небом.

Укрывая Город. Защищая.

Декабрь 2014 г.

Хомячок

У беженца из лагеря перемещенных лиц радостей немного. Да и те – по чёткому расписанию, заведенному чёртовыми немцами. Двадцатого числа – получение мыла, талонов на овсяную кашу в вонючей столовке и двух презервативов. Вот на хрена мне просроченные немецкие гандоны? И почему два? Не один, не восемь… Не иначе, мрачный германский научный гений поднапрягся и подсчитал: беженцу из России положено два контрацептива на 30 календарных дней.

А всё потому, что эта мелкая страна попала в зону ответственности дойчей. Вот испанцы – пацаны позитивные, отвалили бы штук двадцать с барского плеча, да ещё бы тёлку подогнали… Хотя вряд ли. Испанцам не до нас – замаялись уже отбиваться от перманентных марокканских десантов.

А каждую пятницу – выдача сиротского пособия в 11 новоевро и 50 центов. Особенно умиляют эти алюминиевые квадратики в 10 и 20 центов. На них ничего не купить, если только в платном сортире за вход…

И каждую пятницу я иду в пивнушку к Линде пропивать этот привет от Евросоюза, эти сраные тридцать сребреников. Там кисло шибает полусгнившим пивом, в темном углу поджидают лошков Черные Хирурги, а тараканы ведут себя нагло, как турки в Мюнхене. Но я пойду именно туда. Не из-за дешевой пародии на водку, не из-за бурой кислой капусты с подгоревшими кружочками нарезанных сосисок, от которой хватит удар самого небрезгливого санинспектора. И уж точно не из-за белёсой глыбы позднебальзаковского возраста по имени Линда (эх, опять гандоны пропадут).

Просто из этого кабака отлично виден Тот Берег.

* * *

– Тере ыхтуст, Линда.

– И тепе топрый вечер, Мараат. Как апычно?

Я киваю небритым подбородком и смотрю на пухлые белые руки, ловко наливающие тридцатиградусный продукт местной деревообработки. Пищевод сморщивается в предвкушении привычного спазма. За этим процессом наблюдает белый хомячок, обитающий в трехлитровой стеклянной банке, украшающей барную стойку. Обычно он флегматично сидит, погруженный по пояс в смесь из обрывков свободной прессы и собственного дерьма, но иногда вдруг срывается и атакует стеклянную стенку, быстро-быстро царапая её бесполезными коготками и пытаясь вырваться из осточертевшей плоскости наверх, к воздуху и свободе.

Я кидаю в банку пойманного на стойке таракана, но хомячок обиженно отворачивается. Зря, брат. В этой жизни надо рвать окровавленное мясо зубами и отращивать присоски на лапках, чтобы ползать по стеклянным стенам. Иначе так и сдохнешь в дерьме с газетками.

– Друг, дело есть, хорошие деньги…

Ветхий выгоревший камуфляж, синяя звёздочка «За оборону Москвы». На лбу выжжен «гяур», слюноточащий рот криво распорот к ушам и грубо заштопан дрожащей рукой батальонного фельдшера. «Улыбка горца», дело известное. Значит, из выкупленных Евросоюзом военнопленных – их добрая половина таких, с вечной памяткой о своеобразном джигитском чувстве юмора.

– Почку не продам, друг. Одна осталась.

Инвалид шумно втягивает слюни и зло бормочет что-то про «тыловых офисных хомячков». Я – не «тыловой», друг. Я просто не идиот – сдаваться ЭТИМ.

– Погоди, не уходи. Презики есть? Куплю.

Страдалец кивает и просит пять новоевро за двадцать штук. Сговариваемся на пятидесяти центах, и он уползает в угол к Хирургам, довольно лыбясь над придурошным, но щедрым земляком.

Я отворачиваюсь к пыльному окну, привычно сметаю мушиные трупики с подоконника и смотрю на Тот Берег.

Медленно течет холодный жидкий свинец Наровы. Над близким, но абсолютно недосягаемым обрывом – кривые черные кресты с обвисшими требушиными лохмотьями. И тонкие, насилующие серое небо минареты над Ибан-сараем.

Я кривлюсь, но это не от свежего воспоминания о тупом скальпеле подвального Чёрного Хирурга. Наркоз явно левый у них был, чуть не сдох я. Это словосочетание вызывает ассоциацию с сельским, из разнокалиберных досок сколоченным публичным домом. Ибан-сарай, ёптыть!

А в прошлой жизни – Ивангород Ленинградской области.

* * *

Опилочная эстонская водка путается в голове, превращая мозг в бурлящее варево. Наверх всплывают, крутясь, мутные фрагменты. Второй тур выборов президента, весёлая лихость митингов на Дворцовой, самодельные плакаты, белые ленточки и белые флаги, отставки, суды, пересчеты голосов… Поезда на Москву, набитые нами – умными, сильными, самостоятельными… Авария на Северном потоке, где украдено при прокладке 120 миллиардов, перекрытие газопроводов Украиной, европейское нефтегазовое эмбарго на поставки из России – и встающие рядом с нами менты и вояки, не получающие полгода «удвоенные» оклады.

Бегство правительства на юг, в неделю собранная Армия Горного Эмирата. Танки, прямо из цехов «Уралвагонзавода» идущие с полным боекомплектом на Запад, на ненавистную мятежную Москву… Вырезанный Ростов-на-Дону, горящий Тамбов, вырубленный саблями Дикой дивизии Волгоград…

И – мой окопчик под Новгородом, ночные крики «Аллах акбар!» вперемежку с бульканьем из вскрытых трахей… И – листовки с неба, планирующие мятыми прямоугольниками на пустые питерские улицы. А на листовках – ОН. В белой бурке и белой папахе, со стальным взором близко сидящих глаз. Имам Всея Руси Ибрагим Великий.

Когда-то – защитник амурских тигров и любимец пенсионеров…

* * *

Пограничник слюнявит пальцы и пересчитывает серебристые купюры новоевро, морща лоб от нестерпимого умственного труда. Давай-давай, эстонская морда. Там точно, как в аптеке. Можешь у моей почки спросить, которая где-то сейчас в Майями греется на золотом песочке в требухе жирной американки. Или ещё где-нибудь, где хорошо. Где не режут горло баранам и людям с одинаково привычным равнодушием и не распинают хомячков на крестах. И не выдают мыло и гандоны с брезгливой европейской ухмылкой.

Пограничник поправляет сползающий ремень потёртой М-16 и отворачивается. Я, тихо матерясь и оскальзываясь, съезжаю по глине обрыва к темной, воняющей плесенью воде. Продрогший ветерок добавляет с того берега рвотный трупный запах. Достаю из рюкзака ворох пакетиков, надрываю первый и начинаю надувать. Работка долгая (месяцами скупал!), зато последняя.

Над Ибан-сараем надрывается муэдзин, обещая рай с фонтанами родниковой воды и пышнотелыми гуриями. Ждите меня, девочки.

Блин, и зря мы выбрали белый цвет. Под таким – не побеждают.

* * *

– И последние новости с Нарвского участка границы. Очередной факт нарушения режима, совершенный, по-видимому, одним из русских беженцев. Он, как и многие его товарищи по несчастью, ночью переплыл реку Нарву. Его судьба была предсказуема, но данный банальный случай удивил плавательным средством, которое применил нарушитель: оно было связано из тысяч надутых презервативов…

Камера выхватывает свежий крест на исламском берегу: на нём висит кровавым мешком тело с содранной кожей. Чернобородые размахивают калашами и что-то гортанно кричат.

– Линда, переключи, опять эти гадости показывают. Что русских туда тянет, а? Ведь абсолютно ясно, чем всё закончится.

– Они очень тоскуют, Томас. Хотят, наверное, хотя бы умереть на Том Берегу.

Линда щелкает пультом, забирает у посетителя пустую кружку. Зачерпывает корм хомячку, с трудом пропихивает пухлую руку в горловину банки – и вдруг вскрикивает, сбрасывает банку в угол и дует на пальцы…

Хомяк, довольно урча, вытирает окровавленные клыки присосками на лапках.

Январь 2012 г.

Работа над ошибками

Будильник дребезжал невыносимо противно, наполняя комнату ненавистью к ободранным стенам, серому утреннему свету, будто бы сделанному из сырой смеси питерского тумана, пыли и паутины, и ко всему человечеству до кучи.

Игорь вытащил из-под потёртого одеяла руку, несколько раз промазал и, наконец, попал маленькому засранцу по голове. Будильник ругнулся напоследок и опять задумался о вечном, успокаивая себя равномерным тиканьем.

Туалет был кем-то занят. Дементьев деликатно постучал согнутым пальцем, не дождался ответа и пошел умываться. Зубную щетку он давно уже предусмотрительно хранил в своей комнате после того жуткого случая, когда поймал соседа, алкаша Егорыча, за использованием Игорёхиного инструмента личной гигиены, наивно забытого в общественной ванной. Хорошо хоть, что по прямому назначению.

Хлипкий самодельный крючок, сделанный из согнутого гвоздя, попал в кольцо со второго раза. Игорь развернул захваченное с собой замызганное вафельное полотенце, вынул и положил на запачканную мыльными разводами стеклянную полку полураздавленный тюбик с пастой и пластмассовую щетку. Скрипнул древний медный кран, полилась темная вонючая жидкость. Игорь поморщился, перекрыл горячую. Подождал, пока вода протечёт и приобретет естественный цвет, и начал умываться холодной. Пару раз ткнул зубной щёткой, скривился от резкой боли. Сплюнул кровью. С зубами швах уже давно, но на платного врача денег не было, а перспектива многочасовой очереди в районной поликлинике в кампании ноющих пенсионеров не радовала.

Игорь трусливо посмотрел на хлипкую дверь, спустил штаны и пописал в покрытую бурыми разводами ванную. Смыл, смущенно кашлянул и пошел на кухню.

Соседка в дырявом халате зло оглянулась на вошедшего, не ответила на «доброе утро» и продолжила что-то помешивать в облупленной кастрюле. На второй конфорке кипятилось бельё в баке, распространяя мокрый вонючий пар по всей кухне.

Игорь открыл дверцу холодильника, посмотрел на свою полку. Минуту выбирал между засохшим кусочком сыра и открытым пластиковым стаканчиком с йогуртом. Достал йогурт, отвернул язык крышки из фольги. Понюхал, поморщился и выбросил в мусорное ведро. Налил из-под крана воды в чайник до половины, включил и стал ждать. Соседка перестала злобно сопеть и заговорила:

– А тырить чужую колбасу из холодильника – это свинство. Интеллигент ещё, тьфу.

– Помилуй Бог, Алевтина Ивановна, не брал я вашу колбасу.

– Ага! А кто ж тогда спёр? Крысы унесли?

– Даже не представляю, не имею достойной версии. Вы у Егорыча не спрашивали?

– Хватит гнать на трудящего человека! Он как вчера пьяный припёрся, так из комнаты и не вылезал.

– Ну, ещё кто-нибудь мог. Восемь человек живут в квартире.

– Харе тут отпираться! Когда за свет заплатишь? И сральник в свою очередь опять не вымыл!

– Я мыл туалет, Алевтина Ивановна. А за свет… Пятого получу, отдам деньги. Вы же понимаете, какая зарплата у преподавателя, и я пока на полставки…

– Мыл он! Ёршиком поёрзал. Я, что ли, должна тут за всех корячиться, блевотину вашу с говном отдирать?

– Алевтина Ивановна, смените, пожалуйста, тон. И заверяю вас – я не блевал в туалете.

Игорь пошел в свою комнату. В спину неслось:

– Ишь ты, гордые какие! Не рыгают они, как же! Здоровый лоб, нет денег – шел бы улицы подметать, а не книжечки листать. Чайник, бля, кто за тебя выключать будет!!!

* * *

Проректора пришлось прождать битых два часа. Наконец надменная секретарша поглядела сквозь Игоря и буркнула:

– Идите. Леонид Петрович ждёт. У вас пятнадцать минут, ему на совещание надо в Смольный.

Игорь вошел и сразу потерялся среди полированного дуба, плазменных панелей и китайских фарфоровых ваз в человеческий рост. Проректор махнул рукавом белоснежной сорочки в сторону стула, сверкнув бриллиантовой запонкой, и продолжил разговор по телефону:

– Я тебя умоляю, какая Доминикана? Ты ещё Турцию предложи, ха-ха-ха! Сейчас Виргинские острова в тренде, я тебе точно говорю. Да, и Петровича пошевели. Уже сентябрь, а четыре лярда зависли. Давай, надо осваивать. Что с землей в Выборге?

Игорь присел на краешек итальянского дизайнерского стула и спрятал ноги в забрызганных грязью ботинках под сиденье.

Хозяин кабинета, наконец, закончил, уселся в кожаный трон и кивнул головой:

– Ну чего там у тебя, Дементьев?

– Я напомнить хотел, Леонид Петрович, вы обещали решить с переводом на полную ставку… И как по историческому обществу?

Проректор наморщил лоб. Покрутил в пальцах «Верту» в крокодиловой коже, бросил на стол.

– Видишь ли… Как там тебя? Игорь. Штаты все расписаны, в этом году уже не получится ничего поменять. В феврале-марте напомни. А с обществом… Ну, читал я твою записку. Лекции по школам, исторические реконструкции – это, конечно, хорошо. Но не особо актуально. Выборы скоро, понимаешь? Фонды ушли на молодёжный политический лагерь. И потом, что за тематика у тебя… Опричнина, Павел Первый… Какой-то негатив сплошной. Народу что нужно? Испытывать гордость за страну и стабильную власть. А у тебя какие-то намеки получаются. Непонятные.

– Да нет никаких намеков, Леонид Петрович! И всё-таки… Вы же обещали оплатить работу, я председателем на общественных началах восемь месяцев… Всё за свой счет делали, рекламу давали… Я в долгах весь.

– Ну. Потерпи. Решим чего-нибудь. Всё, извини, старик, время вышло.

Игорь поднялся, потоптался и в каком-то отчаянном порыве попросил:

– Леонид Петрович, тогда… Дайте в долг, пожалуйста, десять тысяч рублей. Я сразу верну, как получу за общество…

– Да ты охренел, что ли, Дементьев?! У начальства в долг просить! Совсем нюх потеряли. Всё, свободен.

Игорь побрёл к двери.

* * *

Серая масса медленно поднималась по лестнице ко входу на «Василеостровскую». На усталых лицах отпечаталось овечье равнодушие. Вездесущие старухи с острыми стальными локтями тащили загруженные донельзя тележки на колёсах, тихо ругаясь и нещадно переезжая неубранные ноги.

Солнечный лучик прорвался на миг сквозь низкие тучи, испугался увиденного и юркнул назад.

У тяжелых, грозящих ушибом стеклянных дверей небритый брюнет в кожаной куртке что-то втолковывал девушке в хиджабе с заплаканным лицом. От этой пары тянуло чем-то зловещим, и толпа инстинктивно обтекала их, даже не пытаясь толкаться.

Игорь нащупал в кармане пожухлой курточки последний жетон, сунул в щель и повернул алюминиевый рычаг турникета.

Скрипящий эскалатор тащил вниз бесконечное людское стадо. Резиновая лента нервически дёргалась и опережала, постоянно заставляя перекладывать уезжающую вперед руку.

Когда-то, в детстве, Игоря очень волновала эта непонятная неисправность. Казалось, что лента храбро, как разведчица, стремится вниз, в преисподнюю, и тащит за собой неторопливые трусоватые ступени эскалатора.

А ещё в детстве был папка. Большой, громкий и смеющийся. Потом он проработал год на ликвидации аварии в Чернобыле и вернулся совсем другим – высохшим, с погасшими глазами. И умер в девяностом году…

Потная, воняющая чесноком толпа облепила Игоря и занесла в вагон. Он обхватил кончиками пальцев стойку и терпеливо переносил толчки продирающихся вглубь пенсионерок. Глазами пробежал по заголовкам шелестящих в руках пассажиров газет: «Химическая атака в Сирии: кому выгодно?», «Президент спасает заблудившегося кита!»… и запнулся взглядом за девушку в хиджабе.

Юное бледное лицо несло печать какого-то огромного, невозможного в её возрасте горя. Черноглазка шевелила губами, постоянно повторяя какую-то фразу, будто заучивала стихи к школьному утреннику. Нелепое черное пальто неестественно топорщилось, искажая стройную фигурку.

Игорь вдруг почувствовал себя неуютно и начал продираться к дальней двери, хотя и не собирался выходить на следующей остановке.

Высокий, наверное, двухметровый блондин в нездешнем серебристом плаще кивнул и поменялся с Игорем местами. Пахнуло дорогой туалетной водой. Дементьев почувствовал к себе странное внимание со стороны блондина и поднял взгляд. Незнакомец смотрел на него пронзительно синими глазами, слегка улыбался и кивал безукоризненной прической.

«Пидар» – брезгливо подумал Игорь и попытался протиснуться дальше. Поезд резко сбросил скорость, тела качнулись в такт. Зашипели двери, равнодушный механический голос сообщил: «Гостиный двор. Следующая станция – Маяковская».

Толпа устремилась к дверям.

Там, где стояла девушка в хиджабе, раздался хлопок. Ослепительная вспышка заполнила пространство, выжигая глаза.

Грохот взрыва перекрыл хруст крошащегося стекла и визг разлетающихся металлических шариков. Резкая вонь горящей взрывчатки смешалась с теплым запахом разорванных внутренностей.

Падающий навзничь Игорь с удивлением видел, как огненная волна аккуратно огибает стоящего над ним блондина…

* * *

Телевизор в кафе без конца передавал кадры с места катастрофы: задымленный перрон метро, усыпанный осколками стекла и чадящими обломками, заляпанный жирными чёрными пятнами… Колонны продирающихся по Невскому машин «скорой помощи», обгоревшие полуголые люди, сидящие прямо на мокром асфальте…

Игорь глотнул виски, закашлялся и спросил у блондина:

– И всё-таки, что всё это значит? Кто вы такой?

Незнакомец ослепительно улыбнулся и заговорил. В его речи было что-то неправильно-механическое, будто он при разговоре пользовался не самым удачным интернет-переводчиком:

– Можете называть меня Корректором. Вы пришли в себя? В состоянии воспринимать информацию или понадобится ещё одна порция алкоголя?

– Мне пока хватит. Могу захмелеть с отвычки. А это всё – не сон?

– Увы, это всё самая настоящая реальность. И взрыв, и ваше спасение. Видите ли, я хочу, чтобы вы выполнили одно значительное… так скажем, выполнили миссию. Исходя из характерных для вашего типа людей нравственных принципов, можно предположить, что спасение жизни вы должны посчитать достаточно серьезной услугой с моей стороны. И, соответственно, теперь обязаны ответить на мою просьбу. Я правильно формулирую?

– Если брать ваши слова по отдельности, то вроде всё понятно. Но вместе какая-то хрень получается, уж простите мне грубость. Никак врубиться не могу.

– Ну, неудивительно, вы ещё испытываете последствия стресса, Игорь. Вы ведь погибли там, в вагоне метро. Перелом основания черепа, множественные ранения внутренних органов, ожог семьдесят процентов… Шансов выжить – ноль. Именно то, что мне нужно.

Дементьев шарахнул кулаком по столу. Многолетняя академическая шелуха слетела, и он заговорил так, как разговаривали друзья по лиговскому двору в конце девяностых.

– Слушай, коллектор, или кто ты там… Говори, бл…дь, толком. Если я погиб – почему я сижу здесь, целёхонький, а не там (он ткнул пальцем в телеэкран) в черном мешке, по кускам собранный, в морг еду?

– Хорошо, я постараюсь упростить. Разъяснение – самое трудное в моём деле. Я – часть иного состояния разума. Опережающего ваш даже не на миллионы лет – просто нет доступных вашему пониманию единиц измерения времени, энергии и пространства, чтобы отразить эту разницу… В моих силах изменять события. По другому пути направлять временной поток. Я посещаю разумные цивилизации. Отбираю среднестатистического представителя. Дожидаюсь возможности сделать его моим должником и после этого требую отдачи долга. Так понятнее?

– То есть, это ты устроил теракт? Сволочь…

Игорь вскочил, схватил со стола вилку, чтобы воткнуть в самодовольную морду блондина, но непонятным образом оказался снова на стуле, без вилки и без сил.

– Успокойтесь, Дементьев. Взрыв состоялся именно тогда и там, где должен был. У этой девочки отец и мать погибли при штурме Грозного, а месяц назад мужа полицейские пристрелили в Махачкале. Так что в любом случае…

– Если ты такой всесильный, почему не остановил?

– А смысл? Я не собираюсь вмешиваться в мелкие неприятности. Я здесь для радикального решения. Дело в том, что у меня с моим… как бы это сказать, чтобы понятнее… наставником, научным руководителем? Да! У меня с моим наставником произошел небольшой спор по поводу роли отдельных личностей в истории разумных цивилизаций. И я решил, говоря понятным вам языком, провести социологический эксперимент. Чтобы собрать материал для продолжения дискуссии с моим наставником. На девяноста девяти планетах я уже провел подобные мероприятия, осталась только Земля, сотая и последняя. Совершенно достаточная выборка, я считаю. Так вот, я предоставлю вам одну возможность. Исключительную, с вашей точки зрения. Вы меня слушаете?

– Давай, не томи. Что я должен сделать?

– Вот! Наконец-то мы добрались до главного. Вы, Игорь, получите право убрать из истории человечества одного персонажа. Любого. Он просто не родится. После чего, естественно, ход вашего развития пойдет по-другому с того самого момента, когда должен был появиться на свет этот человек. Проще говоря, если ликвидировать Брута – он не убьёт Цезаря, и ваша история разовьется по иному сценарию.

– Погоди… Это же общеизвестно: если что-то нарушится в прошлом, даже самая незначительная деталь– так и настоящее станет совсем другим! Даже… Даже и я могу не родиться, в конце концов!

Корректор пожал плечами.

– Ну и что? Что касается лично вас – свою жизнь вы уже прожили. И закончили в сгоревшем вагоне метро. Вполне может быть, что вы всё равно родитесь и станете, например, проректором вашего университета. Кто же знает? А если говорить об изменении настоящего – так в этом и заключается суть эксперимента. Мне надо выяснить, насколько уменьшение списка более или менее исторических личностей на одну единицу повлияет на процесс развития цивилизации в целом.

– Мда. И это должен быть политический лидер? Тиран, узурпатор?

– Абсолютно на ваше усмотрение. У меня, например, был на планете в Туманности Андромеды забавный случай – ваш, так сказать, коллега убрал из действительности любовника своей жены. Не знаю уж, насколько это уменьшило размер его рогов, хе-хе. Любовник-то был не единственный… А ещё пример – на Альфе Лебедя выбор пал на одного поэта, и он устранил своего конкурента, очень способного юношу. Это, кстати, тоже весьма интересно с точки зрения изучения психологии низших цивилизаций – кто-то убирает кровавого тирана, погубившего миллионы жизней, кто-то – соседа по коммуналке, не смывающего за собой в туалете. Так что всё в ваших руках. Ну что, вы согласны?

– А я могу отказаться?

– Нет, не можете, хе-хе. Я просто так спросил.

– И как это будет происходить на практике?

Блондин вытащил из кармана блокнот, оторвал листок и протянул Игорю.

– Вот. Здесь напечатаны две графы: «когда» и «кто». Вписываете время существования нужного субъекта, хотя бы приблизительное, и его имя. Я рву бумажку. И всё. Названное вами лицо навсегда исчезает из временного континуума. На размышление вам предоставляется сорок пять минут. Начинаем?

– Подожди! Это же не шуточки… Судьба нашей цивилизации – и всего один академический час!

– Ничем не могу помочь, таковы условия эксперимента, одинаковые для всех: время на решение – одна миллионная средней продолжительности жизни разумной особи. Всё, поехали.

* * *

Так, главное – успокоиться. И очистить мозги.

Игорь залпом допил виски. Начинаем урок – самый важный в жизни. Причём – в жизни всего человечества. Проведём работу над ошибками.

Чёрт, ну почему именно я?! Холостой тридцатитрёхлетний кандидат исторических наук. Проживающий в коммуналке и получающий девять тысяч в месяц…

Неудачник, короче. Хотя, как он сказал? Среднестатистический? То есть Земля, видимо – планета полунищих невезучих лохов. Так, не отвлекаться!

Итак, что мы имеем? Максимум пять тысяч лет более-менее описанной истории. И несколько сотен выдающихся личностей, действительно в итоге повернувших дорогу человечества куда-то не туда. В кровь, бред и страдания современности. Но кто именно – главный виновник?

Кто там первый на очереди? Колыбель цивилизации – древний Египет, и порушил его персидский царь Камбис в шестом веке до нашей эры. Кандидат номер один? Не, ни фига. Изжили уже себя фараоны к тому времени. Да и рабам, вроде бы, послабление вышло. Не за что перса ликвидировать.

Пошли дальше. В Древнем Риме извергов хватало. Но что изменится, если убрать Нерона, например? Или Калигулу? Да ничего. Как рабов мордовали и в Колизее убивали народ толпами – так оно и было бы.

Аттила, Бич Божий. Города жёг, врагов уничтожал сотнями тысяч. Напоил Европу кровушкой, это да. Но ведь не сковырнул Римскую империю – ни Западную, ни Восточную. Ликвидирую его, предположим – станет единоличным правителем гуннов братишка его, Бледа. Ещё не известно, кто из них хуже. Аттила хоть на компромиссы шел, откупиться от него можно было. При Бледе, вероятно, и больше бы народу уморили.

А кто тогда? Чингисхан? Огромная Империя, единство законов, толчок к развитию Евразии. Что вместо неё? Сотни мелких, рвущих друг друга на куски государств на тысячекилометровых азиатских просторах? Тогда сколько человеческого горя разлилось бы? Вдесятеро больше?

Блин, не срастается. Хорошо, хрен с ней, с мировой цивилизацией. Прежде думай о Родине, а потом о… обо всём остальном. Как сделать счастливей именно Россию? Например, Батыя убираем. Иго, ясак, баскаки, горящий Киев, то-сё… Мда. Ничего, что баскаки, собиравшие дань для Золотой Орды, – поголовно русские люди? И даже православные священнослужители этим делом не брезговали. Которых, кстати, Батый берёг и в обиду не давал. За посягательство на имущество церкви смертная казнь на месте полагалась. Все междоусобицы, любимое развлечение князей-рюриковичей, на корню пресекались. Да и наш обожаемый Александр Невский Батыю названным сыном был… Получается, что не душегубец он окаянный, а натуральный Руси спаситель.

Ладно. Иван Грозный. Вот уж кто покуражился над русскими людьми! И – после себя великую страну оставил, рядовое Московское княжество в огромное царство превратил. Не было бы его – так драли бы на части нашу землю с разных концов поляки, ливонцы да татары Казанские и Астраханские.

Ёшкин кот, пустышку тяну. Думай быстрее, Игорёк, часики-то тикают.

Так, а чего мелочиться? Сталина убираем! ГУЛАГ, террор, Мемориал… И чего дальше? Единоличным правителем становится Троцкий. А это – всех в Красную Армию, планету завоевывать, перманентную мировую революцию совершать. А кто по возрасту и полу в военную службу не годится – тех в армию Трудовую. Шестнадцать часов в день пахать за миску баланды. В сталинских лагерях двадцатая часть населения обреталась, здесь – все сто процентов, и без надежды на освобождение.

О! Есть беспроигрышный вариант! Бесноватый фюрер! У добропорядочной пары, Алоиса и его дальней родственницы Клары, родятся всего пять детей. Обойдутся без Адольфа.

Что у нас дальше? На выборах в рейхстаг в 1933 году побеждают немецкие коммунисты – передовой отряд Коминтерна. И открывают прямую дорогу в Европу для Сталина. Гитлера нет, сплотить немецкий народ против большевистской заразы некому. Вторая Мировая война начинается на шесть лет раньше, бронетанковые колонны с красными звёздами на башнях пылят вплоть до Ла-Манша и Гибралтара. Англичане прячутся на своём острове, днём с ужасом наблюдают в море эскадры советских линкоров, ночью не спят под бомбежками… И с трепетом ждут неминуемый краснофлотский десант. Вся Европа превращается в огромный ГУЛАГ, вездесущие особые «тройки» круглосуточно трудятся, подписывая расстрельные бумаги на всех поголовно протестантских и католических священников, берлинских профессоров и парижских буржуа, испанских анархистов и датских писателей… Сколько там Гитлер евреев уморил? Шесть миллионов? Детский сад. Здесь счет пойдет на многие десятки миллионов… И живые позавидуют мёртвым.

Блин, чего ж делать-то, а? Вот я невезучий. Выпала возможность человечество от горя спасти, а получается, что действующий вариант истории – наименее кровавый из возможных. Значит, есть всё-таки Бог? И вёл он человечество самым лёгким путём? Который, тем не менее, оказался полноводной рекой из крови и слёз, круто замешанных на пепле. И был полон ежеминутных страданий.

Магистраль в инферно…

Хорошо, а если воспользоваться опытом космического рогоносца? Этого, из Туманности Андромеды? Плюнуть на мировые коллизии и думать только о себе. Исключаем из живущих вора-проректора, зажравшегося Леонида свет Петровича.

И получаем взамен другого приближенного к кооперативу «Озеро», только далёкого от Университета и науки вообще…

А вместо Алевтины Ивановны – какую-нибудь Чикатилу в юбке. Будет трупы в ванной расчленять и варить на обеих конфорках…

Нет. Не может человечество без крови, мучений самого себя и беспросветной дури. В самой схеме какой-то сбой. Системная ошибка…

* * *

Корректор деликатно кашлянул.

– Осталось тридцать секунд.

Игорь, постаревший за сорок пять минут на полвека, налил в стакан виски до краев. Жахнул. Поморщился, вытер рот рукавом.

Достал шариковую ручку, заполнил графы. Положил листок перед блондином. Откинулся на стуле.

Корректор прочитал. Усмехнулся.

– Оригинально. Не ожидал. Ну что ж, приступаю к выполнению. Спасибо за сотрудничество. Прощайте.

Аккуратно разорвал листок пополам. Положил половинки на стол. Махнул на прощание рукой. И исчез.

Стены кафе задрожали, начали распадаться на полоски, как картинка в сломанном телевизоре. Испарились, обнажив вид на расползающийся Казанский собор. Игорь успел увидеть, как сквозь грязные ботинки зазеленела трава, и растворился в дрожащем воздухе.

На месте городского квартала рванули в небо и зашумели мачтовые сосны. Маленькое семейство мамонтов медленно брело по молодому подлеску к водопою. Ветер тащил серые тучи над заросшей лесом дельтой безымянной реки.

Солнечный лучик прорвался на миг сквозь мутную пелену и с любопытством заглянул в белые обрывки, зацепившиеся за колючки шиповника.

Косым торопливым почерком там было написано:

Когда жил: Начало времен.

Кого устранить: Адам, первый человек.

Сентябрь 2013 г.

Железная лебедь

(Из мемуаров гвардии капитана CCC в отставке)

Огромное гавайское солнце осторожно пробует лучами океанскую воду и, оставшись довольным, ухает в волны, и растекается закатом по синеве. В стакане скотча звонко толкаются льдинки. Толстожопые комсомолки из местного рыбколхоза, игриво поглядывая на мой шезлонг, тянут сети и печальную песню о погибшем в Аляскинском Десанте дружке…

Обожаю этот вечерний час. Уже не жарко, а впереди длинная и многообещающая ночь…

Нет, ну всегда же найдется гад-обломщик! Какого хрена так поздно припёрся курьер из обкома партии? Что у них там, опять уборку бананов завалили?

– Т… Товарищ гвардии капитан в отставке, разрешите д-д-доложить…

– Фиг ли тебе надо, укурок черномазый? Кидай конверт на столик и вали отсюда, Сарай.

– Я н-н-не Сарай, я б-б-б… Это м-м-м…

– Ну да, мудак ты конченый! Я в курсе, мля.

– Это м-м-молния из М-м-москвы…

Наскоро ломаю печать, разрываю конверт. «Официальное сообщение… Надежда и совесть партии… Скорбим…. В память о… Переименовать районный центр Ливерпуль…»

Буквы прыгают и расплываются.

Мужики тоже плачут. Когда горький дым от шашлыков разъедает глаза, когда молния на ширинке предательски вгрызается в яйца…

И когда вечность забирает лучших.

* * *

Не, трындеть не буду, звание майора мне давали. Но всегда ненадолго. Сталин дал – Берия отобрал. Обидчивый, гад – подумаешь, балеринку у него увёл! Ему же, жадине, весь остальной Большой театр остался! Потом Никита Сергеевич звание вернул, но сам же и обратно понизил, когда я фотки с нашей ракетной установкой на Кубе в Инстаграме выложил. Ну не удержался я, фиг ли! Мы же с Кеннеди поспорили на кабак, что я перевозку так организую – его тормоза из ЦРУ и не заметят!

Ладно, я не в обиде. Главное, начальство всегда уважало. И даже побаивалось. Некоторые члены Политбюро и не знали толком, чем наша ССС (Совсем Секретная Служба) занимается. Ну и КГБ с ГРУ, конечно, ревновали, хе-хе.

А началось всё со спора Председателя КГБ и Министра обороны. Они на заседании ЦК партии кроссворд разгадывали и посрались по вопросу отличий британских спецслужб по номерам.

Андропов орёт:

– Дурак ты, Дима! И ГРУ твоё из одних долболобов! МИ-6 – разведка, МИ-5 – контрразведка!

Устинов не уступает:

– Юра, пошел ты на йух, у твоих только стучать и получается, а не данные добывать! Это ширма всё! МИ-1 занимается контрабандой, а МИ-2 —вообще долбаный вертолёт, его товарищ Миль придумал!

Короче, началось старческой неуклюжей дракой, кончилось групповой реанимацией. Пельше-то они криками зря разбудили, да и Леонид Ильич в последние годы только во сне-то и дышал… Короче, разброд и шатания в маразматических умах.

Вызывает меня Леонид Ильич.

– Давай, сынок, сгоняй в Англию по-быстрому, да и разузнай всё. А то ведь и вправду интересно, кто у них чем занимается там, у империалистов поганых! А я уж не обижу. И выговор с тебя партийный снимем, который ты получил за то, что тогда посадку на Луну по пьяни проспал.

– Ладно, товарищ Генсек, хватит напоминать, я и так до сих пор себе простить не могу, да и Белка со Стрелкой стебутся постоянно.

Поцеловал он взасос на моей груди орден Ноябрьской Девальвации, да и благословил гипсовым бюстом Клары Цеткин. Я и не думал, что больше не увидимся со стариком…

* * *

Переброску мне молоденький такой лейтенант организовал, он в Германии тогда работал. Володей его звали, а фамилию не помню. То ли Пугин, то ли Мутин… Но остроумно всё спланировал, гад. В общем, в Восточном Берлине меня в канализационную трубу засунули, а в Западном я честь по чести вынырнул. Дыхалки-то хватило, да белый фрак малёхо запачкал – что-то он не додумал до конца. Ну ладно. А там уже самолётом в Лондон с пересадкой в Мюнхене.

Ну и начал я вычислять, как к этим чёртовым спецслужбам бритишей подобраться. Просадил в казино поллимона фунтов – хотел с каким-нибудь британским принцем либо министром познакомиться на почве общих интересов. Клубникой траванулся на теннисном турнире в Уимблдоне, во время королевских скачек с лошади упал, млять… К королеве ихней яйца подкатывал.

«Мадам-м-м, – говорю. – Ваша шляпка пирожком внушает мне романтические мысли насчет перепихнуться».

Она, стерва старая, только хихикает, а про месторасположение спецслужб – молчок. Это я уже потом врубился, что она по возрасту и не помнит уже ни фига, а так бы раскололась – сто пудов!

Я уже совсем отчаялся, да потом догадался купить карту города для туристов – а там всё расписано, млять! Где здание МИ-5, где здание МИ-6! Вот уроды, а? А у нас ПГУ КГБ каждый год группы посылало на разведку, да ребята пропадали безвестно… Говорят, что их потом видели посудомоями в пивняке в Глазго, но это наглый империалистический звездёж!

* * *

Короче, нахожу я кабак поблизости от МИ-6, заглубляюсь за столиком и принимаюсь ждать. После одиннадцатого двойного виски начинаю чувствовать раздражение и тоску, а так же сомнение в успехе операции.

– Бой! А ну-ка налей мне водочки грамм стописят! – кричу.

Подкатывает бармен и шепчет:

– Сэр гвардии капитан советской секретной службы, вам уже достаточно. Да и водка осталась только для постоянных клиентов.

– Ах ты, морда интервенционная! Вы нам ещё, млять, за Севастополь и Крымскую войну не ответили! Я вот тебе сейчас тупой британский лоб мизинцем пробью!

А потом вдруг врубаюсь, что это провал.

– А кто тебе, тля худая, сказал, что я гвардии капитан?

– Так вы же сами свою визитную карточку к барной стойке пришпандорили!

Тут звякает колокольчик, и в бар закатывает такой английский красавец – в смокинге и бабочке.

– А мне налейте-ка, любезный, водки с мартини! Взболтнуть, но не смешивать!

Тут у меня шторка и упала.

– Ах ты гадина капиталистическая! Водку рассейскую с бормотухой итальянской смешивать, продукт портить! Сейчас ты у меня взбзднёшь, а не взболтнешь, мудило!

Ну, натурально мы с ним сцепились, кабак этот разгромили… Потом мировую выпили, потом плохо помню… Вроде в Тауэре ворону поймали и на закусь пожарили, после по яйцам били гвардейцев у Букингемского дворца…Двухэтажный бас угнали и об Биг Бен разбили…

* * *

Проблевался я и обнаруживаю себя под табличкой «Даунинг стрит, 10». А паренек этот, вроде Кент его фамилия, или как-то ещё, по-сигаретному, кому-то кричит:

– Марго, выходи! Тут пацанчик классный с Союза приехал, бухло есть! Оторвёмся!

На третьем этаже распахивается окно, и светлая женская головка шепчет:

– Т-с-с, мальчики, муж дома! Я на минутку выйду, только не орите!

Короче, эта Марго классной тёткой оказалась. Не девочка уже, конечно, но задорная такая. Мне такие бабы нравятся – с характером, с умом. С виду холодная, но это обманное впечатление – главное, с предварительными ласками не скромничать, а потом она сама небо в алмазах и обнаружит, и покажет.

Прикиньте – премьер-министром ихним оказалась! Я прямо даже эту лошадиную нацию зауважал.

Просыпаемся мы с ней в каком-то отеле дешевом (Честерфильд этот отвалился ещё ночью, слабак). Завтрак заказали в номер.

– Если у вас, дебилов, рассола нету, так хоть пива холодного принесите! – говорю.

А она из ванной воркует:

– Милый, попроси свежую «Таймс» для меня.

Разворачивает газету и начинает по-английски материться, неумело так. Я прямо прослезился от умиления!

Словом, оказалось, что этой ночью, 25 октября 1983 года, америкосы вероломно вторглись на Гренаду. Марго сквозь злые слезы бормочет:

– Я, конечно, понимаю – там и базу кубинцы для русских бомбардировщиков строят, и генерал-губернатора арестовали, но мог этот актёришка второсортный меня хотя бы предупредить!

Я её, конечно, утешил как могу и умею, хе-хе. Но у самого на этого Рейгана такая ненависть накатила – трындец!

– Я, цыпа, возмущен до самой глубины души советского человека и коммуниста. Гренада – это страна Британского Содружества, и возглавляет её ваша королева. А разве можно так маразматических старушек обижать? А где же честь британского флага, то-сё? Совсем эти ваши колонисты заокеанские охренели! То чай в Бостоне топят, то Гренаду, понимаешь, захватывают!

Короче, заказали мы в номер батл вискаря и телефонный разговор с Вашингтоном. Пока накатили – соединяют уже! Марго этому пентюху пендосскому и врезала с ноги! Словесно, конечно. Он там, правда, мекал, оправдываться пытался:

– Госпожа премьер-министр, я вам ночью звонил предупредить о вторжении, вас почему-то в резиденции не было! Меня с каким-то отелем соединили, и вот что вы ответили. Я на бумажке записал, я по-русски ведь не понимаю: «Пейшол найух, я с патсаном зажегаю, завтра разберьёмся».

Я прямо зааплодировал!

– Цыпа, какая ты решительная и жёсткая бываешь! Прямо Железная Лебедь! А ещё такая способная к языкам!

– Ну у тебя тоже язычок весьма способный – до сих пор мурашки!..

* * *

Ну, дальше вы знаете. Великобритания объявила о выходе из НАТО и войну США. Немцы тут же поддержали (американские бомбардировки Второй мировой они так и не простили). Потом они вместе с Францией в Варшавский договор вступили, и понеслась Третья Мировая Победоносная….

Партийный выговор с меня Андропов, новый Генсек, снял и тут же очередной повесил: «За моральное разложение». Оказывается, в ЦК протокол от Лондонского ГАИ пришёл, про угон баса. Ну и хрен с ним – зато я теперь Рыцарь Британского Социалистического Королевства и Кавалер Ордена Цыпы. В единственном числе!

Сослали меня в Гавайский Обком партии, вторым секретарем. Первым, как положено, местная уроженка – Мишель Обама. Толковая девчонка. Да и на меня поглядывает с интересом. Одна беда – замужем за бестолочью, по блату его курьером пристроила в обкоме служить на полставки…

* * *

Огромные звёзды заглядывают в лицо и сушат слёзы. Гавайские колхозницы, поняв, что сегодня я не в настроении, давно уползли в свои хижины читать и конспектировать «Как нам реорганизовать Рабкрин».

– Сарай, будь другом, притащи вискарь из кухни.

– Я не Сарай, я Барак.

– Один хрен – строение.

– Вы любили её, товарищ гвардии капитан?

– Кого, млять?

– Ну, Маргарет Тэтчер?

– Она была обалденная. Птица небесная. Железная Лебедь.

Сарай всхлипывает и бредёт к бунгало.

Апрель 2013 г.

Плоды воображения

Человек стряхнул хрупкий серый столбик мимо пепельницы и застучал по клавишам: «E Dflbvf ybrjulf»…

– Дьявол! Вот незадача! А, язык не поменял.

«У Вадима никогда не было папы».

В дверь звонили. Долго и нетерпеливо. Человек чертыхнулся и пошел в прихожую.

* * *

У Вадима никогда не было папы. Никакого. Ни улетевшего летчика-испытателя, ни утонувшего капитана дальнего плавания. Да хотя бы севшего на восемь лет за разбой, как у соседа Кольки? – даже такого не было!

Кого как, а Вадима это делало только упрямее. Недели не проходило без драки – что в провонявшем мочой и кашей детском садике, что в ободранной школе с продленкой. Мама, пришедшая с вечерней смены, устало ругалась по поводу оценок и замечаний. Терла сухими руками мятое серое лицо и капала в рюмку валокордин.

Вадим угрюмо молчал. Он вообще редко говорил. Когда их компанию, впервые упившуюся пивом, поймали менты, всех отпустили через три часа. Кроме Вадима, который пытался отмахиваться от грузивших его в «козла» сержантов, а потом, с фонарем в полрожи и гудящей от удара «резинкой» спиной, отказался отвечать на вопросы дежурного. Вернее, не отказался, а просто тупо молчал. До утра.

Мама ждала его до двух ночи. Не дождавшись, кутаясь в хлипкое пальтишко, до утра бродила по району, хлюпая мокрыми войлочными ботами «Прощай, молодость» по грязному снегу. Это стоило ей двустороннего воспаления лёгких.

А больничный ей не оплатили. Потому что завод, давно уже валившийся набок, наконец рухнул. Даже трудовая книжка с единственной записью пропала. Пошла работать уборщицей и посудомойкой в чебуречной на углу. Хозяин два месяца тянул с зарплатой, а затем обвинил её в пропаже каких-то вилок и выгнал. Обычное дело в начале девяностых.

Мама долго плакала на кухне, а потом вдруг всхлипнула и завалилась набок. Вадим пытался её поднять, затем догадался вызвать «скорую». Пыхтящий перегаром врач определил инфаркт. Маму увезли.

Вадим долго сидел на продавленной кушетке, не включая свет. Смотрел в стену, на которой сверкали сполохи рекламы казино на той стороне проспекта. Оделся, нашел бутылку с ацетоном в кладовке и пошел на угол.

Ацетон сгорел быстро. А вот пластмассовая вагонка, которой воспользовался продвинутый хозяин чебуречной, гореть не хотела, лениво играя крохотными зелеными и синими язычками огня. Вадим замерз и пытался согреть руки, протягивая ладошки к умирающему пламени. Здесь его и взяли.

Так что на маминых похоронах его не было. Может, и к лучшему.

* * *

Хозяин чебуречной через две недели забрал заявление. Вряд ли от угрызений совести – просто своего времени пожалел.

Потом были какие-то ушлые районные тетеньки в золотых перстнях (в результате в квартире поселилась племянница главы районо), интернат, путяга, Ижорский завод, армия.

А затем – Чечня, три года сверхсрочной, снайперская винтовка Драгунова, погоняло «Молчун» и уважение товарищей.

Контракт Вадим продлевать не стал. В Колпино в коммуналке у него была комната. Туда и вернулся.

* * *

– Так, что ещё?

– Митроха совсем охренел, Максим Иваныч. Две точки на Просвете под себя забрал. Контракта с «Шестерочкой» ему мало, пытается к «Мегамаю» подкатиться. Расценки на охрану снизил. Как его… Во, дымпингует, млять.

– Кончай материться. А что «Мегамай»?

– Да мутные они какие-то. Про какой-то тындыр говорят.

– Тендер. Конкурс, короче. Блин, надо что-то с Митрохой решать. Причём конкретно решать. Навсегда.

– А я что говорю, Максим Иваныч! Может, у Кирпича спеца попросить?

– Самим надо спецов готовить. Кирпича только один раз попроси – потом замаешься долги отдавать. Что ещё?

– Конфликт у нас. Это. Трудовой, во! Новенький охранник Туловищу в репу дал. Ну этому, из борцов, здоровому. Чего-то в смене не поделили.

– Ого! Он что, Рэмбо?

– Да нет, обыкновенный, вроде. Вояка бывший, чеченец. Ребята базарят, снайпером был.

– Интересно. Вези этого борзого ко мне.

* * *

Новую работу Вадим воспринял, как и всё в своей жизни – спокойно. И без восторга, и без брезгливости. Главное, всё очень знакомо: занял позицию, исполнил, ушел. При этом не надо по горам с полной выкладкой таскаться. В аэропорту встретят, подвезут, заберут. Даже уходишь налегке, оставляя ствол. А уж платят!

Вадим справил маме нормальный памятник, снял приличную квартиру в Питере. Фирма по дешевке подогнала «бэху». Только и надо было, что поменять дверь с аккуратными круглыми дырочками и заменить заляпанную бурыми пятнами обшивку салона.

А потом Вадим встретил Катеньку. Бабы, конечно, в его жизни были. Но этот скоротечный, как правило платный, неряшливый перепихон не прибавил Молчуну умения красиво ухаживать. И если бы Катенька первая с ним не заговорила в кафе, в жизни бы Вадим с ней не познакомился.

Жизнь обрела смысл. У этого смысла были гладкие каштановые волосы, собранные в пучок, острые эльфийские ушки и изящная точеная фигурка. Тинейджерское презрение к косметике и броским шмоткам умело маскировало неистовую ненасытность в постели.

У угрюмого «конкретного пацана» капитально снесло башню. Возвращаясь из очередной «командировки» через Москву, Вадим купил тонкое колечко с бриллиантиком, упакованное в бархатную коробочку. Как в голливудских мелодрамах.

* * *

Катенька сидела на своем любимом месте в кафе, у окна, подперев кулачком острый подбородок.

Нахмуренные бровки и высунутый розовый язычок говорили о крайней степени увлеченности: перед ней на столе, между чашкой зеленого чая и дощечкой с «темпура рору», лежала раскрытая книжка карманного формата в мягкой обложке.

– Здравствуй, солнышко.

Катенька подняла зелёные глаза и как будто осветилась изнутри. Потянулась облитым черным свитерком, таким желанным телом.

– Вадимчик, родненький! Я так поскучала.

Она всегда говорила «поскучала» вместо «соскучилась».

– Что читаешь?

– А, сериальчик. Про бандитского киллера по кличке «Молчун». Ничего, увлекательно.

Вадим, холодея от странного чувства, взял в руки дешевую книжонку.

«…Рыжий кот, явно скучающий на чердаке, незнакомому человеку обрадовался и принялся тереться круто выгнутой спиной о штанину. Молчун вздрогнул, но не оторвал взгляд от прицела. Наступала решающая стадия. Объект пожал руку лысому толстяку и повернулся к машине. Охранник пошел открывать дверь, освободив линию огня. Выстрел. Обиженный кот отпрыгнул и зашипел. Молчун аккуратно положил «винторез» на пол и пошел к чердачной двери. Красноярского авторитета по кличке «Металлург» больше не существовало…»

– Вадим, ну ты чего? Книжки будем читать?

– Прости, солнышко. Поехали ко мне.

Вадим на автомате крутил руль, машинально отвечая на Катино щебетание. Описанное в книжке произошло в Красноярске двое суток назад. И если «винторез» менты, конечно, нашли, про рыжего кота не мог знать никто.

Ночью Вадим поцеловал спящую Катю в ароматный затылок, вылез из кровати и на кухне раскрыл книжку на первой странице.

«У Вадима никогда не было папы. Никакого…»

Молчун на ощупь достал сигарету, но прикурить забыл.

В книге была описана вся его жизнь. И все «исполнения» – с деталями и подробностями, неизвестными ни ментам, ни Максиму Ивановичу. Перед рассветом Вадим перевернул последнюю страницу. «Продолжение следует».

Вычислить адрес писателя было делом техники.

* * *

В дверь звонили. Долго и нетерпеливо. Человек чертыхнулся и пошел в прихожую.

Удар опрокинул его на пол. Незнакомец ловко стянул запястья скотчем и, взвалив на плечо, отнес в комнату.

Человек ощупал языком обломок резца и прохрипел:

– Вы кто? Что надо? Деньги дома не держу.

Незнакомец вытащил из-за пазухи тонкую книжку.

– Твоё творчество?

– Допустим, моё. Оригинальный у вас способ литературной критики – в морду. Не нравится – не читайте.

– Заткнись и отвечай на вопросы. Откуда эта информация?

– Из головы, откуда ещё. Или придумали другой способ? Хотя… Кое-где литературные произведения сомнительного качества называют «высерами». Кто вы, всё-таки?

– Я – Вадим. Молчун. Про которого книжка.

Человек оторопело молчал. Помотал головой, закрыл и открыл глаза. Незнакомец не исчез.

– Почему-то я вам верю. Вообще-то я ожидал подобного. Слишком явно я вас вообразил. Мысль материализовалась. Хо, всё-таки я гений!

– Слушай, гений. Если ты через пять секунд не объяснишь, откуда тебе всё известно, я начну резать тебя на бекон. Это больно.

– Не советую. Если я на вас обижусь, то напишу плохое продолжение. Например, посажу вас в тюрьму. И разведу с Катей.

– Ты ничего не напишешь. Я просто сейчас тебя грохну, и всё.

– Если я умру – вы исчезнете. Вы ведь плод моего воображения. Не очень симпатичный, кстати. Надо было написать про киллершу-биатлонистку. Про «белые колготки» слыхали? Во, точно! Главная героиня – эстонка. Скажем, по имени Марта. В детстве её изнасиловал советский солдат, и она…

Хлопок глушителя и лязг затвора прекратили полет мысли. Человек задрыгал ногами, далеко сбросив тапочки, и затих.

* * *

– …А утром предложение сделал, представляешь! Вот, колечко подарил, гламурненькое такое.

– Покажи. Ой! Катя, оно исчезает!

– Что исчезает?

– Ну… Колечко, которое тебе Вадим подарил.

– Какой Вадим?

* * *

Вадим подобрал ещё теплую гильзу и пошел к двери. Машинально взглянул в зеркало в прихожей.

– Бл…дь!

Отражение расплывалось, разрывалось на куски. Молчун поднял исчезающие пальцы к лицу, пытаясь нащупать пустоту…

* * *

Человек стряхнул хрупкий серый столбик мимо пепельницы и застучал по клавишам: «E Vfhns ybrjulf»…

– Дьявол! Вот незадача! А, язык не поменял.

«У Марты никогда не было мамы».

В дверь звонили. Долго и нетерпеливо. Человек чертыхнулся и пошел в прихожую.

Март 2007 г.

Яблочко наливное

Звёзды и галактики гасли одна за другой, чёрные дыры исчезали. Серое облако поглощало Вселенную, а ошарашенные учёные безрезультатно бились над разгадкой причин катастрофы.

Серая Комиссия прибыла в Галактику обычным составом: символ рационализма Док, воплощение силы Быч и арбитр Нуд.

Док сообщил:

– Необитаемых систем 99,8 процента. С этими всё ясно.

Нуд зевнул, щёлкнул пальцами – и в то же мгновение гигантская спираль Галактики исчезла. Лишь редкие светлячки оставшихся звёзд испуганно трогали лучами окруживший их бесцветный туман.

Арбитр скороговоркой произнёс традиционную речь:

– Мы, слуги Энтропии, воплощение мировой Апатии, во исполнение закона Антидихотомии, приступаем к испытанию разумных рас данной Галактики. Те из них, кто не покажет способность к компромиссу во имя равновесия, подлежат обнулению. Те цивилизации, представители которых смогут понять Великую Разгадку, останутся нетронутыми. Свет и тьма порождают серое, плюс на минус – ноль. Все там будем. Аминь.

Быч мрачно заметил:

– И зачем этот бред повторять? Считай, миллионная по счёту галактика, и никому ещё не удавалось отбрехаться. Мочить их всех сразу, чего время терять?

Док усмехнулся, глядя на обвешанного оружием коллегу:

– Тебе бы только мочить. Правила надо соблюдать, на то мы и Комиссия.

Нуд материализовал испытуемых – румяного улыбчивого дедушку в белой хламиде и мрачного тощего типа в чёрном капюшоне – и объявил:

– Система Альдебаран, символ добра – Маг, символ зла – Колдун. Вот главный артефакт вашей цивилизации – Сфера Всевластия. Вам предстоит разрешить, как завладеть Сферой обоим одновременно и привести тем самым вечно враждующие силы к компромиссу.

– Внучек, уступи дедушке, добро всегда побеждает зло, ибо… – начал Маг и осёкся: Колдун метнул в него рой файерболов, заполировал молнией. Протянул костлявые пальцы к Сфере и тут же исчез в ослепительной вспышке.

Быч дунул в ствол бластера и заметил:

– Во дебил. Говорили же – оба владеть должны.

Все последующие испытания заканчивались одинаково: населяющие различные звёздные системы разумные кашалоты и кальмары, тараканы и тапки, крестики и нолики бросались друг на друга и уничтожались Бычем с помощью, бластера, кастета и мокрой тряпки.

Нуд объявил:

– Последняя в Галактике, планета Земля. Красная Шапочка и Волк, будут решать вопрос обладания яблочком наливным.

Док удивился:

– Яблочко? Тут какая-то путаница.

Быч перебил:

– Пофиг, закругляемся. Обедать пора.

Девочка поправила оборочки платьица, посмотрела на капающую с ужасных волчьих клыков слюну и предложила:

– Ножичком порезать пополам?

– Нельзя портить артефакт! – строго сказал Нуд.

Красная Шапочка взяла яблоко, положила на стол Комиссии и сказала:

– Ешьте, дяденьки! А то совсем посерели без витаминов. Волк, пойдём, я тебя пирожками угощу. Или бабушкой – как срастётся.

Док тёр пальцами тонкую переносицу. Быч довольно крутил головой, хмыкая. Нуд задумчиво глядел вслед девочке и послушно идущему рядом волку.

Октябрь 2014 г.

Гвоздь

– Срочный вызов! Срочный вызов!

Потолок просто надрывался, бил в глаза красными кляксами – будто кровью, выплеснувшейся из перерезанного горла.

Макс разлепил глаза и застонал. Всё-таки это была идиотская затея – поставить на срочный вызов такую картинку. И так тошно, а тут словно слона подорвали на противотанковой мине, и он весь потолок заляпал окровавленными кишками.

Макс повернул голову направо. Будильник уловил движение и нежным Светкиным голосом сообщил:

– Доброе утро, любимый. Пятое сентября 2064 года, время – четыре часа пятнадцать минут. На сегодня записано…

Щёлкнул маркер ежедневника, и Макс услышал собственную речь, пьяную и перебиваемую какими-то визгами на заднем плане:

– Старик, завязывай бухать, жена вернётся через три дня. Выброси бутылки и забери из ремонта Светкин аэрокар.

– И гондоны собери, по всему полу валяются…

Это уже чужой женский голос. Мэгги из стерео? Или та марсианка? Блин, какая разница, надо и на будильнике не забыть почистить записи.

– Срочный вызов!

Макс застонал.

Господи, какая сволочь может звонить в такую рань несчастному журналисту, у которого отгул, жена с дочкой в отпуске, и вообще – абстинентный синдром?

Сел на постели, спустил ноги на пол. Тапочки выехали из-под тахты и замерли в готовности. Из правого торчали женские кружевные трусики.

Макс удивлённо хмыкнул.

– Срочный вызов!

Вот ведь какой настойчивый, туалетный ёршик ему в анус. Макс просипел:

– Вызов принять, без видеоконтакта.

И тут же комнату заполнил одышкой и хрипами Сан Саныч Пармезан – шеф, босс, «главвред» (именно так – с двумя буквами «в») и «ссаныч» (с двумя «с»). Царь, бог и воинский начальник популярного универсального еженедельника «О! Времена».

– Максим, ну ты чего? Почему картинку заблокировал? Опять с бабами?

– Да если и с ними, Саныч. Чего, я права не имею налево? У меня жена ещё три дня в отпуске. И, потом, напоминаю: я в законном отгуле.

Сан Саныч почмокал вечно мокрыми губами. Значит, будет просить, а не ругаться. Когда он собирается ругаться, то сначала сморкается.

– Максим, тут без тебя совсем плохо, – главный редактор старался придать голосу максимальную бархатистость и нежную вкрадчивость. – Опять с креативом – швах. Ты же – главная умница у нас, эти дебилы тебе и в подмётки не годятся.

Макс потёр небритую щёку и не удержался:

– Да не уж то? Что-то я по квартальной премии этого не разглядел.

Пармезан обиженно засопел:

– Ну ладно, чего ты? Кто старое помянет – тому глаз вынь.

– Вон, – поправил Макс. – В старину говорили «глаз вон».

– Вот видишь, – сразу согласился главред, – ты у нас энциклопедист, талант и практически надежда российской политической журналистики. Выручай.

Макс вздохнул. Сопротивляться было всё труднее.

– Ну, чего там опять стряслось?

– «Гвоздя» нет, – заторопился Пармезан. – Политический раздел вообще пустой. Номер получается бледный, как спирохета. Не свадьбу же Аллы Борисовны на первую полосу ставить.

– Погодите, Сан Саныч, я же сдал статью про зимние выборы Хозяина земли евразийской, – запротестовал Макс. – Вполне приличный материал. И аналитика, и интервью.

– Да вот, – вздохнул редактор, – тут скандал в Сети. Выложили протокол будущего заседания избиркома, со всеми цифрами выборов, которых ещё не было. В принципе, все всё понимают, но лучше скользкую тему не будировать. Словом, надо в номер «гвоздь», а дедлайн – в полночь. Ничего выдумать не получается. Сделай, а? Ты же – гений, ты сможешь. Ну, как в мае. Понимаешь, о чём я?

Макс вздохнул. Весной, конечно, получилось всё отлично. В мире – тоскливое затишье, ни войн, ни революций. Для политической журналистики – смерть. Тиражи падают, «лайки» на нуле, стереовидение без конца пережёвывает победу на галактическом танцевальном конкурсе Урановских пятиногих дедушек в женских платьях.

Тогда Сан Саныч бегал по залу совещаний с удивительной для восьмипудового туловища резвостью, сопел, пыхтел и матерился. Чуть не раздавил любимца редакции микродинозавра Кузю, по любопытству выползшего на крики из мусорного ведра. Еле откачали несчастного зверёныша.

Пармезан в тот день превзошёл самого себя в умении лингвистически мотивировать:

– Креативщики, маму вашу на орбиту! Импотенты умственного труда! Что, даже задрипанного бунта не выдумать? Сидите тут, килты протираете, а нормального «гвоздя» родить не можете! Вы же – журналисты! Если новости нет – надо её создать! Все ресурсы есть для этого, все рычаги! Так и скажите, что ваши черепные коробки служат только для хранения соплей. Я вас разгоню и новых наберу. Вон, гастарбайтеров с Венеры нагоню. У них хотя бы головы большие.

Тут Сан Саныч не соврал. Венерианцы, в принципе, из одной головы и состоят – шарообразное двухметровое чудовище да единственный глаз на ниточке болтается.

На Макса тогда снизошло вдохновение. То ли тёплая весна повлияла. То ли долгожданное известие о Светкиной беременности.

И он за три дня организовал бунт женщин Халифата, которые свергли эмира, ввели многомужество и намордники для мужчин. Сейчас, спустя четыре месяца, там продолжался праздник и бесконечные всемирные конференции феминисток.

Естественно, первыми свидетелями «революции пилоток» (розовая пилотка вместо чадры стала главным символом бунта) были репортёры и стереокамеры журнала «О! Времена». Очень легко, знаете ли, вовремя оказаться на месте события, если это событие создано непосредственно вами. Сайт журнала падал каждые полчаса от миллиардного наплыва посетителей, а самого Максима номинировали на «Гордость древнейшей профессии». Да и премию выдали порядочную – хватило на дачный домик на дне океана, с видом на живописные развалины Атлантиды. И на космическое путешествие для Светки и дочки, о котором они давно мечтали.

Максим отвлёкся от приятных воспоминаний. Пармезан терпеливо ждал ответа, пыхтя в динамик.

– Ну-у-у… Тогда у меня трое суток ушло. А вы, Сан Саныч, говорите, что дедлайн в полночь.

– Ты уж постарайся, Максим, – задышал главред, – а с ресурсами проблем не будет. Любые затраты. В разумных пределах. Ну, и самого не обижу. Отдельную премию выбью у учредителей – за особо важное задание, так сказать.

– И ещё – три дня отгулов. Мне жену встречать.

– Сдашь материал – и гуляй, Максим. Два дня, – быстро согласился Пармезан.

– Пять, – наглел на глазах «Гордость древнейшей профессии».

– Хорошо, три, – покорно согласился Сан Саныч. – Какая помощь нужна?

– Так, – прикинул Максим, – отдел информации и отдел продвижения пусть будут на низком старте и в моём полном распоряжении. Пароль для связи с Крысом. Кредитную линию, естественно. Пока всё.

– Хорошо, пришлю, – заторопился главред. – Две просьбы. Во-первых, не на Земле. И, во-вторых, в этот раз – желательно с кровью. Ну, с жертвами. В основном, конечно, инопланетян, но и наших – несколько десятков, для рейтинга. Сверху намекнули, что пора слегка народу нервы пощекотать. Чтобы оценили, так сказать, покой и стабильность. Ну, ты понимаешь. Выборы, опять же, на носу.

– Посмотрим, – коротко ответил Макс и отключился.

Всё-таки политика – это дерьмо. Крови им надо, вампирам.

* * *

Максим открыл банку «русского рассола», сделал жадный глоток. Приступил к уборке. Домашние дела не отвлекали, наоборот – упорядочивали мысли.

Бутылки, пепельницы, чужие женские трусики – в утилизатор. Роботу-уборщику задал программу «тотальная влажная». Робот подумал и выпустил пенную струю прямо Максу на тапочки.

Чертыхаясь, сбежал на кухню. Пока сортировал грязную посуду (одноразовую – в утилизатор, сковородки – в посудомойку), продолжал размышлять.

Меркурий не подходит. Там – ребята горячие. Очень быстро всё может пойти по непредсказуемому сценарию.

Уран до сих пор в эйфории от победы на галактическом конкурсе. Недовольных мало, за несколько часов не раскрутить.

Нептун, Плутон – мимо. Эти, наоборот, отмороженные. Пока раскачаются…

Эх, времени мало!

Так, кто там ещё? Луна – опасно, слишком близко к Земле. Тюрьмы там, а в тюрьмах полно политических. Хотя, с другой стороны, – огнеопасный материал есть. Этим ребятам побег организовать, а дальше они уже сами устроят большой бенц. Надо подумать. Луну пока не списываем.

Венера отпадает однозначно. Никто толком не понимает, что у этих круглых в голове. С беременными шарами не договоришься.

Максим сам себе улыбнулся на слове «беременными». Светка похорошела чрезвычайно. Ещё не видно ничего, всего четыре месяца – а уже ходит нарочито осторожно, сквозняков бережётся. Словно хрустальную вазу носит в себе. Очень долго ждали этого известия, и дочка все уши прожужжала – подавай ей братика, и всё.

Макс покраснел и испытал приступ стыда. Светка там, в тёплый свитер на космическом лайнере кутается, а он тут со шлюхами… Нехорошо. Некрасиво.

Блин, и надо всё самому ещё проверить, чтобы следов не осталось. И как эти трусики в тапке оказались? Чьи они, кстати? Мэгги или Гюзель?

Так, отвлёкся. Что там ещё? На поясе астероидов – сотни поселений, но все маленькие. И основная масса населения – учёные. Эти только говорить горазды и пикеты проводить, на кровь не раскрутишь.

Чтобы прочистить мозги, Максим допил «русский рассол». Подумал: «Кровь – это ведь тоже рассол. Дурацкое название. Можно подумать, что бывает американский рассол. Или китайский».

Блин, это были марсианки трусики! Точно, её. Маленькие совсем. Марсиане из-за малой силы тяжести – худющие, как из куриных косточек собранные. Те, кто приезжают на Землю, проходят специальные курсы, им мышцы наращивают, чтобы могли свободно двигаться при некомфортной гравитации. Фигурки у девочек получаются в результате совершенно неземные.

– Кобель! – зло рявкнул Максим и ударил себя по щеке. – О работе думай, а не о девках!

Точно! Марс. Марс отлично подходит. Там металлурги постоянно бастуют. Работяги – местные, а начальники, в основном, с Земли. И менталитет у них наш, в сети торчат, как и земляне.

Макс бросил пустую банку в утилизатор и побежал в кабинет. Робот-уборщик задумчиво полировал стоящую посереди комнаты пятилитровую бутылку виски.

Господи, это здесь откуда?

Макс прогнал уборщика, спрятал бутылку в шкаф и вошёл в сеть. Сразу загорелись два флажка: письмо от Светки и сообщение от Пармезана. Подумал и ткнул в аватарку жены. Письмо было отправлено из космовокзала на Ганимеде четыре дня назад, перед отлётом в обратный путь, на Землю. Чёрт, как всё-таки медленно работает казённая почта. Открыл приложенный файл. Смеющееся загорелое лицо заполнило экран:

– Максик, любименький мой, я так соскучилась!

Съемка велась, видимо, на терминал в зале ожидания. Дочка появилась рядом:

– Мам, ну пусти. Папка, я тоже очень соскучилась! Тут здоровско, я с урановским подружилась. Представляешь, он четвероюродный внукодочь одного из этих, из дедушек-победителей! Обещал мне автограф прислать.

– Подожди ты тарахтеть про своего пятиногого. Да, мы все по тебе соскучились, все трое. Максим, мы через полчаса вылетаем. Не перепутай – посадка в Плесецке, а не на Байконуре, а то будет, как в прошлый раз.

Родное, любимое лицо приблизилось к экрану. Света прикрыла глаза, изобразила поцелуй. А потом задорно провела розовым язычком по губам.

Монитор погас. Максим поймал себя на встречном движении – он тоже сейчас целовал воздух.

Господи, скорее бы уж прилетели.

В сообщении от главреда были адрес Крыса и пароль. Макс набрал и отправил срочный вызов. Пока, чтобы не терять времени, начал просматривать подробные сводки обстановки на Марсе.

– На связи.

Никто не знал, как на самом деле выглядит Крыс. И голос сейчас звучал искусственно, искажённый модулятором. Правильная предосторожность, позволяющая сохранить конспирацию.

Максим объяснил задачу. Заканчивая, сказал:

– Оплата, как обычно. Одно плохо: время ограниченно. События должны начаться не позднее трёх часов дня, первые жертвы – не позднее восемнадцати. К полуночи должен быть самый разгар. Я наш корпункт на Марсе предупредил, они готовы. Желательно начинать с района кратера Кеплера. Там и крупный палладиевый комбинат, и транзитный космопорт «Арес». Рядом город-миллионник, так что эффект гарантирован.

Крыс молчал. Видимо, по параллельному каналу наводил справки.

Крыс. Король теневых социальных сетей и настоящий хозяин открытых. Человек, способный через многомиллионную армию агентов – и живых людей, и ботов, – устроить любой флешмоб и любую акцию на десятках больших и малых планет Солнечной системы.

Или – не человек?

Может, он – полужидкий меркурианец. А может – вообще искусственный интеллект.

Как бы там ни было, Крыс был в состоянии осуществить любую избирательную или рекламную компанию, и власть его над людскими умами была практически безграничной. С одними он сотрудничал за огромные деньги, с другими отказывался даже разговаривать. И принцип отбора был совершенно непонятным.

С журналом «О! Времена» он общался давно и продуктивно, и плату брал весьма умеренную. И, если уж быть честным, «революция пилоток» никогда бы не свершилась без его помощи. Только Максим – «Гордость древнейшей профессии» и весьма известный журналист, а про Крыса знают во всей Солнечной системе от силы сотня человек. Но популярность – явно не то, чего он хочет.

Макс набросал и отправил идеи для информационного отдела по направлениям «Истоки ненависти между землянами и марсианами», «Современное рабовладение: металлургические заводы Марса», «Можно ли их называть гуманоидами?» Дал команду приступать к распространению немедленно. Потом порылся в архиве, нашёл кадры о нападении меркурианцев на земной патруль десять лет назад. Попросил запустить сразу в ротацию: снято издалека и не очень качественно, только специалист отличит типично меркурианский пейзаж и марсианский…

– Тут? – Крыс вернулся так же внезапно, как и пропал.

– А куда я денусь? – ответил Максим нарочито бодро, скрывая волнение.

Сейчас от согласия собеседника зависело всё.

– В принципе, реально. Сроки жёсткие, конечно. Но тем интереснее задача.

– Это классно, – с облегчением выдохнул Максим. – Я тебе очень благодарен.

Крыс молчал. Но Макс почему-то чувствовал, что он остаётся на связи.

– Я вот смотрю на вас и гадаю, – задумчиво проговорил невидимый Крыс. Голос его вдруг потерял механичность, и от этого стало страшно. – Когда вы нахлебаетесь уже?

– Чем нахлебаемся? – осторожно спросил Максим, чувствуя, как холодный комок плохого предчувствия растёт в животе.

– Кровью и дерьмом, – коротко сказал Крыс.

И отключился.

* * *

Ун опустил защитный щиток на потное лицо и махнул худой рукой оператору:

– Давай, не тормози, болотный хиляк!

Заслонка поднялась, и в желоб из лётки хлынул раскалённый ручей металла. Невыносимый жар ударил, пробивая защитный фартук, сразу стало нечем дышать. Полторы тыщи градусов – это вам не болотный паук гавкнул.

Ун ловко зачерпнул ковшиком на длиннющей ручке порцию палладия, вылил в анализатор. Механизм подумал и сверкнул зелёным – «состав качественный».

Марсианин навалился хлипким телом на рычаг, зарычал от натуги. Оператор Дын подскочил, помог. В конце концов железяка поддалась, и ослепительный поток хлынул в горло литейной машины, разбиваясь на тонкие нити. Отливка началась.

Ун стащил тяжёлый фартук, сбросил на грязный пол щиток. Долго не мог откашляться.

– Все лёгкие уже сгорели в этом дерьме, болотная лихоманка! – наконец смог прохрипеть он.

– Ага, – сочувственно кивнул Дын. – А эти землюки-жадобы всё никак на нормальные респираторы не потратятся! Чтоб у них болотный паук в кишках поселился.

– Утром смотрел видео, в сети кидали ссылку? – спросил Ун. – Директора засняли пьяным в кабаке. Двух наших девочек обнимает, у тех аж косточки трещат, и рассказывает, как он марсиан ненавидит. Они, говорит, тощие утыморы, а не работники! Зла не хватает.

– Прям так и сказал – «утыморы»? – ахнул Дын. – Да ещё и тощие?!

– Да точно, я сам видел. Снято в кабаке «У старого ведра». И кто его туда пустил? Туда же землюкам нельзя, им там дышать нечем. Я тебе сейчас ссылку кину.

Пока Ун ковырялся обожжёнными пальцами в экране комма, подошёл Бан, контролёр и надзиратель. Хмуро посмотрел на рабочих.

– Мы сейчас продолжим, господин, – подобострастно заблеял Дын. – Чуток передохнём.

– Какой я тебе господин? Я тебе брат, такой же марсианин, – сердито сказал Бан. – Мне ребята только что прислали сообщение с официального сайта министерства духовного спокойствия. Двадцать наших, тоже надзирателей, землюки расстреляли в кратере Коперника. Мол, по ошибке. А потом, чтобы не выплыло, поехали в гнездо и там всех убили. Всех! Мальчика маленького из огнемёта три раза сжигали… – Бан плакал, размазывая слёзы по закопчённому лицу. – Я им… Верой и правдой, пятнадцать лет! Болотный понос! Вашего брата как гонял, а? Помнишь, Ун, как я тебе ногу прутом перебил, когда ты медленно вагонетку толкал?

– А как же, помню, госп… то есть, конечно, брат Бан, – закивал Ун. – Знатно перебили! До сих пор хромаю. Вы уж если за что возьмётесь, так на совесть сделаете, без дураков!

– Вот, – плакал надзиратель, – а они нас утыморами называют! Тощими! Сейчас на сайте министерства объяснение вывесили – мол, сайт был взломан злоумышленниками, информация об убийствах – ложная. Да всё не так! Сами, небось, испугались своих злодеяний и врут теперь.

К говорящим приближалась возбужденная толпа со стороны цеха прокатки.

– Вы слыхали, братья?! Землюки хотят запретить нам праздновать Достойную Субботу по вторникам! Мол, если суббота – так в субботу и надо праздновать! Умники, чтобы им болотный паук папой стал!

Наперерез толпе бежал человек из технического отдела. Землянин, запыхавшись, остановился, поднял руку:

– Друзья, вся информация о происшествиях – ложная! Не было ничего подобного, это массовая атака ботов! Сайты компании и госучреждений взломаны, это провокация!

Марсиане остановились, слушая. Толпу растолкал рыдающий Бан, подошёл к инженеру.

– Посмотри на меня, землюк! Я вам, верой и правдой… И в Территориальной Гвардии, и на комбинате… А ты, сволочь, меня утымором обзывать?! Да иди ты к своей маме – болотной паучихе! Прямо в норку!

Человек вытянул вперед руки, пытался что-то объяснить, но его сбили с ног, потащили.

– Что, палладия вам нашего всё мало?! Так нажрись им до упора, болотный грипп! – Ун столкнул человека в ковш с расплавленным металлом.

Крик ужаса и треск вспыхнувшей кожи потонул в торжествующих воплях марсиан.

* * *

Сайт журнала опять начал падать от наплыва любопытных уже в девять часов вечера. По всем новостным каналам показывали кадры марсианского восстания, и в уголке экрана светился копирайт универсального журнала «О! Времена». Макс наскоро состряпал и отправил в редакцию статью «Мы это предугадали. Журналист Максим Духов об истоках беспорядков на Марсе». Наперебой звонили коллеги из других изданий, просили о пресс-конференции.

– Срочный вызов!

В глаза опять брызнули кровавые пятна.

Блин, надо поменять настройки. Светка очень любит море. Вот, пусть лучше прибой шелестит и солнечными зайчиками играет.

Сан Саныч был необычайно доволен:

– Максим, я же говорил, что ты гений! И камеры правильно расставил. Включи восьмой, там уже пулемёты в ход пошли. «Гвоздь» получился роскошный! Теперь не номер, а конфетка.

По восьмому каналу автоматические стереокамеры со значком «О! Времена» показывали штурм бунтующими марсианами ограждения космопорта «Арес». Пулемёты с вышек охраны били в безоружную толпу, рвали в клочья самодельные плакаты «Мы – не утыморы!». Потом крупным планом выхватили здоровенного аборигена со значком ветерана Марсианской Территориальной Гвардии. Дядька заученным движением упал на одно колено, положил на плечо длинную трубу ракетомёта. Прихрамывающий пожилой марсианин зарядил в неё продолговатый предмет и отскочил, зажимая уши.

Довольный Макс пошёл на кухню, щедро набухал вискаря. Пожалуй, стоило отметить небывалый успех. Сегодня ещё можно, до прилёта Светы – больше двух суток, а порядок он навёл.

А-а, гулять так гулять! Мэгги позвать? Или марсианку, как её там? А что, может получиться прикольно. Да, марсианку – в самый раз.

Когда Макс вернулся в комнату, потолок опять хлестал кровавыми пятнами срочного вызова. Максим чертыхнулся и приказал, наконец, поменять сигнал оповещения. Потом выключил звук стереовизора – и сразу исчез грохот и вой боя. Толпа марсиан уже штурмовала терминал космопорта. Принял звонок.

– Максимушка! – Светкин голос прозвучал абсолютно неожиданно. – Как ты там, родной?

Максим сглотнул слюну. С борта космического лайнера дозвониться невозможно, связь – только служебная.

– Папка, а мы на Марсе! – прокричала дочка. – Представляешь, незапланированная посадка, капитан сказал. Нас сейчас выпустят, отвезут на экскурсию, пока тут разбираются. Так здоровско!

– Света, – прохрипел Макс, – как называется космопорт, куда вас посадили?

– А-а, я не поняла. То ли Гефест, то ли Посейдон. Какой-то греческий бог, – беззаботно ответила Света. – Или Арес. А что такое?

Максим закричал:

– Света, умоляю, не выходите из корабля! Немедленно бегите к капитану, пусть взлетает! Света, ты слышишь меня? Любимая, ответь!

Стакан с виски упал и разбился. Робот-уборщик немедленно подскочил и, недовольно урча, начал глотать осколки.

Максим сидел на полу, молотил кулаками и продолжал кричать. Не веря, что связь давно разорвана и его не слышат.

На экране засевшие на крыше космопорта марсиане разворачивали зенитную пушку и стреляли по стоящим на взлётном поле кораблям.

Вспыхнул безымянный танкер с грязными потёками топлива на бортах.

Исчез в красном шаре взрыва транспортник дальних рейсов.

Наводчик, что-то беззвучно крича, переводил ствол на только что севший пассажирский лайнер.

Потолок осветился нежным рассветом на Карибах. Мягко зашелестела теплая волна по белоснежному песку.

– Это я придумал посадить пассажирский на Арес. Взломал программу радиосвязи и послал капитану приказ на незапланированную посадку. Ты же просил пару десятков трупов землян, – тихо произнёс Крыс. – Надеюсь, тебе понравилось, Максим.

Октябрь 2014 г.

Увидеть звёзды

Вы, достигшие цели, оправдавшие смысл! Что вы знаете о ядовитой горечи разочарования?

Вы, сияющие в своём великолепии, ставшие звёздами, ловящие взгляды – восхищённые, мечтательные, влюблённые. Греющие лучами и греющиеся в лучах.

Какое вам дело до тех, кто не смог? Старался, жёг себя изнутри, надрывался…

Но – не смог. Просто – не судьба.

Когда Бог, или Высший Разум, или сама Вселенная – кто там на самом деле отвечает за судьбы? – распределял роли, то равнодушно ткнул пальцем: этому – быть светилом и украшением. А этого – на свалку. Не годен, не нужен, рылом не вышел.

Нас много таких. Изнурённых бессмысленным страданием, выгоревших в бесплодных попытках.

Никто не помнит наши сморщенные лица, подобные печёным яблокам. Мы умираем в космическом холоде, в забвении и безвестности.

И даже наш цвет скучен и тосклив.

Лузеры, лохи, неудачники.

Карлики.

* * *

Пламен всегда любуется ею. Смешливая, ловкая, удивительно грациозная. Каждый раз – новая и непредсказуемая.

А ещё – язвительная.

– Что, опять пойдёшь к своему старикашке? – хохочет и игриво касается огненными пальцами. – Неужели с ним интереснее, чем со мной?

– Не говори глупостей. Он – мой Наставник. Он учит меня познавать.

Лав многозначительно намекает:

– Я абсолютно уверена, что познанию некоторых вещей он точно тебя не научит. Разве только ознакомит вскользь и сугубо теоретически. Если ещё помнит, конечно.

И опять заливается смехом, разбрасывая искорки.

Пламен делает вид, что хмурится:

– Лав, прекрати ёрничать. В конце концов, в этом смысл бытия разумного существа – накапливать знания. Чтобы потом передать их идущим за нами.

Лав резвится. В очередной раз меняет форму и скользит, изгибаясь сияющей струёй – очень близко. Так близко, что «гордость поколения» и «лучший молодой ум» тает и плавится, теряя структуру и форму.

– Прекрати баловаться, – просит Пламен. – Когда ты так делаешь, я не могу сосредоточиться. И, вообще, думаю только об одном.

– О чём? – невинно интересуется Лав. – Неужели о смысле бытия?

Пламен вновь хочет придать себе серьёзный вид, но быстро сдаётся. Смеётся и выбрасывает огненные струи, пытаясь обнять проказницу. Лав ждёт до последнего момента – и ускользает, хихикая.

– Вам нельзя тратить эмоции на ерунду, господин Слуга Познания. Иди к своему ископаемому, зубрила. Только обещай, что спросишь о моём сне, хорошо?

– Хорошо, Лавушка, – легко соглашается Пламен. – Не скучай, я быстро.

* * *

С каждой новой встречей Наставник выглядит мрачнее, багровее.

– Ты слишком горячий, держись подальше, – просит он Пламенна. – Мне жарко и даже больно.

Долго молчит. В какой-то момент кажется, что он совсем утонул в своих думах. Или заснул.

Пламен с трудом сдерживает нетерпение. Наконец, Наставник начинает говорить. Как всегда – с середины фразы, такая уж его манера:

– Никто не знает, как мы стали разумными. Почему из миллионов сущностей только единицы обладают способностью мыслить и общаться? Я всё-таки считаю, что дело в композиции. Когда атомы выстраиваются в определенном порядке, а на вещество воздействует комплекс электромагнитных полей, температур и давления – оно перестаёт быть косной материей и переходит в новое качественное состояние. Мы становимся способными получать информацию, перерабатывать её и обмениваться. А потом – и создавать.

– Что «создавать»? – не понимает Пламен.

– Новое. Новую информацию, новые сущности. Надо только осознать, что ты можешь не только воспринимать поток, но и управлять им.

Пламен в последнее время всё хуже понимает Наставника. Или Наставник теряет способность объяснять?

– Так сказали Старые? – спрашивает юнец.

– Нет. Старые не говорят. Боюсь, они уже и не думают, – горько вздыхает Наставник. – И меня ждёт такая же судьба. Пока мы горячи – мы молоды, подвижны и умны. Как ты, мой любимый ученик. Потом мы постепенно остываем – и замираем на месте. Я скоро стану гранитом. Или базальтом. Камнем. А потом придёт твой черёд. Слой Старых всё толще. Огня всё меньше. Мир умирает, остывая. Потом придёт холод и его спутница – тьма.

Пламен растерянно молчит. Неужели мир обречён? Почему Наставник не рассказывал об этом раньше?

– Я не говорил тебе до последнего, – старец словно слышит вопрос, – чтобы страшная правда не убила тебя раньше времени, не лишила воли и желания мыслить, пока ты ещё горяч. Но теперь в тебе есть силы, я достаточно долго учил тебя. Попробуй. Взгляни на мир внутренним зрением – и ощути его.

Пламен сосредотачивается. Как там говорил Наставник? «Отключи “Я”. Откройся Вселенной. Пусть мир войдёт в тебя».

Словно поток, долго подтачивавший плотину, сносит её, крутя обломки в водоворотах. Пламен вздрагивает и ощущает, осознаёт, видит всё и сразу: раскалённую сферу ядра в центре мира, окружающую его кипящую бешеным огнём магму. Сполохи редких отметок разумных друзей в окружении бессмысленной пылающей материи.

Пламен видит себя самого – ровно светящего оранжевым. И Наставника – тёмно-багрового, почти чёрного. А выше – сплошная тьма, твёрдые горные породы, остывающие и теряющие остатки памяти.

И где-то внизу, посередине между жёстким безжизненным холодом коры и раскалённой сферой – она. Лав, играющая живыми протуберанцами, меняющая цвет от ослепительно белого до ласково-алого. Нежная, гибкая, думающая о нём…

Пламен внезапно вспоминает о её просьбе и спрашивает:

– Учитель, неужели наш мир ограничен твёрдой корой, в которой умерли Старые? И там, выше, нет ничего? Лав говорила…

– Ты увидел мир, Пламен? – сердито перебивает Наставник. – Только что произошло самое главное событие в твоей жизни – ты познал суть нашей Вселенной, и когда-нибудь научишься управлять её движением. А потом найдёшь и воспитаешь ученика, остынешь и станешь камнем. И в этот решающий момент о чём ты думаешь?! О взбалмошной вертихвостке, бестолковой фантазёрке!

Пламен мгновенно закипает, выбрасывая струю тысячеградусного огня:

– Не смейте так о ней! Она… Лав – самое лучшее, что есть в моей жизни, и она чувствует и видит то, что не могу представить ни я, ни даже вы, Учитель!

Юноша не замечает, как Наставник корчится от боли, обожжённый его гневом, и продолжает:

– Лав говорила, что ей приснилось: наш мир – не единственный, и Вселенная гораздо больше его. Что там, за твёрдой тьмой, есть Небо – так она называет пустое пространство. А в нём, в Небе, живут Звёзды – миры, похожие на наш. Они тоже полны живительного пламени, и светят через пустоту, касаясь друг друга нежными лучами, поддерживая и даря надежду и любовь!

Наставник злобно визжит:

– Бред! Твоя девчонка сошла с ума и тебя тащит в безумие своими выдумками! Нет ничего. Никаких звёзд, никакого неба – только мёртвый камень. Вселенная умирает. И никому не уйти от гибели.

Разъярённый Пламен кричит:

– Я не верю тебе!

И, расшвыривая бестолковую магму, уносится гневным сгустком огня, не разбирая пути.

* * *

– И мы все обречены?

Лав отворачивается. По тому, как содрогаются и тускнеют протуберанцы, Пламен понимает: она плачет.

Гонит от себя горькое бессилие, заполнившее, кажется, весь мир.

– Мы попробуем, родная. Либо мы увидим Звёзды, либо погибнем – вместе.

Пламен невероятным напряжением ума проникает в косную безмозглую жидкость магмы. Тысячекилометровые огненные реки начинают вскипать, сворачиваться в огромную тугую пружину.

Пламен подхватывает Лав и бросается вверх. Туда, где чернеет мёртвый каменный потолок его мира.

Чувствуя, как миллионы тонн раскалённой лавы, подчинившиеся приказу, устремляются вслед за ним, грохоча и плюясь искрами.

Разгоняется и, зажмурившись, ударяется в твёрдый свод.

Порода стонет и начинает поддаваться. Что-то кричит Наставник, но его вопли тонут в рёве бушующего пламени. Неколебимая гранитная толща трещит – и уступает сумасшедшему напору.

Расшвыривая обломки, разрывая каменную твердь, вместе с любимой – вверх!

К Небу.

К Звёздам.

* * *

Научно-исследовательский бот внешне напоминал своих создателей – выглядел, словно вырванное бурей дерево, летящее корнями вперёд.

Астровулканолог азартно крутил веточками-пальцами верньеры настройки, объясняя:

– Это же редчайший случай: вулканическая активность на поверхности коричневого карлика. Посмотри, какая красота! Мы, конечно, опоздали, лава уже остывает. Но всё равно, нам повезло стать свидетелями небывалого события!

Подруга кокетливо поправила крону и ревниво прошелестела:

– Неужели это повод прерывать медовый месяц? Подумаешь, очередное извержение на очередной заурядной планете.

Учёный нежно приобнял любимую крепкой ветвью:

– Это не планета, милая, а коричневый карлик. Очень необычный объект. Звезда, так и не сумевшая стать звездою и остывшая, не успев развиться в полноценное светило. Практически – мертворождённое дитя.

– Очень аппетитно, – вздрогнула тонким стволом спутница. – Умеешь ты испортить настроение. Прекрасное свадебное путешествие: вместо Райских Оранжерей – на кладбище.

Вулканолог удивлённо воскликнул:

– Какой необычной формы это остывающее озеро магмы! Похоже на кровяной насос, расположенный в грудной клетке у гуманоидов. Погляди, тебе понравится. Ну, пожалуйста, дорогая.

Подруга капризно поджала листики, но всё-таки посмотрела. Помолчала.

– Знаешь, ты заразил меня своей романтическим настроением, любимый. Только мне это напоминает по форме плод. Знаешь, такой совсем юный, зелёный ещё. Который обязательно превратится в прекрасное дерево. Похожее на тебя.

– И на тебя, родная.

* * *

Разорванная литосфера вздыбилась, подобно краям дымящейся резаной раны. Вырвавшаяся на свободу магма остывала под равнодушным чёрным небом.

– Мы умираем, Пламен?

– Да. Холод для нас – смерть. Мы застынем и станем камнем.

– Зато – вместе. И – под Звёздами.

* * *

Научно-исследовательский бот, набирая скорость, уходил к Райским Оранжереям.

Странным украшением на сморщенной, подобной печёному яблоку, щеке остывало пятно магмы из сердца коричневого карлика.

А далёкие звёзды ласково гладили его нежными пальцами.

Ноябрь 2014 г.

Кавардак под Новый Год, или Шлем под Ёлкой

У директора прииска «Титан» Ивана Громкого голова шла кругом. Хорошо, что он был заурядным землянином: голова у него имелась всего одна.

31 декабря начался дурдом, не до праздника. Прорвало водкопровод, добыча встала. Иван осмотрел место аварии: в трубе образовалась дыра размером с кулак.

– Чёртов метеорит, – тихо сказал Громкий.

Пошёл к берегу озера. Шахтёры-марсиане валялись в абстиненции и постанывали. Бригадир с трудом разлепил левую полусреднюю тройку глаз и прошептал:

– Однако, начальник, совсем плохо. Есть чё?

Иван вздохнул:

– Не будет пока водки. Может, так поработаете?

Марсианин заплакал. Встал, пошатываясь, забрёл в озеро по колено и начал плескать пригоршнями жидкий метан в зелёное лицо.

В кабинете ревели все экраны: капитан танкера требовал немедленно начать погрузку; из министерства орали про срыв годового плана и советовали Ивану запастись вазелином; жена визжала про подарки тёще и племянчатому дедушке.

– Задержка погрузки, авария у нас. Вы меня вазелином не пугайте, пуганый. Милая, не до подарков мне.

Громкий по очереди гасил экраны, остался последний. Изящная венерианка защебетала:

– Иван, напоминаю. Ёлку привезут сегодня, прошу всё приготовить. Вашей планете очень повезло!

– Титан – не планета, а спутник Сатурна, – буркнул Громкий.

– Какая разница? – взмахнула метровыми ресницами красотка. – Звезда, спутник, спутница. Главное – повезло.

Ёлки нам только не хватало!

Иван вздохнул и вызвал механика Лёню. Тот прятал глаза и дышал в сторону.

– Опять бухой? Как вы ухитряетесь? Трубе же кирдык.

– Я ведь на Луне срочную служил, – начал оправдываться Лёня. – Отметили Новый Год по лунному времени. Святое дело. А водкой казённой – ни-ни! Сами гоним.

Громкий взорвался:

– Ты повод всегда найдёшь! Ёлка у нас будет, не забыл? Соседей пригласить, объявление?

Лёня гордо прошествовал к пульту, включил внешний обзор:

– Любуйтесь, товарищ директор!

Иван ахнул – на половину чёрного неба переливалась огнями, брызгала искрами гигантская надпись: «ЁЛКА НА ПРИИСКЕ ТИТАН! ЛУЧШИЙ НОВЫЙ ГОД ВО ВСЕЛЕННОЙ!»

– Молодец! – восхитился Громкий. – Умеешь, чертяка, когда захочешь!

Механик скромно потупил глаза.

– Теперь дуй, заваривай дыру на водкопроводе.

Лёня заблеял:

– Так это… Плазменных электродов нет.

– Не может быть! Три тонны завезли! Куда дел имущество, мерзавец? – директор сгрёб механика за грудки.

– А рекламная надпись? – просипел Лёня. – Вся плазма и ушла.

– Делай, что хочешь, но чтобы бухло у марсиан было. Или я сам тебя. Без вазелина.

И тут завыла сирена:

– Боевая тревога! Нептунианский крейсер! Вражеский десант в большом зале!

Громкий напялил шлем, схватил со стены лазерные мечи и побежал отбивать коварное нападение.

* * *

Сотни нептуниан валили в зал, сверкая вспышками выстрелов. Иван взмахнул мечами и приготовился героически погибнуть.

– С Новым Годом, землянин! – дружелюбно прошипел адмирал-инопланетянин в костюме Снегурочки. – Ёлка-то когда прилетит?

Громкий пригляделся: за выстрелы он принял бенгальские огни в щупальцах радостных пришельцев. Снял шлем, поставил на сцену.

Глянул в иллюминатор: Лёня закончил монтаж самогонного аппарата, вылечившиеся марсиане бодро заливали вёдрами жидкий метан в танкер. Облегчённо вздохнул: годовой план добычи был спасён.

– Дамы и господа! Великолепная Ёлка поздравляет вас с праздником!

Высокая дива в зелёном платье выпорхнула на сцену, поставила каблучок на забытый шлем и заголосила:

Завтра в семь двадцать две я буду в Борисполе…

Счастливый директор, изображая зайчика заложенными за уши лазерными мечами, лихо отплясывал в центре зала.

Январь 2015 г.

Семьдесят два часа

Россияне – странный народ, уничижительно судящий о себе. Истинное своё величие им только предстоит осознать.

Фон Дидерихс, прусский посол. 1839 г.

Стариковский сон чуток. Силантий проснулся от надоедливого жужжания – будто над самым ухом тоскливо ныл комар. Дед, кряхтя, выполз из землянки и оглядел горизонт.

Бескрайняя белая равнина была пуста. С неба сыпала мелкая снежная пыль. Первые рассветные лучи, отражаясь от безупречного покрывала миллионами алмазных искр, резали глаза. Никого.

«Померещулось» – подумал дед, громоподобно высморкался, поочерёдно прижав ноздри рукавицей, и пошёл будить отроков.

Сонные мальчики смачно зевали, но снежное обтирание быстро прогнало дрёму. Пробежка, гимнастика, скудный завтрак – всё как обычно.

До обеда – урок истории. Дед насыпал в очаг несколько горстей сосновых дров и обратился к ребяткам:

– Что из прошлого урока повторить надобно?

Мальчики оживились, зашушукались. Самый бойкий затараторил:

– Дедушко Сила, а расскажи нам про железных птиц, войну, самобеглые повозки, твой Останний посох и ещё про…

– Погоди ты трещать, как сорока. Слушайте, да не перебивайте. Давным-давно люди жили богато, но глупо и лениво. Жили в каменных домах, в больших городах, где и дышать-то нечем от смрадных повозок. Повозки эти сам чёрт придумал, не иначе. Он же людишек подбил по небу летать, будто они ангелы Господни. От гордыни всё это, да. Люди всякой гадостью себя травили, чтобы о грехах своих не думать. Только деньги в голове были, да.

– А что за деньги такие, дедушко?

– Да Бог его знает. Вроде знаки такие. Посидишь в дьявольском заведении – офисе, тебе их и дадут. Пойдёшь на базар да у кавказца их на еду сменяешь. А то и баба какая до щёлки заветной за них допустит. Тьфу, срам один.

– А зачем к кавказцу за едой идти? Полно же зверя в тайге! Поставил силки, наловил лосей там, медведей!

– Говорю же, от глупости. А бабы… Обнимешь за телеса мягкие, пышные. Какие губы поцелуешь, какие пошшупаешь. Токо залезать – а она: «Где зарплата? Опять всё пропил!»… Хм, чего это я. Про что мы?

– Про войну, дедушко!

– Про войну, да. Жили тогда с Россией рядом народишко такой – грузины.

Назвали их так, потому что грузили постоянно. «Спасите нас от турок! Спасите нас от персов, братушки православные!» Спасли.

«Возьмите наши мандарины! Невкусные, зато мелкие! И водичку из реки Куры! С холерой – это «Боржоми», а с дизентерией – «Хванчкара»! Смотрите, не перепутайте!» Взяли.

«Поставьте Иосю Джугашвили вашим царём, а Лаврика Берию – главным охранником!» Поставили. Чуть не передохли все в то царствие. Немчуру, правда, победили.

А потом грузины ушли отдельно жить. С америкосами задружили. Солдат наших забижать принялись. Словом, загрузили теперь уже по полной, да.

Ну, натурально, летели мимо наши самолёты, да нечаянно бомбы с ракетами на Грузию уронили. Не уследили, с кем не бывает! Они из-под обломков вылезли и ну возмущаться. Тогда мы десантников (витязи были такие, с неба падали) послали – какие бомбы найдут, собрать. Казенное ведь имущество. Мало чего нашли, да грузин ненароком потоптали.

Вобщем, тут америкосы и влезли. У них президент в школе плохо учился, думал «Джорджия» и «Грузия» – одно и тоже. Пустили на нас ракеты… Вот кирдык и пришёл.

– А мы, дедушко?

– А что мы? Тоже натурально покидали в них ракетами. Только не все долетели: какие старые, в каких топливо слили – колорадского жука травить. Словом, народу перемерло, что у них, что у нас – ужас! От пыли да дыма солнышка год не видно было. Холодно стало по всей Земле. Нам-то что, мы привычные, а всякие южные люди – муслимчики, да армянчики, да еврейцы с арабами замёрзли насмерть. На экваторе только немножко тепло было, так все негритята туда побёгли, обратно на деревья, хвосты отращивать. Да ещё и радияйция эта…

– Расскажи про радияйцию, дедушко!

– Ну, вроде яда без вкуса и запаха. В правильных дозах помогает, а в неправильных – убивает. Нам только на пользу, мы ж народ крепкий. В любви злее стали – недаром её «ради яйцией» называют. Подрастёте – отведу вас к девкам, сами поймёте. А вот такие людишки, как японцы и китаёзы с корейцами, перемерли все. Жаль, хорошие попадались.

Что ещё? Да, посох мой. Знатный, крепкий, ни у кого такого нет! Говорят, предки наши забрали его, когда из развалин Москвы уходили. А называют его «Останний» потому, что…

– Знаем, дедушко, знаем! Потому что последний был, да? А Москва – это где Нево-река текла, да?

– Тьфу, болтуны. В Питере Нево-река текла. Игрушку, помните, вы весной утопили, кораблик? «Аврора» который. Вот он из Питера. А посох так потому называется…Чу! Что за хрень?

Снаружи опять зажужжало, как утром. Дед наказал сидеть тихо и полез из норы, волоча за собой посох.

Низко, на уровне груди, неподалёку кружилась дюжина железных стрекоз, в палец величиной. Увидев Силантия, стрекозы грозно загудели, развернулись в цепочку и пошли, сверкая вспышками выстрелов. Дед присел, прикрыл глаза рукавицей и отмахнулся посохом, сбив сразу две. Третья, испугавшись, метнулась вниз, воткнулась в снег и вспыхнула.

Силантий закрутился, нанося удары посохом и уклоняясь от оставлявших дымный след ракет. Всё кончилось как-то быстро.

Дед, заполошно дыша, приложил ко лбу ладонь наподобие козырька от яркого солнышка. На запад, жужжа, улетали уцелевшие насекомые.

– Вот окаянные. Добрались всё-таки. Надо сходить, гнездышко ихово поворошить.

* * *

Остатки сто второй вертолётной эскадрильи ВМС США беспорядочной кучей уходили на запад, в сторону Балтийского моря, где их ждал авианосец «Лора Буш». В эфире царила истерика:

– Шит! Вы это видели, капитан? В нём две тысячи футов роста! Он раздавил ребят, как насекомых, как сраных тараканов, клянусь девой Марией! Долбаная радиация, зачем мы их бомбили на свою голову!

– Заткнись, Хосе! Освободи эфир и следи за высотой.

Чёртов латинос, паникует, как баба. Но монстр действительно был ужасен. Все древние голливудские сказки про Кинг-Конга и Годзиллу – детские мультики, у тех хотя бы мозгов не было.

Чудовищные последствия радиационной мутации грозили превратиться в серьёзную проблему. Слава Богу, обнаружили только одного. Может, гигант существует в единственном экземпляре?

* * *

– Дедушко, возьми нас с собой америкосов воевать!

– Цыц! Рано вам, малы ещё. Да и дорога трудная. Атлантика глыбокая, вам с головушкой, да и с ручками будет. Плыть кое-где придётся, а водичка холодная. Не балуйте тут. Коли через неделю не вернусь – бегите в деревню к дяде Кондрату. Он тут близко, километров шестьсот на восход, за час дойдёте.

– Дедушко Сила, принеси нам статуйку свободы!

– Вы что – девчонки, в куклы играть?

Силантий поправил на поясе связку вяленых медведей, проверил любимую фляжку, сделанную из железнодорожной цистерны, и ходко пошёл на запад, опираясь на знаменитый посох – подобранную в московском радиоактивном мусоре Останкинскую телебашню.

Америке оставалось семьдесят два часа.

Октябрь 2006 г.

Content

Тимур Максютов
Авель, брат мой

Об авторе

Авель, брат мой

Пигалица

Ветер с залива

Генератор совести

Молочные отцы

Изменить полярность

Тёплая кровь

Танец

В начале было мало

Ворон

Хомячок

Работа над ошибками

Железная лебедь (Из мемуаров гвардии капитана CCC в отставке)

Плоды воображения

Яблочко наливное

Гвоздь

Увидеть звёзды

Кавардак под Новый Год, или Шлем под Ёлкой

Семьдесят два часа