Гай Гэвриел Кей

Дети земли и неба

Посвящается

ДЖОРДЖУ ДЖОНАСУ

и

ЭДВАРДУ Л. ГРИНСПЕНУ,

дорогим ушедшим друзьям.

Место обоих тоже здесь.

мы были в самом начале,

и все еще только готовились двинуться в путь;

но мы уже изменились;

мы могли это видеть, вглядываясь друг в друга,

мы уже изменились, хотя так и не двинулись в путь,

и молвил один: «Ах, смотри, как мы постарели, стремясь

от утра к ночи попасть, ни в сторону, ни вперед» —

и странным таким волшебством этот путь показался нам…

ЛУИЗА ГЛЮК

И все уносится в опасном наводнении

Истории, не знающей забвенья,

Она не дремлет и не умирает,

А если задержать ее хоть на мгновенье,

Она жестоко руку обжигает.

У. Х. ОДЕН

Главные действующие лица

(Неполный список)

В Республике Сересса и в других местах Батиары:

Герцог Риччи, глава Совета Двенадцати Серессы

Лоренцо Арнести, Амадео Франи — члены совета Двенадцати

Перо Виллани, художник, сын покойного Вьеро Виллани, также художника

Томо Агоста, его слуга

Мара Читрани, женщина, портрет которой пишет Перо

Якопо Мьюччи, лекарь

Леонора Валери, молодая женщина, выдаваемая за его жену

Граф Эриджо Валери из Милазии, отец Леоноры

Паоло Канавли, ее любовник в Милазии

Неро Грилли, Гвибальдо Ферри, Марко Бозини — купцы из Серессы

Верховный Патриарх Джада в Родиасе

В Обравиче:

Родольфо, Священный Император Джада

Савко, имперский канцлер

Ханс, его главный секретарь

Витрувий из Карша, молодой человек у него на службе

Орсо Фалери, посол Серессы в Обравиче

Гаурио, его слуга

Вейт, куртизанка

В Сеньяне:

Даница Градек, молодая женщина

Невен Русан, ее дед по материнской линии

Хрант Бунич, предводитель пиратов Сеньяна

Тиян Лубич, Кукар Михо, Горан Михо — пираты Сеньяна

В Республике Дубрава:

Марин Дживо, младший сын купеческой семьи

Андрий, его отец

Зарко, его брат

Драго Остая, капитан одного из их кораблей

Влатко Орсат, купец

Элена, Юлия — его дочери

Вудраг, его сын

Радич Матко, купец

Ката Матко, его дочь

Евич, стражник во дворце Правителя

Джорджо Франи из Серессы (сын Амадео Франни), на службе у Серессы в Дубраве

Филипа ди Лукаро, Старшая Дочь Джада в святой обители на острове Синан

Юрай, слуга на острове

Евдоксия, Императрица Сарантия

В Ашариасе:

Гурчу, прозванный Разрушителем, Великий Калиф

Принц Джемаль, его старший сын

Принц Бейет, его младший сын

Йозеф бен Хананон, великий визирь

В Мулкаре:

Дамаз, ученик Джанни, элитной пехоты калифа

Кочы, еще один ученик

Хафиз, командир Джанни в Мулкаре

Касим, инструктор в Мулкаре

В Саврадии:

Бан Раска Трипон, прозванный Скандиром, мятежник, воюющий против ашаритов

Елена, деревенская целительница

Зорзи, фермер в Северной Саврадии

Растич, Мавро, Милена — его дети

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

У недавно прибывшего из Серессы посла упало сердце, когда он убедился, что император Родольфо, прославившийся своей эксцентричностью, всерьез собирается провести эксперимент с придворным протоколом.

Император любил эксперименты, это знали все.

По-видимому, послу предстояло упасть ниц и трижды коснуться лбом пола, — и проделать это два раза! — когда он наконец получит приглашение предстать перед троном императора. Весьма высокопоставленный чиновник, сопровождающий его, пояснил, что это следует выполнить так, как принято кланяться Великому Калифу Гурчу в Ашариасе.

Именно так, задумчиво прибавил придворный, в давние времена полагалось приближаться к великим восточным императорам. Родольфо, очевидно, теперь интересует эффект от соблюдения такого официального проявления почтения. А так как Родольфо является потомком царственных правителей прошлых времен, это имеет смысл, не так ли?

Никакого смысла это не имеет — таково было невысказанное мнение посла.

Он понятия не имел, каким будет этот ожидаемый эффект.

Он вежливо улыбнулся. Кивнул. Поправил свою бархатную мантию. В приемной, где они ожидали аудиенции, он наблюдал, как второй придворный чиновник — молодой, светловолосый — с энтузиазмом демонстрировал это приветствие. От одного предчувствия боли у посла уже разболелись колени. И спина тоже. Он понимал, что, имея на талии доказательства своего процветания, он будет выглядеть глупо всякий раз, падая ниц и поднимаясь на ноги.

Родольфо, Священный Император Джада, просидел на троне уже тридцать лет. Никому бы не пришло в голову назвать его глупым — при дворе императора собралось много выдающихся художников, философов, алхимиков (ставящих эксперименты), но приходилось учитывать непредсказуемость, а, возможно, и безответственность этого человека.

Конечно, это делало его опасным. Орсо Фалери, послу республики Сересса, ясно дали это понять в Совете Двенадцати перед тем, как он отправился сюда.

Он считал свое назначение на эту должность ужасной неприятностью.

Формально, это почетная должность, конечно. Один из самых высоких постов за рубежом, на которые Совет Двенадцати может назначить гражданина Серессы. Это означает, что по возвращении он может рассчитывать стать одним из членов Совета, если кто-нибудь уйдет в отставку или умрет. Но Орсо Фалери горячо любил свой город каналов, мостов и дворцов (особенно свой собственный дворец!). Вдобавок, в Обравиче, на этом посту, у него будут очень ограниченные возможности увеличить свое состояние.

Он был послом — и наблюдателем. Подразумевалось, что все личные интересы откладываются на год или, может быть, на два, пока он будет здесь.

Два года — эта мысль приводила в отчаяние.

Ему даже не позволили взять с собой любовницу, а жена, разумеется, отказалась поехать с ним. Фалери мог бы настоять, но он же себе не враг! Нет, ему придется по мере возможности находить развлечения, которые предлагает этот продуваемый ветрами северный город, столь далекий от каналов Серессы, где в освещенной факелами ночи звучат песни любви, а мужчины и женщины, закутанные в плащи от вечерней сырости, иногда под масками, бродят по городу, скрываясь от любопытных глаз.

Орсо Фалери был готов изображать интерес, обсуждая природу души с философами императора, или слушать, как какой-нибудь алхимик, поглаживая опаленную огнем бороду, объясняет свои поиски темных тайн превращения металлов, — но только до определенного предела, конечно.

Если он плохо выполнит поставленные ему задачи, как явные, так и тайные, дома это отметят, и последствий избежать не удастся. Если он справится с ними успешно, его могут оставить здесь на два года! Ужасные обстоятельства для цивилизованного мужчины, преуспевающего в коммерции, и оставившего дома роскошную женщину.

А теперь еще этот османский земной поклон с тремя касаниями лбом пола! Который надо выполнить дважды! Добрые люди, подумал Фалери, страдают от причуд царственных особ.

В то же время его новая должность имеет колоссальное значение, и он это понимал. В том мире, где они обитают, добрые отношения с императором Обравича жизненно важны. Разногласия допустимы, но открытый конфликт может губительно сказаться на торговле, а торговля была самой сутью жизни Серессы.

Для серессцев первостепенное значение имела идея мирного сосуществования, с открытой, безопасной торговлей по всему созданному богом миру. Она значила больше (хотя об этом никогда не сказали бы вслух), чем прилежное следование доктринам Джада, провозглашаемым священнослужителями бога солнца. Сересса торговала, и активно, с неверными османами на востоке — вне зависимости от того, что говорили и требовали Верховные Патриархи.

Патриархи в Родиасе приходили и уходили, произносили гневные речи в своем гулком дворце или интриговали, как придворные, призывая к священным войнам и убеждая в необходимости вернуть завоеванный османами Сарантий и изгнать оттуда веру Ашара. Это входило в обязанности Патриарха. Никто его за это не попрекал, но для Серессы отрицающие Джада османы предоставляли один из самых богатых рынков на свете.

Фалери хорошо понимал это. Он был купцом, сыном и внуком купцов. Его семейный палаццо на Большом канале был построен, расширен и роскошно обставлен на доходы от торговли с востоком. Сначала оттуда ввозили зерно, потом драгоценности, пряности, шелк, квасцы, лазурит. Все то, в чем нуждался запад, или чего он желал. Ласкающие кожу шелка, которые носили его жена и дочери (и любовница, которой они шли куда больше), доставляли в лагуну на галерах или круглых кораблях, курсирующих между портами ашаритов и Серессой.

Великий Калиф тоже любил торговлю. Ему надо было содержать свои дворцы и сады, а также дорогостоящую армию. Он мог нападать на земли и крепости императора там, где границы все время менялись, и Родольфо приходилось тратить деньги (которых у него не было) на укрепление обороны в этих местах, но Сересса и ее торговый флот не хотели принимать никакого участия в этом конфликте: больше всего им нужен был мир.

Это означало, что синьор Орсо Фалери приехал сюда с определенной миссией и с заданием оценить положение и отправить свои соображения в зашифрованных посланиях, пусть даже его томит тоска и переполняют воспоминания, имеющие мало отношения к политике или тощим философам северного города.

Его главная задача, ясно сформулированная Советом Двенадцати, была связана с жестокими, ненавистными, унижающими Серессу пиратами из обнесенного стенами города Сеньяна. Эта задача была близка и купеческой душе самого Фалери. И еще это дело было ужасно деликатным. Жители Сеньяна были подданными — чрезвычайно верными подданными — императора Родольфо. Они были, по широко цитируемому выражению императора, «его храбрыми героями пограничья». Они совершали набеги на деревни и фермы ашаритов во внутренних областях и отражали ответные рейды, защищая джадитов всюду, где только могли. В сущности, они были преданными (и бесплатными) солдатами императора.

А Сересса хотела уничтожить их, как ядовитых змей, скорпионов, пауков, — называйте, как хотите.

Серессцам хотелось стереть их с лица земли, снести их стены, сжечь их корабли, повесить разбойников, порубить на куски, убить одного за другим в сражении, сжечь на огромном погребальном костре, который будет видно за много миль, или оставить на съедение зверям. Серессе было все равно, лишь бы они умерли. Хотя было бы неплохо приковать их в качестве рабов на галерах. Это было бы даже лучше — флоту всегда не хватало рабов.

Очень сложная задача.

Как бы старательно Сересса ни патрулировала море, сколько бы военных галер она ни высылала, как бы бдительно ни сопровождали торговые суда, пираты Сеньяна находили способ забраться на борт некоторых из них в длинном узком Сересском море. Полностью обезопасить себя от них было невозможно. Они совершали рейды круглый год, в любую погоду. Некоторые говорили, что они умеют управлять погодой, что их женщины делают это с помощью колдовства.

Один маленький город, всего две-три сотни воинов за его стенами — но ох, какой погром они устраивали на сересских кораблях!

Бесконечные жалобы от калифа и его великого визиря сыпались в Обравич и в Серессу. Как, вопрошали ашариты в любезных фразах, они могут продолжать торговлю с Серессой, если их люди и товары становятся добычей жестоких пиратов? Чего стоят заверения правителей Серессы о безопасности в море, которое они гордо назвали именем своей страны?

В самом деле, задавали они вопрос в некоторых письмах, может быть, в Серессе втайне радуются, когда османских купцов, верных последователей учения Ашара, берут в плен ради выкупа, или с еще худшими намерениями, пираты Сеньяна?

Главная его задача на эту осень и зиму, как внушали Фалери члены Совета Двенадцати, — заставить рассеянного непредсказуемого императора позволить Серессе обрушить свою ярость на город пиратов.

Родольфо необходимо понять, что пираты Сеньяна не только совершают набеги через горы на безбожников-неверных или захватывают их товары на кораблях. Нет! Они курсируют на веслах или под парусами вдоль изрезанной береговой линии, подходя к поселениям, подвластным Серессе. Они заходят еще дальше на юг, до недавно образовавшейся морской республики Дубрава (с ней у Серессы тоже были не лучшие отношения).

Тамошние города и поселки населены джадитами, императору об этом известно! В них живут благочестивые последователи Джада. Эти люди и их товары не должны быть мишенями пиратов! Обитатели Сеньяна — пираты, а не герои. Они захватывают корабли честных торговцев, идущие в Серессу, королеву всех городов джадитов. А ведь торговцы идут покупать и продавать, делать Серессу богатой. Безмерно богатой.

Подлые, лицемерные разбойники заявляют, будто захватывают только товары, принадлежащие ашаритам, но это всего лишь поза, притворство, злая, черная шутка. Их благочестие — маска.

Серессцам все известно о масках.

Фалери и сам потерял за два года три груженых корабля (шелк, перец, квасцы) из-за пиратов Сеньяна. Он не поклоняется звездам ашаритов или двум лунам киндатов. Он такой же правоверный джадит, как и император (может, даже более правоверный, если учесть алхимию Родольфо).

Его личные потери, внезапно подумал он, когда молодой лощеный придворный выпрямился после шестого земного поклона (шестого!), возможно даже послужили причиной его назначения сюда. Герцог Риччи, глава Совета Двенадцати, мог проявить подобную изобретательность. Фалери будет склонен горячо обличать зло, представителями которого являются пираты Сеньяна.

— Император получил те подарки, которые вы привезли, — тихо произнес высокий чиновник с улыбкой. — Ему очень понравились часы.

Конечно, ему понравились часы, подумал Фалери. Поэтому они их и выбрали.

На изготовление этих часов ушло полгода. Они сделаны из слоновой кости и красного дерева и инкрустированы драгоценными камнями. На них изображены голубая и белая луна в соответствующей фазе. Они предсказывают затмение солнца. Каждый час появляется воин-джадит и бьет булавой по голове бородатого турка-османа.

Если это устройство правильно настроить, оно равномерно тикает. Фалери привез с собой человека, который умеет это делать. Посол также считал, что этому человеку поручено шпионить за ним. Всегда кто-то шпионит. С этим почти ничего нельзя поделать. Информация — вот железный ключ к этому миру.

Орсо Фалери чувствовал, как быстро пролетают мгновения его жизни под это тиканье. Его любовница красива, молода, одарена богатым воображением, но не славится терпением. Многие у них дома открыто желают ее, в том числе два члена Совета. По меньшей мере два.

Он безмерно несчастлив — и это надо скрывать.

Огромные дверные створки распахнулись. Появились слуги в белой с золотом одежде, снова высокорослые мужчины, вытянувшиеся по струнке. Придворный чиновник (необходимо начать запоминать имена) опять улыбнулся Фалери. Еще один мужчина вышел из дверей и приветствовал его. Посол знал, что это канцлер. О нем шел разговор еще дома. Канцлер Савко кивнул. Посол Фалери кивнул в ответ.

Они вместе вошли в большую, длинную комнату. Почти в самом ее конце на ковре стоял трон. В очагах горел огонь, но все равно было холодно.

Часы стояли на столе рядом с троном. Они тикали. Фалери услышал это, когда тяжело поднялся после второго земного поклона. Ему удалось встать на ноги без посторонней помощи, что его обрадовало, но он весь покрылся потом в своей тяжелой одежде, несмотря на осенний холод в помещении. В данный момент было бы неприлично вытереть лоб. Его шелковая сорочка под дублетом стала влажной и прилипала к телу. Он старался незаметно восстановить дыхание.

Часы громко тикали в тишине комнаты.

Родольфо, Священный Император Джада, король Карша, Эспераньи на западе, северных пределов Саврадии, предъявляющий права (спорные) на некоторые части Феррьереса, на часть Тракезии и разные другие территории и острова, Меч Верховного Патриарха в Родиасе, потомок прославленного семейства (заключавшего внутрисемейные браки) задумчиво произнес:

— Нам нравится это устройство. Оно делит вечность.

Никто не ответил, хотя в комнате находилось человек сорок или пятьдесят. Но женщин не было, осознал Фалери. В Серессе в такие моменты, как этот, всегда присутствовали женщины, украшения жизни, часто потрясающе умные. Он переступил с ноги на ногу. У него еще кружилась голова; комната дрожала и качалась, как головка ребенка. Его бросило в жар, во рту пересохло. Они могли убить его этими поклонами. Он мог умереть на коленях в Обравиче!

Император оказался человеком более высокого роста, чем он ожидал. У Родольфо был крючковатый нос и скошенный подбородок династии Колбергов, бледная кожа и светлые волосы. Крупные кисти рук, прищуренные глаза над этим носом, выражение которых трудно было прочесть.

В конце концов канцлер прервал тикающую тишину:

— Ваше превосходительство, имею честь представить вам достойного посла Республики Сересса, который прибыл к нам, чтобы вступить на эту должность. Его зовут синьор Орсо Фалери, он привез документы посла, скрепленные печатью этой республики, и просит позволения приветствовать вас.

Он уже приветствовал, мрачно подумал Фалери. Шесть раз приложился головой к мраморному полу. А теперь, наверное, должен подползти и поцеловать императорскую туфлю? В Ашариасе именно так и поступают, не так ли? Этот великий город, обнесенный тройными стенами, теперь не называется Сарантием, его завоевали. Именно там правит калиф. Городу Городов дали новое название после падения — ужасной катастрофы их века.

Двадцать пять лет назад. До сих пор трудно осознать, что это случилось. Они живут в печальном, жестоком мире, часто думал Орсо Фалери. Однако деньги все равно нужно зарабатывать.

Наконец, император посмотрел на него. Отвернулся от тикающего подарка и посмотрел на посла державы, более богатой, чем его, которая ссужала его деньгами и была более свободной и развитой почти во всем.

«Ну, хорошо», — подумал Орсо Фалери.

Родольфо тихо произнес:

— Мы благодарим республику Сересса за ее подарки и за то, что она прислала к нам синьора Фалери. Синьор, мы рады снова видеть вас. Добро пожаловать в Обравич. Надеемся, нам доставит удовольствие ваше пребывание здесь.

И с этими словами он снова повернулся к часам, но все же прибавил в качестве объяснения, отводя взгляд:

— Мы ждем, чтобы увидеть, как выйдет человек с булавой и ударит неверного.

Многие говорили, думал Фалери, в том числе и их прежний посол, что, вероятно, император сходит с ума. Это возможно. Фалери может провести два года жизни, надорвать спину и разбить колени, погубить сердце и другие органы своего тела при дворе у лунатика. В императорской родословной были безумцы. Все эти близкородственные браки… Безумие могло проявиться опять.

«Мы рады снова видеть вас?»

Между прочим, Орсо Фалери никогда раньше не встречался с императором.

Это свидетельство поврежденного рассудка, заблудившегося в алхимии и философии, или пустая шуточка правителя, не обращающего внимания на то, что он говорит? Фалери мог бы счесть это оскорблением. Как представитель Серессы, конечно. С другой стороны, их подарок принят с одобрением. Это хорошо, не так ли?

Все смотрели на часы.

Воин-джадит в латах из серебра с солнечным диском на груди, держащий в руках золотую булаву, вышел на полукруглую дорожку из двери в левой части устройства. Солдат-осман, одетый в форму элитной пехоты Джанни, бородатый, вооруженный кривой саблей, появился одновременно справа. Они встретились посередине, перед циферблатом часов. Оба остановились. Перезвон продолжался. Джадит начал бить ашарита по голове булавой. Он нанес три удара. Это означало три часа. Перезвон смолк. Воины удалились в корпус часов, разошлись налево и направо. Дверцы закрылись, скрыв их от зрителей. Часы тикали.

Священный Император Джада громко рассмеялся.

В тот же день, ближе к вечеру, когда пошел холодный дождь, канцлер Священной империи джадитов, человек, обремененный тяжелыми официальными обязанностями, уединился вместе с двумя советниками в хорошо освещенной комнате.

Император в тот момент находился на верхнем этаже дворца — точнее, в башне, — где предпринималась последняя на данный момент попытка изменить сущность куска свинца под руководством маленького, агрессивного, неопрятного человечка из Феррьереса. Говорили, что экспериментаторы добились больших успехов.

В этой комнате проходило обсуждение более прозаичных вещей. Речь шла о после из Серессы. Беседа была оживленной. Высокий секретарь канцлера Савко и молодой человек по имени Витрувий, не занимающий никакого высокого официального поста, но проводящий большинство ночей в постели канцлера, придерживались обоюдного мнения, что новый посланник из Серессы — глупец.

Канцлер напомнил, что Сересса не стала бы таким мощным государством, если бы держала на важных постах глупцов. Он не согласился с их оценкой. Более того, он пошел еще дальше и сделал обоим выговор — заставив младшего покраснеть (что сделало его еще более привлекательным) — за то, что они вообще так поспешно составили мнение о синьоре Фалери.

— В этом деле, — сказал он, поднимая непременную чашу подогретого вина с пряностями, — быстрота не является уместной и ничему не способствует.

Он медленно выпил вино, будто хотел довести до слушателей справедливость своего утверждения. Поставил чашу и посмотрел в зарешеченное окно в потеках воды. Дождь и туман. Дома с красными крышами едва виднеются внизу, возле серой реки.

— Нам пока не нужно составлять о нем какое-то мнение, — сказал он. — За ним можно понаблюдать не спеша.

— Он спрашивал о женщинах, — сообщил секретарь. — Узнавал, где можно найти самых соблазнительных куртизанок. Это может быть слабостью?

Канцлер взял это на заметку.

— Это уже лучше, — сказал он. — Снабжайте меня информацией, а не суждениями.

— Что вы о нем думаете? — спросил секретарь.

— Я думаю, что он из Серессы, — ответил Савко. — Я думаю, что Сересса всегда опасна, за ней всегда надо наблюдать, а они послали к нам этого человека. Он еще что-нибудь сказал?

— Немного, — ответил секретарь, которого звали Ханс. — Упомянул пиратов, необходимость справиться с ними совместными усилиями.

— А! — отозвался канцлер. Он этого ожидал. И сделал еще одну пометку для себя. — Это он о Сеньяне. Очень скоро он сделает нам заявление насчет них.

— Что мы ответим? — спросил его любовник. Витрувий был родом из Карша. Светлокожий блондин, голубоглазый и широкоплечий, как многие жители севера, и достаточно умный, чтобы выполнять свои задачи. Он был полностью предан канцлеру, что всегда имеет решающее значение при дворе, и он умел убивать людей.

Канцлер по привычке подергал себя за усы.

— Я пока не знаю. Это зависит от османов, в какой-то степени.

— Как и большинство всех дел, — заметил секретарь Ханс.

Он, строго говоря, был слишком умен для своего нынешнего положения. Нужно будет подумать насчет его повышения до должности государственного чиновника этой зимой. Полезного человека не следует оставлять недовольным.

Савко одарил секретаря редко появлявшейся на лице канцлера улыбкой.

— Ты прав, разумеется, — сказал он. — Налей себе вина. Оба налейте. Ужасный вечер.

Несмотря на погоду, канцлер был настроен благодушно. Во-первых, нога не болела, и он получал удовольствие, разгадывая такие маленькие загадки, как те, что задал им новый посол. Он занимал эту должность уже пятнадцать лет, половину срока правления императора. И знал, что хорошо справляется со своими обязанностями.

Он удержал этого непростого императора на троне и обеспечил ему безопасность, не так ли? Ну, в основном обеспечил. Деньги оставались огромной, трудноразрешимой проблемой, а османы в последние несколько лет продвигались все дальше почти каждую весну.

Савко вскоре получит доклад о состоянии укреплений империи, так как сезон военных кампаний уже закончился. Он не горел желанием прочесть его. Есть вероятность, что большой форт Воберг снова будет осажден следующей весной, а в этом случае там нужно срочно начинать дорогостоящие восстановительные работы.

— Я все равно думаю, что этот новый посол — глупец, — сказал Витрувий, наливая вино.

— Давайте попробуем это выяснить поточнее, а? — мягко ответил канцлер.

Он подумает о пограничных фортах тогда, когда появится соответствующая информация. Часть его искусства заключалась в том, чтоб не приступать к делу, пока он не получит нужных ему фактов. Он был бесконечно уверен в том, что считал определяющей истиной этого мира: власть почти всегда все решает.

Глядя в залитое дождем окно на спускающийся дождливый вечер, Савко дал быстрые, точные распоряжения, касающиеся Орсо Фалери, который, по-видимому, любит женщин, особенно, наверное, в холодные осенние ночи. Проблему отношений с новым послом он мог начать обдумывать сейчас. Он уже делал это прежде, и не один раз.

Нельзя сказать, что Сересса отличалась теплой и солнечной погодой в конце осени. В самом деле, если быть честным, придется признать, что в его городе у лагуны могло быть холоднее, чем в Обравиче. Туман и сырость, пронизывающая до костей, даже во дворце на Большом канале. «На свете не хватит каминов, — думал Орсо Фалери, — чтобы полностью согреть тебя дома мокрой осенью или зимней ночью».

И все равно, все равно. Уехав из дома, острее ощущаешь холод. Таковы люди, таков мир. Незнакомый дом среди чужих людей, темнота сгущается под шум дождя. Поэты писали о таких вещах.

Когда он был моложе, он совершил свою долю путешествий по делам семьи, плавал на восток на их судах (тогда — на судах отца), терпел то, что случается с человеком в море, или в чужих портах, где звон колоколов призывает неверных-ашаритов на молитву.

Однажды Орсо Фалери настоял на поездке в пустыню Аммуз и отправился с охраной в глубь суши из порта Хатиб перед тем, как отплыть домой с грузом зерна. Он смотрел на бесчисленные звезды, сидя у палатки ночью. Вспомнил, что его тогда укусил паук.

Если и есть нечто приятное в старении, так это то, что он теперь достиг момента, когда другие совершают такие путешествия вместо него. Он не жалел о том, что повидал свет. Мужчине нужно, думал он, познать горький вкус чужих столов, жесткость постелей вдали от дома, опасности и лишения, чужеродность дальних краев. Укусы пауков в ночной пустыне.

Это заставляет ценить то, что ты имел дома.

Он в полной мере оценил это сегодня вечером. Дождь, начавшийся во второй половине дня, так и не прекратился. Посол подумал, что дождь может перейти в снег, который, по крайней мере, превратился бы в мягкий белый покров на голых ветвях деревьев, но пока этого не произошло. В Обравиче было просто мокро и холодно. И ветрено. Ветер дул с севера, в нем чувствовалась зима. От него дребезжали окна.

«Могли бы устроить в мою честь пир», — подумал он. Его первый официальный вечер в качестве посла, документы вручены и приняты. Его могли бы принять, как следует. Конечно, за ним бы наблюдали и обсуждали бы его на таком пиру, но и он бы наблюдал и судил тех, с кем познакомился. Именно так это и бывает, в конце концов. Сила оценивает силу.

Вместо этого он сидел в резиденции посла, ниже дворца, но на том же берегу реки, один, не считая слуг. Часовой мастер остался во дворце. По-видимому, император пожелал поселить его среди своих людей искусства и ученых. Это хорошо. Фалери не доверял часовщику. Он не был одним из его людей. Он взял с собой только одного слугу, Гаурио. Другие слуги ему достались вместе с домом. Они жили здесь, обслуживая того посла, который поселился в нем на этот год. Или на два года — да избавит Джад его жизнь и душу от этого.

Тем не менее, Фалери получил удовольствие от еще одной вполне приемлемой трапезы. Очевидно, повар знает свое дело. Неожиданное благо. Он выпил очень хорошего вина — своего собственного. Он привез с собой три бочки красного кандарского, и может выписать еще. В отчетах писали всякие ужасы, что в Обравиче чаще всего подают эти бледные кислые вина каршитов или пиво, — ни от одного цивилизованного человека нельзя требовать, чтобы он пил эти напитки целый год. Или два года. (Ему необходимо перестать думать об этом.)

Он находился в комнате, обставленной как кабинет, на первом этаже. Прочный письменный стол, кресло за ним, кушетка, терраса, выходящая на юг с видом на реку, — ею пользовались в более теплое время года. Камин приличных размеров, два массивных кресла по обеим сторонам от него, большой стол, сундуки для вещей с замками, картины из Серессы на стенах. На одной из них, кисти раннего Виллани, была изображена лагуна на рассвете: лодки на яркой воде, два святилища со сверкающими куполами, колонны со львами, Арсенал, едва виднеющийся справа. Эта картина будет вызывать у него тоску, подумал он.

Вьеро Виллани умер в начале этого года. Говорили, что он кашлял кровью, но это не чума. Хороший художник, по мнению Фалери. Не из числа величайших, но искусный мастер. Самому послу принадлежали две работы Виллани. И сегодня, глядя на картину (его дворец находится чуть левее от этого места), он угрюмо поднял бокал, салютуя этому изображению и этому человеку.

Не каждый может стать мастером. Можно построить достойную жизнь и на более низком уровне достижений. Ему показалось, что это важная мысль. Но он осознал, что ему не с кем ею поделиться.

Он уже соскучился по Аннализе. Они бы усадила его у огня, налила для них обоих по новой чаше вина, с сочувствием выслушала бы его рассказ об этих шести преклонениях колен и об императоре со слабым подбородком, который хлопал в ладоши, как ребенок, когда раздался перезвон их часов и воин ударил турка.

Потом она бы пошла наверх, в постель, распустила бы свои великолепные волосы и согрела его волшебством своей юности, пока солнечный бог гонит свою колесницу под миром и защищает человечество от всего того, что может напасть на него в ночи.

Фалери допил свое вино. Налил еще одну чашу. Интересно, где она сегодня ночью? И одна ли? Он надеялся, что одна. А потом услышал стук в дверь снаружи, из дождя и мрака.

После Фалери отослал женщину домой. Не без труда, так как она оказалась теплой и податливой в постели, но это была игра правящих дворов, а не страсть, и пусть они здесь не считают, что так быстро узнали его цену.

По правде говоря, этот прием был слишком прозрачным. Такая прямолинейность — почти оскорбление. Или, возможно, просто северная топорность. Фалери спросил насчет женщин у мужчины с соломенными волосами (и узнал его имя: Витрувий), и — о, смотрите, как удивительно! — в ту же ночь у его двери появилась девушка в сопровождении телохранителя, надушенная, в зеленом шелковом платье с глубоким вырезом, которое он увидел после того, как она сбросила мокрый, темный, плотный плащ с капюшоном.

Ее зовут Вейт, произнесла она тихим, трогательным голосом. Да, ненастная ночь. Да, вино бы было очень кстати.

Он угостил ее вином в своей спальне (лучше всего приобрести привычку не впускать девушек в комнату на первом этаже, где будут лежать бумаги), а потом получил с ней удовольствие. Настоящее удовольствие. Вейт симулировала страсть и удовлетворение с искусством, свидетельствующем о большом опыте, его это позабавило. Вот здесь — никакой северной топорности. Потом они немного побеседовали об осенней погоде и импорте шелка, а после он позвал Гаурио и велел проводить девушку вниз, к входной двери, где ее, надо полагать, ждет телохранитель, укрывшись где-нибудь от дождя. Казалось, она была немного обескуражена тем, что ее попросили одеться и уйти так быстро. Но ничего.

Фалери велел слуге не скупиться, хотя ей наверняка заплатили при дворе. Она заработала его деньги, рассудил он, даже если не заработала их денег.

Среди ночи Орсо Фалери внезапно проснулся. Его разбудила мысль, появившаяся неизвестно откуда, хотя нет, известно — из глубины сна-воспоминания.

Он стоял со своим отцом у лагуны возле Арсенала. Вода плескалась о камни. Большой корабль императора стоял у причала — это был визит правителя из Обравича. Герольд представлял сановников республики предшественнику этого императора, в том числе уважаемое семейство процветающего купца Фалери.

Старший сын императора, Родольфо, прибыл вместе с отцом. Он шел позади императора, сцепив руки за спиной, и с любопытством смотрел по сторонам. Фалери был тогда мальчиком, принц Родольфо — юношей.

Но в тот день они видели друг друга. Почти сорок лет назад.

«Мы рады снова вас видеть».

Фалери стало зябко, и вовсе не от сквозняка.

Он натянул на уши ночной колпак. Было бы серьезной ошибкой, решил посол, окончательно проснувшись в ночной темноте, принять этого императора, каким бы рассеянным он ни казался, за глупца. Посол должен написать об этом, шифром, в своем первом отчете.

Фалери надеялся, что они тут, в Обравиче, допустили такую же ошибку в суждениях о нем. Может быть, Орсо удастся вести себя так, чтобы они продолжали так о нем думать. Это было бы даже забавно.

Дождь прекратился. Теперь снаружи стало тихо. Жаль, что он не оставил при себе девушку, она была такой теплой. А двор мог бы сделать о нем кое-какие выводы. Не совсем неправильные, признал Фалери, но было бы полезно, если бы они считали его всего лишь сластолюбивым и некомпетентным.

Он лежал в постели и думал о пиратах Сеньяна, разбойниках, скрывающихся за рифами и стенами. Его первоочередной задаче здесь. Он должен вынудить этого императора, — который действительно запомнил его, увидев всего один раз, мальчишкой, — позволить Серессе уничтожить пиратов, в качестве жеста доброй воли и ради торговли.

Он уполномочен прямо предложить денег, и не только в виде займов. А император нуждается в деньгах. Османы почти наверняка снова выступят против него в поход весной.

Глава 2

Даница не собиралась брать с собой пса, когда вышла из дома в безлунную ночь, чтобы начать следующий этап своей жизни.

Проблема была в том, что Тико прыгнул в лодку, пока она отталкивала ее от берега, и отказался покинуть ее, когда она шепотом отдала ему команду. Она понимала, что если столкнет его в неглубокую воду, Тико залает в знак протеста, а этого она не могла допустить. Поэтому пес был вместе с ней, когда она повернула в черный залив. Это могло бы быть комичным, но не было, потому что она собиралась убивать людей, а, несмотря на свою репутацию жесткой и холодной женщины, Даница еще никогда не убивала.

«Пора начинать», — подумала она.

Сеньянцы называли себя героями, воинами бога, охраняющими опасную границу. Если она собирается добиться, чтобы ее приняли в пираты, и не хочет в будущем стать только матерью воинов (и дочерью воина, и внучкой, конечно), ей пора начинать. А еще ей необходимо отомстить. Не Серессе, но это может стать началом.

Никто не знал, что она сегодня ночью вышла в море на маленькой семейной лодочке. Даница была осторожна. Она не замужем, и живет теперь одна в их доме (все ее родные мертвы с прошлого лета). Она может бесшумно приходить и уходить по ночам, а все молодые люди в Сеньяне знают, как выбраться, когда надо, за городские стены — в сторону суши или вниз, к каменистому берегу и лодкам.

Вожаки пиратов могут наказать ее за то, что она собирается сделать ночью, а маленький гарнизон императора почти наверняка захочет это сделать, и она готова к этому. Ей просто нужно успешно выполнить свою задачу. Безрассудство и гордость, мужество, вера в Джада и ловкость — эти качества считали присущими себе все жители Сеньяна. Даницу могут наказать, и все равно будут уважать — если она сделает то, что задумала. Если не ошиблась насчет этой ночи.

Не смущало ее и то, что мужчины, которых она намеревалась убить, были ее единоверцами, почитателями Джада, а не отрицающими бога османами, — как те, что много лет назад разрушили ее деревню.

Даница без труда вызвала в себе ненависть к высокомерной Серессе, лежащей на другом берегу узкого моря. Во-первых, эта жадная республика торговала с неверными, предавала бога в погоне за золотом. Во-вторых, Сересса организовала блокаду Сеньяна, заблокировала все его суда в гавани или на прибрежной полосе, и теперь город голодал. Остров Храк расположен так близко, что до него можно было бы добраться вплавь, но его контролировали серессцы, и они запретили островитянам под страхом повешения торговать с Сеньяном (разумеется, кое-какая контрабандная торговля шла, но слишком незначительная, и давала она слишком мало). Серессцы вознамерились уморить жителей Сеньяна голодом или уничтожить их, если те выйдут в море. Это ни для кого не было тайной.

Сухопутный отряд из двадцати пиратов отправился на восток через перевал на земли ашаритов, но конец зимы — не то время, когда там можно найти много пищи, а риск был огромный.

Еще слишком рано, чтобы понять, выступят ли османы снова в этом году в поход на крепости империи, но, вероятно, так и будет. Здесь, на западе, герои Сеньяна могли пытаться угонять скот или захватывать крестьян в заложники и требовать выкупа. Они могли бы сразиться с большим числом диких хаджуков, если бы встретили их, но только не в том случае, если количество тех сильно выросло, или если хаджуки привели с собой кавалерию с востока.

Все таит в себе риск для обычных людей в эти дни. Власти при дворе, кажется, не слишком много думают о героях Сеньяна, как и вообще о людях с приграничных земель.

Тройная граница, так они ее называли: Османская империя, Священная империя джаддитов, Республика Сересса. Здесь сталкивались амбиции. На этих землях добрые люди страдали и умирали за свои семьи и за свою веру.

Преданные герои Сеньяна приносили пользу своему императору. Во время войны с ашаритами они получали из Обравича хвалебные письма на дорогой бумаге, а очень часто — еще и с полдюжины солдат, которые размещались в высокой круглой башне недалеко от их стен в стороне от моря, чтобы усилить обычно стоящий там маленький гарнизон. Но когда требования торговли, или финансов, или конфликты среди народов, исповедующих джаддизм, или необходимость положить конец этим конфликтам, или любые другие факторы в высокомерном мире правящих дворов вынуждали заключать договор — ну, тогда пиратами из Сеньяна, героями, можно было и пожертвовать. Ведь если османский двор или огорченные послы Серессы подавали жалобы, пираты становились «проблемой», «угрозой миру».

«Кровожадные дикари презрели нашу клятву хранить мир с османами, нарушили условия договора. Они захватывали перевозимые морем товары, совершали набеги на деревни и продавали людей в рабство…» Так писали из Серессы, это всем известно.

Император, читая это, должен вести себя более достойно и осторожно, думала Даница, рассекая веслами воду, в которой отражались звезды. Разве он не понимает, что им от него нужно? Враждующие деревни или фермы на неспокойной границе, разделенные верой, не становятся мирными, повинуясь росчерку пера при дворах далеких правителей.

Если живешь на каменистой земле или у каменистого берега, тебе все равно нужно кормить себя и своих детей. Героев и воинов нельзя вот так просто обозвать дикарями.

Если император не заплатит им за защиту его земли (их земли!), или не пошлет на помощь солдат, или не позволит им самим находить для себя товары и пищу, ничего от него не требуя, что им делать, по его мнению? Умереть?

Если моряки Сеньяна проникают на торговые галеры и круглые корабли, то только за товарами, принадлежащими еретикам. Купцов-джаддитов с товарами в трюмах они защищают. Ну, по крайней мере, так считается. Обычно защищают. Никто не станет отрицать, что крайняя нужда и гнев могут заставить некоторых пиратов не слишком старательно разбираться, какие из разнообразных вещей на захваченном торговом судне принадлежат тому или иному купцу.

— Почему они там, в Обравиче, игнорируют нас? — мысленно задала она вдруг вопрос.

— Ты хочешь от придворных достойного поведения? Глупое желание, — ответил ее дед.

— Знаю, — ответила она про себя, именно так она и разговаривала с ним. Он умер почти год назад, прошлым летом. От чумы.

Чума унесла и ее мать, вот почему теперь Даница осталась одна. Чаще всего в Сеньяне жило человек семьсот или восемьсот (если в дальних от моря районах начинались неприятности, в нем находило укрытие больше людей). И почти двести человек умерло здесь за два лета подряд.

В жизни нет ничего надежного, даже если ты молишься, почитаешь Джада, живешь так достойно, как только возможно. Даже если ты уже пережила столько, что можно по справедливости считать, что ты достаточно страдала. Но как измерить, сколько страданий достаточно? Кто это решает?

Мать не разговаривала с ней в мыслях. Она исчезла. Как и отец, и старший брат, погибшие десять лет назад в горящей деревне. Они с ней не говорили.

А дедушка присутствовал у нее в голове все время. Они разговаривали друг с другом, безмолвно, но понятно. И говорили так почти с того момента, как он умер.

— Что только что случилось? — спросил он тогда. Именно так, внезапно, в ее мыслях, когда Даница шла прочь от погребального костра, на котором сгорели он и ее мать вместе с полудюжиной других жертв чумы.

Она вскрикнула. Резко повернула назад, описав в ужасе круг, как безумная, вспоминала Даница. Те, кто был рядом с ней, подумали, что это от горя.

— Как ты здесь оказался?! — молча закричала она. Глаза у нее были широко раскрыты, но она ничего не видела.

— Даница! Я не знаю!

— Ты умер!

— Я знаю, что умер.

Это было невозможно, это внушало ужас. И это стало невероятным утешением. Даница держала это в тайне, с того дня до этой ночи. Были люди — и не только священнослужители, — кто сжег бы ее, если бы узнал.

Теперь это определяло ее жизнь, в той же мере, как и смерть отца и брата. Как и память об их милом малыше Невене, младшем брате Даницы, похищенном хаджуками во время ночного налета много лет назад. Налета, после которого они были вынуждены втроем бежать в Сеньян: дед, мать и она, десятилетняя девочка.

Итак, Даница мысленно разговаривала с мертвым человеком. А еще она владела луком не хуже любого другого в Сеньяне, — да что там, лучше всех, кого она знала! — и умела сражаться на кинжалах. Дедушка научил ее и тому, и другому, пока был еще жив, а она была еще совсем маленькой. В их семье не осталось мальчиков, которых он мог бы учить. Они оба научились здесь управлять лодкой. Это было необходимо в Сеньяне. Даница научилась убивать, метнув кинжал или держа его в руке, научилась пускать стрелы из лодки, делая поправку на морские волны. Она достигла в этом большого мастерства. Вот почему у нее есть шанс сделать то, для чего она здесь сегодня ночью.

Даница понимала, что она — не совсем обычная девушка.

Она передвинула на грудь колчан и проверила стрелы: по привычке, как всегда. Она взяла с собой много стрел. Маловероятно, что каждая попадет в цель отсюда, с воды. Лук остался сухим — Даница была осторожна. Мокрая тетива почти бесполезна. Она не знала точно, как далеко ей придется пускать стрелы, если это случится. Если люди из Серессы действительно придут сюда. Они ведь не давали ей обещания.

Ночь была теплой — одна из первых теплых ночей холодной весны — и почти безветренной. Она не могла бы совершить задуманное в бурном море. Даница сбросила с плеч плащ. Посмотрела вверх, на звезды. Когда она была маленькой, жила в своей деревне и в жаркие летние ночи спала за домом под открытым небом, то засыпала, пытаясь их сосчитать. Казалось, их счет продолжался бесконечно, цифры сменяли одна другую. И звезды тоже. Теперь она почти понимала, почему ашариты им поклоняются. Только это означало отрицать Джада, а как может человек так поступить?

Тико неподвижно сидел на носу лодки, словно фигура на носу корабля, глядя в море. Даница не могла бы выразить словами, как сильно любит своего пса. К тому же ей некому было это сказать.

— Теперь подул ветер, слабый, — это произнес дед, у нее в голове.

— Знаю, — быстро ответила она, хотя, честно говоря, почувствовала ветер только в тот момент, когда он ей об этом сказал. Дед быстро все улавливал и лучше воспринимал, чем она, в определенные моменты. Сейчас он пользовался ее органами чувств — зрением, обонянием, слухом, осязанием, даже вкусом. Она не понимала, каким образом. И он тоже не понимал.

Даница услышала, как дед тихо рассмеялся в ее голове над слишком быстрым ответом внучки. Для всего мира он был бойцом — жестоким, грубым человеком, но только не для дочери и внучки. Его звали Невен, маленького брата Даницы назвали в его честь. Она называла его «жадек» — придуманным их семьей словом, которое означало «дедушка» и которое возникло очень давно, как рассказала ей мать.

Даница понимала, что дед обеспокоен и не одобряет того, что она делает. Он так ей и сказал. Она привела ему свои доводы. Они его не удовлетворили. Ей это было небезразлично, но на ее решение никак не повлияло. Дед был с нею, но не контролировал ее жизнь. Он никак не мог помешать ей сделать то, что она решила. Она также имела возможность заблокировать его голос в своем мозгу, прекратить их разговоры и лишить его способности что-то ощущать. Она могла сделать это в любой момент, когда захочет. И ему очень не нравилось, когда Даница так поступала.

Ей это тоже не нравилось, хотя случались моменты (например, когда она была с мужчинами), когда это было полезно и совершенно необходимо. Но без него она оставалась одна. Был еще Тико, конечно, однако он все же был собакой.

— Я и правда знала, что ветер меняется, — запротестовала она.

Северо-восточный усиливающийся ветер мог превратиться в «бура», это правда, и тогда море стало бы опасным, а стрельба из лука — почти невозможной. Однако это ее море, а теперь и ее дом, так как тот дом сгорел.

Не следует сердиться на бога, это самонадеянность и ересь. Лицо Джада на куполах и стенах святилищ выражает любовь к его детям, говорили священники. Священные книги рассказывали о его бесконечном сострадании и мужестве, он каждую ночь сражается с темнотой ради своих детей. Но бог не проявил сострадания, как и хаджуки в ее деревне в ту ночь. Ей часто снились пожары.

А гордая и славная Республика Сересса, провозгласившая себя Царицей Морей, торгует с этими османами, используя морские и сухопутные пути. И из-за этой торговли, из-за жадности своих жителей, Сересса теперь морит голодом героев Сеньяна, потому что неверные жалуются.

Серессцы вешают пиратов, когда берут их в плен, или просто убивают на борту кораблей и бросают тела в море без похоронных обрядов джадитов. В Серессе поклоняются золотым монетам больше, чем золотому богу, так говорят люди.

Ветер ослабел. Он не превратится в «бура», и Даница перестала грести. Она уже отплыла достаточно далеко. Дед молчал, позволяя ей сосредоточиться, всматриваясь в темноту.

Единственное объяснение этой невозможной связи между ними, которое он ей предложил, заключалось в том, что в их семье — в семье ее матери и его — традиционно рождались знахарки и ясновидящие.

— А что-то в этом роде бывало раньше? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Я о таком никогда не слышал.

Она никогда не чувствовала ничего такого, что позволяло бы ей заподозрить дар ясновидения в себе самой: какой-то выход в потусторонний мир, хоть что-нибудь, кроме определяющего ее характер гнева, мастерского владения луком и кинжалом и лучшего зрения в Сеньяне.

Зрение стало вторым фактором, который сделал возможным это ночное предприятие. На воде было темно, только звезды в вышине, ни одной луны на небе, — именно поэтому Даница сейчас здесь. Она была совершенно уверена, что если серессцы действительно это сделают, то они выберут безлунную ночь. Они злобные и высокомерные, но отнюдь не глупые.

Две военные галеры с тремястами пятьюдесятью гребцами и наемными солдатами, а также с новыми бронзовыми пушками из арсенала Серессы, блокировали бухту по обе стороны от острова Храк с конца зимы, но серессцы не могли сделать ничего, кроме этого. Галеры были слишком большими, чтобы подойти ближе. Эти моря мелкие, скалистые, их стерегут рифы, а стены Сеньяна и его собственные пушки способны разделаться с любым пешим десантом, высаженным на берег дальше к югу. Кроме того, высадку наемников на земли, которыми формально правит император, можно рассматривать как объявление войны. Сересса и Обравич всегда исполняют сложный танец, но в мире слишком много других опасностей, чтобы так безрассудно начать войну.

Республика и прежде пыталась устроить блокаду Сеньяна, но никогда — с помощью двух военных галер. Это было громадной тратой денег, людей и времени, и ни один из капитанов этих кораблей не мог быть доволен своим нахождением в море вместе с замерзшими, скучающими, возбужденными бойцами. К тому же такое задание никак не способствовало его карьере.

Тем не менее блокада приносила результаты. Она наносила реальный вред, хотя находящиеся на галерах люди пока не могли этого знать.

В прошлом пираты Сеньяна всегда находили способы уплыть с острова, но теперь, когда два смертельно опасных судна контролировали проходы на север и на юг от острова, ведущие в открытое море, положение изменилось.

По-видимому, Совет Двенадцати решил, что пираты доставляют им слишком большие неприятности, и терпеть больше нельзя. Над ними издевались в песнях и в стихах, а Сересса не привыкла быть предметом насмешек. Ее жители предъявляли свои права на это море, они даже назвали его в свою честь. И, что еще важнее, они гарантировали безопасность всех кораблей, входящих в порт по их каналам, к их купцам и на их рынки. Герои Сеньяна, совершающие набеги ради пропитания и ради вящей славы Джада, стали проблемой.

Даница поделилась этой мыслью с дедом.

— Да, колючкой в лапе льва, — согласился тот.

Львами называли себя серессцы. Лев был изображен на их флаге и на красных печатях, скрепляющих их документы. Кажется, на площади перед их дворцом тоже стоят львы на колоннах, по обе стороны от невольничьего рынка.

Даница предпочитала называть их дикими собаками, коварными и опасными. Она считала, что может убить некоторых из них сегодня ночью, если они отправят в залив скиф с намерением поджечь суда Сеньяна, вытащенные на прибрежную полосу у его стен.

Он не собирался говорить, что любит ее, ничего такого. Так не было принято на острове Храк. Но Даница Градек действительно появлялась в его снах, и это продолжалось уже некоторое время. На острове и в Сеньяне были женщины, трактовавшие сны за плату. Мирко не нуждался в их услугах.

Она лишала его покоя, эта Даница. Не похожая ни на одну из девушек на Храке, или в городе, куда он ездил, переплывая пролив, чтобы продать рыбу или вино.

Теперь приходилось торговать очень осторожно: Сересса запретила любые контакты с пиратами этой весной. Море патрулировали военные галеры. Если поймают, могут выпороть или поставить клеймо. Могут даже повесить — это зависит от того, кто поймает и сколько денег сможет твоя семья выделить на взятки. У Серессы почти наверняка были шпионы в Сеньяне, поэтому там тоже нужно было быть осторожным. У Серессы шпионы повсюду, таково общее мнение.

Даница была моложе него, но всегда вела себя так, словно она старше. Она могла рассмеяться, но не всегда, когда ты говорил нечто такое, что считал забавным. Она слишком холодная, говорили другие мужчины, яйца отморозишь, занимаясь с ней любовью. Тем не менее они о ней говорили.

Она владела луком лучше любого из них. Лучше любого, кого знал Мирко, во всяком случае. Это неестественно для женщины, неправильно, должно вызывать неудовольствие, но у Мирко не вызывало. Он не понимал, почему. Говорили, его отец в свое время был прославленным воином. Его все уважали. Он погиб во время набега на деревню хаджуков, где-то по другую сторону гор.

Даница отличалась высоким ростом, как и ее мать. У нее были русые волосы и очень светлые голубые глаза. В жилах этой семьи текла северная кровь. У ее деда были такие же глаза. Его боялись, когда он приехал в Сеньян — покрытый шрамами и агрессивный, с густыми усами. Один из старых героев пограничных земель, говорили мужчины.

Она поцеловала Мирко один раз, эта Даница. Всего несколько дней назад. Он тогда причалил к берегу к югу от городских стен с двумя флягами вина, перед рассветом, когда садилась голубая луна. Даница и еще трое других знакомых ему людей ждали на прибрежной полосе, чтобы купить у него вино. Они сигналили ему с берега факелами.

Он случайно узнал кое-что незадолго до этого и, повинуясь порыву, попросил ее отойти в сторонку от остальных. Конечно, посыпались шутки. Мирко не обратил на них внимания, и, похоже, девушка тоже. Трудно было прочесть выражение ее лица, а он не мог бы утверждать, что хорошо понимает женщин.

Он рассказал ей, что три дня назад в компании с другими людьми доставлял припасы на военную галеру в северном канале и случайно услышал разговор насчет отправки судна с целью поджечь лодки жителей Сеньяна, лежащие на прибрежной полосе. Скучающие люди на кораблях, особенно наемники, могут потерять бдительность. Мирко сказал, что если бы он сам такое затеял, то выбрал бы для этого безлунную ночь. «Конечно», — ответила она.

Он думал, что если расскажет об этом именно ей, Даница сможет сообщить об этом капитану пиратов и получить награду, и за это будет более приветлива с ним.

Оказалось, Даница Градек очень хорошо целуется. Яростно, даже жадно. Она оказалась все-таки не такого высокого роста, как Мирко. Он не был уверен, вспоминая тот момент, была ли это страсть, или торжество, или гнев, который, по слухам, таился в ней, но он хотел больше. Поцелуев ее самой.

— Хороший мальчик, — сказала она и отступила на шаг.

«Мальчик?» Это ему не понравилось.

— Ты предупредишь капитанов?

— Конечно.

Ему не пришло в голову, что она может солгать.

Она защищала этого мальчика, объяснила Даница своему «жадеку». Конечно, Мирко не был мальчиком, но она думала о нем именно так. Она так думала о большинстве мужчин своего возраста. Мало кто из них был другим: она могла восхищаться их мастерством и храбростью, но такие чаще всего яростно отрицали саму мысль о женщине-пирате. Им было ненавистно то, что она лучше них владеет луком, но она ни в коем случае не собиралась скрывать то, на что способна. Она уже давно так решила.

Герои Сеньяна, поклоняющиеся в равной мере и Джаду, и независимости, также славились агрессивностью. По мнению всего мира ею славились и их женщины. Ходили ужасные рассказы, от которых волосы вставали дыбом, о женщинах Сеньяна, устремляющихся вниз с холмов или из леса на поле боя в конце дня после победы — диких, как волки, — чтобы лизать и пить кровь из ран убитых врагов, и даже еще живых! Они отрывали или отрубали конечности и цедили из них по каплям кровь в свои разинутые рты. Легенды гласили, что женщины Сеньяна верят: если они будут пить кровь, их еще не рожденные сыновья будут сильными воинами.

Несказанная глупость, но полезная. Полезно внушать людям страх, если живешь в опасной части света.

Но в Сеньяне не считали, что женщина, вчерашняя девочка, может верить — не говоря уже о том, чтобы доказать, — будто она может сравняться с мужчиной, настоящим воином. Это не очень нравилось им, героям.

По крайней мере, Даница не очень хорошо владела мечом. Зато кое-кто шпионил за ней, когда она метала кинжалы в цель за городскими стенами, и по его словам, она делала это необычайно ловко. Она быстро бегала. Умела управлять судном, умела двигаться бесшумно, и…

Все сообща решили, что какому-нибудь безрассудному, очень храброму мужчине необходимо жениться на этой холодной, как лед, светлоглазой девице Градек и сделать ей ребенка. Покончить с этой безумной идеей о женщине-пирате. Пусть она дочь Вука Градека, прославившегося в свое время в глубинных районах, но она — дочь героя, а не сын.

Один из его сыновей погиб вместе с ним; второго, маленького мальчика, захватили хаджуки во время налета на Антунич, их деревню. Он, наверное, уже стал евнухом в Ашариасе, или в каком-нибудь из провинциальных городов, или обучается в рядах Джанни — их элитной пехоте из джадитов по рождению. Возможно, он даже когда-нибудь вернется сюда, чтобы напасть на них.

Такое бывало. Горестная, жестокая, давняя реальность жизни на границе.

Эта девушка и правда хотела участвовать в пиратских рейдах, это не было тайной. Она говорила о мести за свою семью и за деревню. Говорила уже много лет.

Она открыто обращалась к капитанам. Хотела пойти через перевал в рейд на земли османов за овцами и козами, или за мужчинами и женщинами, которых брали в плен ради выкупа или на продажу. Или просила разрешения отправиться на судне на охоту за купеческими кораблями в Сересское море, — может быть, они смогут снова этим заняться, только бы эту проклятую блокаду сняли.

Даница знала, что о ней болтают. Конечно, знала. Она даже позволила Кукару Михо подсмотреть за своими тренировками, хотя он считал, что надежно спрятался за кустами (шуршащими), когда она метала ножи в оливки на дереве возле сторожевой башни.

Прошлой зимой священнослужители начали заговаривать с ней о замужестве, предлагали замолвить за нее словечко перед родными женихов, поскольку у нее не осталось родителей или брата, который бы этим занялся. Некоторые из подруг матери предлагали ей то же самое.

Она все еще в трауре, отвечала Даница, опустив глаза, словно смущаясь. Еще и года не прошло, говорила она.

Год ее траура закончится летом. В святилище отслужат службу по ее матери и деду, и по многим другим, и тогда ей надо будет придумать другую отговорку. Или выбрать мужчину.

Даница ничего не имела против того, чтобы переспать с мужчиной, когда возникало определенное настроение. Некоторое время назад она обнаружила, что несколько бокалов вина и любовные объятия снимают напряжение. В такие ночи она блокировала деда в своем сознании и испытывала облегчение, что способна это сделать. Они этого никогда не обсуждали.

Но в данный момент ей не хотелось ничего большего, чем переспать с мужчиной у морского берега или в амбаре за стенами города (только один раз это произошло у нее в доме, но утром ее охватило неприятное чувство, и она больше никогда так не делала). Если она выйдет замуж, ее жизнь изменится. «Закончится», — чуть не сказала она, хотя и понимала, что это преувеличение. Жизнь заканчивается, когда ты умираешь.

Во всяком случае, она сказала деду правду: Даница действительно защищала Мирко с острова Храк, решив не передавать его сведения капитанам или военным. Если сеньянцы устроят на берегу настоящую засаду для ночной атаки, серессцы поймут, что кто-то выдал их планы. Они для этого достаточно умны, видит Джад, и достаточно жестоки, они пытками вырвут у островитян правду. Могут узнать о Мирко, или не узнают, но к чему рисковать? Один часовой на лодке — это может быть обычным делом.

Если бы она сообщила историю Мирко, ее бы спросили, кто ей это сказал, и было бы невозможно (и неправильно) не рассказать капитанам правду. Она хотела присоединиться к пиратам, а не вызвать их гнев. И шпион Серессы в городе (разумеется, там есть шпион, ведь они всегда есть) почти наверняка узнает о ее словах, увидит приготовления. Вероятно, они отменят нападение, если готовят его. Если Мирко прав.

Нет, сделать это в одиночку было разумным шагом, сказала она деду, выбрав это слово отчасти из озорства. Не удивительно, что он выругал ее. В свое время он прославился своим острым языком. Она тоже постепенно приобретала такую же репутацию, но для женщины все немного иначе.

Все на свете иначе для женщин. Даница иногда удивлялась, почему бог так все устроил.

У нее и правда было хорошее зрение. Она увидела, как справа, с северной стороны, появился и исчез огонек, на мысе, обрамлявшем эту сторону бухты. Даница затаила дыхание.

— Да сожжет Джад его душу! Что там за мерзкий засранец, что за чертов предатель? — рявкнул дедушка.

Она опять увидела огонек, который быстро вспыхнул и погас, двигаясь справа налево. Огонь на мысе могли зажечь только для того, чтобы показать направление судну. А чтобы провести судно в этих смертельно опасных водах, необходимо знать бухту, ее камни и мели.

Тико тоже увидел огонь и издал горловое рычание. Она велела ему замолчать. До мыса слишком далеко для стрельбы из лука ночью. Особенно — для выстрела из лодки. Даница снова принялась грести в том направлении, на север, против легкого ветра, но глядя на запад.

— Тише, девочка!

— Я тихо.

Еще ничего не видно. Серессцам нужно проделать долгий путь от того места, где галеры перегородили канал, но этот огонь на мысе указывал им проход сквозь скалы и рифы. Качался то вправо, то влево, ненадолго застывал посередине, затем прятался, вероятно, закрытый плащом. Это означало, что кто-то приближается, и тот человек их видит.

Она оценила расстояние, сложила весла, взяла лук, наложила стрелу.

— Слишком далеко, Даница.

— Нет, жадек. А если он там, они уже приближаются.

Дед в ее голове замолчал. Потом сказал:

— Он держит фонарь в правой руке, направляет их налево и направо. Теперь ты можешь определить, где находится его туловище…

— Я знаю, жадек. Шшш. Пожалуйста.

Она ждала на ветру, маленькая лодочка качалась на волнах, которые гнал ветер. А Даница наблюдала за обеими сторонами: за огнем на мысе и тем местом, где начинался канал, у темной массы острова.

Она услышала врагов раньше, чем увидела.

Они гребли, не бесшумно. Тико снова замер. Даница шикнула на него, уставилась в ночь, а потом он появился там, на фоне темного острова, — один маленький огонек. Серессцы на воде, они приплыли сжигать лодки на прибрежной полосе. Даница не спит, ей не снится этот приближающийся огонь.

Она чувствовала гнев, не страх. Сегодня ночью она охотница. Враги этого не знают. Думают, что это они — охотники.

— Мне нет необходимости их убивать, — мысленно произнесла она.

— Он должен умереть.

— Потом. Если мы возьмем их живыми, то сможем задать вопросы.

По правде говоря, ей, наверное, было бы трудно убить того, кто стоит на мысе: кем бы он ни был, но это человек, которого она знает. Она решила, что пора ей научиться убивать, но не думала, что самым первым станет человек со знакомым ей лицом.

— Мне следовало понять, что им потребуется человек, который покажет им путь к острову.

— Он мог быть вместе с ними на судне, — заметил дедушка. — Возможно, с ними там есть еще кто-нибудь. Обычно они осторожны.

Даница не смогла удержаться:

— Как я?

Он выругался. Она улыбнулась. И внезапно ее охватило спокойствие. Теперь она находится в центре событий, а не гадает, что может произойти. Время текло, и почти через десять лет оно вынесло ее к этому моменту, в эту лодку на черной воде, с луком в руках.

Она различала очертания приближающегося судна, самого темного пятна на фоне остальной темноты. У них горел один фонарь, они погасят его, когда подойдут ближе к берегу. Она услышала голос, старающийся звучать тихо, но его мог услышать тот, кто находился в бухте:

— Он говорит — в другую сторону. Там камни.

Язык Серессы. Она этому обрадовалась.

— Да поможет Джад твоим глазам и руке, — произнес дедушка. Его голос в ее мозгу звучал очень холодно.

Даница встала, нашла равновесие. Она тренировалась это делать, много раз. Ветер дул слабо, море было почти спокойным. Она наложила стрелу, натянула тетиву. Теперь она видела людей в лодке. Кажется, человек шесть. Может, семь.

Она выпустила первую стрелу. И пока та летела, уже натягивала тетиву, чтобы выпустить вторую.

Глава 3

— Тебе не нравится, когда ты во мне?

Иногда девушке нравится лежать, прижавшись к нему в постели, после всего, и чтобы он ее обнимал. Марин охотно это делал. Они одаривали его своей близостью, рискуя при этом. Он надеется, что, хоть он, возможно, и циник, но и ему не чужда щедрость.

Но эта девушка проворно одевается, задавая этот вопрос, округлости ее тела исчезают под одеждой. Она не медлит ни минуты. Она молода, но едва ли невинна. Довольно много благовоспитанных девиц в Дубраве, как он знает по опыту, рано теряют невинность. В целом, этот город не отличается невинностью.

Марин тоже одевается. Подходит к окну, смотрит вниз. Под окнами ее комнаты, выходящими на Страден, уже начался вечерний променад. Если он подождет, то увидит, как мимо пройдут ее родители. И его родители, конечно.

Он говорит, глядя в окно:

— Мне это очень нравится. Мне не нравится мысль о том, что еще что-то вырастет в тебе, потом.

Она смеется у него за спиной:

— В самом деле, Марин. Ты думаешь, женщины не умеют считать?

Он поворачивается и смотрит на нее. Она укладывает на голове и закалывает шпильками волосы. Он стал ненавидеть эти моменты, когда два человека, только что лежавшие вместе, снова надевают одежду и возвращают себе прежний облик, свои доспехи для защиты от мира. Даже если женщина — куртизанка, ему это не нравится. Близость, даже случайная близость, должна продолжаться дольше, считает он.

— Я думаю, что многие женщины, в конце концов, ошибаются в подсчетах, и рождение ребенка губит их жизнь. Мы не столь предсказуемы, как нам нравится думать.

— Ну, ты, конечно, непредсказуем, Марин Дживо.

Он скорчил гримасу.

— Я очень стараюсь не быть таким.

Она уже заколола волосы и спрятала их под шапочку. Взглянула на него.

— Я… умею доставить такое же удовольствие, как девушки с улицы Плавко?

— Легко, — солгал он.

Она лукаво улыбнулась.

— И я так же легкодоступна?

Она умна. Все мужчины и женщины в Дубраве отличаются умом. Иначе республика не выжила бы. Он улыбается ей в ответ.

— Тебя было трудно завоевать, но потом, когда ты решила покориться, ты была нежной.

Она смеется. Потом снова вопросительно смотрит на него.

— Я так же искусна в любви, как куртизанки Серессы, Марин?

— Почти так же, — оказывается, он хороший лжец.

— Я тебе не верю.

— Почему?

— Потому что всем известно, какой ты хороший лжец.

Она не узнает, почему он громко смеется, но Марин видит, что это ей приятно. Он любит женщин; даже жалко, что ему постепенно все больше надоедает именно этот танец. Может быть, все-таки пора жениться?

Они встречаются здесь, наверху, в третий раз. Марин думает, что этот раз должен стать последним, ради ее блага, хоть он не настолько тщеславен, чтобы воображать, будто он — единственный мужчина, которого она приводила в эту комнату. Дубрава — крупный порт и богатый город, но он все-таки маленький, и такие визиты рискованны. Ей восемнадцать лет, и их семьи уже много лет совместно владеют грузами, кораблями и страховкой.

Она говорит так, будто прокладывает удобный маршрут в незнакомый порт.

— Моя мать говорила о тебе вчера утром после посещения святилища. Сказала, что брак с тобой может получиться прочным.

— Я польщен.

— Я ей сказала, что у тебя ужасная репутация. Она ответила, что у красивых мужчин часто бывает такая репутация, — она улыбается.

Через минуту он уходит, вылезает из заднего окна на этом верхнем этаже, перепрыгивает на одну из более низких крыш соседнего дома, а с нее спускается на пустынную улицу с той стороны. Он уже уходил так раньше, из других окон, в других местах. Можно назвать это захватывающим. Или нет, после того, как проделаешь это много раз.

Он шагает на запад, по направлению к гавани, потом сворачивает и присоединяется к вечернему променаду. Друзья окликают его по имени, шагают рядом с ним. Все знают Марина Дживо. Все купцы друг друга знают. Здесь это в порядке вещей.

Он наблюдает за другими людьми: за своими друзьями, за их отцами, когда они доходят до восточного конца улицы у ворот и поворачивают обратно. В Дубраве говорят, что когда они совершают вечернюю прогулку по Страден — широкой улице, идущей от Дворца Правителя до ворот со стороны суши, — всегда можно определить, чей корабль сейчас в море.

Такие люди неизменно поднимают голову, какую бы беседу они ни вели, когда достигают конца улицы и поворачивают обратно на запад.

Они смотрят на гавань. Ничего не могут с этим поделать. В любой момент может прийти известие: корабль возвращается, или о нем нет никаких сведений, или его захватили пираты. Сообщения о богатстве или о катастрофе приходят из порта позади дворца.

Кто бы мог удержаться и не посмотреть, не происходит ли там что-нибудь, пусть всего несколько минут прошло с момента последнего быстрого взгляда? У купца, ведущего торговлю за морем, всегда часть души там, на морских просторах под солнцем бога. Воображение рисует всяких тварей из глубин, грозовой шторм, свирепый ветер. Корсаров-ашаритов в открытом море на юге, или пиратов Сеньяна в здешних водах, рядом с их домом.

Многого приходится опасаться, когда твоя жизнь, словно канатами, связана с морем. Поэтому как же человеку, у которого корабль не стоит в порту, не прислушиваться к крикам и не смотреть, не возникла ли суета в западном конце многолюдной улицы?

Марин Дживо, семье которого принадлежат целых три корабля, а их товары часто перевозят и на судах других купцов, большую часть жизни провел, наблюдая за людьми в своей маленькой республике. Он уже видел этот невольный поворот головы друзей (и не совсем друзей). Сам он борется с этой привычкой изо всех сил, так как он из тех людей, которым не нравится быть рабами привычки или моды.

Кроме того, слишком рано ждать известий, говорит он себе, кланяясь элегантно одетым жене и дочери Радича Матко, которые приближаются к нему. Весна только началась, и «Благословенная Игнация» ушла далеко на восток, в Аммуз. Команде придется перезимовать там, в порту Хатиб, ожидая урожая зерна, в маленькой колонии джадитов, на организацию которой дали разрешение ашариты (разумеется, после уплаты таможенных сборов и раздачи взяток).

Отец Марина много лет назад завел этот порядок: один из их кораблей всегда зимует в Хатибе. Это тяжело для моряков и капитанов, и семейство Дживо хорошо им платит за неудобства, но если этот корабль сумеет поймать самый первый благоприятный ветер весной, он сможет вернуться гораздо раньше всех остальных, с зерном и пряностями, а иногда с шелком и вином. Ведь именно так зарабатывают состояния — опережая всех остальных.

Или теряют состояния, если первые весенние ветры подводят, если налетает поздний шторм, последняя буря зимы. Все время приходится ставить на карту груз и жизни людей, и поэтому много молиться. Говорили, что опытные купцы Дубравы чувствительны ко всему, как женщина на балу или на званом обеде, оценивающая самые слабые подводные течения в зале.

Девушка Матко улыбается, когда они проходят мимо, она нежная и хорошенькая. Она тоже это знает, думает Марин. Он знаком со всеми благовоспитанными девушками в Дубраве. А они знают каждого мужчину — старших сыновей, младших сыновей, вдовцов. Семей не много, но ни один мужчина и ни одна женщина не могут без труда заключить брак с человеком не из своего круга. Поэтому трудно планировать дела семьи, но женщины республики это хорошо умеют делать, при необходимости.

Марину Дживо тридцать лет, он живет в городе, где мужчины его возраста уже могут жениться и завести семью. Однако он — младший сын, и его брат только начал вести переговоры о женитьбе. Поэтому у него еще есть немного времени.

Его отец и брат входят и в Большой Совет Правителя, и в Малый. Это означает, что обычное пристальное наблюдение за каждой семьей гарантирует, что третьего Дживо, обладающего хорошо подвешенным языком, отправят выполнять незначительные функции, например, следить за соблюдением правил пожарной безопасности и карантина и своевременно докладывать об этом Советам.

Марин делает вид, что не имеет ничего против этого, но так страстно ненавидит свое положение, что иногда это пугает его самого. Он не из тех, кто покорен от природы и подчиняется правилам и указаниям — или наблюдению за собой. Он проводит столько времени, сколько может, на кораблях семьи, чаще всего отправляется в короткое плавание на северо-запад, в Серессу. Он там научился хорошо торговать, отец доверяет ему вести дела с серессцами. Можно ненавидеть и бояться Серессу, но это самый лучший рынок в мире, и их республике меньших размеров всегда приходится это признавать.

Мимо проходит еще одна мать с двумя дочерьми. Марин опять приподнимает шляпу и кланяется. С младшей он встречался в прошлом году, и однажды ее сестра чуть их не застала врасплох. Необходимо быть осторожным, но для этого есть свои способы. Обычно их находят женщины.

Еще совсем молодым он узнал, — и это было настоящим открытием, — что благовоспитанные женщины Дубравы (замужние и незамужние) страдают от формальностей социальных отношений и благочестия ничуть не меньше, чем молодые мужчины. На некоторое время это открытие изменило его жизнь, но уже наступало пресыщение. Мимолетность таких встреч, их неизбежная краткость сначала возбуждали, потом стали возбуждать меньше.

Взгляд Каты Матко, встретившийся с его взглядом и задержавшийся на тот момент, пока они проходили мимо него, намекал на то же, что и слова Элены Орсат, которую он только что оставил наверху. Из каждой из них, наверное, получится вскоре чья-то хорошая жена. В самом деле, их матери могут рассудить, что младшего сына Дживо следует укротить и женить чуть быстрее, чем большинство остальных, для общего блага. Возможно, как только женится старший. В конце концов, он родом из очень высокопоставленного семейства.

Вероятно, он смирится с этим, думал Марин в этот приятный весенний вечер. Было время, когда его мечты простирались гораздо дальше, но в том мире можно сражаться с судьбой только теми средствами, которые тебе доступны, а такая судьба, такое будущее — далеко не самое мрачное.

Они с друзьями дошли до ворот со стороны суши. Прикоснулись к белому камню в правой стене, на удачу для кораблей, и повернули обратно. Все всегда ждут момента, когда подойдут к ближайшему от стены фонтану, в потом поднимают взгляд вверх, на гавань. Марин этого не делает. Мелочи. Мелочи, которые позволяют не быть таким же, как все окружающие.

Затем он слышит выстрел из пушки, и, конечно, теперь он поднимает глаза. Пушка — это сигнал.

Кто-то бежит изо всех сил по улице, и Марин знает этого парня: он один из их людей. Бегун, поскользнувшись с разбегу, останавливается перед отцом Марина, идущим вместе с остальными чуть впереди. Парень быстро и возбужденно что-то говорит, размахивая руками. Марин видит, как отец улыбается, а затем описывает обеими руками круг, символизирующий солнечный диск, со стороны сердца, вознося благодарность и хвалу богу.

Он быстро подходит к ним и сам слышит новости. Можно быть пресыщенным, часто скучающим, мечтать о другой жизни (не имея ясного представления о том, какой она могла бы быть), но твое сердце бьется быстрее в подобные моменты. Другие купцы собираются вокруг них, поздравляют, некоторые — скрывая зависть.

Кажется, «Благословенная Игнация» вернулась домой. Первый корабль весны.

* * *

— Это была не девушка! — в третий раз прокричал капитан Дзани. У него был звучный, густой бас, вероятно, такой голос очень выручал его в море. — Господа члены Совета, я это отрицаю!

Герцог Сересский поморщился. Он некоторое время назад стал замечать, что такие громкие звуки его все больше раздражают, а сегодня вечером его и так уже все выводило из себя.

Разве нельзя, думал он, цивилизованным людям обсуждать государственные дела, не повышая голоса? Давно ли все стали такими крикливыми? В последнее время он часто подумывал о том, чтобы уйти со своего поста — чтобы молиться и жить в тишине. Мужчине подобает готовить душу к встрече с Джадом, когда его дни близятся к концу.

Герцога Риччи избрали на этот пост девятнадцать лет тому назад. Если не происходило насильственного свержения (а такие случаи известны), герцог Сересский возглавлял Совет Двенадцати пожизненно или до тех пор, пока сам не предпочитал отойти от дел. Риччи был не молод — он уже девятнадцать лет назад не был молодым. Но как раз сейчас разногласия в Совете достигли высшей точки. Его уход и выборы преемника могли ввергнуть республику в хаос.

Герцог ненавидел хаос.

— Ваши возражения, — ответил он громогласному вспыльчивому человеку, стоящему перед ним, — вряд ли имеют какой-то вес, капитан, хотя, несомненно, понятны, принимая во внимание то, что именно посланные вами люди убиты. У нас есть свидетельства того, как они погибли.

Он смотрел со своего мягкого кресла под балдахином, как этот человек, Дзани, обливаясь потом, попытался горделиво выпрямиться и не смог.

Этот человек слишком напуган. Герцог видел, что капитан Эрилли, стоящий рядом с ним, старается не улыбнуться. Гибель людей имела значение, но также имел значение тот факт, что оба капитана провалили порученное им задание. Эрилли, должно быть, разрывается между удовольствием наблюдать, как другой капитан корчится, словно рыба на крючке, и собственным страхом.

Совет Двенадцати Серессы внушал большой страх врагам, иногда — союзникам, а также ее собственным гражданам.

Все они, собравшиеся в палате дворца на верхнем этаже, понимали, что Серессе не доверяют и завидуют, и они к этому привыкли: члены Совета черпали в этой истине силу и целеустремленность, когда давали клятву, вступая в должность, и снова давали ее каждую весну во время Морской церемонии. Наличие врагов может помочь сосредоточить мозг и укрепить душу.

Гордая Сересса в своей лагуне, среди соединенных мостами, изрезанных каналами островов, уже не имеющая никаких владений на материке, в Батиаре, о которых стоило бы говорить, ясно сознавала, что залог ее могущества — торговля и богатство. А, следовательно, в конечном счете — корабли и море.

Другого такого города не существовало нигде на земле Джада, под его небесами. Дубрава на противоположном берегу Сересского моря (названного так потому, что людям нужно напоминать даже самое очевидное), тоже, возможно, является республикой, имеет торговый флот, выживает за счет торговли, но ее территория — лишь ничтожная доля Серессы. Дубрава — не лев; она пресмыкается и кланяется во все стороны. У нее нет арсенала, нет военных галер, чтобы утвердить или защитить власть, нет колоний. Нет такого большого острова, как Кандария, которым она правила бы.

Граждане Дубравы были бледной, ограниченной, дозволенной тенью Серессы. Сересса — это свет, подобный солнцу Джада. Ни один человек, который видит двойное дно коммерции и правящих дворов, не сравнит никакое другое место с этой республикой. Поступая так, ты выставляешь себя глупцом. На свете и без того достаточно глупцов.

В данный момент капитаны военных галер, которых допрашивали (пока достаточно мягко), демонстрировали прискорбный недостаток интеллекта. Может, они и знают ветра и береговые линии, но в этой палате они заблудились, думал герцог. Он с грустью вспомнил великих капитанов своей юности. В последнее время это случалось слишком часто.

Принимая во внимание унизительные события в Сеньяне, стоит ли удивляться их страху? Страх заставлял некоторых людей бушевать, словно стремясь перекричать ужас, так некоторые поют грубые кабацкие песни, проходя ночью мимо могилы у перекрестка дорог.

Каждый капитан обвинял другого в грубом просчете. Каждый понимал, что сегодня рискует своей карьерой, если не жизнью. Палата Совета — это не та комната, куда с радостью приходят после наступления темноты. Лица капитанов освещали фонари по обеим сторонам того места, где они стояли, а выражение лиц герцога и членов Совета, сидящих за столом в форме буквы «П», скрывали тени. Пламя и тень — в помещении это внушало ужас.

У Серессы было много времени, чтобы усовершенствовать свои методы. Вопросы, заданные из темноты, действовали сильнее. И все знали, что в тюрьму можно пройти прямо из этой палаты: через дверь позади кресла герцога, потом через маленький канал, по высокому, мощенному камнем закрытому мостику с забранными железными решетками окнами, потом вниз по ступенькам в камеры из холодного, мокрого камня и в палаты, где умелые люди задавали трудные вопросы.

Все жители города могли видеть этот мостик, когда приближались к дворцу и к большому святилищу. Напоминать о власти полезно. В мире, полном угроз — в том числе и внутренних угроз, — никаким правителям не следовало показывать слабость. Их долг перед республикой ее не показывать.

И все же… и все же, кажется, эти две военные галеры, отправленные — с немалыми затратами — в конце зимы с задачей заблокировать и уничтожить один маленький пиратский поселок, выявили большую слабость Серессы и ее Совета Двенадцати, слабость такой степени, что это могло вызвать насмешки.

Возможно, Совет сделал ошибку, отправив их туда. Предпочтительнее было бы возложить вину на капитанов. Герцог Риччи вздохнул. Он уже устал, а после этого дела им предстояло рассмотреть и другие.

Оба капитана говорили (иногда в один голос) о невозможности выполнить поставленную им задачу. Море там слишком мелкое. Рифы. Скалы. Опасный северо-восточный ветер. Непредсказуемые течения. Приказ не высаживать отряд для подхода со стороны суши из-за императора в Обравиче. Как трудно осуществить полное эмбарго на продовольствие без помощи сухопутных сил. Вечная проблема наемников, слишком долго томящихся без дела на кораблях…

Все это даже может быть правдой, думал герцог. Чистая правда, что они запретили высадку. Гадюки Сеньяна живут (кишат!) за своими стенами на землях, которыми правит Священный Император Джада. Новый посол Серессы в Обравиче зимой прислал зашифрованное послание, в котором дал понять, что император Родольфо, как бы эксцентричен он ни был, не склонен (или его советники не склонны) разрешить республике атаковать город, которым он правит.

Этого они не могли проигнорировать. Пираты представляли собой чудовищную, огромную, возмутительную угрозу торговле, но они не стоили войны. Тройная граница на том направлении сама по себе была мрачной, трудно преодолимой проблемой. Но все равно…

Все равно, думал герцог, какое унижение, что один человек — женщина — убила всех моряков в посланной на ночное задание лодке (каким бы безрассудным оно ни было). Теперь им предстоит жить с тем, что весь мир узнает об этом? Семь человек погибло на воде в ту ночь, а их давно живущий в городе осведомитель разоблачен.

Этот человек сейчас находится в Серессе, он вернулся домой вместе с галерами. Сегодня днем ему позволили сидеть в присутствии членов Совета по причине его состояния. Состояние было плачевным: эти варвары отослали его назад, лишив обеих рук ниже локтя. Они их отрезали и прижгли раны. Поразительно, что шпион остался жив. Должно быть, в этом Джадом забытом городе есть знающий лекарь, подумал герцог, или этому человеку просто повезло. Хотя, если подумать, «повезло» — не то слово, которое можно применить к нему теперь.

Ему надо будет дать небольшую пенсию, подумал герцог. А также распорядиться, чтобы его держали подальше от людских глаз. Его состояние напоминает об этом прискорбном эпизоде, и так будет всегда. Возможно, его можно отослать на Кандарию. Хорошая идея. Герцог сделал для себя запись на память. Он предпочитал сам делать заметки себе на память.

Ясно, почему их шпиону разрешили вернуться с галерами: сеньянцы хотели, чтобы об этом все узнали. Скоро об этой истории будут говорить в Обравиче, если уже не говорят, потом в садах и дворцах великого калифа Ашариаса. Герцог опять поморщился, представив себе это. Новость уже дошла до Дубравы. Эта история донесется до короля Феррьереса, до Эспераньи, Карша, Москава…

Слишком забавная история, чтобы ее не рассказывали во всем мире и не смеялись над ней. Женщина, женщина в одиночку раскрыла заговор серессцев (устроенный этими мастерами обмана и хитростей!) и убила всех подосланных ими людей. Затем она захватила их лодку и привела ее к берегу с тремя убитыми на борту, оставив других мертвых в море.

Если вы — львы, а в мире есть и другие львы, насмешка может быть убийственной.

Военным галерам приказали вернуться. Они не только провалили свое задание, но и сделали это с таким треском, что теперь республике грозят новые опасности. Герцог ощутил горечь во рту. Он попытался вспомнить, что ел в последний раз. Выпил немного вина.

Гибель горстки людей во время ночной вылазки — мелкое происшествие, не способное нарушить равновесие мировых событий. Однако в данном случае это может произойти. Может быть, Совет действительно совершил ошибку, когда одобрил этот план уничтожения гадюк в их гнезде.

Капитан Дзани, который отправил к острову лодку, продолжал настаивать, что им устроили большую засаду. Что в бухте их ждали лодки из Сеньяна с большим количеством людей. Что иначе невозможно объяснить случившееся. Что их шпион в городе наверняка ошибся в своем отчете сегодня утром — при всем должном уважении к мужеству и страданиям этого человека, разумеется.

Второй капитан, как и ожидал герцог, подтвердил рассказ шпиона и дошедшие из Сеньяна известия. Он-то не посылал ночью никакой дурацкой лодки. Он старательно выполнил поставленную ему задачу, заблокировал южный канал у острова Храк.

Капитан согласился с тем, что женщина была одна. Одна, на маленькой лодке. Стреляла из лука в темноте, как и утверждалось. Явно совсем еще ребенок. Девчонка, могут сказать некоторые, посрамила Серессу. Так и скажут, понимал герцог. Уже должны говорить. Необходимо будет заняться этой стороной происшествия. Но пока что…

Он еще держит под контролем свой Совет. Не каждый избранный герцог Серессы был на это способен, но Риччи знал, как поддерживать сторонников и утихомирить потенциальных противников. Полезно знать, кто они. Кто с большим, чем другие, нетерпением ждет, когда он покинет свое кресло.

Он прочистил горло, поднял ладонь и заговорил. Его предложения отличались прямолинейностью. Совет Двенадцати без промедления отдал приказ соответствующим образом наказать капитана Дзани, а капитана Эрилли оставить в занимаемой им должности и похвалить за правильное поведение.

Оба эти постановления должны были возложить всю ответственность на одного человека, это было важно. Слуги любого правительства способны допускать ошибки. Все они смертны на этом свете, окруженном тьмой. Правителей судят по тому, что они предпринимают, когда узнают о неудачах.

Герцог очень точно просчитал остальную часть своего плана, пришедшего ему в голову, когда он начал говорить. Капитану Дзани следует отрубить обе руки за печальную ошибку и прискорбную гибель хороших людей от рук варваров. Герцог очень надеялся, что капитан выживет. Необходимо, чтобы его потом видели, иначе эффект от наказания пропадет. Его наказание должно уравновесить и свести к нулю то, что сделали или попытались сделать сеньянцы, искалечив шпиона.

«Возможно, вы предпочитаете выступить против Серессы? Это неразумно». Необходимо, чтобы все народы это поняли, неважно, кому они поклоняются — Джаду, звездам Ашара или даже лунам киндатов. «Какого бы триумфа вы ни добились на коротком отрезке событий, все может измениться и нанести вам ужасный урон, не успеете вы и глазом моргнуть».

Таково послание, которое должно прозвучать из этой палаты.

Двух капитанов увели в разные стороны: одного с эскортом из дворца на площадь Джада, другого через маленькую дверцу за спиной герцога, через мостик, потом вниз. Оба, к счастью, молчали. Дзани — от слепящего ужаса и отчаяния, оглушенный, словно теленок молотком, второй капитан, весьма вероятно, от леденящего душу осознания того, какой могла быть его собственная судьба. Он выйдет в весеннюю ночь и посмотрит вверх, на луны, плывущие в облаках. Возможно, пойдет в святилище и помолится.

В палате возникла пауза, потом спад напряжения, зазвучали тихие голоса. В его Совете есть люди, которые думают о том, что должно произойти за тем мостиком с решетками на окнах. Люди вставали из-за стола, потягивались. Герцог взглянул на своего личного секретаря. Тот подал почти незаметный знак, и двери открылись, впуская слуг с едой и новой порцией вина. Совет Двенадцати, как правило, не собирался по ночам, но таких случаев было достаточно, чтобы выработалась определенная процедура. Они поедят до того, как прикажут привести следующего человека.

К сожалению, как доложил личный секретарь шепотом, стоя рядом с герцогом, с этим следующим, кажется, возникли затруднения. Он пока не явился.

Секретарь шепотом высказал предложение: можно внести изменение в порядок рассмотрения дел, пригласить другого вызванного в Совет человека.

Опять небрежность. Герцог Серессы окутал себя недовольством, как плащом. С недовольным видом, старательно жуя оливки, собранные в окрестностях Родиаса (где выращивают лучшие плоды), он принял эту поправку.

Девятнадцать лет, думал он, перекладывая бумаги, чтобы положить наверх заметки по делу врача, который войдет следующим. Герцог опять надел свои новые очки, поправил раздражающие его дужки за ушами и жестом приказал прибавить света.

Он изучал свои записи под гул разговоров членов Совета. В конце концов он кивнул, и слуги начали уносить тарелки с едой, но не вино. Все заняли свои места. Заскрипели об пол ножки стульев. Еще один кивок герцога, и в дальнем конце палаты открылись двери, впустив двух человек. Риччи забыл, что их будет двое. Небрежность. Интересно, подумал он, почему тот человек, по другому делу, еще не явился? Герцог не любил, когда приходилось нарушать очередность рассмотрения дел по ночам. Неужели все деградирует? Или это он деградирует?

«Возможно, девятнадцати лет достаточно», — подумал он. Потом подумал о республике, которую любил, несмотря ни на что.

Он понимал — может быть, потому что был стар — то, что не всегда понимали, или в чем не признавались себе другие, обитающие на берегах каналов, во дворцах, в святилищах, на складах, в лавках, в борделях, полных музыки, в студиях художников, изображающих красками город и море. Сересса, стоящая на пропитанных солью болотах у моря, обрученная с морем, подобно невесте, зависит от него во всем. Но герцог также понимал, что такое существование преходяще, ненадежно, как ветер и облака, как сон, яркий и красочный, но исчезающий с наступлением утра.

В его мыслях возникла картина, и не в первый раз: маленькое святилище, древняя мозаика позади алтаря, может быть, пристроенная к нему обитель (крепкие стены и крыша, надежные камины зимой), на одном из прибрежных островков в лагуне. Он видел сад, окруженный стенами, фруктовые деревья, скамейку в летней тени, окружающих его святых людей, молитвы в соответствующие часы, совместное чтение священных текстов, обсуждение вопросов веры и мудрость в голосах, никогда не звучащих слишком громко.

* * *

В большинстве городов художники стремятся жить и работать в не очень дорогих кварталах — по очевидным причинам.

Эти густонаселенные жилые районы часто расположены там же, где кожевни и красильни, а едкий запах снижает цену на маленькую комнатку или студию. То же было характерно и для Серессы, которая никогда не относилась к числу приятно пахнущих городов. Портовые города вообще редко отличаются приятными ароматами, а Сересса с ее лагуной была королевой всех портов.

С другой стороны, люди, которые переплетают и продают книги — а Сересса была королевой и этого ремесла тоже, — естественно, не желали, чтобы их лавки и переплетные мастерские находились там, где едкие запахи могли пропитать продукцию. Они, при необходимости, готовы были платить больше за то, чтобы жить в более здоровых районах.

Именно поэтому молодой художник Перо Виллани шел домой по темным улицам в одну из ветреных ночей начала весны. Он возвращался из книжной лавки и переплетной, где трудился почти каждый день, чтобы заработать на пропитание и ради доступа к книгам.

В то время Перо переплетал в красную кожу экземпляр «Книги сыновей Джада» для заказчика из Варены и закончил работу к заходу солнца — при открытых ставнях освещение было еще хорошим. После он задержался в лавке, как обычно, с разрешения владельца (Алвизо Сано был добрым человеком) и с наказом запереть двери, когда закончит. Он изучал страницы (еще не сшитые, их сшивали только после получения заказа) нового великолепного труда по анатомии.

Художнику необходимо понимать, как работает тело: мышцы, органы и кости, чтобы правильно передать это на холсте, или на дереве, или на стене. То, что лежит под плотью солдата, поднявшего меч, или златовласого Джада, благословляющего открытой ладонью все человечество, имеет очень большое значение. Этому учил его отец.

Отец умер, мать умерла. Их единственный сын был слишком молод, чтобы устроиться художником, которого сочтут достойным нанять на работу. Он мог получить место подмастерья, рисующего фон, в студию одного из тех крупных художников, которые нанимают помощников. Возможно, ему придется это сделать. В его понимании это означало бы сдаться. Но дело в том, что Перо необходимо было повзрослеть, продвинуться в своей карьере раньше, чем у него отняли отца, который задыхался, а потом совсем перестал дышать.

Жизнь не всегда (или никогда?) не дает тебе того, что тебе необходимо: ни времени, ни всего остального. По крайней мере, так понимал положение вещей Перо. По-видимому, не имеет значения, молишься ты или нет. Этой мыслью он ни с кем не делился.

Перо знал, что у него есть талант. Его друзья знали, что у него есть талант. Они часто это говорили. Увы, их мнение не играло большой роли в этом мире. Ведь необходимо привлечь внимание тех, кто может себе позволить покупать картины, чтобы ты мог заработать на жизнь своим искусством.

После смерти отца он получил ровно два заказа. Один был более или менее подарком от него другому художнику, другу Перо, и его жене — рисунок углем их новорожденного младенца. Он все равно хотел изучить этого новорожденного. Большинство художников изображали лица детей так, словно они взрослые, только уменьшенные. Но это не так, стоит только присмотреться.

Тот рисунок теперь приколот к стене в тесной квартирке семьи Десанти рядом с его собственной комнатой, над тем местом, где спал в корзинке ребенок. Его не вставили в рамку — рамки стоят дорого. Однако друзья настояли на том, чтобы заплатить за работу хоть немного.

Его второй заказ, настоящий, тоже никогда не вставили в раму.

Его наняли написать портрет одной графини по рекомендации Алвизо Сано, да благословит Джад его добрую душу. Книготорговец знал людей. Он продавал невероятно дорогие, переплетенные в кожу книги купцам и аристократам, которые желали иметь такие предметы в своем доме ради того налета элегантности и успеха, который те им придавали.

Картины, особенно их собственные портреты, имели тот же статус. Контракт оговаривал, что художник должен использовать определенное количество ультрамарина и золота — самых дорогостоящих красок. Картина служила почти не замаскированным знаком того, сколько ты можешь заплатить. Иногда рамы стоили больше самой картины.

Один из членов семьи Читрани, старший брат, заказал сыну Вьеро Виллани, по слухам — подающему надежды художнику, написать портрет его жены. Жена эта, рыжеволосая и зеленоглазая, славилась красотой. Она была старше Перо, но гораздо моложе мужа, элегантная и скучающая.

Одним из способов развлечься для нее стали занятия любовью с молодым художником, зимним днем после обеда, в маленькой комнате, согреваемой камином, где он писал ее портрет. Перо был достаточно молод, а графиня достаточно привлекательна во всех отношениях, поэтому он пустился в это рискованное приключение. Он немного боялся, но это, конечно, еще больше возбуждало. Он был не первым художником, она была не первой богатой женщиной…

Его ошибка заключалась в том, что он привнес свою страсть к работе в эту любовную связь: написал ее маслом на холсте, в своей студии, приколов к стенам вокруг себя наброски — в особой художественной манере.

Он принес графине портрет, завернув в ткань, чтобы показать ей в той комнате, где она позировала, где они раздевали друг друга при свете пламени, где он смотрел, с очень близкого расстояния, на ее лицо, когда она вводила его в себя, когда она позволяла ему видеть, что ей не всегда скучно.

Когда он прислонил законченную картину к стене, на ее лице, одно за другим, быстро сменилось несколько выражений. Перо не увидел гнева, ничего похожего на гнев. Позже он решил, что последним выражением, когда она внезапно села на кушетку, глядя на себя такую, какой он изобразил ее, было сожаление, тоска.

Ему бы хотелось нарисовать и это выражение тоже.

— О, боже, — вот что, наконец, произнесла Мара Читрани. — О, боже. Неужели я действительно так выгляжу?

На его картине она была одета, разумеется, как и подобает, в обусловленное договором синее платье с золотой отделкой. Волосы спрятаны под шапочкой (зеленой с золотом, отделанной лазуритом), только несколько рыжих прядей выбивались из-под нее. Она сидела у арочного окна, позади нее в саду виднелось дерево айвы, а за садом — лагуна и корабль на волнах (ее мужа, с фамильным гербом на флаге). Шею и уши украшали драгоценности, а на пальце было знаменитое кольцо семьи ее мужа. Все пристойно, даже обычно (возможно, кроме айвы, она служила неким символом), но…

Но взгляд ее глаз, какими их изобразил Перо, был напряженным, жаждущим. Щеки слегка раскраснелись, как и горло. А ее рот… Рот Мары Читрани на том портрете был самым лучшим из всего, что нарисовал Перо за всю свою жизнь. Этот рот принадлежал искушенной, чувственной, любовнице, он выдавал желание, или удовлетворенное желание, или и то и другое.

Словом, глубоко интимное выражение лица. Которое он знал только потому, что она пригласила его на эту кушетку и на ковер вместе с ней, у камина и позволила ему увидеть, какой она может быть, если снять с нее одежду, прикасаться к ней, снова прикасаться, а потом войти в нее, а потом она будет скакать на нем верхом, с распущенными волосами, возбужденная, требующая удовлетворения, — когда она перестает быть высокомерной женой могущественного человека.

И поэтому:

— О, боже, — снова тихо произнесла Мара Читрани. Потом, помолчав: — Это прекрасно, синьор Виллани. Я прекрасна на этой картине! Я бы держала ее рядом с собой всю жизнь и смотрела на нее, когда состарюсь. Но… Перо, ее придется уничтожить. Ты это понимаешь. Он убил бы нас обоих.

У нее было такое выражение глаз, когда она повернулась к нему от картины, какого он никогда еще не видел. Перо бы хотелось изобразить и его тоже. Он уловил в голосе графини неожиданную нежность. Она никогда не была нежной, с ним — никогда. А сейчас словно внезапно увидела его маленьким ребенком.

Она поцеловала его в тот день, снова в губы, но совсем легонько, как будто опечаленная этим миром, а потом отослала прочь. Супругу же, когда он вернулся из поездки на семейное соледобывающее предприятие за морем, в Мегаре, сказала, что картина ей не понравилась, и она ее уничтожила. Тем не менее, она велела ему заплатить молодому человеку, так как он старался изо всех сил, но иногда трудно угодить женщине. Она улыбалась при этих словах, и Читрани понимающе рассмеялся.

Очевидно, парень просто слишком неопытен. Никто в этом не виноват. Читрани нанял другого художника. Говорят, тот нарисовал совершенно приемлемый портрет графини.

Вся эта эскапада, понял Перо, показала его неадекватность в отношениях с такими людьми. Да, переспи с красивой женщиной, если она себя предлагает. Познай на опыте этот мир, а после молись о прощении, если тебе хочется. Но не давай воли своему искусству. Не показывай ее всем такой, какой она бывает в любви, до или после нее (было бы интересно узнать, что скажут люди об этой картине, — до или после?). Какой смысл так рисковать?

Никакого смысла нет, вот только… только он думал, что ни одну женщину никогда не рисовали с таким выражением глаз, и ему хотелось узнать, сможет ли он это сделать.

Можно умереть из-за желания что-то узнать, подумал Перо Виллани.

Никто не знает, чего он достиг, и никто никогда этого не узнает, ведь ни один человек даже не взглянул на его картину. Ну, допустим, графиня Читрани взглянула. Она уже поворачивалась, чтобы снова посмотреть на себя на портрете, когда он уходил из комнаты в тот день. Всем остальным просто сказали, что работа юного Виллани не понравилась графине. Это означало — прощай карьера молодого художника! С тех пор никто не заказывал ему картин.

Похоже, он проведет всю жизнь, занимаясь книжными переплетами. Или рисуя море или горы на портретах более ловких художников, мечтая нарисовать правильно руку солдата, или Святых мучеников, разнообразные страдания которых изображают на стенах святилищ, или…

Или его жизнь может закончиться сегодня ночью, подумал Перо.

Он пока еще не бежал, но зашагал быстрее. В Серессе учишься быть настороже после наступления темноты, и молодые люди, выходящие по ночам из дома на поиски проституток или вина, имели все основания приобрести умение отличать шаги случайного ночного прохожего от шагов возможного преследователя.

Никто не пойдет следом за ним с благими намерениями. Только не в это время суток. Здесь было мало фонарей, только случайные фонарики лодок на каналах вдалеке. Дул ветер. Он слышал плеск бьющейся о камни воды слева от себя.

У него есть плащ, защищающий от холода, и короткий меч под этим плащом, так как Перо Виллани не глупец. Ну, может быть, и глупец, так как оказался один, ночью, в слишком тихом районе, где его не знают. В этом проблема, когда место работы так далеко от того дома, где обычно кладешь голову на подушку ночью.

Виллани нередко посещал проституток или винные лавки, но в последнее время оказывался вне дома после наступления темноты из-за увлечения анатомическими рисунками. Он заканчивал порученную ему Алвизо работу, потом оставался и изучал их (зажигал лампу, платя за масло), потом запирал мастерскую и шел домой. Иногда он расходовал еще больше масла и засиживался совсем допоздна, рисуя в своей маленькой комнатке возле кожевенных мастерских. К этому запаху невозможно привыкнуть. С ним живешь, если ты беден.

Его отец владел хорошим домом на другом берегу Большого канала, за рынком. У Вьеро Виллани был определенный статус художника, определенное признание, а потом — долги. Этот дом был роскошью, слишком смелой заявкой. Его уже нет, конечно, обстановку распродали. На имущество старшего Виллани, в том числе — на его нераспроданные картины, заявили права кредиторы. В городе, помешанном на коммерции, действовал строгий закон относительно долгов и наследства, и суды работали быстро. Сыну удалось спрятать и сохранить две картины, одна из них — портрет матери. Можно сказать, что он стал вором.

После внезапной смерти отца Перо Виллани обнаружил, что у него ничего нет, не считая умеренно уважаемой фамилии, большого желания и того, что считалось талантом, — однако так считали только люди в таком же положении, как он сам, те, кто не имел никакого веса в этом мире.

Друзья, знакомые с его работой, одновременно являлись его собутыльниками, и сейчас они бы его защитили, если бы он сегодня ночью был вместе с ними. Если бы все они шагали, держась за руки, пошатываясь и распевая песни, по улицам вдоль каналов, через мосты, под двумя лунами, то скрывающимися за облаками, то вновь выходящими из-за них.

Перо догонял не один человек, а несколько.

Он был совершенно уверен, что различает шаги трех человек. Их может оказаться четверо, и они прибавляли шаг одновременно с ним. Ночью по Серессе бродили воры — они бродили по любому городу. Как и шайки молодых аристократов, развлекающихся от безделья нападением на людей по ночам, чтобы продемонстрировать напускную храбрость и доказать, что они это могут. Закон, столь суровый в финансовых делах, неохотно привлекал к ответственности сыновей могущественных людей.

Виллани подозревал второй вариант, по той простой причине, что любой опытный вор за это время уже понял бы, что ему не достанется ничего, что стоило бы отобрать. Пойманных воров отправляли на галеры, а ночные патрули все-таки попадались на улицах. Это не спасало от налетов и грабежей, конечно, — голодным людям нужно было добывать пропитание, а жадные оставались жадными, — но могло заставить воров с некоторой осторожностью подходить к выбору цели.

Художник в поношенной одежде, с блокнотом для набросков в руках, не стоил риска умереть прикованным цепью к скамье гребца на галере. Перо проходил под светильниками в кронштейнах на стенах после того, как вышел из лавки. Состояние его плаща мог видеть каждый, решивший его ограбить.

Он подумал о том, не крикнуть ли это в темноту, но не стал. Если позади него бесшабашные сынки богачей, это их только позабавит и подзадорит. Конечно, может быть, там никого и нет. Он мог встревожиться из-за какой-то компании пьяных друзей, вроде его собственной компании, гулявшей где-нибудь в их квартале.

Только вот в этой складской части города не было винных лавок, и он услышал, как эта группа шла — быстро, не так, как ходят пьяные — по боковой улице, когда он проходил мимо нее, а потом они повернулись и пошли вслед за ним.

Еще два пешеходных моста и одна площадь — возле красивого Малого святилища Святых мучеников — и Перо окажется на своей территории. Он может там встретить на улицах знакомых, а те — оповестить криком других; винные лавки еще открыты.

Художник был трезв и молод. Он побежал. И тут же услышал, как преследователи сделали то же самое, что послужило ответом на все оставшиеся у него вопросы и сомнения.

Ему грозила реальная опасность: у них нет никакой особой причины оставить его в живых. И если это шайка агрессивных аристократов, они не задумываясь пустят в ход клинок под покровом темноты — это может придать их существованию больше блеска.

Здесь тротуар ненадолго расширялся. Перо держался ближе к каналу. Там через определенные промежутки стояли столбики для привязывания лодок. Если он не врежется в такой столбик сам, в него может врезаться кто-то из преследователей. И все же ему нужно осторожно бежать с такой скоростью — легко споткнуться на неровных камнях, наступить на кота, на пробегающую крысу, на отбросы, которые не вывалили в воду.

Первый мост. Вверх по настилу с одной стороны и вниз по другой. Ему нравился этот мостик, плавность его арки.

«Какая банальная мысль в такой момент», — подумал Перо.

По-прежнему никаких огней. Этот квартал в дневное время полон народа, идет торговля, шумно. Но не сейчас. Он прислушивался на бегу. Топот у него за спиной не удалялся. Перо всегда считал себя довольно быстроногим, но эти люди не уступали ему, или…

Один из них не уступал. Преследователи, по-видимому, разделились. Один опередил двух или трех других. Художник все еще не был уверен в их количестве, но знал, что один человек не отстает от него, даже догоняет, а другие остались позади.

И Перо сделал то, что должен был сделать раньше. Увы, можно проглядеть очевидное — отец всегда говорил ему это о живописи.

— Стража! — закричал он. — Стража! На помощь!

Он продолжал кричать на бегу. Не стоит надеяться, что патруль материализуется, подобно спасателям в ночи, но любопытные люди могли поднести светильники к верхним окнам и стать свидетелями происходящего, или просто услышать его крик. Воров никто не любит, как и скучающих аристократов. Преследователи могут передумать.

Ничего такого не произошло, но, приближаясь ко второму мосту, к тому, за которым начинался его квартал, Перо Виллани почувствовал, что разозлился. Это чувство не придавало мудрости — гнев почти никогда не делает человека умным, — но справиться с ним уже не получалось. Художник бежал, спасая жизнь, в своем собственном городе. Его жизнь была нищей, полной ограничений. Та единственная картина, которой он гордился, уничтожена. Все считали, что он потерпел неудачу из-за своего неумения. Он жил среди вонючих кожевенных мастерских и красилен, и от него пахло, как от них.

Это могло заставить любого человека, обладающего силой духа, хоть немного разозлиться сейчас, спасаясь бегством от преследующего его чьего-то благородного отпрыска, от которого никогда не пахло кожевнями (и который, вероятно, даже не нюхал кожевен!).

Перо ходил этим путем всегда, когда шел в книжную лавку и возвращался из нее. Он знал этот мост, к которому бежал. И знал кое-что еще. На этом конце должна стоять пустая винная бочка: слепой нищий сидел на ней каждый день. Он узнавал людей по походке, окликал их и здоровался, рассказывал сплетни, которые слышал на мосту, если ты остановился поболтать с ним. Перо давал ему еды, когда она у него была, или мелкие монеты, если ему платили.

Нищий ночевал где-то в другом месте, сейчас его там не должно быть.

А вот бочка на месте.

Резко затормозив, Перо протянул в темноте руку, схватился за верхний обод, наклонил бочку и переставил ее на середину мощенной булыжником улицы, которая сужалась у моста. Затем, делая вид, что споткнулся, вскрикнув, пробежал мимо нее. На мосту он замедлил бег, как будто от боли, и громко выругался. Потом стал ждать. И через мгновение услышал очень приятный звук, когда преследователь врезался — на полной скорости — в винную бочку на улице.

То, что он сделал потом, тоже, наверное, не отличалось благоразумием. Ему и не хотелось быть благоразумным. У него имелись причины сердиться. Это его город, он — гражданин республики Сересса, и чьими бы ни были эти высокомерные отпрыски высокородных семей, эти ублюдки…

Он бросил свой альбом на деревянный настил и вытащил из-под плаща меч. Если они собираются его преследовать, то их станет на одного меньше. Перо никогда не учился сражаться на мечах, сыновья художников этого не делают, да и не нужно быть искусным во всем. Клинок — это клинок.

Он побежал назад, увидел, как упавший человек схватился обеими руками за колено, вскрикнув от боли, — и тут Перо, нагнувшись, вонзил меч ему в грудь.

Клинок наткнулся на металл. Его отбросило в сторону.

Можно бояться, а потом почувствовать ужас. Это не одно и то же.

Художник не просто испугался. Если люди в доспехах ночью преследуют его, то они не воры и не аристократы, ищущие развлечений. Это был солдат или стражник.

Перо бросился бежать. Снова. Его задержка позволила отставшей паре приблизиться, но самый быстроногий лежит на земле. Он не убит, это ясно. Перо не понимал теперь, хорошо это или плохо. Он ничего не понимал.

Он оставил на мосту свой альбом (с этим ничего не поделаешь) и продолжал на бегу звать на помощь. Теперь он был в знакомом месте, пересекая по диагонали площадь перед Святилищем мучеников. Он подумал, не забежать ли туда, в надежде, что священник не спит, умолять о защите, но, к добру или к худу, продолжал бежать, стараясь оторваться от преследователей.

Теперь появился свет, он лился из знакомых художнику дешевых винных лавок. Перо узнал двух женщин на углу. Если бы его преследователи были теми, за которых он их принял изначально, он бы подошел к этим двум женщинам, повел их в питейное заведение, оказался бы в безопасности среди толпы.

Людям в доспехах все равно, подумал он. Их это не остановит.

Перо знал эти улицы и переулки; дурной запах подсказал ему, что он уже дома. Он мог бы оторваться от преследователей. Он свернул направо, на улицу кожевников, — мастерские стояли закрытыми, темными, — потом со всех ног побежал налево, по узкому зловонному переулку, потом снова выскочил с противоположного конца на маленькую грязную площадь, со всех сторон окруженную ветхими строениями, где жили многие бедные художники Серессы. В том числе и сын Вьеро Виллани, за которым сейчас гнались.

И которого ждали.

Здесь оказалось светло — гораздо светлее, чем должно было быть. Полдюжины человек в знакомых ему ливреях стояли перед домом Перо с факелами в руках. Они смотрели на него, когда он выбежал на площадь.

Он остановился, тяжело дыша.

— Что я сделал?! — закричал он. — Что я сделал?

Ответа не последовало. Разумеется, никакого ответа.

Молча, они подошли, окружили его и увели с собой. Аккуратный строй, хорошо обученные стражники, художник посередине. Они отобрали у него меч. Перо не сопротивлялся. Какой в этом смысл? Ему было трудно дышать, и не только потому, что он только что бежал. Он надеялся, что кто-то из его друзей наблюдает за происходящим из окна или дверного проема. На площади никого не было. И не должно было быть, раз вооруженные стражники Совета Двенадцати пришли сюда, к ним, ночью.

Глава 4

По-видимому, некоторые дни — или ночи — сулят сплошные неприятности, трудности, препятствия — так размышлял герцог Серессы. Он перебирал в уме образы, возникающие в связи с этим: судебные иски, сгустки засохших чернил, подгоревшая еда, наводнения, амбициозные советники, запор.

Амбициозные советники, вызывающие запор.

Эта ветреная весенняя ночь становилась одной из таких ночей. Он привык быть готовым к неожиданностям за годы своего правления, и не слишком удивился, когда понял, что стоящая перед ними женщина соображает быстрее и намного лучше понимает то, что они делают, чем стоящий рядом с ней мужчина.

По-видимому, врач привык действовать постепенно, шаг за шагом. Возможно, для врача это полезное качество, но в данный момент оно доставляет неудобства. Казалось, пытаясь понять происходящее, он застрял, как фургон с оружием на дороге после сильного дождя. (Герцогу на мгновение стало приятно, что сегодня он придумывает хотя бы отличные фразы, если не может придумать ничего другого.)

Женщина была другой. Историю ее жизни изучили, с ней дважды беседовали, и только потом завербовали на службу республике из одной уединенной обители Дочерей Джада. Она родом из аристократического семейства (из Милазии, дальше по побережью), явно умна (не слишком ли?) и достаточно резвая, если потребовалось отправить ее в одну из религиозных обителей, по обычной причине. Там она избавилась от затруднительного положения. Ребенка увезли в одну из больниц для найденышей, а потом отдали в какую-то семью.

Теперь, по-видимому, она готова ухватиться за возможность сменить созерцательную жизнь на жизнь, полную приключений. Такие женщины попадались редко и могли играть важную роль. Сересса использовала их и раньше, с различными результатами. Однако они могли и вызывать затруднения — ум и сила духа создают свои сложности.

— Почему, — спрашивала в тот момент Леонора Валери, — мы не делаем больше, имитируя наш брак?

Герцог поднял голову, снял очки и пристально посмотрел на нее. Свет, как всегда, падал на стоящих перед Советом людей. Нельзя отрицать, она очень привлекательна. Маленького роста, золотистые волосы под темно-зеленой шапочкой, хорошая улыбка. На короткий миг ему захотелось снова стать шестидесятилетним, в расцвете сил. Эта мысль его тоже позабавила. Слегка.

— О чем вы говорите? — спросил стоящий рядом с ней лекарь. — Что вы можете?..

— Я совершенно уверена, что у Республики Дубрава есть люди, наблюдающие за Серессой, так же, как и у нас есть люди в их стенах. Если кто-нибудь просто проверит записи в святилище или гражданские документы, они смогут установить, что мы поженились в тот день, который собираемся назвать. Или могут обнаружить, что не поженились. Было бы лучше, мой господин, — повернулась она к герцогу, улыбаясь ему, — если бы в бумагах наш союз получил отражение.

— Но они не станут. Мы не…

Доктор Мьюччи был недоволен. Говорили, что он хороший лекарь, проявил мужество во время последней эпидемии чумы. Он не пользовался широкой известностью, был новым человеком в Серессе, пытался открыть свою практику и завоевать репутацию. В частности, по этой причине его и выбрали. Совет не требовал от выбранной им личности воображения. А возможно, следовало бы.

Кажется, у этой женщины воображения хватит на них двоих.

— Можно сделать так, что в документах будет отражено это радостное событие, — произнес герцог и одарил их обоих мимолетной улыбкой. — Синьора Валери совершенно права. Подробности, о которых позаботились или не позаботились с самого начала, часто определяют успех или провал еще до конца предприятия.

— Красноречиво сказано, господин герцог, — отозвалась она. Конечно, она ему льстила. И еще она была немного излишне взволнована, по его мнению. Не удивительно, принимая во внимание ту жизнь, которую она оставила позади сегодня утром.

— Мы также, естественно, заранее подготовим документы, которые расторгнут этот временный союз после вашего возвращения, и вы оба вернете себе то положение, которое занимаете сегодня — положение свободных граждан Серессы, а республика будет перед вами в долгу.

— Но это невозможно! — неожиданно твердо заявил Якопо Мьюччи. (Мужчина, привыкший решительно говорить со своими пациентами?) — Доброе имя достойной дамы будет погублено после нашего возвращения! Сначала замужем, потом не замужем, только в интересах государства?

— Но мое доброе имя и так уже погублено, доктор, — тихо заметила эта достойная дама.

Мьюччи покраснел. Это было заметно при свете свечей. Забавно.

Леонора Валери прибавила:

— Хотя, если мне будет позволено сказать, я тронута вашей добротой и тем, что вы уже заботитесь о моем благополучии. Это заставляет меня еще больше верить, что вы будете добры ко мне в нашей совместной жизни.

Один из советников кашлянул. Герцог почувствовал, что ему трудно сдержать улыбку. Лекаря Мьюччи, подумал он, вероятно, ждет интересная жизнь в Дубраве.

И снова пожалел, что уже не так молод.

Он подождал, пока все замолчали. Потом сказал решительным, закрывающим эту тему тоном:

— Мы достигли взаимопонимания, что и будет записано. Сересса благодарит вас обоих и, несомненно, проявит свою благодарность. Доктора Мьюччи пошлют в Дубраву в ответ на их просьбу прислать нового лекаря. Следует отметить, они ясно понимают, что именно в Серессе можно найти лучших врачей. Они заверили, что, как обычно, предоставят лекарю жилье и денежное вознаграждение, и в прошлом они щедро платили присланным нами лекарям. Они говорили об обычном двухлетнем сроке пребывания.

Герцог сделал глоток вина, пристально глядя на двух стоящих перед ним людей. Выражение лица Мьюччи не было особенно довольным, но и не вызывало у герцога особенной тревоги. Они собрали о нем большое количество сведений. Этот человек — способный врач из уважаемой семьи, и, по-видимому, ничего больше. Им не нужно от него ничего больше. Подчинение, компетентность и согласие жениться. Женщина играла более важную роль.

Чтобы дать это ясно понять, герцог прибавил:

— Доктор, вы понимаете, что вы там будете работать врачом по-настоящему? От вас не потребуют и вас не попросят предпринимать никаких действий, которые могли бы повредить вашему положению в Дубраве.

— Не считая того, господин, что я представлюсь женатым человеком, хотя это не так, и моя так называемая жена будет заниматься шпионажем?

Сказано довольно резко. Возможно, они слишком поспешно вынесли суждение о возможности этого человека создавать трудности. Но Мьюччи — по мнению герцога — просто уточнял ситуацию, он не хотел никаких неприятностей. Доктор сам хотел ехать в Дубраву, лекарю такая работа обеспечивала и доход, и положение в обществе. Некоторые оставались на второй срок. Один, помнится, женился на женщине из Дубравы и намеревался остаться там. Недопонимание с его стороны и нарушение условий контракта. Его, как ни прискорбно, пришлось убить. У них в Дубраве был человек, который делал это для них, при необходимости. Совет Двенадцати так просто не покидают. Не в том случае, когда тебя выбрали на эту должность, дали ее тебе и предъявили определенные требования. Эта история произошла некоторое время назад, но вряд ли Совет ее забудет: теперь посылают только женатых врачей.

Он кивнул доктору в знак согласия.

— Да, это так. Она будет делать для Серессы все, что сможет. Синьора Мьюччи, как мы теперь должны ее называть, воспользуется теми возможностями, которые даст ей ваша роль и положение в обществе, для наблюдения и бесед. С женщинами, и, возможно, с мужчинами, если сумеет это сделать без ущерба для вашего достоинства. В данный момент ничто не угрожает нам со стороны Дубравы, вы понимаете? Но можно добиться преимуществ в торговле, если понять положение их дел, и вы оба знаете еще одну причину, почему нам нужны люди в стенах их города.

— Конечно, знаем. Османы, — сказала женщина. — Дубрава платит дань великому калифу.

С ее стороны было самонадеянно отвечать вместо него, но, подумал герцог, из них двоих она была более важной персоной, а робость сослужила бы им плохую службу. Он начинал предполагать, что робость — не то качество, которое присуще Леоноре Валери.

Он жестом дал понять, что согласен с ней.

— Действительно. Дубрава посылает сведения и взятки ашаритам и торгует с ними. Как и мы, разумеется. Из их ворот в глубину материка, через Саврадию, ведет оживленная дорога. Мы живем в опасное время. Что бы мы ни узнали, что бы ни сумели узнать — это поможет обеспечить безопасность Серессы. Все это совсем просто, — произнес он в заключение.

— А если, — тихо спросил лекарь, — синьору Валери разоблачат и обвинят в сборе сведений, это будет так же просто?

— Вас вряд ли убьют, если вы это имеете в виду, — резко ответил герцог. Конечно, он сказал только половину правды. Полуправда, по его мнению, — это все, что нужно большинству людей.

Не будет публично предъявлено никакого обвинения, не будет никакого суда, никакого официального наказания, кроме того, что их отошлют домой, но несчастные случаи происходили с серессцами в Дубраве и прежде. Меньшая республика отличалась дипломатичностью, осторожностью, коварством. Она следила за дующими в мире ветрами. Она также гордилась своей свободой. История народов Саврадии и Тракезии, и всех людей в тех краях, полна насилия и борьбы за независимость, она началась еще в те времена, когда многие из них были язычниками Сарантийской империи, когда Сарантий правил миром.

Сарантий пал. Герцог помнил, как пришло известие, двадцать пять лет назад. Ощущение конца света. Этот город теперь назвали Ашариасом, и человек, который правит там, среди садов, где молчание возведено в закон, нарушение которого карается удушением (герцог часто сам втайне мечтал об этом), хочет править всем миром. Османы и их намерения вызывали большую озабоченность всех шпионов Серессы.

— Надеюсь, меня не разоблачат, — сказала женщина, улыбаясь мужчине, женой которого она будет считаться (и с кем будет проводить ночи, подумал герцог). Она повернулась к герцогу, сидящему во главе стола. — Для меня большая честь, что Совет мне доверяет.

Может быть, она слишком уверена в себе? Интересно, сколько ей лет? Наверное, это есть в его записях.

— В наши намерения входит оказать вам эту честь, — мрачно ответил он. — Мы доверяем вам обоим. Вы соберете свои вещи и приведете в порядок дела, которые в этом нуждаются. Вас познакомят с шифрами и связными, синьора. Доктору нужно только собрать свои медицинские инструменты и попрощаться. Корабль из Дубравы, который доставит вас туда, стоит на якоре возле Арсенала. Он принадлежит одному семейству купцов. Один из их сыновей встретит вас на борту и будет сопровождать, мы об этом договорились. Они хотят отплыть побыстрее. Ждут только вас, я думаю, и, возможно, еще одного пассажира. Сейчас вы можете идти, примите благодарность Совета. Да прольет Джад свой свет на вас обоих. Вы не пожалеете, что согласились на это ради республики.

Доктор сдержанно поклонился. Невысокий, худой мужчина, редеющие волосы, вид суровый для сравнительно молодого человека. Женщина присела на мраморном полу с грацией, выдающей ее высокое происхождение.

«Интересно, — вдруг подумал герцог, — кто был отцом ее ребенка?».

Он понимал, что не может с уверенностью утверждать, что они не пожалеют. Жизнь не позволяла этого сделать. Но так необходимо говорить людям, с годами он в этом убедился.

Он устал, но не мог дать другим это заметить. Только не за этим столом. Ему тоже могут грозить неприятности. Он увидел, как личный помощник у дальней двери сделал знакомый ему жест. Наконец-то.

Герцог снова надел очки и переложил лежащие перед ним бумаги. Кажется, их ждет еще одно дело сегодня ночью. Тот человек пришел — или его заставили прийти. Он не знал точно, как это случилось. В данном случае это имеет значение. Здесь может потребоваться деликатность. Он думал о том, как ему тактично повести этот разговор, как хитро направить мысли следующего посетителя в нужное русло.

— Как ваши стражники осмелились напасть на меня! Это позор! Синьоры, я свободный и честный гражданин республики!

В какой-то момент, во время слишком быстрого марша к дворцу правителя, Перо решил, что он все еще в гневе, что он прямо в ярости, и не собирался показывать свой страх. Немного помогло то, что стражники не обращались с ним грубо. Они даже позволили ему остановиться и подобрать на мосту свой альбом с рисунками.

Это хорошо, не так ли?

— Осторожно, — сказал он. — Там, впереди, бочка.

Они несли факелы и не нуждались в предупреждении. Никто не ответил, но двое из них поставили бочку на прежнее место. Значит, кто-то знал о слепом нищем.

Перо понятия не имел, что делать с этой догадкой. Он был сбит с толку, и, если честно, он все-таки боялся. Нужно быть сумасшедшим, как отшельник в горах, чтобы не чувствовать страха. Совет Двенадцати мог арестовать любого человека вот так, ночью, и не было никакой гарантии, что знакомые ему или любящие его люди увидят его снова.

Никто из живущих людей его не любит, подумал он. Но, может, кто-то из его друзей, из тех, кто, как он надеялся, видел, как его увели, утром начнет задавать вопросы?

Почти наверняка не начнут. Серессцы, особенно бедняки, может быть, особенно бедные художники, убедились, иногда болезненным способом, что Совет Двенадцати не любит, когда ему задают вопросы или обсуждают его действия.

Сересса — формально свободная, чрезвычайно богатая, культурная, могущественная республика. О богатстве и культуре серессцев свидетельствуют их здания, площади, памятники, непрерывная деятельность возле порта и в Арсенале, где строят корабли. Они свободны от тирании короля или князя. Они избирают своих правителей (ну, самые богатые из них избирают самих себя в правители). Купцы здесь обладают статусом, которого не имеют больше нигде в мире. В Серессе легче возвыситься и приобрести влияние, несмотря на низкое происхождение, чем где бы то ни было.

Тем не менее это также таинственный, опасный, пугающий город. И дело не только в масках во время карнавала или в тумане, клубящемся вокруг. Нельзя подойти к дворцу герцога весенним утром и осведомиться о местонахождении друга-художника, которого — по неизвестной причине — увели ночью стражники.

Спросят твое имя. А тебе это ни к чему.

Стражники провели его по площади Джада к маленькой боковой двери дворца. Двое из них проводили его вверх по черной лестнице (не по Лестнице Героев с гигантскими статуями основателей Серессы, стоящими с двух сторон у ее основания).

На взгляд Перо и его друзей, два бородатых человека, изображенные здесь, возможно, и были героями, но скульптор явно им не был. Высеченные фигуры выглядели гротескными, слишком мускулистыми, имели лица, абсурдно лишенные всякого выражения. Их глаза выполнены грубо. Также предметом насмешек молодых художников стало то, что у одного из них, Серидаса, наблюдалась неполная эрекция под туникой.

Если она всегда такая, заявил один из наиболее остроумных друзей Перо как-то ночью, тогда у этого героя внизу недостает героизма, увы. Окрестные проститутки стали использовать имя «Серидас», называя им мужчину, страдающего таким же недостатком.

Все это было так забавно вспоминать. По-видимому, именно этот мир он покидал, шаг за шагом, когда они поднимались по темной лестнице. Здесь статуи отсутствовали. Сырые, каменные стены, окна-бойницы для лучников, истертые, скользкие ступени.

Идущий впереди стражник остановился, и Перо тоже. Стражник отпер дверь тяжелым ключом. Они вышли в красивый, ярко освещенный коридор с гобеленами на стенах.

Снова стражники, и еще кто-то — в очень хорошей одежде, с презрительными манерами, свойственными гражданским чиновникам высокого ранга.

— В таком виде вас вряд ли можно представить Совету, — фыркнул он, разглядывая Перо с впечатляющим для такого низенького пухлого человечка высокомерием.

— Иди в задницу, — ответил Перо.

На этом беседа закончилась.

Но он понял одну важную вещь: его хотят представить Совету Двенадцати. Ночью. Когда такое случалось, люди исчезали. Это безумие. Перо Виллани не принадлежал к людям, имеющим хоть какое-то значение.

Он попытался, совершенно безуспешно, представить себе, чего они могли бы от него хотеть. Долги отца с прошлого года? Выплачены! И Совет никогда бы не снизошел до такого пустякового дела…

Муж Читрани? Нет. Это тоже не то. Тот, если бы узнал, что произошло, просто приказал бы убить Перо, или кастрировать, или сунуть в мешок и отправить на галеру — любой способ отомстить мог прийти в голову аристократу. Но ничего подобного этому.

Чем бы это ни оказалось.

Они подошли к двойным дверям. Высокомерный чиновник еще раз бросил на Перо презрительный взгляд. Взмахнул рукой, и слуга распахнул двери. Перо Виллани вошел в палату Совета Двенадцати, в первый раз в жизни.

Он сам себе удивлялся. Он не ожидал от себя смелости в подобном месте, но он был сердит и напуган, и, по-видимому, эти эмоции могли стать причиной его неожиданного поведения.

Он быстро вошел в комнату, высоко подняв голову. Прошел мимо чиновника, который остановился для поклона. Перо не стал кланяться. Он остановился между двумя светильниками на подставках. А потом обрушился с упреками на герцога Серессы — тощего, сурового, — который сидел во главе стола, его лицо скрывалось в тени. Он вел себя агрессивно, что было совсем ему не свойственно. По крайней мере, так он всегда считал.

Когда он закончил, воцарилась тишина. В этой тишине Перо услышал, как закрылась дверь справа от него. В его воображении внезапно возникла картина, как его пытают в подземелье, в комнате, освещенной красно-желтыми языками пламени, чтобы можно было видеть его боль и наслаждаться ею.

Лекарь Якопо Мьюччи с облегчением выходил из палаты приемов через боковую дверь. Он молча благодарил Джада, что это не та дверь в глубине зала, которая, как все знали, ведет на крытый мостик и в камеры. Женщина шла рядом с ним. Прямо рядом с ним, держа его под руку, будто они были настоящими супругами. Законными.

Он все еще никак не мог привыкнуть к этой мысли. Как и к аромату духов, которые она предпочитала, если уж говорить честно. Дочери Джада в своих приютах не пользуются духами. Они не выходят замуж. И не изображают замужних дам. Они служат богу, молятся днем и ночью. Они ухаживают за больными (получив соответствующее пожертвование, конечно). Они нараспев читают молитвы (тоже за пожертвования) о душах покойных, чтобы те могли удостоиться пребывания в свете. Они дают кров молодым женщинам (неизменно состоятельным), которых нужно спрятать от посторонних глаз ради спасения чести семьи. Конечно, ходили рассказы и о деятельности другого рода в некоторых приютах, но Мьюччи никогда не принадлежал к тем мужчинам, которые любят слушать рискованные анекдоты.

Выходя из палаты, он услышал за спиной громкий, сердитый голос. Следующий посетитель Совета был, очевидно, не слишком доволен тем, что его вызвали. И с внушающей тревогу решительностью повысил голос, чтобы выразить недовольство.

— Подождите, — сказала Леонора Валери и остановилась. — Это может быть интересным!

— Это нас никак не касается! — резко возразил Мьюччи.

Она улыбнулась ему. Стройная, светловолосая, ей не откажешь в аристократичности. Полные губы. Молодая. Ароматная.

— Но я считаю, что должна развивать свои навыки в таких делах.

— А я нет, — парировал он и двинулся дальше.

Она последовала за ним — все равно дверь уже захлопнулась и они ничего не слышали. Мьюччи понятия не имел, кто тот человек, позади них. Ему было все равно.

Женщина шла с ним рядом по коридору, а потом вниз по Лестнице Героев. Она опять взяла его под руку, когда они спускались по мраморным ступенькам, как сделала бы жена.

Мьюччи еще раз украдкой бросил на нее взгляд. Теперь она опустила взгляд — то ли изображала покорность, то ли смотрела, куда ступает, то ли тайком посмеивалась. Он никак не мог определить.

Она сказала, все еще глядя вниз:

— Как вы считаете, нам с вами лучше привыкать так ходить, правда?

Он не смог придумать ответ. Он согласился явиться в Дубраву в качестве человека, женатого на женщине, которую никогда до этого дня не видел. Поразительно, как человека можно втянуть в безумное предприятие. И так быстро. Так удивительно быстро! Ему совсем не дали времени подумать. Возможно, это сделали намеренно. Герцог и Совет так стремительно насели на него, что невозможно было тщательно все обдумать. Якопо Мьюччи в своей лечебной практике, да и вообще в жизни, очень ценил возможность хорошенько подумать.

Но он нуждался в этом назначении. Конечно, нуждался. Все молодые лекари жаждали получить такое назначение. Дубрава платила лекарям необычайно щедро. Через два года можно вернуться домой с достаточным количеством денег, чтобы купить очень хороший особняк и врачебный кабинет, с репутацией знающего лекаря, которого Совет счел достойным занять эту должность за морем.

Но теперь, чтобы поехать в Дубраву, необходимо быть женатым, после того печального случая некоторое время назад.

Следовательно, по-видимому, ради предложенной ему выгодной должности, придется притвориться женатым человеком. А женщина, предназначенная ему в жены, будет выполнять задания Совета. Это опасно, несомненно, что бы ни говорил герцог. Это не может не быть опасным. Ему следовало отказаться. Но тогда кто-то другой сказал бы «да», проявил бы лояльность, пришел бы на помощь республике, ухватился бы за это назначение и за все хорошее, что оно сулит. У этой женщины под шапочкой русые волосы. Он снова взглянул на нее, держащую его под руку. Их поженят, нечестиво фальсифицировав супружество, освященное Джадом. Его священник дома пришел бы в ужас, если бы узнал. И его мать тоже.

Священника — и всех остальных — заставят поверить, что Якопо встретил эту женщину и скоропалительно, неожиданно, женился на ней. Это будет отражено в документах. По-видимому, она родом из Милазии. История их отношений будет повествовать о том, как он благородно спас согрешившую женщину, избавил ее от печальных обстоятельств, после того как его вызвали к ней в обитель в качестве лекаря.

Такое случалось. Не всякая девушка из аристократического семейства, родившая нежелательного ребенка, подходила для жизни в обители, и поскольку она уже не могла рассчитывать на брак в своем кругу…

Идущая рядом с ним согрешившая женщина сказала, сжимая рукой его руку выше локтя, как будто в поисках равновесия и опоры:

— Насколько я понимаю, нам предстоит провести эту ночь в вашем доме. Мне очень хочется поскорее увидеть его и узнать о вас больше, доктор Мьюччи.

Несомненно, ее пальцы крепче сжали его руку.

Столь же несомненно, доктор Якопо Мьюччи, который до этого дня и ночи вел трудолюбивую, не богатую приключениями жизнь, почувствовал, как в нем шевельнулось желание.

«Это из-за ее духов», — сказал он себе. Ароматы обладают силой. Лекари это знают. Они могут помочь при исцелении, успокоить в горе… сбить с пути праведного и совратить самых дисциплинированных мужчин.

Другие особенности этой женщины, кроме ее духов, способствовали дальнейшему совращению лекаря позже в ту же ночь, когда они добрались до дома.

Он объяснил своему слуге, когда тот открыл дверь на его стук, что сегодня женился, и уезжает на работу за границу. Нет смысла откладывать это заявление. Он представил новобрачную трем своим слугам. Они были заметно шокированы. Лучше сказать — ошеломлены. Конечно — он и сам ошеломлен. Три рта открылись, один из слуг протянул руку, чтобы опереться о стену. Мьюччи полагал, что это можно считать забавным. Леонора Валери — теперь Леонора Мьюччи — рассмеялась, но добрым смехом. Она поздоровалась со слугами, повторила их имена.

Эта ночь открывала все новые сюрпризы, подобно шелковому занавесу, раздвигающемуся во время представления. Настал момент, когда они поужинали и поднялись вместе наверх, и Якопо Мьюччи осознал, в темноте своей спальни, что почти полностью смирился с мыслью о том, что им с этой женщиной предстоит в следующие два года, в Дубраве быть мужем и женой.

Это произошло, когда она прошептала — ему показалось, с непритворным удовольствием, — лаская его член снова, возвращая его к жизни, как вели себя с ним раньше только продажные женщины:

— О! Как это очаровательно с вашей стороны, доктор!

Горе живуче. Оно может определять всю дальнейшую жизнь. Леонора постепенно поняла это в течение года. Оно может быть глубоким, как колодец, холодным, как горные озера или лесные тропинки зимой. Оно было жестче каменных стен, жестче лица ее отца.

Ребенка отобрали у нее сразу же после рождения. Она даже не помнила, видела ли его. Парня, который был его отцом, убили ее родные. С тех пор дни протекали среди Дочерей Джада, и ей было совершенно все равно, бодрствовать, или спать, солнце светит, или льет дождь, совершенно все равно.

Раньше она была девушкой, а потом молодой женщиной, сильной духом, веселой, умной. Причины ее бед? Об этом ей сказали в приюте. То же самое сказали дома. Ей необходимо научиться покорности: богу, миру. Воле ее отца, который отправил ее туда.

Ее семейство занимало высокое положение в Милазии, среди семейств самых могущественных аристократов. Величественный дворец в городе, замок у его стен, охотничий домик еще дальше. Ее отец любил охоту. Когда-то он любил брать ее с собой, гордился ее добычей. Известность ее семьи стала еще одной причиной ее бед, разумеется: семейство Валери занимало слишком высокое положение. У него были враги, которые обрадовались бы ее позору. Ее отослали на север, прочь из дома. Окончательно, навечно, пока она не умрет за этими стенами. С глаз долой, прочь из памяти.

Наверное, они всем сказали, что она уже умерла. Болезнь, сказали они, ее отправили на поиски лекаря, который сумеет ее вылечить. Говорят, что в Серессе самые лучшие врачи. Так печально, сказали они. Любимый ребенок, пусть даже девочка.

Она никогда не узнает, где ее собственный ребенок.

Она даже не знает, девочка это или мальчик. Они действовали быстро, вытаскивая ребенка из ее тела. Кто-то другой дал ему имя, кто-то другой будет наблюдать, как он растет, смеется и плачет, видит, как сменяются луны и возвращаются времена года.

У Паоло Канавли, который тронул ее сердце и разбудил ее тело, нет могилы. Его разрубили на куски и оставили волкам у стен Милазии. Ей сообщил об этом старший брат, со злобой, когда вез в Серессу.

Больше он не сказал ей ни слова, ни в дороге, ни в самом конце. Не попрощался. Почти наверняка так приказал отец. Он всегда подчинялся приказам отца. Как и все ее братья. Эриджо Валери привык, чтобы ему подчинялись, и в семье, и вне семьи. Брат привез ее к воротам обители и бросил там на дороге. Он повернулся и ускакал, по направлению к дому, к богатству, которое готовила ему жизнь.

В конце концов, она дернула за веревку и позвонила в колокол. Они ее ждали. Разумеется, ждали. Наверняка им заплатили очень большие деньги за то, чтобы они ее приняли — и чтобы она никогда не ушла отсюда. Леонора вошла, услышала, как за ней закрылись железные ворота.

Время прошло в этом месте. Ее тело росло. Ребенок родился, и его унесли. На рассвете и на закате пели молитвы. Бодрствование, сон, времена года и горе.

Совет Двенадцати прислал двух человек поговорить с ней.

Она даже не могла с уверенностью сказать, как они узнали, что она живет там. Теперь она уверена, что не была первой женщиной в этой обители, которую попросили помочь Совету. За это тоже хорошо платили. Обитель была очень богатой.

Она никогда об этом не спрашивала, но это вполне понятно, и после того визита, после их осторожных намеков, а потом и прямых вопросов, она начала размышлять о том, что в жизни имеет смысл. О выборе и о шансах, о решениях, которые следует взвесить.

Те же два человека чуть позже опять приехали из Серессы, дав ей время обдумать их предложение — а оно сулило возможность снова вернуться в мир.

Она согласилась. Покинула Дочерей Джада сегодня на рассвете. Они привели ей коня. Она из семьи Валери, она охотилась с самого детства, разумеется, она умела ездить верхом. Это они тоже знали. Один раз она оглянулась в сером тумане: каменные стены, купол святилища, колокол у ворот. Ворота уже закрылись за ней.

И поэтому сейчас, в ту же ночь, она в Серессе, вдали от того одиночества, осуждения, фальшивой святости, тисков обиды и страха. Надо быть справедливой — там не все такие, были искренне набожные женщины, добрые. Они старались, но совсем не могли ей помочь: она никогда не была озлобленной, просто ее захлестнуло горе.

И она не хочет прожить вот так всю жизнь под солнцем бога.

Ей необходимо было вырваться из тех стен. И даже если ее новый путь, предложенный этими бесконечно коварными серессцами, возможно, в конце концов еще больше опозорит ее и ее семью — по крайней мере, это все-таки будет путь. Он хоть куда-то ведет. Ее ум, ее характер будет востребован. И она не собирается потратить ни одного утра, ни часа утренней молитвы, ни мгновения мигнувшего огонька свечи на раздумья о семейной гордости, или о позоре, или о мнении отца о том, что она сделала.

Любила ли она Серессу? Республику, которой ей теперь предстоит служить? Конечно, нет. Она не уверена, что большинство серессцев ее любят, хотя, возможно, в этом она и ошибается.

Они гордятся своей независимостью, своей республикой. Они ценят могущество, хотят защищать его и приумножать, осознают угрозы, возникающие во всем мире. Они не хуже всех остальных, говорила она себе, может быть, лучше некоторых. Она может им помочь в обмен на открытые ворота. Она это сделает, и один милосердный Джад ей судья, он все видит и понимает людское горе.

Она мысленно переносилась в этот дом, когда готовилась покинуть обитель.

А потом, так неожиданно, тот врач, жену которого она должна была изображать, оказался застенчивым, порядочным человеком. Она думала, что он, возможно, еще и добрый.

Это она была доброй к нему в ту первую ночь. Кое-чему она научилась (с удовольствием) от парня, которого любила, и который любил ее. Этим можно поделиться. То, что она делала в темноте спальни Мьюччи, было необходимо. Они должны сойти за мужа и жену, за новобрачных, и приставленные к ним в Дубраве слуги будут следить за ними и подслушивать. Но Леонора с удивлением обнаружила, что вызванная ею благодарность несет в себе удовольствие другого сорта, и позволила себе его почувствовать, принять его, как разновидность милости после мрачного года.

Солнце встанет из моря и осветит для нее новый мир. Она будет по-прежнему гадать, и в то утро, и каждое утро потом, поднимаясь с приходом божественного света, где в тот день ее ребенок, жив ли он, заботятся ли о нем, любят ли его, и позволяет ли это Джад в доброте своей.

Якопо Мьюччи, лекарь, обнаружил, что он испытал много неожиданных чувств у себя в постели ночью, рядом с женщиной, которую даже не знал еще сегодня утром, — чувств, далеко превосходящих и превышающих простое желание. Он лежал в темноте без сил, но ему не хотелось спать, и его мозг усиленно работал, перескакивая с одной мысли на другую. Так много всего произошло. Раньше он жил очень спокойно.

Он обнаружил, что вспоминает голос того, другого человека у них за спиной в палате Совета, который яростно кричал: «Как ваши стражники осмелились напасть на меня!».

Это было безрассудно. Но нужно признать, что это также демонстрировало смелость в той комнате, где трудно быть храбрым. Люди могут подняться до смелости. Эта мысль пришла в голову Мьюччи в темноте, рядом с незнакомой женщиной. Он гадал, мертв ли уже тот человек, или приближается к смерти в подземном помещении, с соответствующими орудиями. Его охватила дрожь.

Он чувствовал рядом с собой прижавшееся к нему тело женщины. Он ощущал стойкий аромат ее духов. Если он повернет голову, его лицо прикоснется к ее распущенным золотистым волосам. Он прислушался, лежа неподвижно, и по ее дыханию понял, что она не спит.

— Думаю, я понимаю, почему вы сделали это, — тихо произнес он, — почему вы приняли предложение Совета.

— Неужели, доктор? — пробормотала она через секунду. Он ее не видел, в комнате света не было.

— Может быть… или отчасти понял. Но я… я также считаю, что они не оказали вам должного внимания.

— Не оказали? Но зато вы только что это сделали, — ответила она, все так же тихо. Он слышал в ее голосе насмешку, — или притворную насмешку. Он не был уверен.

Он прочистил горло.

— Нет. Но я бы хотел это сделать, синьора, — вздох. — Есть какая-нибудь причина, по которой мы не можем пожениться утром, как положено? Я мало могу предложить женщине из благородной семьи, но я…

Пальцы прижались к его губам в темноте. Когда она заговорила, он понял, что она сдерживает слезы. В его сердце будто вонзился крючок. Он не из тех мужчин, которые часто переживают такие напряженные моменты.

— Это невозможно, — ответила она. — Но благодарю вас. Спасибо. Это такое щедрое предложение, словами не выразить. Я… совсем не ожидала этого. Но — нет, синьор. Совет может просить нас симулировать брак, просить меня поработать на них. Но, доктор, они не могут отнять власть у моего отца. Я не могу выйти замуж, если на то не будет его воли.

— Сколько вам лет? Если можно спросить.

— Зимой исполнилось девятнадцать.

Он думал, что она старше, она так хорошо владела собой. Такое бывает среди аристократок, наверное. Он редко общался с аристократами. Он начал врачебную практику недавно. Его почти не знали в Серессе. Не поэтому ли его выбрали? Он об этом не подумал. Возможно.

— А он не даст согласия? Ваш отец? Он не согласится, если я попрошу и дам подтверждение, что?..

Опять ее рука зажала ему рот. Она подержала там свои пальцы, нежно, потом убрала их.

В конце концов, он уснул. Когда он проснулся и увидел солнечный свет сквозь ставни, он был один в постели. Он нашел ее внизу: она обсуждала с его слугами (с их слугами), какие из его вещей — книги, одежду, инструменты и снадобья — следует упаковать в путешествие по морю, и как это лучше сделать.

Она приветствовала его поцелуем, как новобрачная.

* * *

Когда закрылась дверь за доктором и шпионкой, герцог Серессы обратил внимание на художника, о котором приказал все узнать заранее, а потом привести ночью.

Он собирался проявить такт. Разве уже ничего больше нельзя сделать должным образом? И именно так все происходит в том мире, где они сейчас живут?

Он устал и был раздражен, но напомнил себе, что следует проявить осторожность, чтобы не навредить их цели. Ой хотел отвести больше времени на обдумывание этого предприятия, но это не всегда удается, а тут подвернулся случай, за который стоило ухватиться — если получится. Руководство страной отчасти включало в себя заблаговременное планирование; еще его успех зависел от умения реагировать на то, что подворачивалось под руку, пусть даже неожиданно.

Им был необходим человек без привязанностей, не имеющий причин отказать им — как в случае с девицей Валери и доктором. Этот молодой человек — единственный сын Вьеро Виллани — был еще одним из таких людей. С другой стороны, с самого момента своего появления здесь он ясно заявил о своем недовольстве. Если быть честным, у него имелись основания для недовольства.

— Молчите, пока вас не спросят! — прикрикнул на художника Лоренцо Арнести, сидящий посередине, между началом и концом стола.

Арнести принадлежал к числу тех членов Совета, у которых имелись амбиции. Он не трудился их скрывать. Это его ошибка. Слишком рано для него становиться столь прозрачным.

«Мы носим маски не только на карнавале».

Герцог вспомнил, как эти слова говорил его дядя. Много лет назад. Время может убегать от человека. Сейчас он поднял руку, предостерегающе приподнял палец с перстнем. Арнести бросил на него быстрый взгляд, черты его лица разгладились. Надел маску.

Герцог произнес:

— Совет приносит свои извинения за это, синьор Виллани. Есть причина, по которой ваше присутствие здесь потребовало подобных действий. Надеюсь, вы не ранены, и позволите нам все объяснить?

— А у меня есть выбор, синьор герцог? Мне позволят сейчас повернуться и уйти?

Возможно, слишком колючий ответ после учтивого приветствия власти. Герцог позволил себе задержать на нем взгляд перед тем, как ответить. Он отметил, при свете ламп по обеим сторонам от художника, что до него дошел смысл паузы.

— Конечно, вы можете уйти. Но мы надеемся, что вам хотя бы любопытно, какое предложение мы хотим вам сделать, и вы выслушаете его перед тем, как покинете нас.

Предложение было важным словом. Если этот человек умен, он это поймет.

Он был умен, он понял. Герцог Риччи увидел, как сын Виллани опустил глаза и подождал несколько секунд, чтобы успокоиться. Плечи его чуть опустились. Он был совсем юный. Отчасти и поэтому он здесь, разумеется. Когда он снова поднял глаза, их выражение было другим.

— Предложение? — переспросил он, как и ожидалось.

Герцог Риччи подумал, что людьми в большинстве случаев несложно управлять. Просто нужно достаточно долго этим заниматься. И обладать властью, разумеется. Необходимо иметь возможность их убивать. Его дядя тоже говорил нечто подобное. Отец герцога оказался в числе убитых. Также много лет назад.

— Позвольте мне сначала сказать, — продолжал герцог, — что все члены Совета были поклонниками работ вашего отца, да приютит его Джад в свете своем. На мой взгляд, он был великим мастером, — лесть почти всегда дает эффект.

Почти всегда.

— Вы так считаете, мой господин герцог? — спросил молодой Виллани. — Великим мастером? Как жаль, что ни одна из картин такого мастера не украшает дворец герцога.

Даже спустя столько лет он испытывал удовольствие от встречи с силой духа и умом. Он предпочитал эти качества у женщин, раньше, но теперь ему все больше нравилось видеть их у мужчин. Сегодня ночью у него не было на это времени, но пробудило его интерес. Он не помнил отца этого юноши, встречался с ним пару-тройку раз, но, кажется, тот был совсем не таким.

— Но одна из его картин сейчас висит в резиденции нашего посла в Обравиче, — ответил он. — Вид на Арсенал с противоположного берега лагуны, — он был доволен тем, что вспомнил это. Сомнительно, чтобы Лоренцо Арнести вспомнил.

Сын Виллани пожал плечами.

— Я знаю эту картину. Она оказалась в числе принадлежащего ему имущества, которое вынужденно распродали после его смерти. Продана за гроши. Как я понимаю, республика пробрела ее за те же гроши.

Герцог с трудом улыбнулся. Он снова поднял руку, так как ему показалось, что Арнести готов вмешаться, и ответил:

— Мы, серессцы, всем известны своей бережливостью при покупках. Но, синьор Виллани, я помню вашего отца добрым человеком, преданным республике. Его сын такой же?

Иногда прямые вопросы действуют лучше всего. Они также способны выбить человека из колеи. Он наблюдал за этим юношей. Здесь не дают никаких обещаний; это необходимо оценить.

— В «Дневниках» императора Родиаса Канасса, написанных в ранние годы существования империи, есть высказывание на эту тему, — сказал Перо Виллани своему правителю, ночью, в палате Совета Двенадцати.

Герцог моргнул. Потом опять улыбнулся, еще шире.

— Действительно, есть! «Сын растет рядом с деревом отца, или уходит и ищет более высокое положение вдали от него».

Он увидел, что художник, в свою очередь, поражен тем, что он знает этот отрывок. Это забавно. Забавно, что его знание классики может удивлять. Он помолчал. Это приятно, но их время ограничено.

Он произнес более жестким голосом:

— Что вы предпочитаете, Перо Виллани? Остаться вблизи или уйти от дерева?

Перо думал, что получит преимущество в их дискуссии, упомянув эту цитату. И это было несказанной глупостью, принимая во внимание то, где он находился. Преимущество в дискуссии?

Герцог был стар, он внушал восхищение и ужас. О нем ходило так много слухов. Кое-какие из них, возможно, правда. Если все правда, то он чудовище. Собственно говоря, если все это правда, то он давно уже умер, и Советом Двенадцати руководит демон из потустороннего мира.

Тем не менее его лесть, откровенно неискренняя, вызвала его раздражение. Правда, что две из картин отца республика выкупила у кредиторов, но они тогда сэкономили деньги на искусстве, а не признали мастерство художника.

Однако ему стало труднее поддерживать в себе гнев. «Предложение» — это неожиданно, и приносит облегчение. Его привели сюда, чтобы сделать ему предложение или попросить о чем-то? А почему ночью? Почему его схватили на улице?

Он заставил себя заговорить спокойно:

— Я чтил отца при жизни и чту его после смерти. Молюсь, чтобы Джад даровал ему свет. Что вам от меня нужно? — и потом, когда сам услышал эти слова, то, как резко они прозвучали, прибавил: — Чем я могу помочь Совету?

У герцога было узкое лицо в морщинах и шрамах. Трудно в тени разобрать цвет кожи, но Перо представлял себе, что она бледная, похожая на пергамент. Он снова увидел, что старик улыбается. Он не понял точно, что его позабавило. Возможно, его бравада?

— Вы бы согласились написать мой портрет? — спросил герцог Риччи. Перо с трудом удержал челюсть на месте и не открыл рот. Это потребовало усилий. Он ответил:

— Вы схватили меня ночью, чтобы попросить об этом?

— Конечно, нет! — резко ответил другой член Совета, слева от Перо.

Герцог холодно взглянул на этого человека, потом опять повернулся к Перо.

— Мой портрет предназначен для этой комнаты, его повесят среди портретов других герцогов. Вы его напишете в свое время, в качестве награды, вам заплатят восемьдесят золотых сералей, если вас устроит такая цена.

Устроит? Столько платили величайшим художникам за крупные работы. Это в десять раз больше того, что он получил от Читрани. И для этой комнаты, для палаты Совета? Официальный портрет герцога, который повесят на эти стены рядом с творениями мастеров? У Перо вдруг закружилась голова. Ему необходимо на что-то опереться или выпить.

— Откуда вы знаете мои работы? — еле выговорил он.

— Я не знаю, — откровенно ответил герцог. Он передвинул лежащие перед ним бумаги, поправил на носу очки. — Но у нас есть мнения других художников и… — он бросил взгляд на бумаги — …одного человека по имени Сано, книготорговца, на которого вы, кажется, иногда работаете? У него есть ваши картины?

— Да, — подтвердил Перо. Он боролся с головокружением. Его собственная картина? В этой комнате? — Зачем вы собирали отзывы обо мне?

— Потому что нам нужен художник, обладающий двумя качествами.

Перо понял, что от него ждут вопроса, это напоминало обмен фразами при исполнении антифональной литании.

— И какие это качества? — спросил он.

— Он должен обладать талантом и быть молодым.

— Талантом. Да, ну… да. А почему молодым, господин мой?

Сердце его быстро билось.

— Потому что наш художник должен выглядеть слишком юным, слишком нетерпеливым, слишком стремящимся сделать карьеру, чтобы шпионить. Хотя, разумеется, он именно этим и будет заниматься.

Перо гадал, слышат ли остальные, как бьется его сердце, заполняет ли этот стук всю комнату. Он заметил, что герцог наслаждается всем этим.

— Шпионить за кем? Где?

На этот раз высокий старик во главе стола не улыбнулся. Члены Совета настороженно молчали, глядя на него. Герцог сказал:

— Нас просили прислать искусного художника. Нельзя исключить риск, но это редкая возможность для нашей республики. Нам нужен человек верный, и обладающий мужеством.

— А кто тот человек, которому нужен художник? — спросил Перо.

Сидящие вокруг стола зашевелились, они предвкушали ответ.

Герцог Риччи произнес тихим голосом, но очень четко:

— Великий Калиф Ашариаса Гурчу. Он желает, чтобы его портрет нарисовал художник с запада. Мы, в свою очередь, хотим послать ему того, кто это сделает. Синьор Виллани, вы поедете ко двору османов, ради Серессы?

Глава 5

Если хоть чуть-чуть повезет, и с божьего благословения, думал Драго Остая, они смогут отплыть домой утром. Ему очень этого хотелось. Однако это во многом зависело от Марина. Драго уважал владельца своего корабля, немного его боялся, но стал бы отрицать, что любит его. Он также знал, что не понимает Марина Дживо, но любой, кто утверждал, будто понимает его, лгал.

Драго был готов к отплытию. Был готов с того момента, как они вошли в лагуну Серессы и пришвартовались у причала для иностранных купцов возле Арсенала, очень рано в этом сезоне, с вином, перцем и зерном на продажу. Первый корабль с востока в конце зимы.

Ему не нравилась Сересса. Никогда не нравилась, сколько бы раз он ни приходил сюда с грузами, которые приносили таким купцам Дубравы, как семейство Дживо, большие деньги, и давали Драго работу в качестве их капитана.

Не существовало никакой скрытой причины его неприязни. Ему не нравились серессцы. Они мало кому нравились на самом деле. Бизнесом Серессы было делать деньги, а не приобретать друзей, они сами так говорили. Эти два города-государства не находились в состоянии войны — Дубрава не могла воевать с более сильной республикой. Дубрава ни с кем не воевала: таким был ее образ жизни. Война обходилась разорительно дорого, и, в любом случае, граждане Дубравы были недостаточно сильными. Они были купцами и дипломатами, наблюдателями, а не воинами. Договоры, переговоры, примирения, взятки — все это необходимо, нужно делиться сведениями с многими (еще один вид взятки). И почти бесконечная хитрость и осторожность (кто-то называл это женской внимательностью) руководили политикой дворца Правителя. Стены Дубравы никогда не страдали от ядер из катапульт или пушек, их корабли в великолепной бухте никогда не горели и не тонули.

Драго знал, что это результат разумной политики, прежде всего. А если капитан, родившийся во внутренних районах, среди людей, склонных к насилию, в дикой Саврадии, мечтает всадить меч в одного из серессцев, прикрывающего нос платком во время осмотра товаров, ну, это исключительно его мечты, не так ли?

Честно говоря, к ним здесь относились высокомерно (как и ко всем), но дела вели честно. Серессцы поклонялись деньгам. Если ты привозил им то, что они могут купить, а потом продать дороже, чем купили, тебя с радостью принимали в этой лагуне. Они будут яростно торговаться, соревнуясь друг с другом, за твой товар, особенно, если ты приплыл одним из первых, — и Драго Остая гордился тем, что привел свой корабль одним из первых. Семья Дживо хорошо заплатила ему за это.

Кроме коммерции, две республики на противоположных берегах Сересского моря объединяли вера в Джада — западная литургия и иконы, изображающие светловолосого сияющего бога, — и общий Верховный Патриарх в Родиасе.

Драго вырос в другой обстановке: в детстве, в деревенском святилище в Саврадии, он видел изображения бога темноволосого, бородатого, худого, страдающего. И еще там проповедовали ересь о любимом сыне бога.

Он не говорил о Геладикосе после того, как переехал в Дубраву мальчиком вместе с родителями, спасаясь от набегов османов. Он впервые увидел море и почувствовал — и это все решило, — что нашел свой настоящий дом, там, среди ярких кораблей, плывущих по зеленым с белыми барашками волнам гавани. Иногда что-то просто знаешь.

А твоя вера принадлежит только тебе, как и твои мечты. По крайней мере, это так, если ты помалкиваешь, и если тебя видят поющим западную литургию в святилище моряков или в торговых колониях джадитов в стране ашаритов на востоке в долгие зимние месяцы, в ожидании весны и благоприятного ветра.

Как ты молишься про себя, что шепчешь самому себе по ночам, особенно перед отплытием, никого не касается. А моряки действительно часто оставляют место в своих мыслях для Геладикоса, который погиб, промчавшись на колеснице отца слишком близко к солнцу, а потом упал в море.

Многие моряки втайне считали смерть сына жертвой, принесенной ради защиты тех, кто бороздит бескрайнее, бурное, смертельно опасное море. Именно корабль, матросы которого оплакали красоту погибшего юноши, достал его тело из волн, не так ли? Так гласит легенда.

И если ты из тех, кто живет в море, иногда не видя никаких берегов, — ну, тогда молишься всему и всем, кому только можно, правда? Возможно, Драго Остая чувствовал, что именно в море его место, но оно всегда грозит гибелью.

Когда-то восточные церковнослужители проповедовали, что доблестный сын бога погиб, потому что принес человечеству огонь. Мать Драго рассказала ему эту легенду. Этому теперь не учат, уже сотни лет. Геладикос, приносящий огонь, теперь стал ересью, даже на востоке. Тех, кто проповедует старые истины, сжигают. Драго никогда этого не понимал. Не обязательно убивать людей из-за того, что священники теперь думают иначе.

Но новое учение лучше, по его мнению, в нем больше здравого смысла: человечество не могло бы придумать оружие из металла, готовить еду, строить корабли, плавать, управлять кораблями, даже поднять из моря то наполовину смертное тело, если бы уже не умело пользоваться огнем до того, как Геладикос упал с небес.

Нет, сегодняшние молитвы на востоке (не здесь, здесь никогда) были более мудрыми: сын бога погиб в той колеснице, пытаясь приблизиться к своему отцу, чтобы просить о милости для страдающих внизу детей Джада, живущих в страдании и горе, погибающих от жестоких войн и болезней, от голода и во время родов — от многих ужасных вещей. И еще во время штормов на море.

Так до сих пор молятся многие люди в восточной Саврадии, где вырос Драго, и в Тракезии на юге, и в Москаве. Может быть, в Карше. Вероятно, и в других, неизвестных ему местах. Так пели во время литургии с Патриархом, живущим в Сарантии, до недавнего времени.

Сарантия больше нет. Теперь город принадлежит ашаритам, он захвачен победившим калифом. Мир стал другим.

Драго старался не слишком часто думать об этом: о Городе Городов в тот день, когда его стены разрушили, и ашариты хлынули в город подобно лаве вулкана, неся огонь. В мире всегда есть страдания. С этим ничего не поделаешь.

Когда-то в Саврадии были могучие леса, теперь они сильно сократились из-за потребности в строевом лесе. Говорили, что в их чаще обитали сверхъестественные силы, да и сейчас обитают.

То, чему ты поклоняешься, считал Драго Остая, должно определяться тем, где ты вырос. Как еще может человек быть ашаритом, или одним из этих странных киндатов, которые молятся лунам? Ты поклоняешься Джаду, если вырос там, где молились Джаду.

Такими мыслями тоже не стоит ни с кем делиться.

В данный момент его заботой было заполнить «Благословенную Игнацию» тем грузом, который они сейчас принимают на борт, так, чтобы сохранить ее устойчивость. В основном это шерстяная одежда и ткани, купленные Марином и выкрашенные за зиму в Серессе, чтобы потом продать их на востоке. Объемный груз, который необходимо тщательно разместить, хотя они делают это много лет, и в этом нет ничего особенного, всего лишь обычный порядок и предусмотрительность.

А вот Марин был не самым обычным. Второй сын в семействе. Умный, это всем известно, но не очень-то предсказуемый, как тоже всем известно. Не многие владельцы кораблей возьмут с собой сопротивляющегося капитана, например, в самый дорогой бордель в Серессе и оплатят ему ночь с самой дорогой из женщин.

Драго знал, что Марин это сделал, чтобы отпраздновать удачное плавание и наградить его за стремительный переход по морю из Хатиба на востоке в Дубраву, где они подобрали своего владельца (Марина) и поспешили дальше, в Серессу. Это было путешествие с целью «подтолкнуть сезон», оно состоялось слишком рано, и было рискованным, но у Драго возникло хорошее предчувствие насчет восточного ветра, который тогда задул, и он заметил, что фруктовые деревья уже готовы зацвести. И чтобы подкрепить свою уверенность, он спросил совета у киндатского звездочета из дома на одной узкой улочке, с которым познакомился…

Он услышал то, что ему нужно. «Благословенная Игнация» через два дня вышла из гавани Хатиба, миновав древний маяк, когда солнце встало справа от них (каждый молился по-своему).

Священнослужители Джада называли чтение судьбы по звездам ересью, магией. С другой стороны, известно, что император Родольфо держит таких людей у себя при дворе в Обравиче, уважает их за ученость. А ведь Родольфо — Священный Император джадитов, не так ли?

Идущий в море моряк ищет мудрость везде, где может, а луны и звезды каждую ночь светят над миром, и они делятся своими знаниями со всеми, кто способен их услышать.

Они сделали остановку в Кандарии, погрузили вино из их склада на острове и скоро снова вышли в море, словно полетев домой на крыльях великолепного ветра. Их корабль первым вернулся с востока в гавань Дубравы. Их приветствовали выстрелом из пушки.

За это, заявил Марин после того, как поднялся на борт, и они пересекли узкое море и пришли в Серессу (не встретив никаких пиратов из Сеньяна, слава Джаду), стоит увеличить долю капитана, и вдобавок — подарить ему женщину с шелковистой кожей в одном известном ему месте. Собственно говоря, он предложил двух таких женщин. Драго быстро отказался: даже одна сересская куртизанка, с их искушенностью, внушала ему опасение. Он ожидал, что она отнесется к нему со снисходительным презрением, раздраженная тем, что ее отправили к незнатному капитану, а не к элегантному владельцу судна.

Если это и было так, Драго ничего не заметил. Он не хотел знать, чего эта ночь стоила Марину, но знал, что будет долго ее помнить. В каком-то смысле такая женщина может навсегда разрушить твои отношения с другими женщинами.

Она даже спросила потом, потягиваясь в постели, как кошка, когда наступило утро:

— Я буду иметь удовольствие еще вас видеть, синьор?

Драго ворчливо ответил ей, натягивая сапоги. Ему хотелось вернуться на корабль. Надо было размещать товары.

— Может быть. Если я опять установлю рекорд скорости по пути из Хатиба, — ответил он.

— Хатиб? — лениво переспросила она. У нее были рыжие волосы. Все ее тело даже сейчас оставалось открытым его взгляду, гладкое, с пышными формами. — Скажи мне, красивый капитан, чем они там торгуют этой весной?

«Даже шлюхи, — думал он, выходя из комнаты. — Все в Серессе охотятся за сведениями!»

И поэтому, как думал он позже, на следующий день, ближе к закату, в открытом море, когда они огибали береговую линию возле Милазии и направлялись к точке, где должны были повернуть на Дубраву, то, что сказал и сделал в гавани Марин, должно было не сильно его удивить.

Может быть. Однако Марин — это Марин. Он будет вас удивлять.

Утро выдалось очень ясным и солнечным, что было неудачно с точки зрения Перо Виллани в настоящий момент. Он вчера засиделся допоздна, друзья праздновали его неожиданную удачу и поднимали многочисленные тосты за его отъезд.

После того, как он дал согласие, три ночи назад в палате Совета, запрет на разглашение тайны о заказанном в Ашариасе портрете тут же сняли. О портрете даже необходимо было объявить во всеуслышание. Герцог (которого ему тоже предстояло нарисовать после возвращения!) желал сохранить в секрете только тот, первый, разговор. Если бы Перо отказался, сказали бы, что такого приглашения никогда и не было. Если бы он заговорил после отрицательного ответа, они бы это отрицали, и, возможно, его бы убили за разглашение. Никто ничего подобного ему не сказал, они были слишком благовоспитанны, но Перо знал свою республику.

Оказалось, что согласие означало путешествие ко двору османов с заданием сделать больше, чем просто написать портрет великого калифа. Изображение заказчика в западной манере требовало нескольких сеансов для набросков, возможно, даже он будет писать его с натуры (если удастся уговорить Гурчу Разрушителя позировать). У Перо Виллани появится возможность наблюдать вблизи и, может быть, даже беседовать в человеком, который захватил Сарантий.

От него ожидали, что он запомнит эти встречи и подробно доложит о них, когда вернется. Никто не произнес вслух другой вариант конца фразы: если он вернется.

Ему посоветовали ничего не записывать, даже шифром. Зашифрованные заметки простого художника могут вызвать подозрение. Личный секретарь герцога — во время их второй встречи он вел себя с Перо более уважительно — посоветовал ему это. Синьор Виллани может быть уверен, что османы будут подслушивать все его разговоры. Они узнают его интимные предпочтения в постели после первого же вечера с одной из женщин, которых ему будут присылать.

— Они будут присылать ко мне женщин?

— Почти наверняка, — насмешливо улыбнулся секретарь. — Но не столько ради вашего удовольствия, сколько, и это важнее, ради получения информации.

Перо помнил, что он улыбнулся при этих словах.

— Совсем как у нас, — заметил он.

Личный секретарь герцога подготовил его и в других вопросах. Ему дали понять, что это всего лишь вероятности, и не надо слишком задумываться на этот счет. Но если представится возможность…

Перо решил с самого начала выбросить это из головы. Маловероятно, чтобы такая возможность представилась, и ему этого не хотелось.

Принять решение ехать ему было нетрудно. Что его здесь удерживало? Единственное, что ждало его в Серессе, напоминало ту бочку, которую он перекатил на дорогу, чтобы устроить ловушку человеку, которого он чуть не убил. Препятствия.

Этот момент все еще тревожил его сегодня утром, несмотря на головную боль. Он не был человеком, склонным к насилию, — по крайней мере, не считал себя таким. Но в гневе он чуть было не убил человека в темноте. Если бы на стражнике не оказалось доспехов…

«Уплыть в Сарантий» — так говорили с давних времен. Один из его друзей процитировал эти слова вчера ночью, поднимая чашу с вином. Теперь они вызывали печаль, поскольку Сарантия больше не существовало. Они прежде означали, что человек меняет свою жизнь, начинает новую жизнь, преображается, подобно фигуре на древней картине или мозаике, становится чем-то иным.

«Интересно, — подумал он, — можно ли достичь той же цели, уплыв в Ашариас?» Не только в качестве поговорки, но в реальности, в той жизни, которую вел он, Перо, сын Вьеро Виллани. Он считал, что можно. Это может все изменить. Ему нужно будет хорошо нарисовать портрет, завоевать уважение калифа и его двора, запомнить все, что он увидит и услышит, и вернуться с этим домой. Если только не осуществится самая секретная, наименее вероятная часть его миссии. Он уже решил, что не будет думать об этом.

Сересса была циничной, расчетливой республикой, но она платила свои долги, как свойственно честным дельцам, чтобы в будущем пользоваться доверием. Они будут у него в долгу, если ему удастся все выполнить и вернуться. Ему заплатит калиф за портрет, а потом ему прилично заплатят за то, что он нарисует портрет герцога, когда вернется. Заказ на портрет герцога Серессы? Для палаты Совета?

Какой юноша, без жены, без семьи, без средств, отказался бы? Можно умереть от чумы и дома, так же легко, как погибнуть от какой-то случайности в дороге. Ну, может, и не так же легко, но…

Но он едет. Простым делом было предложить свою комнату другу, который делил с кем-то тесное жилье, и совсем не пришлось упаковывать одежду, так как личный секретарь взялся одеть его так, как подобает представителю Серессы. Именно им стал теперь Перо. Представителем республики, Царицы Моря. Он сказал им, что ему нужно из принадлежностей для живописи. Они ему все предоставили.

Вчера ночью Перо на минуту задержался у окна, выходящего на канал, во время затянувшейся допоздна шумной вечеринки и подумал о том, как гордились бы его родители. Он осознал, что этот шанс, это плавание, никогда бы не подвернулось, если бы был жив отец, и мысль о гордости исчезла, словно улетела в открытое окно над водой внизу, где какой-то лодочник распевал любовную песнь под двумя лунами в небе.

Теперь, приближаясь к докам, куда причаливали иностранные корабли, он увидел «Благословенную Игнацию». Люди сновали вверх и вниз по трапу и по палубе, грузили товары и складывали их. Это было торговое судно, приличных размеров. Он полагал, что оно уже приведено в порядок, и все важные приготовления уже закончены, но Перо слишком мало знал о кораблях, чтобы иметь свое мнение. Он никогда не выходил в море. Понятия не имел, относится ли он к людям, которые легко переносят качку, или его будет тошнить, и он будет зеленого цвета на протяжении всего плавания. Если подумать, возможно, было неразумно столько пить, сколько выпил он вчера ночью.

Свои вещи он сам вез по причалу в маленькой тележке. Он взял свои собственные принадлежности для живописи. Кто знает, что там есть у них в Ашариасе? У него появился слуга, выделенный Советом. По-видимому, не годится такому высокочтимому молодому художнику, каким его теперь объявили, путешествовать на восток одному. Слугу звали Томо. Это был невысокий человек с покатыми плечами, жилистый и проворный, уже не молодой. Перо ничего о нем не знал. Они впервые встретились сегодня утром.

Трудно поверить в то, что он сейчас делает. Можно мозги вывихнуть, пытаясь это понять. К тому же, голова сильно болит.

Все девушки из таверны поцеловали его на прощание, некоторые одарили пожатием между ног на удачу, а Розина отвела его к себе в комнату для более весомого подарка, за который не взяла с него денег. Это было хорошее прощание. Интересно, увидит ли он снова эту лагуну? Может, моряки всегда задают себе этот вопрос? Это почти обязательно, когда отправляешься в море, не говоря уже о дальнейшем путешествии, которое предстояло ему по суше из Дубравы в Ашариас.

Опять поговаривают о войне, османы маршируют и скачут верхом, катят свои тяжелые пушки к крепостям императора. Говорят, что их пушечный мастер — кузнец из самого Обравича. Это было бы не удивительно. Люди так поступают, пересекают границы то в одну сторону, то в другую, и меняют веру с одной на другую ради золота. Ради того, чтобы как-то жить. Верховный Патриарх требует начать священную войну. Обычные люди стараются ради самих себя и своей семьи.

Возможно, скоро османы двинутся на север и на запад. «Но конечно, — подумал Перо, — они ведь не тронут художника, которого призвал к себе великий калиф?» Он везет с собой бумаги. Они ведь дают ему защиту, неприкосновенность? Не спустят ли с солдата шкуру, или еще как-то накажут, если он нападет на человека, необходимого калифу?

Некоторые из его друзей вчера ночью высказывали такое мнение; другие с ними не соглашались (серессцы всегда спорят) и предполагали, что расстояния слишком велики, а военные действия слишком разрушительны для дисциплины. Поздней ночью, с упорством, подогреваемым вином, они обсуждали вероятность того, что Перо кастрируют или прикончат по пути в Ашариас. Все согласились, что он, возможно, уцелеет во время короткого плавания в Дубраву. Хоть это утешало.

Личный секретарь посоветовал ему присоединиться к любому каравану купцов, отправляющемуся на восток. Они должны знать дорогу, новости о войне, другие опасности. Возможно также, в Дубраве будет находиться османский чиновник, когда туда прибудет Перо. Если да, то он должен представиться этому человеку, предъявить свои документы и попросить о сопровождении. В любом случае, ему следует поступать так, как подсказывает здравый смысл.

Перо Виллани поразило, что от него ожидают здравого смысла в подобных делах. Это могло бы позабавить, но сегодня утром он не был расположен к веселью, глядя на корабль, на который ему сейчас предстояло подняться.

Солнце и правда светило слишком ярко. Его лучи слепили и сверкали, отражаясь от вод лагуны. Ветер дул с запада, гнал высокие белые облака. Наверное, такой ветер благоприятен для моряков.

Он увидел двух человек, ожидающих у трапа, ведущего на борт «Благословенной Игнации». Один — плотный, черноволосый, с обветренным лицом, с пышной бородой, в красной шапке моряка. Он наблюдал за тем, как товары вкатывают и вносят на корабль, хриплым голосом отдавал команды.

Второй был совершенно великолепен.

Одет лучше, чем нужно для морского путешествия, очень высокий, с длинными светлыми волосами. При нем меч аристократа. Шляпу он держал в руке, поэтому его светлые волосы так и сияли в этом слишком ярком свете. Борода была модно подстрижена. Он широко улыбался, глядя на приближающегося Перо. Наверняка, у него должны быть голубые глаза, решил Перо и получил подтверждение, когда подошел к ним.

— Добро пожаловать! Вы, наверное, художник, синьор Виллани? — спросил высокий мужчина на безупречном языке Батиары. Почему-то в его голосе звучала насмешка.

— Да, Перо Виллани, — Перо поклонился. — Это ваш корабль?

— Моей семьи. Марин Дживо, навечно к вашим услугам.

— Навечно? Надеюсь, столько мне не понадобится.

Мужчина рассмеялся.

— В самом деле. За долгое время от меня можно устать, как часто говорят мои друзья. Наши люди помогут погрузить ваши вещи. Вам придется делить каюту с вашим слугой, или он будет спать на палубе. Вам решать, разумеется. Я прошу прощения, но такой порядок на борту.

— Я понимаю.

Но Перо увидел, что золотоволосый владелец судна уже смотрит мимо него, будто он уменьшился в размерах. С аристократами такое бывает. Вот тебе и «навечно к вашим услугам», подумал он. Улыбка Марина Дживо стала шире. В уголках его глаз уже появились морщинки от смеха, он не так молод, каким показался на первый взгляд. Несомненно, старше Перо. Перо заметил, что капитан — тот, плотный, — увидел эту улыбку и поморщился. Он обернулся и тоже взглянул туда.

К ним приближались мужчина и женщина, с ними двое слуг, тележка больше, чем у Перо (и вещей на ней значительно больше). Служанка, молодая девушка, держала над женщиной сине-зеленый зонтик от солнца. Перо пожалел, что у него нет такого зонтика.

«Должно быть, — догадался он, — это доктор с женой, направляющийся в Дубраву по одному из контрактов для лекарей». Мужчина выглядел спокойным и серьезным, какими всегда стараются казаться доктора. Если ты собираешься прикончить пациента, почему бы не выглядеть при этом задумчивым?

Его жена была невысокая, молоденькая, по-настоящему хорошенькая. Она держала мужа под руку. Вертела головой из стороны в сторону, ее широко раскрытые глаза рассматривали все вокруг.

Они не имели для Перо никакого значения; просто спутники в коротком путешествии до Дубравы, он почти наверняка никогда больше их не увидит.

Интересно, есть ли у доктора лекарства от морской болезни на тот случай, если она возникнет у Перо. «“Возникнет”, наверное, будет правильным словом», — подумал Перо. Некоторые его друзья посмеялись бы над этим, если бы оказались здесь, и он бы произнес это вслух.

У него за спиной Марин Дживо действительно чему-то рассмеялся.

Перо услышал, как капитан корабля пробормотал: «О, Джад!» Он оглянулся на них. Дживо широко развел руки в стороны, в одной руке он держал свою красивую шляпу.

— Добро пожаловать! — снова воскликнул он, на этот раз громче. Эти слова перекрыли гам на причале. Люди приостановили свои утренние занятия, чтобы взглянуть на них. — Добро пожаловать! Должно быть, вы шпионы Серессы на этот год!

— О, Джад, — повторил еле слышно капитан. — О, Марин, пожалуйста!

Лекарь резко остановился, и его жена тоже, по необходимости. Остановились и слуги с тележкой. Они стояли так в десяти шагах от них. Перо охватило слабое, но неоспоримо дурное предчувствие. Это стало неожиданностью. Он снова посмотрел на судовладельца. Улыбка Марина Дживо казалась простодушной, в ней не было и намека ни на что другое, кроме удовольствия, несмотря на его слова.

На лице капитана появилось страдальческое выражение.

Доктор — его звали Мьюччи, вспомнил Перо — высвободил свою руку из руки жены и шагнул вперед один. Он не улыбался.

— Предстоит ли мне выслушивать дальнейшие оскорбления, если поднимусь на ваш корабль, синьор?

Улыбка Дживо не дрогнула.

— К вашему сведению, мы, в Дубраве, говорим «господар», а не синьор. Или «госпар», это сойдет для торговцев и им подобных.

Лекарь остался серьезным, но Перо ощущал его гнев.

— Мы не в Дубраве. У вас нецивилизованный город, или вы один такой?

— О, помилуйте. Вы оскорблены, доктор?

— Да, — хладнокровно ответил Мьюччи.

Это произвело на Перо впечатление. Он понятия не имел, как бы сам справился в такой ситуации.

— Дубрава просила лекаря, — прибавил доктор. — Я согласился исполнить просьбу. Ваши слова предполагают нечто совсем иное. Если мне не рады, то у меня нет ни малейшего желания навязываться вам, или вторгаться, как и провести два года с моей женой в городе, где нам не рады. Прошу вас, дайте мне совет. Вы — синьор Дживо, не так ли?

— Именно так, — улыбка исчезла. Марин Дживо стал таким же серьезным, как и лекарь. — Какого совета вы у меня просите, доктор?

— Якопо! Я уверена, что господар Дживо шутит, не более того, — женщина подошла, оставив свою служанку и зонтик от солнца сзади. — Шутки бывают такими разными в разных городах. Разве я не права? — она улыбалась, единственная из всех.

Несколько мгновений нерешительности. Затем Дживо ответил:

— И у разных людей, синьора Мьюччи. Вас будут называть «господарко», что означает «моя госпожа», когда мы доберемся до нашей республики. И вы абсолютно правы. Я вижу, вы женщина наблюдательная. Моих друзей часто раздражают мои шутки, я один из таких шутников.

— Я это вижу, — синьора Мьюччи кивнула в сторону капитана, на лице которого отражалось отчаяние. — Если ваш капитан также один из ваших друзей.

— Вероятно, в данный момент он так не считает, — со смехом произнес Марин Дживо. — Бросьте, доктор. Я слишком много шучу, и не всегда умно. Добро пожаловать на борт, и я обещаю, что вы останетесь довольны приемом в Дубраве.

— Могу я оставить за собой право это решать? — осведомился лекарь. Его хорошенькая жена снова взяла его под руку, увидел Перо. Он вдруг осознал, что ему все это нравится, несмотря на неутихающую головную боль.

— У нас всегда есть это право, — ответил Марин Дживо.

Мьюччи кивнул.

— Я также не сомневаюсь, что вы и ваш капитан внимательно наблюдали за Серессой, когда вели здесь торговлю, и все прошлые разы тоже. И что вы поделитесь своими мыслями друг с другом и с Советом Правителя, когда вернетесь в Дубраву. Вы будете утверждать, что это не так?

Перо увидел, что Марин Дживо может выглядеть не только легкомысленным, но и грозным. У людей высокого роста при этом есть преимущество. Купец спросил:

— Вы хотите сказать, что серессцы в Дубраве не могут не заниматься тем же?

Мьюччи энергично кивнул.

— Таково мое утверждение, да. И в других городах есть лекари — если вы не доверяете серессцам.

— Если говорить честно, доктор, весь мир не доверяет серессцам.

К своему большому удивлению, Перо увидел, как лицо Якопо Мьюччи расплылось в улыбке.

— Не без оснований, смею сказать. Что я сообщу в своем первом письме домой о купце, который доставил нас через море?

Марин Дживо снова рассмеялся. Понятно, откуда взялись его морщинки вокруг глаз. Перо подумал, что такое лицо стоит нарисовать.

— Что у него жалкое представление о забавных вещах, но он предложил гостям кандарского вина, которое берег для себя самого.

— Очень хорошо, — сказал доктор, и одновременно его жена произнесла: «Хорошо!» Они посмотрели друг на друга. Лекарь улыбнулся; женщина рассмеялась и сжала руку мужа.

Они поднялись на корабль.

Марин смотрит, как они поднимаются по трапу. В его голове возникает много мыслей. И еще он ждет Драго. Они уже давно знают друг друга, — да, капитан его друг. По крайней мере, он так считает. Он подозревает, что капитан, возможно, будет колебаться перед тем, как произнести это слово.

Драго произносит, не глядя на него, не сводя глаз с ящиков и мешков, которые проносят мимо них.

— Вам непременно надо было это делать?

Марин опять надевает шляпу на голову. Ему нравится эта шляпа. Он ее только что купил здесь. День сегодня солнечный. Не жарко, довольно сильный ветер. Хороший ветер, поэтому его капитан и подгоняет команду: он хочет поймать этот ветер до наступления вечера, если удастся.

— Что делать, Драго? — спрашивает он.

Капитан произносит ругательство. Марин хохочет.

— Зачем вам нужно все усложнять?

— Я усложняю?

— Да!

— Ты думаешь, я веду себя безответственно?

— Да.

Марин вздыхает. Доктору и его жене помогают подняться на палубу. Художник следует за ними. Он очень молод. Марин размышляет об этом, делает предварительные выводы.

— Это не так, Драго. Я хотел кое-что проверить.

Капитан поворачивается к нему, на его лице скептическое выражение.

— В самом деле?

— Да. И я проверил.

— И что вы узнали из этой проверки?

Не будет ничего плохого, если он поделится своими мыслями. Драго Остая не только лучший капитан из всех, когда-либо служивших семейству Дживо, он также умеет молчать, как статуя.

— Что доктор — не шпион, если не считать обычных вопросов, которые ему зададут по возвращении. Но у его жены собственные задачи. Я в этом почти не сомневаюсь.

Драго снова издает проклятие. В этом он изобретателен.

— И как же вы это определили?

— Я бросил им вызов и наблюдал. То, что ты назвал безответственным поведением. Гнев Мьюччи был защитным маневром. Он думал о ней. Потом она так плавно разрядила обстановку, что напряжение просто… исчезло. Ты заметил? Это было здорово. Она — более высокого происхождения, чем он, откуда-то знает придворные манеры. Родом не из Серессы, судя по ее акценту. Мы должны выяснить, откуда.

— Это она — шпионка?

— Я бы сказал, да. Конечно, в этом нет ничего необычного.

— Проклятые серессцы.

Марин ухмыляется.

— Между прочим, я тебя так и не спросил — как прошла вчерашняя ночь?

Драго залился краской, большей награды и не нужно человеку за остроумную фразу. Возможно, только, если он сказал ее женщине.

Его капитан не хочет отвечать, опять поворачивается к трапу.

— Полегче с ящиками, вы! Мешки можете швырять, но не ящики! — он тянет время, без особой необходимости руководит погрузкой. Они почти закончили, и эта команда, команда Драго, знает, что делает.

Драго спрашивает, не оглядываясь:

— А тот художник?

Марин это обдумывает.

— Не наша проблема, — отвечает он.

Перо позволил слуге делить с ним каюту. Он не был хорошо воспитанным отпрыском купцов, как Марин Дживо, или члены Совета Двенадцати. И не собирался поступать, как они. Томо храпел, как выяснилось, пару раз кричал, метался на своей подстилке, но некоторые друзья Перо вели себя во сне и похуже.

Кажется, он сам хорошо переносил плавание по морю. Никакой морской болезни.

Он спал допоздна, пока они шли на юг вдоль побережья. Не торопился вставать с постели, ему нечего было делать на палубе. И поэтому получилось так, что на рассвете третьего дня его разбудили тревожные крики над головой, когда пираты из Сеньяна взяли их корабль на абордаж, как только забрезжил бледный свет.

Глава 6

Даница с самого начала ясно дала понять: она возьмет с собой свой лук и стрелы — и своего пса. Она никогда никуда не ходит без этого пса. Даже в рейд. Даже на абордаж торгового судна, как в этот момент, у побережья Батиары.

Да, сказала она им, Тико будет прекрасно себя чувствовать на море. На торговых кораблях часто плавают собаки. Да, она знает о морском воздухе, о соли, и что надо защищать тетиву. Она сделает все, что нужно. И по ее мнению в каждом пиратском рейде будет полезно иметь человека, умеющего обращаться с луком. И в море, и на суше. Она сказала это капитанам пиратов, когда они призвали ее, чтобы спросить, что она желает в награду за то, что сделала в бухте ночью.

Она им сказала. Если когда-нибудь был подходящий момент снова просить об этом, то это именно тот день, после того, как она привела лодку серессцев к причалу с убитыми на борту.

Даница понимала, что ее искусство стрельбы из лука и отличное зрение делают ее ценным участником боевого отряда в этом рейде — или в любом другом. Может быть, и мастерское владение кинжалами, хотя другие тоже умели хорошо ими пользоваться.

До самого момента отплытия, после того, как две военные галеры повернули и отправились домой, она до конца не верила, что ей позволят плыть с ними. Она была уверена, что разрешение отменят в последнюю, решающую минуту, прямо в гавани, либо из-за того, что священники объявят это неестественным, либо из-за того, что некоторые пираты не захотят идти в рейд вместе с женщиной.

Многие не хотели. Некоторые ясно высказывались насчет того, как лучше было бы использовать ее, по их мнению.

С другой стороны, на что она им указывала — сначала любезно, потом менее любезно, — ни один из них не убил семерых серессцев в бухте, не спас лодки от ночного поджога и не разоблачил шпиона в их рядах. Когда он сделает все это, сказала она одному из пиратов, члену семьи Михо, громогласному и вульгарному, возможно, она позволит ему подойти к ее двери, чтобы обсудить другие дела. Тогда она оценит его, сказала она, и решит.

Вокруг рассмеялись. Их разговор происходил при свидетелях.

— Может быть, ты нажила себе врага, — произнес дедушка внутри нее.

— Знаю. Я поступила неправильно, жадек? Он опасен?

— Он дурак. Все в порядке. Другие будут уважать твою гордость.

Вероятно, это правда. Именно так произошло в Сеньяне.

Мысленно она сказала:

— Мы слишком часто руководствуемся гордостью, да?

— А чем еще можно руководствоваться? — спросил он.

С тех пор она несколько раз думала об этом.

Может ли одна гордость толкать тебя вперед и вверх, когда ты взбираешься на борт купеческого корабля под флагом Дубравы? В ней по-прежнему жила холодная, твердая решимость отомстить, но этот рейд не имел к ней отношения. Дубрава не входила в число ее врагов. Это были первые шаги в путешествии.

Забраться на борт корабля было несложно, даже с луками и колчаном. Она заменила в темноте тетиву. Тико оказался быстрее большинства из них, прыгнул на якорную цепь, потом по ней перебежал на палубу, будто всю жизнь этим занимался. Даница ухватилась за поручень, подтянулась, перескочила через него на палубу, и стояла там, в сером свете. Большинство пиратов оказались на палубе раньше нее. Ей нужно научиться действовать быстрее, сказала она себе. Команда корабля уже сдалась, никто не оказал сопротивления. Некоторые из сеньянцев уже спустились вниз, посмотреть, что лежит в трюме.

Она надеялась, что никто не заметит, как она испугана. Торговый корабль из Дубравы не собирался с ними сражаться, но она знала, все они знали, что им не полагалось грабить корабль джадитов, идущий из Серессы в Дубраву. Было бы трудно доказать, что это часть войны против неверных.

Не их вина, что их заперли на этой прибрежной полосе неподалеку от Серессы, не давая возможности даже торговать с островами. Если вы морите людей голодом, вы не оставляете им выбора, правда?

Именно так сказал их предводитель, которого завали Хрант Бунич, вчера вечером, когда они заметили парус и пустились за ним в погоню. Суда сеньянцев представляли собой плоскодонки с низкой осадкой, их приближение трудно заметить. На них удобно скрываться на мелководье и даже подниматься вверх по рекам, если возникает такая необходимость.

Стояла ранняя весна, а корабль из Дубравы уже добрался до Серессы и теперь возвращался домой. Если бы они захватили его раньше, по пути на север, сказал Бунич, они бы разжились добычей из ашаритских земель, и имели бы на это право — как герои границы. Они всегда так говорили. И в большинстве случаев им верили, думала Даница. Теперь это будет груз, приобретенный Дубравой у Серессы, то есть товары, проданные купцами-джадитами покупателям-джадитам, а, следовательно, им не следовало их отбирать.

— Если повезет, часть их может оказаться товарами киндатов, — сказал дед. — В Серессе есть их квартал.

— А мы воюем с киндатами?

Она понимала, что он пытается ее успокоить. Она заняла позицию ближе к главной мачте вместе с еще двумя пиратами, рядом с ними стоял Тико. Те двое держали в руках мечи. Даница наложила стрелу в лук, но держала его небрежно. Нет необходимости прибегать к насилию. Так говорил Бунич, и ее дед сказал ей то же самое.

— С киндатами? Это зависит от того, кого ты слушаешь. В конце концов, они отрицают Джада. И, кроме того, после тех военных галер, вы можете захватить груз из Серессы и объявить его возмещением за то, что они с вами нечестно обошлись. Бунич, вероятно, так и сделает.

Капитан корабля, широкоплечий мужчина с черной бородой, сейчас стоял перед Буничем. В нарастающем свете дня его лицо выражало что-то среднее между гневом и мрачным смирением.

— Самое начало весны, рано для сеньянцев выходить в эти воды, — произнес он почти дружеским тоном.

— Мы рискнули, — ответил Хрант Бунич, также небрежно. — Мы испытываем некоторую нужду, как вы, вероятно, знаете. «Игнация» тоже слишком рано вышла в эти воды, — Бунич быстро улыбнулся. — Вы из Хатиба? Зимовали там? Тогда вы быстро обернулись.

— Действительно. Кажется, я вас не знаю.

— Думаю, не знаете, — ответил Бунич. — Вы нас простите, если мы посмотрим, нет ли внизу чего-нибудь такого, что принадлежало бы еретикам, отрицающим Джада?

— Ничего такого нет, — вмешался другой мужчина, появившийся из-за спины капитана. Он был очень высоким, с аккуратной бородкой, золотистыми волосами под шляпой, отличался изысканной речью и манерами. — Там нет ничего, кроме груза джадитов. Убедитесь сами и уходите. Или поверьте моему слову. Я Марин Дживо. Это мой корабль. Вы не имеете никаких оснований находиться на борту, и все священнослужители на свете скажут то же самое, — он старается сдержать гнев, как думала Даница.

— Только не наши священнослужители, — возразил Бунич. — Наши голодали этой зимой и весной. Сересса вешала жителей островов, которые торговали с нами.

— Мы об этом слышали. Мы не серессцы. Вы им не навредите, если украдете у нас. Мы заплатили им за свой груз.

— И вы будете торговать на востоке с османами, предавая нашего бога с каждой монетой, положенной вами в карман.

Обычный аргумент Сеньяна. Даница никогда раньше не обращала особого внимания на Хранта Бунича. Она знала, что он был вожаком многих пиратских рейдов, славился хладнокровием и пользовался уважением. Сейчас он произвел на нее большое впечатление.

Высокий мужчина рассмеялся.

— А! У меня на корабле истинно верующий человек, — сказал он.

— Мы все такие, — тихо ответил Бунич. — Мы — воины Джада на границе.

— Так отправляйтесь во внутренние земли! — резко бросил Марин Дживо.

Тико зарычал. Даница жестом приказала ему замолчать. Марин Дживо бросил на них взгляд, потом опять посмотрел на Бунича.

— Сражайтесь на востоке, если армии калифа начнут войну. Ведите победоносную битву за Джада, императора и Патриарха, и оставьте в покое честных граждан! Вам ни к чему еще больше врагов! И ни один вор не может назвать себя героем, забравшись на борт чужого корабль. Никто не верит вашей лжи насчет героизма.

— Смелые слова для человека, которому грозят мечи.

— Ба! Я готов сразиться с вами один, чтобы положить конец этой глупости.

— Что? На смерть? — спросил Бунич насмешливым тоном.

— Если хотите.

По палубе пробежал ропот.

Бунич рассмеялся.

— Фехтовальщик? В юности обучались у учителя фехтования для богатых?

Высокий мужчина улыбнулся. Отбросил в сторону шляпу.

— Возможно ли это? Вожак сеньянских пиратов боится купца?

— Сейчас же положи этому конец! — внезапно произнес ее дед. — Никакой схватки!

Даница не поняла, но заставила себя оторваться от мачты и шагнуть вперед. Она сняла свою шапку, тряхнула головой, рассыпав волосы. Теперь все их увидели и поняли, что она женщина.

— Я буду драться с тобой, сын богача! Оставь себе меч, у меня два кинжала. Только скажи мне, в какое место в твоем теле мне вонзить свой смертоносный кинжал.

Она опасалась того, что может сказать Бунич, и расслабилась, когда он снова рассмеялся.

— Да. Сразитесь с одной из наших женщин, госпарко Дживо! Если вы желаете драться за свой груз, давайте! Вы все застрахованы от пиратов и штормов. Думаете, мы этого не знаем?

— Понятия не имею, каков уровень невежества в Сеньяне, — ледяным тоном ответил Марин Дживо. Он пристально смотрел на Даницу. — Уверен, ваша девушка очень хорошо умеет метать кинжалы — иначе ее бы здесь не было.

Даница старалась дышать нормально. Что, если он примет ее вызов, что, если эта ситуация заставит его это сделать? Люди могут попасть в ловушку своей гордости.

Затем она увидела, как дрогнули губы купца. Он сказал, уже другим тоном:

— Собственно говоря, женщины уже наносили мне раны. По другим поводам, но рана — это рана.

По палубе «Благословенной Игнации» пронесся смех. Настроение изменилось. Облегчение. Она осознала, что никто не хотел драки и того, что могло за ней последовать. Света стало больше, птицы кружили в небе и ныряли вниз, в лучах восходящего солнца.

— Молодец, — голос деда.

— Я не совсем понимаю, что я сделала.

— Возможно, спасла несколько жизней.

— И этому купцу?

— Может быть, потом. Если бы наши мужчины вышли из себя. Но Бунич умер бы первым, я думаю. Этот красавчик умеет обращаться с клинком, иначе не бросил бы вызов.

— Он бы победил вожака пиратов? — она была поражена.

— На мечах, в поединке? Весьма вероятно. А если бы он убил нашего вожака, тогда…

Голос в ее голове оборвался. Он увидел то, что увидела она.

То, что последовало за этим, произошло быстро. Непонятно, кто мог бы этому помешать, и каким образом. Ее собственный поступок был реакцией на событие, а не попыткой предотвратить что-то.

В конце концов, это был ее первый пиратский рейд.

— Смотрите, что я нашел!

Марин оборачивается и видит, что это говорит один из пиратов, который толкает перед собой другого человека. Он худой и длинноносый, волосы напоминают лохматую шкуру волкодава. И он крепко держит за локоть Леонору Мьюччи, вытаскивает ее на палубу через люк, недалеко от того места, где стоит Марин. На ней только светло-голубая ночная сорочка. Волосы распущены, от этого она выглядит ужасно беззащитной.

Он понимает, что сейчас важно контролировать свой гнев. Тем не менее, его охватывает чувство стыда, которое способно породить ярость. Это его корабль, эта женщина — его гостья. Он знает, что стоящий у него за спиной Драго охвачен убийственной яростью. У корабельных капитанов личные счеты с пиратами; то, что их взяли на абордаж, уже оскорбление. Но это старый танец, и они знают его фигуры. Сеньянцам нужны деньги и товары. Никто не стремится применить насилие. Для пиратов это торговая сделка. Они занимаются бизнесом, почти так же, как он на рынке в Серессе, или как их агенты в Хатибе.

Тем не менее. Это тоже грабеж, и нападение на его собственный корабль, и ему нравится жена Мьюччи, пусть даже она наверняка шпионка. Она умна, внимательна к мужу, привлекательна.

Она выглядит скорее сердитой, чем испуганной, и это внушает ему еще большее восхищение. Ей не может нравиться, что мужчина вот так, силком, тащит ее наверх, почти раздетую. Он все еще крепко держит ее руку.

Теперь на палубе две женщины, обе производят сильное впечатление, но по-разному. Высокая девушка из Сеньяна держит свой лук со спокойной уверенностью. Он не сомневается, что она умеет им пользоваться. Предводители сеньянцев не шутят, выбирая людей для пиратских набегов, слишком многое поставлено на карту. И Марин знает — все знают, — что пытались сделать серессцы с сеньянцами этой весной. У них это тоже вызывает гнев.

Необходимо проявить осторожность. Он бросает на Драго многозначительный взгляд через плечо. Поворачивается и говорит:

— С вашей стороны было бы проявлением доброты, если бы вы ее отпустили. Никто отсюда не уйдет.

— Доброты! — насмешливо повторяет мужчина, который вытащил Леонору Мьюччи на палубу. — Теперь мы проявляем доброту к серессцам?

— Я из Милазии, — холодно произносит она, ее голос и манеры внезапно выдают в ней аристократку. Она пытается вырваться — безрезультатно — из рук пирата. Марин, подавляя гнев, собирается сказать еще что-то, но видит, как вожак сеньянцев кивает этому человеку.

Тот, пожав плечами, отпускает женщину.

Отчасти, это влияние ее голоса, догадывается Марин. Мужчины станут это отрицать, но они испытывают инстинктивное почтение к тем, кто явно получил хорошее воспитание.

Или убивают их. Или запрашивают огромный выкуп. Таковы обычаи этого мира. А сейчас речь идет именно о выкупе.

— Ах! Прошу нас простить, достопочтенная синьора! Из Милазии, вот как? — стоящий рядом с Леонорой Мьюччи мужчина произнес эти слова голосом визгливым, как пила дровосека. И сплюнул на палубу. — Будем вдаваться в тонкости, подобно адвокатам?

— Помолчи, Кукар.

Вожак пиратов — опытный человек, понимает Марин. Он хочет получить большую прибыль от этого нападения, но не до такой степени, чтобы вызвать гнев Дубравы. Потом они уйдут, на северо-восток, на своих легких суденышках, в свои родные воды и за свои стены.

Но сейчас речь идет о выкупе за эту женщину. Наверное, было бы лучше, если бы она говорила не таким элегантным голосом. Интересно, зачем она пустила его в ход, после того, как много дней разговаривала не так, как высокородная дама. И то, что она умеет это делать, тоже интересно.

Она делает шаг в сторону от мужчины по имени Кукар, словно его близость ее оскорбляет.

— Если у вас ссора с Серессой, я вам не подхожу. Простите, что разочаровала.

Мужчина ухмыляется. Он меряет ее взглядом с головы до ног, явно наслаждается ситуацией.

— Ты еще не разочаровала меня, девочка. Мы находим другое применение тем, за кого не дают выкупа, у нас дома.

— Кукар! — предводитель пиратов еще раз повторяет его имя. Но его человек опять подходит к Леоноре и хватает ее за руку выше локтя, повыше, более интимно.

«Это жестокий человек», — думает Марин. Некоторые из них бывают жестокими. Они ведут жизнь, которая не способствует добродетели. В основном, она полна лишений, сражений и веры. Он опять смотрит на вожака, видит отвращение на его лице. Некоторые действительно считают себя героями осажденного Сеньяна. Это могло бы забавлять, но их отвага широко известна, и они действительно постоянно сражаются с османами за императора, или защищая фермеров и крестьян на границе. И они послали своих людей в Сарантий перед его падением, в отличие от многих городов западного мира. В том числе — Серессы. В том числе — Дубравы.

В сеньянцах и в их месте в мире нет ничего привлекательного. В данный момент Марину не хочется размышлять об этом. Ему хочется, чтобы они убрались. Он лишится части груза; ему необходимо добиться, чтобы эта часть оказалась приемлемой. И будет позором, если он позволит им забрать эту женщину.

Она не из Серессы, это поможет, но ее семья, вероятно, богата, а это плохо. Интересно, как она оказалась замужем за доктором. Лекарь и аристократка из Милазии? Это не равный брак.

Это Марин пока оставляет в стороне. Он старается примириться с переговорами о выкупе на своей палубе, о плате за то, чтобы пираты оставили ее здесь. А потом надо надеяться, что ее семья возместит убытки его семье. Это будет зависеть от многих вещей, и вряд ли можно твердо на это рассчитывать.

Но тут вся ситуация становится еще более неопределенной, потому что никто не обещает людям определенности в этой жизни, особенно в море.

Перо Виллани быстро поднялся по лестнице на палубу. Позже он удивится, зачем так торопился. Он ведь не мог никак повлиять на противостояние с пиратами.

Он уже понимал, что происходит. По палубе ходили незнакомые люди, кричали, стучали, передвигали разные предметы. Сердце его быстро билось. О пиратах на море ходили разные слухи. Сересса жила в страхе перед корсарами ашаритов с побережья ниже Эспераньи, или перед этими так называемыми героями из Сеньяна по другую сторону узкого моря. Корсары были хуже. Они брали в плен и продавали в рабство мужчин и женщин. Эти люди почти никогда не возвращались. Они жили и умирали на галерах или в землях ашаритов. Сеньянцам требовался только выкуп и товары.

А теперь они хотели еще и отомстить? Из-за этих военных галер, которые только что вернулись домой после того, как попытались уморить островитян голодом. Им не повезло, подумал Перо, что их корабль захватили сразу же после этого неудачного предприятия.

Не станет ли это и для него лично неудачным предприятием? Не закончится ли оно, не успев начаться? За него никто не заплатит выкуп, он не представляет для пиратов никакой ценности. Нужны ли им баночки с краской и блокноты для рисования? Или их портреты углем? Или, пришла ему в голову мысль, их всем известное благочестие будет оскорблено, если они узнают, что он направляется в Ашариас, чтобы написать портрет калифа за деньги и ради славы?

Наверное, лучше об этом не упоминать.

Поднявшись на палубу, он остановился возле самого дальнего люка, явно безоружный, ни для кого не представляющий угрозы. Не стоило и внимания на него обращать. Он поспешно натянул тунику и штаны, надел сапоги. Он подумал, что теперь одет гораздо лучше, чем дома. Они, возможно решат, что у него водятся деньги?

Марин Дживо, к которому он постепенно проникся восхищением, разговаривал с капитаном пиратов. Но тут вдруг возникла какая-то суета у другого люка, и Перо увидел Леонору Мьюччи, которую грубо вытащил на палубу пират. С распущенными, непокрытыми волосами. Босую, одетую в ночную сорочку, без пояса.

Перо импульсивно шагнул вперед, потом вспомнил, кто он и где находится. С такой ситуацией художнику не справиться. Он тихо выругался. У него имелся меч, оставшийся внизу, у слуги, но художник не очень-то умел с ним обращаться.

Мужчина, схвативший синьору Мьюччи, был тощим, угрюмым, с растрепанными волосами. Перо не собирался считать его героем. Ему было неприятно даже просто видеть, что такой человек прикасается к этой женщине. Она пыталась вырваться из его рук. Затем вожак пиратов резко окликнул мужчину по имени, и она освободилась. Она заговорила, голос ее звучал холодно и резко, — и неожиданно тоном аристократки. И, по-видимому, она родом не из Серессы.

Но это не имело значения. Перо знал достаточно, чтобы это понимать. Какое пиратам дело до места ее рождения? В ее голосе для Сеньяна звучат только деньги. Он понимал, что сейчас ей грозит опасность попасть к ним в плен. Он бросил на Марина Дживо красноречивый взгляд, призывая немедленно вмешаться. И увидел на лице судовладельца обжигающий гнев.

Однако на палубе находилось около сорока пиратов. Четыре их небольших суденышка окружили «Благословенную Игнацию», как волки окружают одинокую овечку. Они вдвое превосходили численностью их команду, и эта команда состояла из мореходов и купцов (плюс художник и доктор), а не из воинов. «Тут нужно нечто большее, чем гнев», — подумал Перо.

Но тут на палубу выскочил доктор, и погожее утро потемнело.

Это было смело, но глупо, а соединение этих двух качеств может стать причиной гибели людей — так подумала Даница. Мужчина, выбежавший на палубу «Благословенной Игнации» за спиной у Кукара и женщины, держал в руке тонкий, блестящий нож хирурга.

Он произнес, весьма повелительным тоном:

— Отпустите ее немедленно, или вам конец!

Кукар Михо стал пиратом еще в детстве. Его отец, как и дед, и целые поколения мужчин Михо, были воинами Сеньяна.

Он повернулся на этот голос. И действительно отпустил женщину. Он сделал это для того, чтобы выхватить меч и вонзить его в живот лекаря, проткнув насквозь.

Потом он вытащил клинок, повернув его, как его учили. Хлынула кровь. Рот пронзенного человека широко открылся. Он упал. Нож со стуком выпал на палубу.

Все произошло слишком быстро, слишком внезапно. Они уже перешли к обсуждению размеров выкупа, Даница была в этом уверена. Именно так Сеньян поступал с такими людьми, как эта женщина. Договаривались о выкупе и получали его тут же, на корабле. Так проще для всех, никаких писем, никаких посредников, никакого отнимающего время обмена. Они бы взяли монеты и часть груза Дубравы, и отправились домой. Успешный первый рейд весной. Деньги для города, чтобы купить еду. Товары, чтобы потом продать их на побережье…

Теперь все будет не так.

— О, Джад! Этот ни на что не годный кретин! — услышала она голос деда.

Она увидела, как хозяин корабля, тот высокий мужчина, рванулся вперед, хватаясь за меч. Женщина кричала. Даница взглянула на Хранта Бунича, своего вожака. Его лицо потемнело от ярости.

— Кукар! — взревел он.

Купец уже преодолел половину палубы, к Кукару, вынимая на ходу меч из ножен. Этот Кукар однажды шпионил за Даницей у стен Сеньяна, считая, что она его не видит, он был грубым, неосторожным, глупым человеком.

Она выпустила стрелу. В него. В Кукара Михо. В своего товарища по рейду. Стрела попала ему в грудь, легко пролетев такое короткое расстояние. И убила его мгновенно. Стрела в сердце убивает мгновенно.

Он не был ее мужем. Он умер. Ее жизнь закончилась, вместе с его жизнью.

Леонора опустилась на колени возле Якопо Мьюччи, с которым познакомилась всего несколько дней назад, и который так неожиданно оказался порядочным и добрым человеком. Она сама поразилась тому, как отчаянно рыдала на палубе корабля в ярком солнечном свете.

Она увидела, что кровь пропитывает ее ночную сорочку. Мужчина, убивший ее доктора, лежал рядом с ней на спине. Он вытащил ее из маленькой комнатки внизу, схватил грубо, непристойно, она ощущала ее руку как невыносимое оскорбление. Из груди пирата торчала стрела. Его рот был открыт.

Она никак не могла перестать плакать. Якопо Мьюччи после смерти выглядел испуганным, обиженным. Он бросился спасать ее со скальпелем хирурга — против пиратов с мечами.

Это произошло так быстро, думала Леонора. У тебя была какая-то жизнь, она разворачивалась, а потом уже ее нет, и никогда больше не будет. Как справляются мужчины и женщины с такой недолговечностью? Твое существование под властью Джада может быть прочно соткано (пусть и не идеально), ты можешь плыть по весеннему морю, а затем…

Ее горе было непритворным, но они этого не могли понять. Они считали ее женщиной, которая отчаянно оплакивает мужа, лежащего перед ней. Да, это было так, но никто здесь не мог знать всех обстоятельств.

Дубрава отправит ее обратно.

Конечно, отправит. Почему бы ей захотелось остаться, по их мнению? А в Серессе? Какая польза теперь от нее Совету? Какую она теперь представляет для них ценность? Захотят ли они организовать ей фальшивый брак с другим доктором? Проделать все это снова? Это невозможно, она уже побывала на корабле из Дубравы!

Возможно, они предложат ей стать куртизанкой на службе у государства, элегантной шлюхой, которая спит с купцами и послами и выведывает у них все, что сможет, во время постельных разговоров при свечах после утонченных удовольствий, или жестоких. А если она не согласится? Обратно, за стены Дочерей Джада на материке, куда пожелал запереть ее от всего мира отец. Леонора почти услышала лязг закрывшихся железных ворот, одинокий звон колокола.

Она не станет проституткой, она рождена не для этого. Это не ее путь. Но она также никогда не вернется за эти высокие и святые стены. (Они не оберегают святость! Нет!) И это оставляет ей небольшой выбор, подумала Леонора. Практически, никакого.

Они в открытом море. Здесь глубоко, вода холодная в самом начале года. Последнее средство. Безмолвие. Есть способы умереть и похуже. Мужчину, которого она любила, ее братья пытали, кастрировали, его тело бросили в диком лесу, не предав земле. И этот второй мужчина, который, кажется, любил ее, как это ни удивительно, умер на палубе среди чужих людей, его жизнь разрубил, закончил меч.

Ты ложишься спать вечером, просыпаешься от шума утром…

Шаги. Женщина из Сеньяна, которая убила своего собственного товарища, подошла к ним. Она наклонилась над пиратом, ухватила торчащую из его груди стрелу, повернула ее и вытащила. Сквозь слезы Леонора подняла на нее взгляд. Женщина была высокая, юная, ее лицо ничего не выражало. Ее светлые распущенные волосы тоже спускались вдоль спины.

— Мне очень жаль, — отрывисто произнесла она. — Ему не следовало этого делать. Это была ошибка.

— Ошибка? — с трудом выговорила Леонора. Вытерла мокрые щеки тыльной стороной ладоней. — Это можно назвать таким словом?

— Это одно из слов, — ответила вторая женщина.

Леонора почувствовала, как охотничий пес ткнул головой в ее плечо.

— Тико, осторожнее, — сказала женщина. И прибавила: — Он вас не укусит. Думаю, он чувствует ваше горе.

— Собака чувствует? Понимаю. А как насчет тех зверей, которые убили моего мужа?

— Я уже сказала, что мне жаль. По Кукару Михо нельзя судить обо всех сеньянцах.

— Нет? Только о тех из вас, кто нападает и убивает?

— И о них тоже нельзя, — ответила женщина. — Я вас покину.

Она повернулась и зашагала прочь, туда, где Марин Дживо горячо разговаривал о чем-то с вожаком сеньянцев. Настроение на палубе изменилось. Погибли люди.

— Госпожа, вы хотите спуститься вниз?

Леонора снова подняла взгляд. Это художник, Виллани, его лицо стало поразительно бледным.

— Я помогу вам спуститься вниз, синьора.

— А мне позволят? Разве они не собираются взять меня в плен ради выкупа?

— Я, э… я думаю, что они ведут об этом переговоры. Выкуп сейчас заплатит Дубрава, или семья Дживо.

— Они торгуются за меня, пока мой муж лежит мертвый?

В это невозможно было поверить. Не считая того, что если пираты действительно захватят ее, они не получат от ее семьи никакого выкупа. Сересса, возможно, что-нибудь им предложит, из чувства стыда, чтобы соблюсти приличия. Ее представили всем в качестве жены доктора из Серессы. Рисковать разоблачением обмана им не выгодно.

— Думаю, да. Они ведут переговоры. Да, — смущенно ответил Перо Виллани. — Позвольте мне проводить вас вниз?

Там было бы спокойнее. Она могла бы остаться одна. Она перевела взгляд на море, освещенное солнцем.

— Нет, — сказала Леонора Валери, обращаясь не только к стоящему рядом мужчине, но и к себе самой. — Нет. Этого не будет.

Она встала, не обращая внимания на быстро протянутую ей руку. Снова вытерла слезы. Кровь пропитала ее сорочку от коленей до самого подола. Весенний воздух обдавал ее холодом, но это не имело значения, сейчас не имело. Она вздохнула и, высоко подняв голову, зашагала по палубе к поручням и восходящему солнцу, прочь от тесной группы мужчин, которые имели наглость определять ее цену в серебре и золоте при свете утра.

Он был готов убить этого мерзкого ублюдка из Сеньяна, который выпустил кишки доктору. Он уже шагал к нему, понимая, что это может стать приговором кораблю, всем его матросам, превратить утро в нечто такое, что не было предназначено судьбой, закончить эту встречу гибелью людей.

У пиратских рейдов есть свой ритм, свой ритуал (как и у торговых сделок). Существует определенный процесс. Ими руководит взаимопонимание и гарантия возмещения ущерба. Обычно насилия удается избежать. Если на корабле нет товаров или купцов ашаритов или киндатов, когда нападают пираты, можно ограничить количество того, что пиратам удается захватить.

Но даже при этом, даже понимая это, иногда человек может счесть себя недостаточно достойным мужем, если не будет действовать, и тогда ему плевать на последствия. Увидев, как погиб доктор, Марин Дживо подумал, что для него настал именно такой момент.

Он на ходу вынимал из ножен меч. Возможно, они все, или многие из них, отправились бы в потусторонний мир, во тьму или в свет, как решит Джад, если бы стрела не убила пирата раньше, чем он до него добрался.

В воцарившейся напряженной тишине он смотрит на женщину, которая выпустила эту стрелу. На ту, которая предложила сразиться с ним на кинжалах. Она встречается с ним взглядом. Не глядя на лук, она заряжает вторую стрелу.

Марин отпускает меч обратно в ножны.

И, видя это, она кивает головой, словно высказывает ему свое одобрение. Одобрение женщины из Сеньяна! Марин Дживо обладает достаточным чувством юмора, и он допускает, что позднее он может посчитать это мгновение забавным. Может быть.

А в этот момент ничего забавного нет. Он отводит глаза и подходит к вожаку пиратов. Эту проблему необходимо решить, быстро и должным образом. Больше никто не должен лишиться жизни на корабле.

По-видимому, вожак с этим согласен. Процесс переговоров возобновляется. Они возьмут двадцать тюков тканей из трюма, резко говорит сеньянец. Марин понимает, что столько пираты даже не смогут унести. Он предлагает десять, в его голосе звучит гнев. Во время переговоров используешь все, что имеешь, — а его гнев искренний. Он видит, что сеньянцы недовольны, среди них растет напряжение. Одна из них — женщина — убила другого их товарища. Это обеспечит им приятное возвращение домой, думает Марин. Они также поймут, что убийство сересского лекаря, нанятого по контракту Дубравой, может объединить эти две республики, которые недолюбливают друг друга, в борьбе против Сеньяна.

Когда два ваших врага становятся союзниками, это всегда плохо.

Убийство Якопо Мьюччи может даже сократить помощь императора Сеньяну. Мелочи могут иметь большие последствия.

У Марина возникает одна мысль. Он оглядывается на женщину с луком. Она стоит неподалеку, широко расставив ноги для устойчивости, как это делают лучники, стрела на тетиве, волосы распущены.

Марин Дживо — один из тех людей, которые умеют сопоставлять, делать выводы. Возможно, даже вероятно, думает он, что это та самая женщина, которая…

Нет времени размышлять над этим. И это вряд ли имеет значение в данный момент.

Предводитель пиратов говорит, что они согласны взять четырнадцать тюков. И шестьсот сералей за жену доктора. Иначе она пойдет с ними.

Марин дает выход своему гневу. Он подлинный и приносит ему удовлетворение. Порядочный человек, нужный человек лежит мертвый у него на корабле.

Он резко отвечает:

— Вы возьмете свои товары, четырнадцать тюков, на это я согласен, и покинете нас. Вы убили ее мужа! Вы не получите ничего, кроме товаров.

— Нет, господар. При всем моем уважении, вы ошибаетесь. Вы не в силах помешать нам поступать так, как мы захотим, и вы это знаете. Я оказываю вам большую любезность. Примите это, как любезность. Понятия не имею, что заплатит семья этой женщины за то, чтобы ее вернуть, но, несомненно, больше шести сотен. То, что произойдет, падет на вашу голову, если вы не…

— Я не считал вас глупцом. Вы хотите захватить высокородную даму из Милазии после того, как убили ее мужа, и считаете, что Святейший Патриарх и император защитят Сеньян от гнева стран джадитов? Неужели?

Он произносит это громко. Это тактический ход. Он знает, что его слова услышат пираты, и будут встревожены, как бы хорошо они это ни скрывали.

Он продолжает наступать.

— Вы убили своего собственного человека, потому что понимаете — его поступок заслуживает проклятия Джада. Ваша задача — позаботиться о том, чтобы весь мир узнал, что вы это сознаете! А не ухудшать положение еще больше, похищая женщину, охваченную горем. Подумайте, приятель! Какое количество ненависти смогут выдержать герои Сеньяна?

Он вложил в слово «герои» явственный оттенок насмешки.

Человек, которого легко смутить, не становится вожаком пиратов. Он невозмутимо качает головой.

— Этот доктор был из Серессы. Нам простят наш гнев, учитывая то, как они поступили с нами этой весной, как мне кажется. Если возникнет необходимость, мы справимся с ненавистью мира из-за человека, которого убили по нелепой случайности. Но — шестьсот сералей за эту женщину, господар, или она пойдет с нами.

Марин переводит взгляд туда, где лежат два мертвых человека. И поэтому он собственными глазами видит тот момент, когда женщина поднимается, маленькая, золотоволосая. Кровь, пропитавшая нижнюю часть ее одежды, тревожит его. Это так неправильно.

У него есть обязанности. Перед ней, перед его кораблем, перед владельцами грузов на борту. Часто человеку нельзя вслух высказать то, что он чувствует.

— Четыреста сералей, четырнадцать тюков. Уходите. Я берусь доложить, что человек, который убил лекаря, был немедленно убит одним из ваших людей, и что вы выразили свое сожаление. Даю вам слово.

Колебание. Четыреста — намного меньше, чем они могут получить, если ее семья действительно богата, но для этого потребуется много месяцев, кораблей и гонцов, а сеньянцам нужны деньги и товары, чтобы продать их и купить еду, прямо сейчас.

— Нет! — слышит Марин. Кто-то крикнул это слово. — Нет! Не надо!

Это голос женщины из Сеньяна, той, что с луком. Он быстро смотрит туда, видит то, что видит она.

И тоже кричит: «Нет!»

Леонора так никогда и не поймет, почему она остановилась, уже поставив одну ногу на поручни корабля, над зеленым морем внизу. Этот момент будет возвращаться к ней во сне.

Это не имело отношения к голосам, в ужасе окликающим ее. Конечно, они должны были прийти в ужас, когда увидели ее у поручней почти на носу судна, готовую сделать шаг — и полететь вниз, к свободе.

Это не имело к ним отношения. Нет, ей показалось, что она ощутила сопротивление, давление, силу отрицания. Как будто ей сказали, что она не может прыгнуть, что море — пока еще? — не ее дом, не ее отдохновение, не ее конец.

Что-то тянуло ее назад, какой-то груз, или, может быть, это больше походило на барьер, на стену — потом она никак не могла придумать подходящий образ.

Растерянная, испуганная, она стояла у поручней, тяжело дыша. Она ведь до этого не боялась. Она была так уверена…

Она видела маленькие суденышки сеньянцев внизу, видел на волнах солнечные блики. Она взглянула вверх. Ясное утреннее небо, легкие, высокие облака, слабый бриз в парусах, чайки вокруг корабля. Яркий свет. Солнце бога на востоке, над водой, над землей, которую она не могла видеть. Она шла к этому свету.

И каким-то образом ее остановили, не дали прыгнуть за борт, вниз, в глубину.

Первым к ней подбежал капитан, плотный, бородатый, ворчливый человек по имени Драго.

— Госпожа! — крикнул он. Протянул руку, но замер, не прикоснувшись к ней.

Леонора чувствовала себя странно. Вероятно, она и выглядит странно, подумала она.

Она с трудом прочистила горло и сказала:

— Я… не сделаю этого. Думала, что сделаю. Но обнаружила, что не могу, — она и сама не знала, что хочет сказать этим «не могу». Должно быть, он ее неправильно понял.

— Возблагодарим Джада, синьора. Прошу вас. Они вас не заберут. Пираты. Вы останетесь с нами.

— Какое это имеет значение? — спросила она у него, что было нечестно.

Нечестно, потому что он не смог бы ответить на этот вопрос. Как он мог понять ее жизнь? Она была обманом на палубе его корабля, и ей некуда было идти в этом мире.

Море казалось ей местом назначения.

Торопливо подошел художник, все еще с бледным лицом, даже еще более бледным. Еще один милый человек? По-видимому, такие люди попадаются. Это не имеет значения.

На этот раз Леонора позволила ему отвести себя вниз, в свою каюту. Теперь уже только ее каюту. Она закрыла тяжелую дверь и села на свою койку, ощущая покачивание корабля, как качание колыбели. Колыбели младенца. Где-то в этом мире лежит в своей колыбели младенец, таких младенцев много…

Она не плакала. Это было слишком странно, чтобы плакать.

Она думала о воде, окружающей их. Она холодная и глубокая, и была бы ответом на все вопросы.

— Жадек, что только что произошло?

— Не знаю, — голос у нее в голове звучал неуверенно.

— Она собиралась прыгнуть за борт.

— Я видел. Она передумала. Страшно совершить такое.

— Правда? Передумала?

Она чувствовала, что он опять заколебался.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не знаю, что я имею в виду! Но это выглядело так, или это не выглядело так, будто…

Даница умолкла. Ее дед молчал. Он теперь тоже как-то изменился, она не понимала как. Она испугалась. Ясно, что та, другая женщина только что была готова прыгнуть в море, чтобы не стать заложницей, или чтобы не быть выкупленной за деньги — или даже чтобы не жить без своего мужа.

В этом дело? Может ли один человек так сильно любить другого?

А когда она остановилась, уже поставив ногу на поручни, это выглядело так, будто…

Даница прекратила думать об этом. Здесь скрывалось что-то сложное, и это ее пугало.

Они заканчивали переговоры, Хрант Бунич и владелец корабля по фамилии Дживо. Даница огляделась. Она увидела, что другие пираты выглядят теперь еще более смущенными, напряженными. Подобно слишком туго натянутой тетиве лука.

Некоторых отправили вниз за товарами, которые они заберут. Четырнадцать тюков тканей. Это очень много. Если материя хорошая, они продадут ее дальше по побережью за большие деньги. Наверное, она хорошая. Ранний корабль, Дубрава должна была иметь возможность выбирать на рынке лучшее.

Потом кое-что еще стало на место в ее голове, и ее охватил новый страх. Она осознала, что некоторые пираты смотрят на нее, но отводят глаза, встречаясь с ней взглядом.

Она подошла к тому месту, куда отшвырнула шляпу. Подобрала ее и надела на голову, чтобы выглядеть больше похожей на мужчину, на парня, на обычного пирата из Сеньяна.

К тому моменту, когда она закончила заправлять под шляпу волосы, чувствуя на себе взгляды людей, рядом с которыми сидела на веслах и плыла под парусами, Даница поняла, что ее жизнь должна измениться. Прямо сейчас.

Она ощутила глухой удар сердца, словно кто-то сильно ударил в барабан.

От этого нельзя отвертеться. Она только что убила Кукара Михо, чья семья, как говорят некоторые, жила в Сеньяне с того времени, когда возвели его стены. У него пять братьев, влиятельный отец, дяди, много двоюродных братьев и сестер.

А у нее только она одна. Их семья, из трех человек — мать, дед и она — приехали в Сеньян всего десять лет назад, а теперь осталась лишь она.

Иногда ты совершаешь определенный поступок, и все меняется. Она расправила плечи. Подошла к Буничу и купцу. Они стояли, молча, и с ними капитан, переговоры были закончены, их договоренность выполнялась. Товары и золото для Сеньяна, в разумных пределах, чтобы не нарушилось равновесие мира.

Когда они подошла, они повернулись к ней.

Даница сказала, глядя на Марина Дживо:

— Вы поклялись доложить о том, что мы убили того, кто зарезал доктора, и что мы сожалеем об этом.

У него были ярко-голубые глаза.

— Да, — ответил он, — и я это сделаю. Это вы перестреляли из лука серессцев в вашей бухте?

Она проигнорировала эти слова, хотя ее удивил его вопрос. Она повернулась к Буничу. Перевела дыхание. После того, как произнесешь некоторые слова, назад дороги не будет.

— Нам необходимо, чтобы не только он один заявил об этом. Кому-то нужно отправиться в Дубраву и выразить наше сожаление.

— Что? Кто отправится туда, чтобы его повесили?

— Никто. Но я поеду, если этот человек даст гарантию, что меня не повесят.

— Почему? — спросил Бунич.

Он был умным, хорошим вожаком, и она видела, что он уже это обдумывает, что он, собственно говоря, уже понял.

— Потому что я убила Кукара, — ответила она.

— Значит, вы поплывете к нам и извинитесь, чтобы мы убедились в вашей искренности? — спросил купец. — Полагаю, это могло бы…

— Нет, — перебила его Даница. Она смотрела на Бунича, видела понимание в его глазах, и неожиданную печаль. — Нет. Я поплыву с вами потому, что меня в Сеньяне убьют его родственники. Я не могу вернуться домой.

Воцарилась тишина. Капитан корабля, полный, широкоплечий, прочистил горло.

— Никогда? — спросил он.

— Кто может сказать «никогда»? — спросила Даница.

— Ох, детка, — услышала она внутри себя. Она ждала этого.

— Молчи, жадек, иначе я не смогу это сделать.

— Детка, — повторил он и умолк.

Однако она ощущала его боль. И свою собственную, тяжелую, как пушечное ядро, как якорь, опускающийся все глубже в море.

Бунич сказал:

— Я замолвлю за тебя словечко дома, Даница. Ты сегодня утром предотвратила большое кровопролитие.

— В основном, с их стороны, — сказала она. — Не с нашей. Так скажут в Сеньяне. И вы знаете семейство Михо. Что бы вы ни сказали, разве их это остановит?

Она никогда раньше не видела Хранта Бунича таким печальным. Сейчас у него был именно такой вид, в конце необычайно успешного первого рейда сезона.

— Они действительно ее убьют? — спросил купец. Он смотрел на Бунича.

— Я… это вероятно, — ответил Хрант, помолчав. — Мы — жестокие люди.

— Жестокие люди, — повторил Марин Дживо ровным голосом. Потом повернулся к Данице: — Вы хотите отправиться в Дубраву и заявить перед Советом Правителя о раскаянии сеньянцев. А потом?

— А потом — понятия не имею, — ответила она.

И это было всего лишь правдой.

В тот же день, ближе к закату, похолодало. Марин стоит на носу, закутавшись в плащ от холода. Сейчас они идут на юго-восток через море, направляясь к дому, с поднятыми парусами и с попутным ветром. Всегда охватывает трепет, когда землю уже нельзя увидеть с корабля, даже в своем родном море, но они хорошо знают эти воды.

Пираты ушли на север, к Сеньяну. Они забрали с собой убитого, чтобы похоронить его дома. Под руководством Драго тело доктора Мьюччи запеленали. Его похоронят на кладбище Дубравы вне ее стен, затем эксгумируют и отправят в Серессу, если оттуда поступит такая просьба.

«Это случалось так много раз», — думает Марин. Их корабли брали на абордаж, люди погибали во время пиратских рейдов, их потери часто были гораздо больше, чем сегодня утром. Тьма ждет даже солнце, когда оно спускается вниз. Перемена и случай — так живет этот мир, а тем более те, кто обитает на спорных границах или выходит в море. А к Дубраве — их маленькой республике, зажатой между сильными государствами — относится и то, и другое. Приграничные территории и море.

«И к Сеньяну тоже», — приходит ему в голову, но он не задерживается на этой мысли. Он не питает добрых чувств к этим героям. Сегодня не питает.

— Вы намеревались с ним драться?

У нее бесшумная походка. Он оборачивается, когда женщина — ее зовут Даница Градек, он уже это знает, — подходит и останавливается рядом с ним. С ней ее пес. Крупный волкодав, такого пса лучше не злить.

Он пожимает плечами.

— Это вы убили тех людей ночью этой весной?

Он не совсем понимает, почему бросает ей вызов, но не всегда знаешь, почему ты делаешь то или другое.

Она смотрит на него.

— Вам-то что до этого? Хотите меня повесить? Прямо у гавани? Или передать Серессе, чтобы они это сделали?

Из-за ветра, хлопков паруса и птичьих криков ему приходится напрягать слух, чтобы ее расслышать. Он помнит, что ее жизнь сегодня изменилась — возможно, навсегда — так же резко, как и жизнь другой женщины.

— Я дал слово, — отвечает он. — Я расскажу, что произошло, что вы сделали, как это спасло много жизней. Я поклянусь перед алтарем, когда мы сойдем на землю, если хотите.

Мужчины способны лгать перед алтарем так же легко, как в других местах.

Она смотрит в море. Сейчас впереди только море, и позади тоже. Ветер гонит белые барашки волн.

Через какое-то время он говорит:

— Когда-то я услышал от отца одно высказывание. Что мир делится на живых и мертвых, и на тех, кто в море. Он не знал, откуда оно взялось.

Она молчит. Потом, наконец, говорит:

— Если бы я не убила Кукара, и вы бы с ним стали драться…

— Я разозлился.

— Я видела.

— Драго выхватил бы свой меч, потом остальные.

— И наши люди тоже. Мы бы убили многих из вас.

— Я скажу об этом нашему Совету, Даница Градек. Почему вы?..

Птицы вокруг корабля ныряют в волны, потом выныривают, мокрые, и снова кружат. Он видит в клюве одной из них пойманную рыбу, когда птица взлетает. Нырять и взлетать, снова и снова.

— Мне нужно найти причину, почему я разрушила свою жизнь, — говорит она.

— Вы слишком молоды, чтобы так думать. Вы изменили свою жизнь. Это не одно и то же.

— Вот самонадеянный мужчина — говорите мне, что я сделала и чего не сделала.

Он улыбается:

— Ну, мы, в Дубраве, самонадеянны. Не так, как серессцы, но…

— Нет, вы не такие, как они, — она не улыбается в ответ. Говорит, глядя на море, не на него:

— С того времени, как я приехала в Сеньян, я хотела, чтобы мне позволили быть среди пиратов — только на внутренних землях, но так, как сегодня. Я хотела сражаться с османами.

«Еще одна история приграничья», — думает он. Он уже слышал такие истории. Но история каждого человека принадлежит только ему, так считает он. Интересно, кто погиб? Память о ком подталкивает и заставляет страдать эту женщину? И как она оказалась в море? Неужели они теперь берут с собой в рейд женщин?

Он задает ей этот вопрос. Почему бы и нет, на своем собственном корабле?

Она вздыхает:

— Это было наградой. Они спросили у меня, что я хочу за то, что спасла их корабли в ту ночь. Мне нужно было доказать свои способности перед тем, как я смогу отправиться на восток. Теперь этого не произойдет.

Он понимает, что она все-таки ответила на заданный им раньше вопрос. Хотя, честно говоря, всем станет это очевидно, когда они сойдут на берег. Известно, что женщина из Сеньяна убила серессцев стрелами, и женщина принимала участие в этом рейде, вооруженная луком, она убила человека стрелой…

Тем не менее.

— Спасибо, что ответили, — говорит он.

На этот раз она смотрит на него. Через минуту снова переводит взгляд на море.

Интересно, о чем она думает? Но он у нее не спрашивает. Его собственные мысли: возможно, ее убьют после того, как они доберутся до Дубравы. Или передадут Серессе, как она только что предположила.

Иногда негде спрятаться в этом мире.

Судно поднимается и опускается. Марин смотрит на ее профиль, пока она неотрывно глядит на медленно темнеющее море, и эта мысль приходит к нему, словно описывает круг и ныряет, быстро и резко.

Накануне он вскрыл одному из матросов болезненный нарыв. На рассвете он как раз осматривал этого человека в кубрике для матросов, еще один матрос светил ему фонарем. Они услышали наверху громкий шум. Оба моряка яростно выругались.

— Сеньянцы! — воскликнули они.

Никто не двинулся с места, даже когда услышали топот спускающихся сапог, и в отсеки начали вбегать люди. Матросы из Дубравы жестами велели Мьюччи оставаться с ними. Он понял, что это не тот случай, когда надо оказывать сопротивление. Он следовал их совету.

Пока не увидел Леонору, протестующую, спотыкающуюся, все еще в ночной сорочке, которую тащил за руку пират.

Нельзя запланировать каждый момент своей жизни, даже если ты из тех людей, которые стремятся быть организованными, методичными, точными.

И свою смерть тоже не планируют, как правило.

Он бросился в их каюту, схватил первый попавшийся нож, который нашел в своей сумке с инструментами, поспешно вскарабкался по перекладинам лестницы на палубу. И умер там, к своему величайшему изумлению.

Был момент невыносимой боли, резкой, раскаленной добела, когда меч вонзился в него, а потом его выдернули. Потом совсем никакой боли. Никакой, поразительно.

Его тело лежало на палубе, кровь текла из живота, его нож лежал рядом. Он был мертв, и знал это — и он это видел, видел все, откуда-то сверху. Он находился вне самого себя, будто парил, подобно семечку одуванчика весной. Сейчас весна. Он помнил эти парящие семена возле их дома: маленький Якопо с изумлением следил за ними.

Леонора стояла на коленях у его тела. Она рыдала. Он не хотел, чтобы она рыдала. Он не хотел быть мертвым. Это вызывало… разочарование. Якопо Мьюччи подумал, что ему все еще хочется сделать так много.

Он смотрел, как стрела убила человека, который убил его.

Он каким-то трудно представимым образом ощутил удовлетворение, видя это. Он не понимал, как он это видит. Не знал, где находится.

Казалось, он уносится все выше, поднимается над палубой, невесомый, состоящий не из вещества. Он чувствовал солнечный свет, но не слышал звуков. Он видел волны внизу, людей внизу, самого себя, лежащего внизу. «Это очень печально», — подумал он.

Мужчины что-то говорили. Купцы, пираты. Он ничего не слышал. Он видел корабли сеньянцев. Они казались очень маленькими, как они могли проделать весь этот путь через внутреннее море до западного побережья? Он гадал, кто будет скучать по нему в мире сейчас, когда его нет, и будет ли кто-нибудь скучать. Леонора Валери, некоторое время, возможно? Возможно. Она плакала рядом с его телом. Он ее видел. Он видел самого себя. Он гадал, что станет с ней теперь. Это была неприятная мысль.

Он снова поплыл в воздухе. И вспоминал те семена одуванчика, из детства.

— Останови ее!

Он понятия не имел, кто это произнес. У него в мыслях. Как он мог это услышать? Кто?..

— Останови ее! Сейчас же! Она собирается прыгнуть за борт!

Потом он увидел. Леонора поднялась, отошла от его тела и целеустремленно шагала по палубе. Мужчины внизу ее еще не заметили, или не поняли, что происходит.

За борт? Она хочет прыгнуть в море!

— Как? — крикнул Мьюччи (каким-то образом). — Как мне ее остановить?

— Прикажи ей остановиться! Помоги мне удержать ее. Сделай что-нибудь!

И он попытался. Он не хотел, чтобы она это сделала. Прикажи ей? Он позвал ее по имени, мысленно произнес его.

И увидел, как она на мгновение приостановилась, потом двинулась дальше. Увидев это, он обрел надежду, импульс, силу. Иногда, говорил он пациентам, нужно только сделать первый шаг, чтобы снова начать ходить, например, после того, как срослась сломанная кость, а потом следующие шаги будет сделать уже легче. «Сделай только этот первый шаг», — говорил он.

Он был хорошим лекарем. Он это знал. И стал бы еще лучшим. В этом он тоже был уверен.

Она уже была у поручней, и теперь он видел (с большой высоты), как мужчины поворачиваются и смотрят на нее, с опозданием начиная понимать, что происходит.

— Сделай что-нибудь! — прозвучал резкий голос в его мыслях.

Мьюччи еще раз попытался. Он заставлял себя спуститься вниз с той высоты, где он парил. Он старался переместить то, что от него осталось здесь, в утреннем воздухе над «Благословенной Игнацией». И по милости, которую Джад дарит своим детям (можно ли говорить об этом, когда ты уже мертв?), он увидел поручни уже ближе, увидел стоящую возле них Леонору.

— Нет, моя дорогая! — произнес он мысленно.

Теперь он находился прямо рядом с ней, над морем, у борта корабля, и он заставил то, что осталось от него, чем бы он теперь ни был, парящий здесь и лежащий мертвым на палубе, толкнуть ее, когда она поставила одну ногу на поручень. Он чувствовал присутствие еще чего-то, у чего был резкий голос, и оно тоже толкало ее, находясь рядом с ним.

Море было внизу. У него промелькнула мысль, что если бы она прыгнула, они сегодня соединились бы в смерти, но он тут же прогнал ее от себя и еще раз произнес, внушая ей эту мысль:

— Нет, моя дорогая! Еще не время, не так.

И он понял, что она чувствует его, или чувствует нечто, потому что она остановилась. Она все-таки остановилась.

Он увидел — парящий, летящий, мертвый — тот момент, когда ее босая нога вернулась на палубу. Она стояла, как корабль в полный штиль, лежащий в дрейфе, растерянная, сбитая с толку.

— Моя дорогая, — снова произнес Мьюччи, на этот раз мягко.

Он не знал, слышит ли она его. Видел слезы в ее глазах, на ее щеках. Из-за него? Из-за своего собственного погубленного будущего?

Он не знал. Не мог знать. Он почувствовал, что опять поднимается, теперь он уже не мог сопротивляться, он плыл в воздухе (семечко одуванчика из далекого весеннего дня). Он услышал, уже более слабый голос:

— Ты был молодцом.

А потом, другим тоном:

— Мне жаль.

А затем он уже поднялся высоко, очень высоко, и продолжал подниматься, утреннее солнце оказалось уже под ним, а море и корабли так далеко внизу, а потом они исчезли, потому что он исчез.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 7

Его не кастрировали.

Это делали в возрасте восьми или девяти лет почти со всеми мальчиками-джадитами, захваченными во время набегов. Так долго ждали для того, чтобы посмотреть, какие из них крупнее, сильнее, из кого вырастут воины. Он прошел этот отбор. Его не тронули и отправили в казармы в Мулкаре, чтобы обучить и сделать из него одного из Джанни, воинов элитной пехоты калифа, да продлится вечно его правление и да будет благословенно его имя под звездами.

Теперь ему четырнадцать лет. Обычно мальчиков не зачисляют в армию и не отправляют сражаться раньше шестнадцати лет, но иногда это случается, если идет большая война, на западе или на востоке, именно в тот год. Он надеялся, что его возьмут.

Обучение может вызывать скуку, одно и то же повторяется без конца, но он никогда не жаловался, как некоторые другие. Он понимал, что именно в этом состоит обучение, в бесконечном повторении, чтобы не пришлось задумываться в реальном бою — ты просто делаешь то, что должен. Он понимал, что это путь к продвижению наверх. Возможный путь. Не каждый поднимается на следующую ступеньку, к более высокому рангу, напоминал им Касим на занятиях. Ты все равно продолжишь жить, даже в этом случае. У тебя все равно есть жизнь.

Однако человеку нужно больше, чем просто продолжать жить. Он хотел оказаться на поле боя, завоевать славу, чтобы его имя привлекло внимание (мечтать не возбраняется, не так ли?) сердаров, и даже калифа в Ашариасе, как имя бесстрашного воина, истребителя неверных.

Его звали Дамаз. Его не всегда так звали, но ему было четыре года, когда его забрали и дали ему новое имя, и он теперь не мог вспомнить свое джадитское имя.

Все Джанни, без исключения, родились джадитами — их захватили маленькими детьми во время набегов и воспитали в истинной вере Ашара. Они всем были обязаны калифу — жизнями, шансом на богатство, надеждой на рай. Это хороший способ создать в армии ядро, преданное калифу.

Иногда по ночам, во сне, ему казалось, что он вот-вот вспомнит фрагменты своего детства, всплывали какие-то лица и имена, но такие сны снились редко, их заполняли картины пожаров, и ему вовсе не нужно было вспоминать подобные вещи. Какой в этом смысл? Его жизнь теперь здесь, и разве она могла бы быть лучше в какой-то деревне на приграничных землях?

Джанни — даже самые юные — были главной военной силой в Мулкаре, гарнизонном городе к югу от дороги между Ашариасом и побережьем Саврадии. Очевидно, когда-то Мулкар тоже носил другое название. Дамаз его не знал. Наверное, он мог спросить об этом у Касима, тот знал такие вещи.

В своих зеленых кафтанах и высоких сапогах, и в характерных высоких шапках с плюмажем своего полка, Джанни вышагивали по городу так, словно правили им. Разумеется, в нем был правитель. Он не хотел их сердить. Ни один мужчина не хотел рассердить Джанни, ни одна женщина не отказывала ни одному из них, даже мальчикам-ученикам, — хотя тебе грозила кастрация и даже смертная казнь, если ты обидишь высокопоставленную или благородную женщину, поэтому их следовало избегать.

Джанни устраивали парады и учения в полках, сражались друг с другом на копьях и саблях, практиковались в стрельбе из лука. По многу дней обходились без пищи. Выходили строем за стены города, и зимой тоже, выслеживали волков и медведей в снегу и убивали их, если находили. Им приходилось ночевать вне городских стен, если они не находили добычу сразу. Некоторые терпеть не могли жестокий зимний холод. Дамаза холод не беспокоил, однако ждать мальчик не любил. Все эти задержки… В нем все время жило ощущение, что время проносится мимо него. Он не мог бы объяснить, почему так спешит.

Наверное, у него когда-то была семья, но их лица не сохранились в его памяти. Он полагал, что их убили во время того набега, когда его освободили и дали возможность приехать сюда и обучаться в рядах Джанни.

Он питал некоторое отвращение к кострам, но он умел его подавлять, и считал, что его никто не заметил. Опасно позволять другим видеть твои слабости.

Сегодня утром они выполняли маневры, маршируя прямо и делая повороты под непрерывным дождем. Дождь был сильным. Если армии предстоит выступить к крепости Воберг на севере, им необходимы достаточно хорошие дороги (и не вышедшие из берегов реки), чтобы большие пушки для разрушения стен не увязали в грязи.

Только дождь, гласила пословица, может сорвать планы великого калифа. Ведь дождь скрывает звезды Ашара. Он также скрывает солнце и луны неверных джадитов и киндатов, но это не имеет значения.

В любом случае, Дамаза не возьмут в армию в этом году. Славные победы будут не его победами.

После тренировки дождь ослабел. Он вышел из казармы на базарную площадь города, чтобы купить миску ячменной похлебки в лавке у киндатов. Некоторые неверные готовят вкусную еду, это приходится признать. Для них есть место среди рожденных под звездами. Щедрый калиф терпит неверных на всех своих землях. Они платят налог, чтобы молиться кому пожелают, и на эти налоги содержат солдат, льют пушки и сажают сады в Ашариасе. Это тоже объяснил Касим.

Когда по городу разнесся звон колоколов, призывающих на полуденную молитву, Дамаз дошел до ближайшего храма, чтобы не возвращаться в казармы. Он оставил сапоги и шапку у двери и опустился на колени, молясь Ашару и богу, который послал ему видения под звездами пустыни. На куполе храма были нарисованы звезды, как всегда. В самых богатых храмах их делали из металла и подвешивали на цепочках.

Здесь был молодой ваджи, моложе прежнего. С более редкой бородой и пронзительным голосом, которым нараспев читал молитвы. Дамаз и не думал о нем до вечера этого дня.

Именно тогда, на тренировочном плацу, после отработки боя на саблях (он мастерски владел саблей, лучше большинства учащихся, и быстрее) он услышал, как Кочы рассказывал своим друзьям — прихвостням, если правильнее выразиться, — о том, будто новый ваджи в базарном храме сделал ему непристойное предложение вчера вечером после молитвы на закате, и что он, Кочы, не собирается принимать подобные предложения ни от кого, не говоря уже о лживом порочном человеке, делающим вид, будто он свято служит Ашару.

Отношения между мужчинами и мальчиками среди Джанни не были такой уж редкостью. Дружба с нужным командиром послужила ключом к повышению многих молодых людей. К Дамазу никогда не подходил ни один начальник; он был слишком крупным, себе на уме, недостаточно миловидным, с веснушчатым лицом. Но он знал — они все знали, — что если предложение исходит от мужчины, не имеющего отношения к их полку, — это оскорбление. А молодой важди, новичок в гарнизонном городе, не имел никакого положения в обществе. Он мог бы защитить себя своим благочестием, но ему необходимо действительно быть благочестивым и иметь друзей.

И все же Дамаз чувствовал, что тут что-то не так — в эту историю было трудно поверить. Ваджи действительно только что прибыл к ним. Мог ли он проявить подобное безрассудство? Кочы мог сразу же донести на этого человека, прямо в храме. Он мог обратиться к командиру полка или к одному из полковых ваджи здесь, в казармах.

Дамаз на занятиях по географии и истории пребывал в задумчивости. Занятия проходили всегда ближе к вечеру, после того, как юноши израсходовали все силы на учениях и были в состоянии (иногда) лишь сидеть и слушать. Занятия вел Касим. Когда-то он был командиром, которого взяли в плен и изувечили джадиты, когда он выехал на разведку впереди армии. Эти варвары отрезали ему нос и послали Касима на галеры, чтобы работал веслами, пока не умрет.

Вместо этого он сбежал, как умеет и должен поступать способный Джанни. Каким-то чудом ему удалось вернуться обратно. Он мало рассказывал об этом, даже когда мальчики его спрашивали, а они, конечно, спрашивали. Чтобы скрыть отрезанный нос, он носил серебряную накладку, закрепленную шелковыми завязками на затылке.

Это был, принимая во внимание ту жизнь, которую он вел, вдумчивый, сдержанный человек. Джанни устроили его на должность учителя в Мулкаре. Полагалось, чтобы все они умели читать и писать на двух или трех языках, но занятия историей и географией были добровольными после того, как тебе исполнилось двенадцать лет. Дамаз никогда не пропускал их, кроме тех случаев, когда ученики уходили в поход за городские стены.

Они все умели говорить на современном языке Тракезии, но под руководством Касима некоторые из юных Джанни учились читать произведения граждан древних городов-государств к югу от них. Читали стихи, пьесы, он даже давал им разбирать медицинские трактаты. Многое из того, что их врачи умели сегодня, явно пришло из Тракезии в расцвете ее славы, две тысячи лет назад.

Тогда Ашар еще не родился, к нему еще не пришло озарение ночью в пустыне. Не существовало ни звездопоклонников, ни джадитов. Киндаты с их лунами, наверное, уже существовали, вместе с другими странными верованиями востока, а боги Тракезии и Саврадии (где был расположен Мулкар) представляли собой непонятный конгломерат самых разных божественных сил.

Обычно Дамаз получал удовольствие от уроков Касима, ему нравилось наблюдать, как младшие ребята старались казаться внимательными и не дремать, он вспоминал себя в этом возрасте, но сегодня он был рассеян. Касим несколько раз бросал на него вопросительные взгляды, но ничего не сказал. Он был из тех учителей, которые ждут, когда ученики сами подойдут к ним.

Дамаз этого не сделал. Мог бы подойти, но не подошел. Вместо этого, когда урок закончился и все они вышли под вечернее небо, затянутое облаками, он совершил безрассудный поступок за час до того, как их призвали на молитву.

Не так-то просто шпионить за спальней другого полка. Во-первых, там находятся вперемешку солдаты, командиры и ученики, и подразделения напряженно, даже яростно соперничают за первенство и признание. Нечего и думать о том, чтобы постоять у окна и послушать.

И все же Кочы отличался хвастливостью и тщеславием, и из всех ровесников он, несомненно, был одним из соперников Дамаза в получении более высокого ранга. Каждую весну один, а иногда и два, четырнадцати- или шестнадцатилетних мальчика могут (никаких обещаний, никогда) быть зачислены в армию и отправиться на войну, где добывают славу. Там можно завоевать себе лучшую жизнь, убивая неверных.

Поэтому Дамаз, наверное, признался бы, если бы ответа потребовал кто-то вроде Касима, что у него были свои собственные причины поступить так в сумерках, в конце дня, когда ветерок шевелил первые листочки деревьев. Он прошел к казарме третьего полка — полка Кочы — и двинулся по широкой дороге к задней стене.

Там он хладнокровно огляделся, убедился, что он один, и взобрался на крышу. Залезть по стене наверх было совсем несложно.

На крыше любого из здешних строений — они все это знали — можно было пристроиться возле одного из дымоходов, и если в печах не было огня и не шел дым, пригнуться и послушать, о чем говорят внутри. Он двигался очень тихо. Комната внизу была почти пустой, но не совсем пустой. Возле второго дымохода он услышал голос Кочы почти прямо под собой, тот разговаривал с несколькими другими парнями. Похоже, что разговаривали четыре человека.

Для такого дела необходимо терпение и удача. Иногда, рассказывали им, шпиону во время войны приходилось оставаться на одном месте несколько дней, зная, что если он издаст хоть один звук, он может погибнуть. Ты облегчался, не сходя с места, и надеялся, что запах не выдаст тебя. А если ты был голоден, то оставался голодным.

Ему не пришлось ждать слишком долго. Они говорили о девушках, о некоторых оскорбительно. Один хвастал, что одна из киндатских девушек улыбнулась ему. Кочы ясно дал понять, что если такую девушку не уложить в постель через день или два, то это позор для мужчины, которому она улыбнулась.

— А если тебе улыбается ваджи? — лукаво спросил один из других парней.

— В задницу его, — резко ответил Кочы.

— О, неужели? — в голосе четвертого звучала насмешка. Раздался смех.

Кочы еще раз выругался.

— Сам увидишь, — сказал он. — Мы с ним разделаемся сегодня вечером.

— Он действительно предложил тебе переспать с ним?

— Конечно, нет. Он бы не посмел. Просто он мне не нравится.

Дамаз на крыше заморгал. Он не шевелился.

— Он же ваджи! — снова произнес четвертый голос, насмешку в нем сменило сомнение.

— Да? А ни один из ваджи не любит мальчиков?

— Но он ведь ничего не сделал, ты сам только что сказал.

— Ему и не надо делать. Говорю тебе, он мне не нравится. Мы его оскопим, пришлют кого-нибудь получше.

— Потому что он нам не нравится?

— Мы — Джанни! — сказал Кочы. — Кто нам отдает приказы, что нам делать?

— Командиры, — ответил кто-то.

— Когда они знают, — возразил Кочы. Дамаз услышал его смех. — Им не всегда нужно знать. Вы со мной? Вы не обязаны, но это испытание, не совершите ошибку.

Он настаивал на своем. Другие на год младше, одному из них всего двенадцать, если голос принадлежал тому, на кого думал Дамаз. Они не смогли бы переубедить Кочы.

Кажется, он был прав.

План нападения на святого человека скорее свидетельствовал о скуке и агрессивности, чем о чем-то другом. Скуку он понимал, агрессивность уже замечал в Кочы и в некоторых других, раньше. В армии она не считалась недостатком.

Ваджи не имел для Дамаза никакого значения. Просто еще один из сменяющих друг друга священнослужителей, присланных в Мулкар, через какое-то время они двигались дальше. Гнусавый голос, не слишком музыкальный. Но из услышанного только что он понял, что никакого происшествия не было. Кочы просто увидел шанс утвердить свою власть над другими учениками. И если его будут допрашивать наставники, найдутся свидетели, которые подтвердят его историю. Вот к чему привела беседа внизу.

У него было много причин не вмешиваться и ни одной, чтобы вмешаться. Ну, может, и была причина. Если кто-то из них этой весной должен получить повышение, то Дамаз хотел, чтобы это оказался он. Он был готов. И ему очень не нравилась мысль о том, что кого-то оскопят ради того, чтобы один мальчишка из Джанни мог позабавиться и утвердить свое превосходство.

— Ты подслушал это под окном?

Дамаз посмотрел на учителя. Покачал головой. Возможно, он все-таки сделал ошибку, придя к Касиму.

— На крыше?

Он кивнул.

Касим улыбнулся. Он уже зажег лампу, чтобы почитать при ее свете, и сидел рядом с ней. Они были одни в комнате. На сегодня уроки закончились.

— Мы тоже это делали, — сказал учитель. — Можно слушать через дымоход, когда в печи не горит огонь.

Дамаз опять кивнул. Он рассказал все единственному человеку, которому мог доверять. Он мог выбрать только Касима, если хотел с кем-нибудь поговорить. Дамаз не был уверен, что он прав. После следующих слов его уверенность еще больше ослабела.

— Тебе не следовало взбираться туда, — сказал учитель.

— Я старался быть справедливым. Удостовериться в том, что думаю правильно.

— Я понимаю. Но, видишь ли, теперь, когда ты убедился в этом, у тебя возникла трудность.

— Я это знаю. Поэтому я пришел к вам!

Касим опять улыбнулся, но сказал:

— Говори тише, пожалуйста.

— Простите, учитель. Простите за все это. Скажите мне, что делать.

Касим пил из своей чашки чай. Он не предложил чаю своему ученику. Учителя этого не делают. Он долго смотрел на Дамаза, задумчивыми глазами поверх серебряной имитации носа. Мужчина, который побывал на войне.

Вечер. Редеющие облака, ветерок с запада. Дамаз видел голубую луну, белая должна взойти позже. Для киндатов имело бы значение положение лун на небе, какой это день, какой час. Он увидел звезду, первую звезду этого вечера. Надо вознести к ней молитву, хотя это предрассудок, а не официальное учение Ашара. В основном ученики молились, чтобы их зачислили в ряды воинов. Сегодня вечером Дамаз молился о том, чтобы дожить до утра и последних ночных звезд.

Он был один у ворот, через которые выходят в город. Он ждал. Если не объявляют состояние боевой готовности, Джанни могут свободно выходить из лагеря по вечерам, ворота открыты. Снаружи всегда есть женщины, они поджидают их. Алкоголь верующим запрещен, разумеется, но не каждый отличается благочестием, а женщины никому не запрещены. Мальчики, проходящие обучение, должны возвращаться в казармы до вторых ночных колоколов. На солдат не накладывают подобных ограничений в мирное время, однако им устраивают перекличку каждое утро на восходе солнца, и они обязаны на ней присутствовать.

Все это означало, что у Кочы и его дружков нет никаких причин скрываться, направляясь к воротам из лагеря. Они и не скрывались. Дамаз увидел, как они приближаются по широкой ровной гравиевой дорожке. Они смеялись. Ему их смех показался нервным, но это могло быть результатом его собственного беспокойства.

Его учитель объяснил это ему просто.

— Ты принял решение, сознательно или нет, когда полез на крышу. Если этот человек пострадает или погибнет этой ночью, вина ляжет на тебя.

— Не на них?

— Да, на них тоже. Бремя в таких случаях, как этот, распределяется в разной степени. Но ты теперь знаешь, и это имеет значение.

На высоких столбах вдоль дорожки горели факелы, и лампы у ворот, и стражники дежурили там и на мостике над ними. Дамаз шагнул вперед, чтобы его увидели.

Он действительно знает. И это имеет значение.

— Кочы, на два слова! — крикнул он.

Их было четверо. Они остановились перед ним.

— На два слова? — Кочы рассмеялся. — Дамаз? Хочешь знать, какие слова у меня для тебя есть?

Другие тоже рассмеялись. Они очень молоды, важно помнить об этом, и они, конечно, сейчас должны бояться. Дамаз сделал вдох. Он понимал, что может здесь умереть. Он к этому не был готов. Он хотел прожить свою жизнь, ради калифа, ради Ашара, ради самого себя.

— Мое первое слово для тебя — «лжец», — произнес он. — У меня есть и другие слова. Если пройдешь сейчас мимо меня, следующим будет «трус», и я прокричу его, чтобы все слышали.

Смех прекратился.

Один из четверых нервно закашлял. Дамаз услышал, как над воротами, у него за спиной, прекратился разговор. Они бы получили удовольствие от драки мальчишек. Развлечение в весеннюю ночь.

— Ты что — проклятый дурак, ты, варвар с севера?

Кочы родился в Батиаре, некоторые говорили, что в самом Родиасе, его захватили корсары на корабле. Родителей убили, мальчика увезли на восток. Ходили слухи, что они были богатыми, и пираты получили выговор за то, что не оставили их в живых для выкупа. Иногда стремление убить джадитов перевешивает здравый смысл.

Предполагалось, что прежняя жизнь Джанни не имеет никакого значения. Она остается позади — вместе с именем, — словно ее никогда и не существовало. Тем не менее это было не совсем так. Ходили слухи, иногда они могли оказаться правдой.

Дамаз сказал:

— Я не донес на вас командирам. Я здесь один. Но я вас слышал, раньше. Вы не сделаете того, что собираетесь сделать, сначала вам придется драться со мной, — он проявил осторожность. Не назвал прямо то, что они собирались сделать. Он давал им шанс.

Еще один нервно кашлянул. Кто-то пробормотал:

— Кочы, он знает!

— Заткнись, — быстро ответил Кочы. — У тебя во рту мухи.

— И у тебя в мозгу, Кочы, — сказал Дамаз, повышая голос. Важно было напугать трех остальных, чтобы они поняли, что стражники их слышат. — Ты думаешь, это обеспечит тебе репутацию храбреца?

— Он… я должен защищать свою честь! — заявил Кочы.

— Неправда. Я вас слышал, помнишь? Я слышал вас всех. И я назвал тебя лжецом, — он расправил плечи. — Ответь на это.

— Кочы! Он нас слышал! Он был на крыше!

— Его слово против нас четверых, идиот.

— Но он слышал.

Дамаз улыбнулся, хотя сердце его сильно билось. Никогда нельзя позволять другим видеть твою тревогу.

— Последнее предложение. Я не сказал командирам ни из вашего, ни из своего полка. Здесь мы одни, и ничего еще не произошло. Ты солгал насчет этого человека, и я не могу, как честный человек, позволить тебе пойти туда, потому что знаю.

— Честь! — фыркнул Кочы. На пороге взрослой жизни он был хвастливым и неприятным человеком, и, вероятно, станет еще хуже, когда будет мужчиной. Интересно, все ли люди из Батиары похожи на него. Возможно даже, что эти черты будут ему полезны в рядах Джанни. У Кочы уже сейчас есть сторонники. С другой стороны, он не отличается большим умом.

— Стража! — крикнул Кочы. — Нахальный ученик загородил нам дорогу!

До этого ничего не происходило. Теперь что-то произойдет.

Дамаз мог бы уйти. Он не собирался этого делать. Его бы здесь не было, если бы такая возможность существовала. Растущая голубая луна теперь вышла из облаков над ними, ветер дул им в лицо.

— Стражники, — сказал он, — эти четверо учеников взяли с собой инструменты для кастрации и собирались напасть на ваджи в городском храме. Позор для всех Джанни. Пожалуйста, обыщите их и убедитесь, что я говорю правду.

— Душа Ашара! — ахнул один из мальчиков рядом с Кочы. И через мгновение Дамаз услышал звук, которого ждал.

— Один из них, — крикнул он, — только что отбросил нож для кастрации вправо от себя! Принесите фонарь, и вы его найдете.

— Нет необходимости, — прозвучал холодный голос из-под кипариса рядом с дорожкой. — Он чуть не попал в меня.

Из-под деревьев на свет факелов вышли люди. Дамаз почувствовал, что бледнеет, хотя немедленно вытянулся по стойке «смирно» и отсалютовал. Он смотрел на командира своего пятого полка, и на командира Кочы, третьего полка. Учитель Касим был с ними. Предательство? Ему казалось, что да.

Потому что впереди этих троих стоял сердар всех Джанни в Мулкаре. Их командующий, чей голос они только что услышали. Один из мальчишек, последовавших за Кочы, самый младший, задыхался и ловил ртом воздух, будто получил удар дубинкой в живот.

Дамаз чувствовал себя отчасти так же. Он не собирался это показывать. Он посмотрел на своего учителя, который спокойно встретил его взгляд. Дамаз подумал, что это послужит ему уроком, если он уцелеет этой ночью.

— Принесите фонари! — приказал сердар. Его звали Хафиз, и молодые боялись его больше, чем злобных призраков, или чумы, или самой Смерти! Говорят, что в некоторых лагерях хотят привлечь к себе внимание сердара. Но не в Мулкаре.

Дамаз слышал, как у него за спиной стражники спешат выполнить приказ. Это превратилось в нечто гораздо большее, чем развлечение. Несколько стражников поспешно принесли фонари. Люди начали собираться вокруг них, привлеченные суетой. Солдаты шли в город по этой дорожке. Сейчас они останавливались, чтобы узнать, какую беду навлекли на себя младшие товарищи.

— Кто из вас выбросил этот нож?

Хафиз, сердар Джанни, никогда не повышал голоса. Никто не пропускал ни одного сказанного им слова. С искренней жалостью Дамаз увидел, как один из мальчиков сделал шаг вперед и отсалютовал, как мог, весь дрожа.

— Это я, сердар. Это было непростительно.

«Храбрый поступок», — подумал Дамаз.

— Ты испугался? — спросил сердар.

Мальчик сглотнул.

— Да, сердар.

— Можно понять. Но ты правильно сказал, это непростительно для Джанни. Стражники, отведите этого к лекарю. Его кастрируют и передадут, если он выздоровеет, в управление евнухов в городе.

Дамаз, в свою очередь, с трудом сглотнул. Он взглянул на Касима и увидел, что учитель тоже смотрит на него.

Оба командира полков молчали. Лица обоих были холодны, как зима. Сердар спросил:

— У кого еще есть нож для кастрации?

Один из других мальчиков неуверенно шагнул вперед. Кочы не пошевелился. Он застыл, как и Дамаз, глядя прямо перед собой. Было слишком темно, чтобы разглядеть его глаза.

— Ты его не выбросил, — сказал сердар.

Мальчик покачал головой, потом прибавил:

— Нет, сердар. Он все еще у меня.

— Ты собирался использовать его против ваджи из города?

Что мог ответить тринадцатилетний мальчик?

— Да, сердар. Он… он оскорбил одного из…

— Неужели? Скажи правду. Будь очень осторожен.

Дамазу захотелось отвести глаза.

Мальчик прерывисто вздохнул.

— Нет, сердар. Это… это то, что мы собирались сказать.

— А кто решил, что вы должны так сказать?

Мужество может принимать разные облики, подумал Дамаз. Этот мальчик — он не знал его имени — стоял в той же позе и молчал.

Сердар пристально посмотрел на него. Махнул рукой в сторону третьего из приспешников Кочы.

— Выйди вперед, ученик, — мальчик повиновался. У него дрожали ноги. — Кто велел тебе сказать, что ваджи нанес оскорбление?

Сердар знает ответ, подумал Дамаз. Они все знают. Но суть вопроса заключалась не в этом. Не так ли? И этот тоже оказался храбрым не по годам. У него были очень светлые волосы, почти белые.

— Сердар, если я отвечу, это покроет позором весь мой полк. Простите меня. Пожалуйста.

Дамаз на мгновение закрыл глаза. Потом открыл их и посмотрел на беловолосого мальчика. Сердар сказал, тихо, как всегда:

— Они достаточно храбрые, чтобы быть Джанни, но никому не позволено отказываться отвечать на вопросы командира. Сорок ударов плетью. Если выживут, могут вернуться в третий полк. Уведите их.

Один из стражников у ворот отдал приказ, подошли другие. Дамаз смотрел, как уводят трех мальчиков, назад, по дорожке, как они исчезли за поворотом и пропали из виду.

Его охватило горе. Это он сделал. Двадцать ударов плетью могут убить мужчину. А эти трое были младше него, и более щуплыми. А третьего мальчика собираются…

Нет времени думать об этом.

— Вы, двое, — произнес сердар. — Подойти ко мне. Быстро!

Дамаз и Кочы шагнули вперед, как на параде. Остановились перед командующим. Сейчас света стало много, от факелов и фонарей.

Вокруг стояла толпа, ее края тонули в темноте. Облака исчезли, луна сияла, ночь была юной, как девушка, в городе ждали разные удовольствия. Однако ради такого удовольствия стоило задержаться.

— Тебе стыдно, Джанни?

Сердар смотрел на него, не на Кочы. Дамаз сделал шаг вперед, как положено, держась так прямо, как только мог. «Ты — копье, — всегда говорил их тренер. — Ты готов по приказу взлететь и помчаться вперед».

— Нет, не стыдно, сердар, — ответил он.

Послышался ропот.

— А почему нет?

— Я спросил совета у более мудрого человека, сердар. Надеялся помешать нападению, которое покроет позором лагерь. Я пришел один и был готов умереть за нашу честь. Мне… мне грустно, сердар.

— Неподходящее чувство для Джанни, ученик.

— Даже… если теряешь товарищей, сердар?

Снова ропот. Он старался дышать нормально. На лице сердара нельзя было увидеть никакого выражения, даже при свете фонарей. Он сказал:

— Если товарищи позорят звание Джанни, их не стоит оплакивать.

— Да, сердар, — ответил Дамаз.

— Ты также сожалеешь, что залез на ту крышу?

По-видимому, Касим все ему рассказал.

— Нет, сердар. Мне нужно было удостовериться, перед тем, как я начну действовать, что я услышал все правильно. Чтобы поступить… по справедливости и по чести.

— Ты мог бы пойти к командиру.

— Сердар, только если бы был полностью уверен. Мне все равно нужно было сначала залезть на крышу. После этого я пошел к моему учителю.

— После того, как убедился?

Дамаз кивнул.

— Да, сердар.

Ему показалось, что он увидел слабый намек на улыбку. «Так мог бы улыбаться волк», — подумал Дамаз.

— Но не к командиру твоего полка или к командирам в твоей казарме?

Дамаз почувствовал, что у него начинают дрожать руки. Он плотно прижал их к бокам.

— Сердар, я надеялся, что с этой глупой выходкой учеников можно будет разобраться самим, не тревожа вышестоящих командиров. Если я сделал ошибку, я глубоко сожалею и… меня следует наказать за это.

— Ты думал, что эти четверо послушаются тебя и остановятся?

Где-то на свете, подумал Дамаз, люди в этот момент счастливы. Он ответил:

— Сердар, я предполагал, что трое из них могут меня послушаться. И тогда нас останется двое.

Слышался шум ветра в кипарисах. Пламя факелов колебалось и трепетало, они дымили.

— Ученик! — сердар повернулся к Кочы, и тот шагнул вперед и встал рядом с Дамазом, еще одно копье. — Ты бы пошел один, чтобы напасть на ваджи сегодня вечером?

Невероятный вопрос, подумал Дамаз. Все происходящее невероятно, и стало невероятным с того момента, когда под деревьями раздался этот холодный голос.

Он услышал, как ответил Кочы, ровным голосом:

— Нет, сердар. Я бы сразился с этим человеком за то… за то, что он опозорил третий полк, к которому я принадлежу.

Умно.

Или нет.

— Нет. Для нас нет никакого позора в том, что он сделал, — произнес громкий, ясный голос, такой же холодный. — Он выступил в одиночку, один против четырех наших, — это произнес командир Кочы. Кочы не шевельнулся.

Сердар всех Джанни в Мулькаре сказал:

— Очень хорошо. Вот что сейчас произойдет. Эти двое сразятся друг с другом. Здесь, у нас на глазах. Победивший в этой схватке будет переведен в ранг бойцов своего полка.

— Сердар, разве это справедливо? — это впервые заговорил командир Дамаза. — Наш ученик действовал честно и следуя совету. А другой…

— Мы — солдаты, командир. Не судьи и не священнослужители. Тот, другой, уговорил трех человек присоединиться к нему. Он — лидер и готов убивать. Мне такие люди могут пригодиться.

— Вы говорите, что одного повысят до звания бойца, сердар, — это сказал Касим. — А второй?

Сердар казался удивленным.

— Второй погибнет, учитель Касим. Они будут биться на кинжалах. Освободите место и принесите еще светильников.

На то, чтобы расчистить место для схватки, ушло меньше времени, чем можно было ожидать. Принесли еще фонарей, множество людей образовали круг на гравиевой дорожке, окружили возбужденной толпой место боя.

Дамаз видел, что зрители уже начали заключать пари. Женщин и вино можно найти в городе в любую ночь, а схватка двух мальчиков, да еще со смертельным исходом, — памятное событие.

Он стоял на одном конце овального пятачка и слушал шум толпы, радостно ожидающей чьей-то гибели. Сердар занял позицию напротив середины овала, рядом стояли два командира. Кочы встал напротив Дамаза. Он выглядел спокойным и уверенным в себе, ритмично покачивался вперед и назад, перенося вес с одной ноги на другую.

Дамаз пристально вгляделся в него сквозь огонь и дым, и кое-что понял: его противник не уверен в себе. Дамаз помнил Кочы в моменты перед учебными сражениями, когда один полк бился с другим. В такие минуты он стоял совершенно неподвижно, возвышаясь над многими другими бойцами, действовал быстрее, чем почти все остальные. В таких сражениях использовали только оружие из дерева, и самое худшее, что могло с тобой случиться, — это сломанная кость.

Каждому из них дали боевой кинжал. Они не часто тренировались с таким оружием. Дамаз подумал, не поэтому ли сердар выбрал такое оружие. Наверное, нет. Более вероятно, из-за ограниченного пространства. Или, может быть, потому что схватка на кинжалах была более жестокой, а потому более интересной. Развлечение — вот чем отчасти будет этот бой.

Ему не следует так думать, сказал он себе. Ему следует думать, что его смерть, возможно, уже здесь, сейчас, ждет, что ему нужно отчитаться за свои дни под звездами и быть готовым умереть. Или убить. Он никогда еще никого не убивал. Но ведь он бы хотел получить повышение, правда? Стать настоящим Джанни калифа. А это значит — убивать мужчин и женщин (и детей?), не так ли?

Он смотрел на Кочы и не двигался.

— Сердар! — услышал он. Это произнес Касим, который предал его доверие и навлек на них все это. Касим стоял за спиной Дамаза. Мальчик его не заметил, поскольку не оглядывался.

Сердар обернулся. Касим сказал:

— У парня из третьего полка должен быть второй нож, учитывая то, что они собирались предпринять.

При свете ламп Дамаз увидел скупую улыбку сердара.

— Значит, второй парень это знает. Бой на войне зависит не только от равенства оружия, правда?

— Не только, — согласился Касим. — В таком случае, могу я показать ученику третьего полка, что даю второй клинок его противнику?

Голоса вокруг них до этого стихли, теперь они снова зазвучали громко. Дамаз наблюдал за сердаром. Касим стоял рядом с ним. Он еще не протянул руку за новым кинжалом.

Они услышали смех сердара.

— Кто-нибудь должен отрезать тебе нос, Касим! — произнес тот, и все собравшиеся — их уже были сотни — ревом выразили одобрение. Их сердар отпустил шутку!

Сердар кивнул. Дамаз взял кинжал, меньших размеров, чем тот, который он уже держал в руке, и сунул его за пояс. Некоторые умели сражаться, держа по кинжалу в каждой руке. Он не умел.

— Благодарю вас, учитель, — сказал он.

— Не благодари меня, — ответил Касим. — Я не думал, что так все получится.

— Какой человек управляет течением событий мира? Разве вы не учили нас этой мудрости тракезийцев?

Он видел, что его учитель растроган.

— Мне будет жаль, если ты умрешь, — сказал Касим.

— Я не умру, — ответил Дамаз и по знаку сердара шагнул вперед, в круг из людей, — с одним клинком в руке и вторым за поясом.

— Как ты догадался это сделать?

Дамаз смотрел на учителя при колеблющемся на ветру свете ламп. Он не ответил. Он не знал ответа. Все было очень сложно, даже сложнее, чем раньше, во время боя. Черный дым колебался над факелами. Он боялся, что его стошнит.

Стражники уносили прочь тело Кочы.

Четверо несли его, двое шагали с факелами рядом. Толпа рассеивалась, большинство Джанни, громко беседуя, устремились за ворота, куда они направлялись до того, как их отвлекли. Ночь только началась, белая луна все еще поднималась, город ждал их за стенами лагеря. Прошло так мало времени.

Сердар и два командира уже ушли. Командир пятого полка остановился возле Дамаза и одобрительно положил руку на его плечо. Это будет отмечено, в этом все дело. Кажется, он принес их полку триумф и почет. Раньше командир никогда не показывал, что знает о существовании Дамаза.

По-видимому, также, он уже не ученик. Сердар объявил об этом перед уходом. Теперь Дамаз стал одним из любимых Джанни Великого Калифа Гурчу, правящего в Ашариасе по милости Ашара и священных звезд.

Он готовился к этому с тех пор, как они решили считать его перспективным и не стали кастрировать.

Официально они никогда не тренировались с кинжалами. Кинжалы — не настоящее оружие Джанни, хотя все они носили кинжалы, для трапез, для того, чтобы перерезать веревки.

Но когда они сближались с противником в кольце кричащих людей и начинали кружить друг вокруг друга, Дамазу пришла в голову мысль. Мысль о том, что дым от факелов теперь несется из-за его спины (это не было спланировано, лишь по случайности его поставили на одну сторону, а он описал дугу и оказался на другой стороне), и о том, что у него теперь два клинка.

И поэтому… поэтому он метнул первый кинжал, который ему дали, тот, что он держал в руке, как раз в тот момент, когда завеса черного дыма накрыла его из-за спины и оказалась между ними, когда они с Кочы сближались.

Все играли кинжалами. Бросали их в стволы деревьев и свисающие плоды. Метали в птиц на ветках (и редко попадали). Держали пари в играх с другими мальчиками. Проигравший чистил нужники.

Или умирал.

Сегодня вечером на них не было никаких доспехов. Он метнул кинжал в грудь Кочы, когда находился всего в нескольких шагах от того и они сближались друг с другом, готовясь защищаться и наносить удары. Крупный юноша, Кочы обещал стать еще более крупным мужчиной. Он стал легкой мишенью. Намного более легкой, чем птица на тополе. А из-за дыма он не увидел движения Дамаза — как его рука взлетела вверх и назад, а не вперед — пока не стало слишком поздно, и он не успел (навсегда не успел) сделать хоть что-нибудь.

Разве что схватиться за грудь, уронить свое оружие и издать тонкий, странный звук. Звук, который, подумал Дамаз, он теперь, может быть, будет слышать до конца своих дней.

В каком-то смысле они разочаровали собравшихся зрителей. Все закончилось так внезапно, одним быстрым броском. Дамаз схватился за второй кинжал — кинжал Касима — и рванулся вперед, рассчитывая воспользоваться преимуществом, которое дает ему ранение противника.

Но в этом не было необходимости. Он уже убил противника.

Он стоял там, внезапно охваченный неуверенностью, растерянный, над трупом мальчика, чью жизнь он отнял между факелами и фонарями, под голубой луной. И внезапно, испытав потрясение, он вспомнил в тот момент, что маленьким ребенком жил на западе, его звали Невен и у него была сестра, которую он любил.

Глава 8

— Ты не спишь?

Иногда дед так делал. Даница слышала его голос у себя в голове и просыпалась в страхе. Она редко боялась в дневное время; а вот ночи бывали разными, и теперь многое изменилось. С тех пор, как она убила Кукара Михо.

— Не сплю, жадек. Я опять кричала?

— Нет. Нет.

— Тогда что?..

Она все еще плыли по морю на «Благословенной Игнации», сегодня должны были приплыть в Дубраву, как сказал капитан. Там ждут очередные перемены, и, возможно, ее убьют.

Но то, что она сказала раньше, оставалось правдой: она бы наверняка погибла, если бы вернулась домой. Там слишком много членов клана Михо, злой, мстительной семьи. Сеньян для нее на замке. Как башня или ворота святилища.

Она чувствовала, что ночь закончилась, и скоро взойдет солнце, но трудно было определить это внизу, под палубой.

Она теперь делила каюту с другой женщиной, с той, муж которой погиб от меча Кукара. Она попыталась отказаться, оставить эту женщину в покое, лечь спать на палубе рядом с Тико, но капитан ей этого не позволил. Женщина не должна проводить ночь под открытым небом. Даже если она — из пиратов Сеньяна.

Та, другая женщина ничего не сказала, когда Даница в первый раз вошла в каюту, и потом тоже. Она протянула руку к Тико, который лизнул ее пальцы. Эта женщина знает собак. Она ни с кем не разговаривала с тех пор как погиб доктор, три дня назад. И почти не покидала каюту.

— Жадек, в чем дело?

Дед ей не ответил.

— Жадек, ты разбудил меня, в чем дело?

Она чувствовала его, всегда чувствовала, если не блокировала его присутствие. Он не отвечал. Но теперь она уже совсем проснулась, и испугалась. Ей это не понравилось.

— Жадек…

— Твои брат жив, — сказал он.

И ее сердце так сильно забилось.

— Что? Мы… правда? Жадек, мы всегда думали, что он, может быть, жив. Они растят детей, которых увезли, мы это знаем!

— Дани, я был вместе с ним. Вчера вечером. Это должен быть он, иначе… как еще я мог оказаться там?

— Я не понимаю. Где? Где ты был?

— Он дрался. Я это видел. Не совсем ясно, но я мог видеть.

— Жадек, ты меня пугаешь.

— Знаю. Прости. Но… он жив.

— А эта схватка?

— Он убил другого мужчину.

— Мужчину? Невену четырнадцать лет, жадек!

— Другого мальчика, я думаю. У них были кинжалы. Я это видел. За спиной у Невена стоял дым, и они стояли очень близко друг от друга.

— Ты заставил его метнуть кинжал? — спросила она.

Молчание.

— Жадек!

— Я не мог его заставить, я и тебя не могу заставить что-то сделать. Я… подтолкнул к нему мысль.

— И он метнул кинжал?

— Дани, он это сделал.

— О, милостивый Джад. Где? Где он?

— Я не знаю, где мы были! Люди смотрели на них. Если он с оружием, то, думаю, это значит…

— Это значит, что он — один из джанни! Или готовится стать им? И ты спас ему жизнь!

— Может быть. Может быть. Дани, я понятия не имею, услышал ли он меня, почувствовал ли. Сейчас я его не вижу. Я там был только во время поединка, потом я… ушел. Я вернулся сюда, к тебе.

— Но ты действительно видел?..

— Я видел, как он метнул кинжал, да. Но… я как будто смотрел сквозь дым. И там был настоящий дым.

— Но ты знаешь, что это Невен?

— О, это наверняка он. Это должен быть он, детка.

— О, милостивый Джад, — снова сказала она, но на этот раз вслух, и открыла глаза. Ему тогда было четыре года. Она любила его всем своим не знавшим страданий сердцем, которое тогда билось в ее груди.

Он оставался потерянным, но, по-видимому, он не умер.

Ее дед умер, и при этом разговаривал с ней. Тот мир, который бог решил создать для них, был странным, пугающим местом. Как можно хотя бы понять, что возможно, что дозволено?

Ее брат вчера ночью убил другого мальчика, если все это правда. Ей необходимо, чтобы это оказалось правдой. Это означает, что он жив, даже если это также означает, что он на землях османов, исповедует их веру, готовится стать одним из воинов калифа. Тех самых, которые каждую весну приходят, чтобы жечь и убивать. А иногда забирают с собой детей джадитов из горящих домов, чтобы сделать их теми, кем сейчас готовится стать он.

В своих самых кошмарных снах она всегда видела пожары.

— О, Джад, действительно, — произнесла другая женщина со своей койки в противоположном конце каюты. — Я согласна.

Даница посмотрела туда. Было очень темно, просто черно. Только хорошее зрение позволило ей различить очертания тела другой женщины, лежащей там. Тико чесал за ухом у двери, он слышал ее голос.

— Простите. Я вас разбудила.

— Я не спала.

— Говорят, я разговариваю во сне.

— Вы кричите. Предостерегаете кого-то.

— Я знаю. Мне иногда снятся разбойники.

Корабль мягко поднимался и опускался, потрескивая. По-видимому, утро спокойное, если сейчас утро.

— Разве вы не разбойники?

— Что? Отругай ее за невежество!

— Нет, жадек.

Вслух она сказала:

— Я выросла в деревне, которую сожгли хаджуки. Мы бежали в Сеньян, втроем.

— Я не знаю, кто такие хаджуки.

Это странно, но Даница была довольна, что эта женщина, наконец, заговорила. Это не должно иметь значения, но они, как-никак, убили ее мужа.

— Османские бандиты. В основном, с гор. Они спускаются вниз и нападают на фермы или деревни, иногда заходят далеко на запад. Они похищают людей ради выкупа, угоняют скот. Уводят детей.

— Выкуп? Как ужасно, — в голосе женщины явственно слышалась ирония.

— Отругай ее!

На этот раз она ему не ответила. А вслух сказала:

— Мы умирали с голоду в Сеньяне, синьора. Зимой всегда трудно, а вы заблокировали морские проливы и запретили даже обычную торговлю с островами. Это погубило бы нас. Вы об этом знали?

Молчание. Она продолжала.

— Вы ведь не знали, правда? Зачем вам знать? Какое дело женщине из Серессы до детей, умирающих в Сеньяне? Или в какой-нибудь деревне на приграничных землях?

— Я не из Серессы.

— Вы так сказали. Это служит ответом? Или все в Батиаре просто представляют себе варваров из Сеньяна и их женщин, пьющих кровь?

— Я не знала, что вы пьете кровь.

Первый, слабый намек в ее голосе на нечто другое. Можно назвать это лукавством. Даже насмешкой. Даница поняла, что ей хочется назвать это именно так.

— И поедаем отрубленные руки к тому же.

— Только руки османов, смею надеяться, — на этот раз в ее тоне нельзя было ошибиться.

— Конечно. Милазийцы на вашем побережье очень горькие на вкус, как я слышала.

— Неужели?

Даница заколебалась.

— Я действительно думаю так, как сказала раньше, синьора. И наш вожак Бунич тоже. Наш человек не должен был убивать вашего мужа.

— Мне мало пользы от того, что я это знаю. Он все равно мертв.

— Даже если мы убили одного из наших?

— Это сделали вы — это было только вашим решением.

— Нет, я сделала это ради Сеньяна. Ради всех нас.

— Правда?

— Правда, синьора.

— Тогда почему вы сейчас здесь, одна?

Даница встала. Подошла к двери и открыла ее. Тико ворвался в каюту, лохматый, энергично виляя хвостом. Он уткнулся в нее головой, потом вежливо повернулся, чтобы приветствовать другую женщину, которая теперь сидела на постели. Слабый свет просачивался вниз из ближайшего люка.

— Может быть, вы слышали, как мы об этом говорили? Кому-то нужно объясниться в Дубраве. Принести извинения. Нам не нужно, чтобы нас еще больше ненавидели. Ваш муж не должен был погибнуть.

— Но почему именно вы?

Это трудный вопрос.

— Все знали, что я поступила правильно, иначе началось бы кровопролитие, — сказала Даница. — Владелец корабля уже вынимал из ножен меч, чтобы драться с Кукаром. Все закончилось бы очень плохо. Об этом необходимо сказать в Дубраве.

— Но это не ответ на мой вопрос. Ваши предводители понимают, что вы поступили правильно. Очень хорошо. Но вы здесь, вы не возвращаетесь домой. Дубрава может передать вас Серессе. Или они могут сами вас повесить. Вас приносят в жертву?

Умная женщина. Умнее, чем она ожидала. Но имеет ли это значение? Эта женщина сядет на следующий корабль, идущий в Серессу, вероятно, получив компенсацию от обоих городов за смерть мужа. Может быть, они поплывут на одном корабле, только Даница — в цепях.

— Я не могу вернуться, — сказала Даница. — У убитого мной мужчины большая семья. У меня ее нет. Правильный поступок не всегда спасает.

Эта женщина из Сеньяна, думала Леонора, умнее, чем она ожидала. Ей пришло в голову, что она сделала несколько слишком поспешных предположений насчет этой женщины. Она также подумала, что если ей предстоит действовать в этом мире без какой-либо защиты (а она осталась совершенно беззащитной), то ей придется вести себя осторожнее.

Она снова протянула руку к псу, и тот лизнул ее пальцы. Она росла вместе с охотничьими собаками. Этот пес был не самым крупным из всех, каких она встречала, — ее отец гордился своей сворой, — но он был большой. Она ничуть не сомневалась, что он бы любому перегрыз глотку, защищая эту женщину из Сеньяна. В этом предположении она была уверена.

Ее отец гордился дочерью почти так же, как собаками, пришла ей в голову мысль. Но не вызвала печали. Уже нет. Она уже пережила это горе. Появились новые поводы для печали.

Кто-то кричал наверху, потом раздались веселые возгласы. В тусклом свете женщины переглянулись.

— Должно быть, увидели землю, — сказала женщина из Сеньяна. — Мы пересекли море. Теперь они на палубе вознесут благодарственную молитву, за то что выжили в море.

— Не все выжили, — сказала Леонора и тут же пожалела о своих словах. Ей не понравился тон собственного голоса.

Ее собеседница лишь пожала плечами.

— Хотите подняться наверх? Помолиться вместе с ними?

Она не хотела, но устала находиться в этой темной тесноте. Наверху уже утро. Она посмотрела на женщину напротив и сказала:

— Я была к вам несправедлива, наверное. То, что случилось с Якопо, — не ваша вина, и вы действительно совершили правильный поступок. Потом.

— Я действовала ради всех нас.

— Да, да, — согласилась Леонора, охваченная нетерпением. — Вы это говорили. Но никто другой этого не сделал, не так ли?

Женщина из Сеньяна слегка улыбнулась.

— У меня был лук в руках.

Леонора невольно улыбнулась в ответ.

— Наверное, вы правы. Можно узнать ваше имя?

— Меня зовут Даница Градек. Не думаю, что наше знакомство продлится долго.

— Понятия не имею. Я — Леонора Мьюччи. Я действительно из Милазии, а не из Серессы.

— Я вам уже поверила. Зачем вам было лгать?

Позже она попыталась понять, как повлиял на нее этот простой вопрос, почему она сказала то, что сказала. И не нашла простого ответа. Эта женщина была молодой, как она сама, среди чужих людей и вдали от дома, отчасти дело было в этом. Позднее Леонора пришла к выводу, что мы не всегда поступаем так или иначе по какой-то очевидной причине, иначе жизнь оказалась бы совсем не такой, какой она стала.

— В этом я не солгала, — сказала она. — Но я лгала с тех пор, как мы поднялись на корабль.

Другая женщина просто смотрела на нее и ждала. Пес поворачивал голову и смотрел то на одну, то на другую, по-прежнему виляя хвостом, но теперь неуверенно. Атмосфера как-то изменилось.

— Я не… меня послали…

Даница Градек хладнокровно продолжила:

— Вас послали шпионить для Серессы.

Леонора уставилась на нее:

— Это так очевидно?

— Они всегда так делают. В Сеньяне был шпион. Очень скоро пришлют другого. На пристани в Дубраве нас будут ждать наблюдатели, которым платит Сересса. Вероятно, вам полагается связаться с ними.

— Нет. Да, то есть. Но…

Леонора встала. Глубоко вздохнула. И сказала:

— Я не была его женой. Женой Мьюччи. Есть причины, почему я согласилась. Но я не вернусь, я не могу вернуться в Серессу. Я одна на целом свете.

Даница Градек была женщиной высокого роста. Она стояла рядом с псом, и в комнате было тесно. Она улыбнулась Леоноре, потом рассмеялась.

— Одна? Значит, нас таких уже две. Давай посмотрим, что мы сможем сделать.

Драго Остае не нравилось все, что происходило на его корабле с того времени, когда они покинули Серессу и направились в сторону дома.

Он всем сердцем ненавидел пиратов. Эти разбойники побывали на его палубе, залезли к нему в трюм, забрали товары, доверенные ему. И он не смог им помешать.

Это случалось и раньше на тех судах, капитаном которых он был, и ощущение беспомощности потом долго заставляло его чувствовать себя слабым. Но они просто не в состоянии ни сражаться с пиратами, ни все время избегать их.

Сеньян существует, как некий вид дополнительного налога на торговые суда, так однажды сказал Марин. Им нравится называть себя героями границы, Драго знал об этом, но про себя отказывал им в этом праве. А потом один из них убил пассажира на корабле Драго. Он видел, как Марин вынимает меч и быстро идет через палубу, и Драго понимал, что ему тоже придется вынуть из ножен свой меч, и что они, вероятно, погибнут на борту «Благословенной Игнации».

Женщина своей стрелой предотвратила это. «Ей теперь не жить в Сеньяне», — подумал тогда Драго, еще в тот самый момент.

Потом вторая женщина, та, о которой Марин сказал ему, что она шпионка, устремилась по палубе к поручням корабля, и Драго, обернувшись слишком поздно, понял, что она собирается броситься в море, и закричал, и тогда… она не прыгнула.

Что-то там произошло, у поручней.

Воспоминание об этом потом портило ему настроение и пугало еще много дней. Он все время вспоминал о своей матери, и о знахарке из деревни, где он вырос, и думал о том, что никто не мог бы честно сказать, будто понимает все, что происходит на свете.

Леонора Мьюччи, считал Драго, остановилась у поручней не совсем по своей воле. Она собиралась прыгнуть в море. Он не мог бы объяснить, почему он в этом так уверен, не мог поговорить об этом ни с Марином, ни с кем-либо из знакомых моряков или священников. Он мог бы рассказать своей матери, но она умерла много лет назад. Он все еще тосковал по ней.

А теперь, чтобы окончательно переполнить чашу его неприятностей, эти женщины поднялись на палубу, как раз тогда, когда корабль приближался к берегу, а почти все моряки верят, что две женщины на палубе корабля могут принести несчастье.

Такое уже случалось раньше. Когда погибли тот лекарь и пират? Когда обе женщины были на палубе.

Драго готов отнестись к этому, как к необоснованному предрассудку, но моряки всегда суеверны. Слишком многого приходится бояться в море, и он не хотел, чтобы его матросы пугались при подходе к земле, это само по себе опасно.

Он заводил корабль в гавань с юга и очень осторожно, даже в спокойное утро. Столько судов разбилось прямо у входа в свой порт, они слишком торопились вернуться домой и уже не опасались моря, оставшегося за кормой.

Дубраву окружали скалы, по обеим сторонам от островов, защищающих гавань. И даже в такое солнечное утро, как это, откуда-то мог в мгновение ока налететь шквал. Он сам видел, как это бывает, участвовал в отчаянных попытках спасти груз и тонущих людей. Приходил потом на похороны и слушал рыдания родных тех людей, которых они не доставили на берег или доставили уже выловленными из моря.

Женщины вышли из переднего люка как раз в тот момент, когда закончились молитвы. Синьора Мьюччи появилась в первый раз после того пиратского рейда. Она выглядела элегантной, собранной. Второй была… женщина-пират из Сеньяна, с луком и колчаном, рядом с ней шел пес.

Драго нравилось, как выглядит этот пес, но не более того.

Женщины приближались к нему. Он откашлялся, повернулся к ним, в ожидании, расставив ноги, словно приготовился к чему-то. К чему угодно. Он сцепил руки за спиной и принял, как ему хотелось надеяться, горделивую позу.

— Госпарко, — обратился он к жене доктора. Поклонился. Для этого ему пришлось разнять руки, потом снова завести их за спину. Другой женщине он кивнул, для нее этого достаточно, учитывая, кто она.

«Они обе молоды, обе светловолосы, но больше у них нет ничего общего, ни во внешности, ни в происхождении», — подумал он. Женщина из Сеньяна высокого роста, отличается легкой походкой. Умеет убивать. Вторая, вдова… ну, Драго не часто употреблял слово «хрупкая», но оно, кажется, здесь уместно. Она благородного происхождения, так заявил Марин, когда увидел ее в первый раз. Он помнил, как она стояла у поручней, и весь подол ее ночной сорочки был пропитан кровью ее мужа.

— Капитан, — обратилась к нему женщина из Сеньяна, — я только что кое-что осознала. Мне искренне жаль. Я спущусь вниз. Вам ни к чему, чтобы ваши матросы нервничали перед высадкой из-за двух женщин на палубе.

Драго заморгал. Откуда ей это известно? Он увидел подходящего к ним Марина. Взглянул вверх, на паруса. Там ничего не было такого, что бы могло вызвать тревогу.

Он ответил, решительно:

— Эта старая сказка? Ваши пираты в Сеньяне в нее верят?

Она слегка улыбнулась.

— Нет, но я знаю, что в других местах моряки в нее верят. Мне бы не хотелось их расстраивать.

— Я думаю, — сказал Марин, подходя к ним, — что вы предотвратили нечто большее, чем простое расстройство. Я приглашаю вас обеих посмотреть, как мы подходим к Дубраве. Это красивая гавань, если мне будет позволено это сказать.

Женщина из Сеньяна сверкнула улыбкой. «Она очень молода», — подумал Драго. И, вероятно, больше никогда не увидит своего дома. Ну, он сам был еще моложе, когда бежал сюда от османов, и он тоже никогда больше не увидит свою деревню. Мир ничего тебе не должен, считал Драго Остая.

— С позволения капитана, — сказала Даница Градек, — тогда я поднимусь на мачту, а не сойду вниз. Я могу понаблюдать за погодой к западу от нас, если хотите.

Он как раз собирался послать наверх матроса.

— Вы знаете, как подняться наверх? — спросил он.

Она не входила в число членов экипажа. Она была пассажиркой на его корабле, и скоро ей предстояло явиться в Совет Правителя. Он нес за нее ответственность.

Она не ответила. Сняла свой лук и колчан, положила их в сторонку, за канаты, чтобы не попались под ноги. Сказала что-то псу. Он улегся возле канатов. Женщина подошла к грот-мачте и начала подниматься. В Сеньяне, конечно, живут на судах, но они вовсе не такие большие, насколько известно Драго, ни на одном нет таких высоких мачт и парусов. По-видимому, это не имело значения. Она лезла по мачте, не по снастям; должно быть она заметила костыли еще раньше.

Он увидел, как снизу появился художник. От этого, по крайней мере, никаких неприятностей. Виллани вежливо кивнул, поклонился издали вдове доктора и прошел на корму, чтобы там помочиться через поручни.

В первый день он сделал это против ветра и брызг, пытаясь проявить скромность, повернувшись спиной к матросам, и вызвал насмешки, когда возвращался потом вдоль палубы, красный от смущения, в одежде, забрызганной собственной мочой. Так часто бывало, им следовало предупреждать пассажиров, но они никогда этого не делали. Драго никогда прежде не встречался с художниками, но понимал, что они необходимы, восхищался некоторыми картинами в святилищах, а в этом художнике не чувствовалось никакого высокомерия или претенциозности. Он поедет дальше на восток, очевидно, до самого Ашариаса, чтобы рисовать великого калифа. «Лучше бы послали человека, который всадил бы в Гурчу кинжал», — подумал Драго. В память о Сарантии.

Он взглянул на Марина. Тот смотрел, как девушка лезет наверх, на фоне бледно-голубого утреннего неба. Драго огляделся. Матросы тоже смотрели на нее. Это могло показаться забавным, но сейчас неподходящий момент.

— Займитесь своими обязанностями, будьте вы прокляты! — взревел капитан «Благословенной Игнации», который благополучно привел ее домой.

— У меня нет обязанностей, — тихо произнесла стоящая рядом с ним женщина. Она посмотрела на Драго, потом на Марина. — Боюсь, вам придется их мне придумать.

Марин улыбнулся, Драго нет. «Две женщины на палубе корабля», — думал он. И еще он думал о том, какими разными могут быть неприятности.

Она никогда раньше не залезала так высоко, мачта качалась вместе с кораблем, и тем сильнее, конечно, чем выше она поднималась, хватаясь руками за стержни, закрепленные в сосновой мачте, и опираясь на них ногами. Но это несложно, если не боишься высоты, а она не боялась.

«Здесь, наверху, чудесно», — думала Даница, стоя на маленькой площадке у самой верхушки мачты. Ты еще находишься в этом мире, видишь, как он раскинулся под тобой, но он так далеко, что никто не может ничего с тобой сделать — какое-то время.

Люди на палубе выглядели маленькими, как детские игрушки. Она видела Тико, терпеливо лежащего рядом с ее луком и колчаном. Голоса плыли вверх. Сересский художник (худенький, симпатичный, добрый на вид парень) прошел на корму помочиться через поручни, но она находилась слишком высоко, чтобы увидеть что-нибудь интересное.

Капитан и владелец (еще более красивый мужчина, по правде говоря) все еще стояли возле Леоноры Мьюччи. Но она не Леонора Мьюччи, как она только что призналась Данице. Ее фамилия Валери, и ее брак был сфабрикован, что не оставляло ей никакого другого выбора — только сесть на следующий корабль до Серессы или разоблачить обман.

— Я не вернусь, — сказала она перед тем, как они поднялись на палубу. — Сначала я брошусь в море.

— Почему ты этого не сделала, тогда?

Она не знала, что собирается задать ей этот вопрос, пока не задала.

— Не знаю, — ответила Леонора Валери. — Я собиралась это сделать.

В тот момент Даница ожидала, что дед заговорит с ней, но он молчал. Она не слышала его с тех пор, как он разбудил ее и сообщил новость о Невене.

Ее брат жив, он в армии османов, среди Джанни. И он кого-то убил вчера ночью.

Интересно, что она ни на мгновение в этом не усомнилась. Как она может усомниться в таких вещах, если человек, уже год как умерший, говорит тебе о них?

— Ты здесь? — спросила она, высоко над палубой.

— Здесь. Что тебе надо?

— Просто, чтобы ты был здесь, — ответила она.

— Посмотри, Дани, — сказал он. — Дубрава.

Она стояла лицом на восток, но усиленно размышляла, и не смотрела туда, пока он не заговорил. Теперь она посмотрела, и поэтому впервые увидела эту гавань и город; они были еще далеко, но их уже было видно оттуда, где она стояла, пока они огибали большой укрепленный остров, который прикрывал ее, как Храк прикрывает Сеньян.

Но город Дубрава — это не городишко Сеньян.

Красные крыши, залитые солнцем, круто поднимались к северу и к югу от гавани, где над стоящими у причала судами возвышалось какое-то огромное сооружение. К северу от него стояло большое святилище с двумя одинаковыми куполами. Широкая улица уходила на восток от гавани. Массивные стены окружали город. По верху стен тянулись мостки для стражников, через равные промежутки виднелись круглые башни с пушками и башенками для стрелков и лучников.

Она знала, что Сересса намного больше этого города, и Обравича, где правит император, и Родиаса. Многие города больше этого. Она знала, что Ашариас, который прежде назывался Сарантием, даже больше этих городов, его называли Городом Городов, славой мира.

Виднелся ряд островов, зеленые весенние виноградники, каменные башни, каменные ограды, а ближе других к городу находился очень маленький островок, почти у входа в гавань, религиозная обитель, видная отсюда. Затем Даница опять посмотрела на город, и из юношеской гордости (и она знала, что именно по этой причине) старалась не дать этому зрелищу поразить себя, но не смогла.

Дубрава, когда подходишь к ней с моря весенним утром, а позади нее встает солнце, великолепна. Даница задрожала, внезапно ее охватило странное чувство. Она, может быть, никогда не вернется домой, подумала Даница, это правда, но есть целый мир, который можно для себя найти.

Она поняла еще кое-что. И с опозданием крикнула:

— Вот они! Стены города!

Ведь ее послали наверх, и ей надо предупредить остальных.

Ответные крики раздались внизу, радостные возгласы моряков, которые пересекли открытое море и подплывают к дому. Даница повернулась, чтобы посмотреть назад, на запад. Вот почему кого-то всегда посылают сюда, наблюдать за переменой погоды со стороны моря, когда корабль приближается к земле.

Голубое небо, легкий ветерок. Можно простить себя за то, что ты на мгновение почувствовала себя счастливой.

— Ты когда-нибудь видел это, жадек?

— Дубраву? Нет.

— Посмотри на крыши под солнцем.

— Я их вижу, Дани. Люди, живущие под этими крышами, захотят твоей смерти.

— Не все. Наверняка ведь не все?

— Возможно, — согласился он.

Он стоит у мачты, когда она спускается. Она делает это легко. Мужского покроя штаны и туника, покрытые пятнами соли сапоги до колена, светлые волосы под широкополой шляпой. Они уже миновали ближайшие острова — Гьядину, Синан — и находятся в устье гавани, их великолепной гавани под башнями с пушками. Он видит толпу на пристани. Там всегда собирается толпа, когда возвращается корабль, даже если он вернулся с противоположного берега узкого моря. Люди машут руками.

«Море — это интерлюдия, — думает Марин Дживо, — пространство между жизнью и жизнью». Девушка из Сеньяна становится на палубу рядом с ним. Она почему-то раскраснелась, замечает он.

— Нам надо поговорить, — произносит Марин.

Она настороженно смотрит на него. Подходит ее пес. Большой пес. Трется головой о ее бедро. Она рассеянно чешет его уши.

— У меня лучше получается слушать, — говорит она, снова сверкает ее быстрая улыбка. — Я бы предпочла, чтобы меня не убивали. Меня убьют?

Они слышат голоса, уже долетающие через полосу воды, и их матросы кричат в ответ. Дубрава сейчас узнает, что «Благословенную Игнацию» взяли на абордаж пираты, забрали товары, а доктор, которого они везли, погиб. И они узнают, что одна из отряда пиратов находится на борту, ее доставили к ним.

— У меня на этот счет есть идея, — говорит Марин.

— Не доверяй ему только потому, что он красивый мужчина, — предостерег ее дед, пока она спускалась вниз, туда, где ее ждал Марин Дживо.

Даница почувствовала, что краснеет. Она не захотела ответить. Она подумала, не закрыться ли от деда в качестве наказания, но именно сейчас он был ей нужен. Тико подошел, виляя хвостом, будто какая-то комнатная собачка, а не яростный и бесстрашный охотник.

Владелец корабля кивнул, когда она спустилась вниз, его лицо было серьезным, и она смутилась.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

Даница почувствовала, что ее лицо скривилось в гримасе. И сказала:

— У меня лучше получается слушать. Я бы предпочла, чтобы меня не убивали. Меня убьют?

Он смотрел на нее, пока она гладила Тико. Очень высокий мужчина, с быстрой походкой. Ее дед сказал, перед тем, как она вонзила стрелу в Кукара Михо, что этот человек может убить сеньянца в честной схватке. Правда, Кукар никогда не дрался честно. Пока был жив.

— У меня есть предложение насчет этого, — сказал Дживо.

Она пристально смотрела на него, пытаясь прочесть его мысли. Это оказалось трудно. Она не знала этих людей, их мира.

— Осторожно! — предостерег ее жадек.

— Придется кому-нибудь доверять.

Поэтому она ответила:

— Да, я соглашусь поступить на службу к семейству Дживо в качестве телохранителя. Вы действительно можете защитить меня таким образом?

Даница улыбнулась, увидев, как широко раскрылись его глаза. Несколько мгновений она наслаждалась этим, потом прибавила:

— Это было очевидно, господар. Нет никакой другой роли, которую вы могли бы мне предложить, и на которую я могла бы согласиться. Я… верю в ваши добрые намерения.

Ей было приятно услышать, как он рассмеялся.

— Ну, — сказал он, — поскольку вы так быстро соображаете, мы можем использовать вас в качестве советницы в делах.

— Сомневаюсь, — ответила Даница.

— Не сомневайтесь, пока не познакомитесь с моим братом, — сказал он. Потом добавил: — Но мои добрые намерения — настоящие, Даница Градек. Вы спасли множество жизней.

— Ну, одну жизнь я отняла. Поэтому…

— Поэтому вы не вернетесь домой. Вы будете защищены, до какой-то степени, как одна из наших постоянных служащих. Драго расскажет то же, что и я.

— Что я буду делать в качестве телохранительницы в семье Дживо?

Он ухмыльнулся. «Он и правда очень привлекательный», — подумала она.

— Оставаться поблизости от меня, — ответил он.

Она не смогла придумать ответ. Потом она кое о чем вспомнила.

— Что будет с синьорой? С вдовой доктора?

У него на лице появилось озадаченное выражение.

— Могу себе представить, что ей захочется поскорее вернуться домой. Совет это устроит. Подозреваю, они прикажут выплатить ей компенсацию. Ее муж погиб, когда ехал служить у нас.

— Вы, — сказала Даница, вернув себе самообладание, — многое представляете и подозреваете, не так ли?

— Есть нечто такое, о чем мне следует знать? — спросил он.

Она напомнила себе, что он умный человек. Она снова смутилась под его пристальным взглядом. Он из тех, кто живет в этом мире: балансирует на грани, придерживает информацию. Намеки, подсказки, хитрости. Сеньян не подготовил тебя к этому. Сеньян обучал мужчин (и одну женщину) стрелять из лука, драться на мечах и кинжалах. Управлять маленькими суденышками в море и, может быть, когда-нибудь отправиться через горные перевалы на поиски ашаритов, возможно, даже бандитов-хаджуков, — и приступить к давно желанной мести.

Она ждала, что дед снова призовет ее к осторожности, но он молчал. Она сказала:

— Не мне об этом рассказывать.

— Что она шпионка?

Это ее удивило, но не так сильно, как он, может быть, ожидал. Даница пожала плечами:

— Все серессцы — шпионы, разве не так?

— Возможно. Но — если я прав — не все приезжают вместе с человеком, который имеет доступ к влиятельным людям, вхож в их дома. Она бы получила такой доступ, как жена доктора.

— Теперь она его не получит.

— Я собирался пригласить ее остановиться в нашем доме.

Даница моргнула.

— Понятно, — сказала она.

— Мой отец и брат заседают в Совете Правителя. Они достаточно влиятельны, чтобы ей помочь. Я — младший сын, меня все игнорируют.

В этом она сомневалась.

— Это не создаст вам неприятностей? Ну, то что она остановится в вашем доме?

— И будет шпионить? Ничего, — он усмехнулся. — Даже если она отправит донос о нашей мебели, мне доставит удовольствие поселить Леонору Мьюччи под своей крышей.

— Не сомневаюсь, — сказала она.

Он убрал с лица улыбку.

— Но что мне следует знать? Вы не сказали.

Нужно же кому-нибудь доверять.

— Она откажется возвращаться в Серессу.

На этот раз она его поразила, это очевидно.

— Что? Почему?

— Я не знаю.

Он снова улыбнулся, мягче.

— Вы плохо умеете лгать.

— Может быть. Значит, мне можно доверять, правда?

Он покачал головой.

— Не в том случае, если вам доверяют тайны. Мне может понадобиться, чтобы вы смогли солгать.

— Я могу научиться, — ответила Даница. — Но это не моя тайна, я не могу ее открыть. Это другой вид доверия.

Она увидела, что он смотрит туда, где стояла другая женщина, глядя, как приближается освещенная солнцем Дубрава.

— Вы считаете, что она собиралась прыгнуть, тогда, раньше?

Это был неожиданный вопрос.

— Да, считаю, — ответила Даница.

— Но не сейчас?

— Нет, сейчас нет.

— И вы мне больше ничего не расскажете?

Даница покачала головой.

— Но ей действительно нужна помощь.

— И вы будете помогать женщине из Серессы?

— Она не из Серессы. Вы слышали.

— Да, — ответил он. — Они не все рождены там.

Даница снова пожала плечами.

— Я только прошу. Я не могу вас заставить что-то сделать.

Но ей хотелось, чтобы он что-нибудь сделал, понимала Даница. Ей здесь надо попытаться спасти не только свою жизнь. Возможно, у нее даже появится подруга. Без семьи, в ссылке, это лучшее, на что Даница может рассчитывать, не так ли? Нельзя рассказывать то, что доверила тебе подруга: что она не была замужем за человеком, с которым отправилась сюда.

Вот как случилось, что еще до того, как «Благословенная Игнация» бросила якорь, среди кружащихся чаек, под гомон обмена вопросами и ответами с встречающими, до того, как спустили трапы на причал, Марин Дживо пригласил госпожу Леонору Мьюччи пожить, пока она будет в Дубраве, в доме его семьи, в качестве маленького и явно неадекватного жеста любезности и в знак сочувствия к потере ею любимого супруга.

Она с удовольствием и очень учтиво приняла его приглашение.

Глава 9

Едва ли была необходимость кому-то объяснять, как новости так быстро дошли до нее в обители Дочерей Джада на острове Синан в гавани Дубравы.

Обитель существовала уже сто лет и была знаменитой. Ее святилище украшали мозаики, привлекавшие посетителей (которые вносили пожертвования, конечно). Тем не менее роскошь этой обители была ее собственным достижением, после того как она стала Старшей Дочерью.

Она долго растила силу и связи, чтобы молва о них распространялась во все стороны от острова. Одним из результатов этой силы была возможность не объяснять то, что она предпочитала не объяснять.

Сересса оценила ее достижения и щедро наградила ее за это. Ее звали Филипа ди Лукаро. Или, вернее, этим именем она себя называла.

Она прожила здесь почти двадцать лет, но взгляды мужчин говорили ей, что она по-прежнему осталась интересной и привлекательной для них. Очень часто они смотрели на нее со страхом. Это другое дело, и это полностью ее устраивало. У нее еще не пропал интерес к молодым мужчинам, и его хватало на то, чтобы придирчиво выбирать слуг, выполняющих разнообразные работы на острове.

Один из садовников, ее теперешний фаворит, был немым — корсары отрезали ему язык, когда захватили корабль, на котором он плыл. Эта вынужденная молчаливость стала одной из причин, почему она его выбрала, разумеется. Он убежал с галеры ашаритов, как — она не знала, да и в любом случае, ей было все равно. Он обладал большой выносливостью в любви и имел приятные пропорции. Иногда ей хотелось, чтобы у него остался язык, но невозможно получить все, чего пожелаешь (увы!). Он также был полезен в других случаях, когда нужно было тайно убить кого-нибудь, например, что иногда случалось в этом печальном и трудном мире.

Никто здесь не знал ее истории. Считалось, что она родом из мест неподалеку от Родиаса, происходит из семейства, уходящего корнями в глубину веков, и она хотела, чтобы все так считали. Ее ценность для Серессы снизилась бы, если бы открылось, где она в действительности родилась, и откуда поднялась, став тем, кем стала.

Она была Старшей Дочерью на Синане, здешним религиозным лидером. Ее также называли (некоторые женщины) Богиней Змей. Ей не полагалось это знать, но она, конечно, знала. Она ничего не имела против этого прозвища. Во многих отношениях полезно внушать страх.

Когда «Благословенная Игнация» семьи Дживо однажды весенним утром появилась на горизонте и прошла мимо острова, она сама ее увидела со своей террасы.

Она сидела там, в утреннем свете, после молитв вместе с давней уважаемой и почетной гостьей. Собственно говоря, эта гостья была единственным человеком, которого она сама боялась, но она считала, что ей удалось не позволить старшей женщине это заметить.

Тут она ошибалась. Ее гостья тоже отличалась проницательностью, к тому же взращивала в себе это качество дольше и при более трудных обстоятельствах.

Потом, в то же утро, она навела в городе справки насчет «Благословенной Игнации», поэтому они на Синане одними из первых узнали о том, что прибыл художник из Серессы и жена доктора, но не сам доктор — тот умер.

Один из осведомителей Старшей Дочери сообщил также, что на борту корабля почему-то прибыла еще одна женщина, из пиратов Сеньяна. По слухам, это она перестреляла серессцев в начале весны в Сеньяне.

Новости были интересные, все новости, и их предстояло обдумать. Филипа ди Лукаро думала быстро, и ее нельзя было упрекнуть в нерешительности.

Она разослала приглашения.

Она удивилась, когда женщина из Сеньяна через три дня приехала вместе с остальными, но иногда бог щедр к тем, кто служит ему в священных обителях.

* * *

Марин знает, что могут пройти недели или даже месяцы прежде, чем тебя примут при дворе Ашариаса или Обравича. Родиас и Сересса быстрее дают аудиенции, потому что Верховный Патриарх Родиаса чувствует себя осажденным, а Совет Двенадцати в Серессе понимает, что задержка может стоить денег. Насчет других городов и дворов правителей он точно не знал, но хотел бы их повидать. Иногда ему снилось, что он находится в таких местах, где его не знают.

Его собственная республика одновременно чувствует себя осажденной и понимает взаимосвязь между коммерцией и скоростью. Поэтому он не был удивлен, когда Даницу Градек вызвали на аудиенцию в Совет Правителя (в полном составе, на нем будут присутствовать и его отец, и брат) всего через два дня после того, как «Благословенная Игнация» вошла в порт.

Сеньянцы служили в Совете постоянным источником споров, неизменно гневных. Одно дело, когда Дубрава изобретает хитрые способы застраховать свои корабли и грузы, снижая риски. Совсем другое — когда только что нанятого ими на работу доктора убивают на одном из этих судов.

Выживая при помощи хитрости и обмана (и подкупа, и дипломатии, и лести слабого сильному), Дубрава порицает, а иногда и ненавидит Серессу, гораздо более могучую республику в этом мире монархов, императоров, князей и калифа, но они не могут позволить себе нанести ей большое оскорбление.

Сересса — это их главный рынок. Вот так все просто. Истина, которая чревата определяющими последствиями для маленького города-государства, зависящего от торговли и от моря. Здесь они добились успеха. Но их в любой момент могут уничтожить, если равновесие мира (равновесие, которое они стараются создать в мире) нарушится.

С другой стороны, сеньянцы в своем городе, расположенном дальше на север вдоль этого усеянного островами побережья, пользуются покровительством императора Родольфо, а иногда и получают от него похвалы, и Дубрава тоже посылает взятки и подарки к его двору. Вызывать неудовольствие императора тоже не стоит.

Следовательно, есть деликатный момент в этом деле с женщиной из Сеньяна, которая приехала сюда по собственной воле и попросила разрешения предстать перед Советом Правителя.

Очень вероятно, что ее повесит их палач, или женщину передадут Серессе. У серессцев могут быть особые счеты с ней. Подозревают, что она убила многих из них этой весной, и то, что она — женщина, прибавляет унижение к гневу.

Унижение Серессы не вызовет сожаления у Дубравы, но мир такой, какой есть, и такие взгляды нельзя высказывать публично.

Марин Дживо предпочел бы считать все это забавным, отнестись к этому с привычной отстраненностью, но обнаружил, сопровождая Даницу Градек во дворец, что уже не может заставить себя так относиться к происходящему.

Формально это она его сопровождает. Она одета в красно-синие цвета Дживо, как телохранитель на жаловании у семьи. Это была его идея, чтобы сохранить ей жизнь на время, достаточное, чтобы доставить ее в Совет. Поскольку в тех случаях, когда публичная казнь может повредить политике, часто выходом является тихое убийство, в некоторых случаях. Статус служащей дома Дживо является в какой-то степени защитой от этого.

Даница вооружена луком и стрелами. Ей придется сдать их во дворце. Марин вспомнил, что забыл предупредить ее об этом. Она не из тех, кто имеет опыт поведения во дворце.

С ними отправились Драго Остая, их капитан, чтобы представить свой отчет, если потребуется, а также женщина, пострадавшая в этом деле: гостья семьи, отвлекающая внимание Леонора Мьюччи.

По крайней мере, теперь она уже не намерена покончить жизнь самоубийством. После того, как они причалили к берегу, она вела себя тихо и безупречно учтиво. Она дала понять семейству Дживо (с просьбой пока никому не рассказывать), что откажется вернуться в Серессу, хотя именно это ей следовало сделать — или им следовало отправить ее домой. Она также отказывается давать объяснения. Поэтому она — еще одна женщина, представляющая проблему для дипломатов. И обе остановились в доме Дживо. Его мать не проявляет энтузиазма по этому поводу. Совет Правителя, наверное, отнесется к этому так же.

Его отец, которого обычно бывает трудно отвлечь, кажется, без ума от вдовы доктора. Конечно, он ведет себя сдержанно и респектабельно. Отец и брат никогда не делают ничего, что не было бы респектабельным. Старший Дживо искренне благочестив; старший сын также искренне боится совершить какой-либо большой грех.

Марин часто представляет себе, как бы он жил вдали от дома.

На Страден много людей, они идут от особняка Дживо по направлению к дворцу Правителя у гавани. Само их движение туда служит развлечением, понимает Марин.

Стоит ясное утро, прекрасная весенняя погода. Лето в Дубраве жаркое. Люди, если могут, уезжают из города в сельскую местность, на побережье или на острова. Они ездят друг к другу в гости, пьют вино, охлажденное в погребах, в ожидании осеннего урожая и более прохладной погоды. Марин обычно старается оказаться на борту одного из их кораблей, идущих в другие края, куда угодно.

Люди, мимо которых они проходят, с нескрываемым любопытством смотрят на женщин — на разбойницу с луком даже больше, чем на вдову из Серессы. У них неприветливые лица. Леонора Мьюччи здесь не кажется чем-то необычным, хотя молодые женщины рассматривают покрой ее черного платья и прикидывают, как изменить свои собственные платья. В Дубраве моду диктует Сересса, даже в большей степени, чем придворные.

Но женщина из Сеньяна, с ее размашистой походкой и прямой спиной, — вот на нее стоит смотреть. Она убила, по крайней мере, одного человека, возможно даже многих людей. Она также не пожелала сменить свой пиратский наряд, носит его под верхней красно-синей туникой, хотя и позволила слугам постирать его, и с большой радостью приняла ванну. Даже два раза. Волосы ее подколоты наверх и убраны под кожаную шляпу. При ней ее пес. Марин уже понял, что он всегда при ней.

И пес, и женщина, отметил он по дороге, держатся настороженно. Не было бы чем-то неслыханным, если бы кто-то убил на улице своего врага, а Сересса могла уже определить свои планы насчет нее. Они знают, что здесь есть агенты Серессы, о некоторых догадываются, но отец Марина часто говорил, что если бы они знали всех шпионов, Сересса была бы менее могущественной, чем ее считают.

«А это не так», — всегда прибавляет он.

Он видит, что прямо перед ними идут женщины семьи Матко. Они вышли на улицу, терпят яркий свет солнца, чтобы лучше их рассмотреть. Он смотрит на Кату, хорошенькую и нарядную, и думает (возможно, несправедливо), не поспешит ли она сейчас заказать себе платье такого же фасона, как у женщины из Серессы, пока в ее памяти еще хранятся все его детали.

Когда они проходят мимо, он вежливо кивает всем троим, матери и двум дочерям. Он видит, что глаза Каты смотрят на него, а не на Леонору Мьюччи, и не на женщину из Сеньяна, и что у нее неожиданно встревоженное лицо.

Женщины Дубравы обычно не делают ничего неожиданного, как подсказывает его опыт, — если ты примирился с мыслью, что некоторые из них любят впускать мужчин к себе в спальни. И что это, собственно говоря, не следует считать чем-то неожиданным.

Тем не менее пристальный взгляд на улице утром — это неожиданность. Вероятно, они с матерью посчитали его подходящим кандидатом на замужество, и она встревожилась, видя его идущим рядом с молодой, внезапно овдовевшей женщиной из Серессы, неоспоримо привлекательной.

Он слишком нервничает сегодня утром (хотя ему и не нравится в этом признаваться, даже самому себе), чтобы его это позабавило, как могло бы позабавить в другом случае. Он понятия не имеет, что произойдет на Совете. Весьма возможно, что Даницу Градек прикажут казнить. Она участвовала в нападении на корабль Дубравы, пираты взяли их товары и выкуп, убили доктора, направлявшегося сюда. За такие вещи люди умирали или отправлялись на галеры. На галеры женщину не пошлют, они не варвары, но ее могут повесить, и никто не скажет, что это несправедливо, или даже жестоко, несмотря на то маленькое возмещение, которое она постаралась им обеспечить, убив одного из своих товарищей.

Он пытался выстроить свою речь перед Советом в это утро. Его не смущала необходимость говорить публично, но он сознавал, что от этих слов может зависеть жизнь, висящая сейчас на волоске. Он также понятия не имел, что скажет Даница Градек, он совсем не понимает эту женщину.

В тот самый момент, чтобы сделать это утро еще более радостным, она останавливается посреди улицы. Смотрит назад. На женщин Матко.

Они все останавливаются.

— Что вы делаете? — шепчет ей Драго. — Мы здесь у всех на виду. Вы телохранитель, не забыли?

— Я помню, — отвечает она. Она продолжает смотреть назад. Потом говорит:

— Останьтесь с господаром Дживо, смотрите в оба глаза. Синьора Мьюччи, не будете ли вы любезны пройти со мной?

И Леонора подчиняется, без колебаний, оставив двух мужчин одних на улице.

— Она только что отдала мне приказ? — спрашивает Драго. Его голос — и выражение лица — в любой другой день могло бы позабавить Марина.

— По-моему, да, — подтверждает Марин. — Давай, охраняй меня. Будь начеку, капитан.

Он наблюдает за женщинами, которые идут назад, туда, откуда они только что пришли. Видит, как они останавливаются перед матерью и дочерями Матко.

Он не понимает, что все это значит, совсем не понимает. Это с ним бывает редко.

— Что ты делаешь?

— Тихо, пожалуйста, жадек. Послушай. Помоги мне, только тихо.

Она раньше не видела больших городов, таких огромных толп, и ей требовались некоторые усилия, чтобы не выдать свой страх. Но что-то в выражении лица одной из тех трех женщин, которые только что прошли мимо — матери и дочерей, по ее предположению, — послужило для нее предостережением.

Пока они шли обратно, она сказала Леоноре:

— Та, младшая, нам надо минуту поговорить с ней наедине. Сумеешь?

— Легко, — ответила ее новая подруга. Ее единственная подруга.

Она остановилась перед младшей из них, хорошенькой и нежной, с очень добрыми глазами. Леонора окинула взглядом платье девушки, сверху до подола. У Даницы не было никаких мыслей относительно этого платья. Совсем никаких.

— Можно переговорить с вами наедине, госпарко? Мне нужен совет, а ваше прелестное платье дает повод думать, что вы сможете мне помочь.

— Конечно! — ответила девушка. Она бросила взгляд на мать, но не так, словно спрашивала у нее разрешения. — Пройдемте сюда, в аркаде тише.

Они прошли туда. В аркаде, действительно, было тише.

— Чем я могу помочь, синьора? И можно мне сказать вам, как мы все сочувствуем вашей потере? Эти ужасные сеньянцы!

Она в первый раз посмотрела на Даницу, но этот взгляд не говорил «ужасная».

— Могу я узнать ваше имя? — спросила Даница. Они были одни. Чтобы их подслушать, пришлось бы очень постараться. — Мое имя Даница Градек. Возможно, сегодня утром меня решат убить.

Женщина смотрела на нее.

— Что ты делаешь?

— Жадек, ты же ничегошеньки не знаешь о женщинах. Помолчи!

— Мое имя Ката Матко. Я знаю, что вас могут убить. Но я также верю…

Выражение ее лица говорило за нее.

— Дело не только в голосовании, не так ли — повесить меня или передать серессцам. Вы что-то знаете?

Девушка оказалась смелой. По-видимому, даже дочь богатого человека в Дубраве может быть смелой. Она посмотрела Данице в глаза. Они были примерно одного возраста, все трое.

Ката Матко сказала:

— Может быть, не только вас, — она понизила голос, двум остальным женщинам пришлось напрячься, чтобы ее расслышать.

— Что? Что она?..

Даница кивнула. Всегда важно, чтобы другие не увидели, что она встревожена. Она спокойно спросила:

— Кто-то, возможно, сделает вид, что нападает на меня, а его целью станет некто другой?

Темные глаза девушки широко раскрылись.

— Откуда вы?..

— Я вела определенную жизнь, — сказала Даница, но старалась говорить мягко. Она взглянула на собеседницу. — Господар Дживо? Марин? Вы не желаете ему смерти?

Рядом с ней Леонора удивленно охнула, а ее дед так же охнул у нее в голове. «Люди, мужчины и женщины, могу очень отличаться друг от друга, но во многом оставаться одинаковыми», — подумала Даница. Они могут быть живыми и мертвыми, и при этом почти одинаковыми.

— Нет, не желаю, — ответила Ката Матко и покраснела. — Он ее не заслуживает. За это не заслуживает.

— Им кто-то недоволен? И вы об этом знаете, больше знаете, чем мужчины?

— Да. Некоторые из нас знают.

— Это имеет отношение к девушке? К ее семье?

Это был рискованный ход, догадка. Возможно, слишком рискованный.

— Я вам этого не говорила, — твердо ответила та. — И это не я, и не моя семья.

— Не говорили, — быстро согласилась Даница. Однако девушка не отрицала ее догадку. На самом деле, она ее подтвердила. — Вы проявили щедрость. Я не умею выразить это лучше, но я вас благодарю.

— О чем мы с вами могли беседовать? — спросила Ката, глядя на Леонору. — Мама спросит. Я могу ее обмануть, но…

— Но вам нужна подсказка, — Леонора улыбнулась, к ней быстро вернулось самообладание. — Я восхищалась покроем вашего платья. Мне нужно сшить траурную одежду. Я хочу, чтобы ее сшили хорошо.

Ката Марко кивнула головой.

— Тамара, на улице Сул. Первая улица направо от этой, на полпути к дворцу. Она из киндатов, но очень искусная мастерица, если вы ничего не имеете против них. Она шьет всю мою одежду, и у нее много тканей. Скажите ей, что это я вас прислала. Или… — она поколебалась. — Вы хотите, чтобы я пошла с вами?

Леонора снова улыбнулась.

— Это было бы чудесно. Но это зависит от того, что произойдет сегодня утром.

— Да, — согласилась Ката Матко. Она повернулась к Данице. Румянец все еще горел на ее щеках. — Я была бы рада, если бы вы могли пойти вместе с нами.

— Разбойница из Сеньяна?

— Да.

— За платьем? — Даница улыбнулась, но опять подумала: «Вот смелая девушка».

Ката Матко улыбнулась в ответ.

— Ну, тогда в качестве нашей телохранительницы, если не хотите подчеркнуть свою красоту.

Она не собиралась обсуждать этот вопрос здесь.

Они вернулись назад к матери и старшей сестре, любопытство которых было до смешного очевидным, как и всех остальных вокруг них. Рот одной из женщин был даже широко открыт. «Стрекоз ловит», — обычно говорила в таких случаях ее мать.

Ката и Леонора сделали друг другу безупречный реверанс. Даница поклонилась. И матери Каты тоже, повинуясь какому-то порыву. Она усиленно соображала.

— Это было хорошо сделано, — ворчливо произнес дед.

— Это начало. Как ты считаешь, что они сделают?

— Нам надо увидеть палату заседании Совета. Тебе не позволят взять с собой лук.

— Я могу попытаться.

Как и ожидал Марин, Даницу Градек не впустили внутрь с оружием. Она из Сеньяна, враг республики, по какой бы причине она здесь ни оказалась.

Пока они приближались к дворцу, она коротко переговорила с ним и с Драго.

— Если я не смогу оставить при себе лук и колчан, мне нужно, чтобы они были недалеко от меня. Вполне вероятно, возникнут неприятности.

— Конечно, они уже есть, — пробормотал Драго. — Иначе почему бы мы оказались здесь?

— Нет, послушайте меня! Капитан, прошу вас, предложите стражникам оставить мой лук у вас, а потом держитесь недалеко от меня и… и также возле господара Дживо. Возможно, речь идет не обо мне.

Это было неожиданно, но больше она ничего не успела сказать. Их окружили люди, входящие в палату; их уединение закончилось.

Марину необходимо сосредоточиться на том, что он скажет. Он видит, что его отец и брат уже в зале. Отец никогда не опаздывает на заседание Совета.

— Я — телохранитель семьи Дживо, — говорит Даница стражнику у двери. Во дворце Правителя гордятся новыми бронзовыми дверьми. На них рельефные изображения жизни Святых великомучеников, сделанные художником из Родиаса, которому очень щедро заплатили.

— В палате есть телохранители, — отвечает стоящий у двери стражник. Он здесь старший, одет в темно-зеленую ливрею служителей дворца Правителя. Он говорит учтиво, но не собирается уступать в этом вопросе. Охранник смотрит на Драго.

Тот непринужденно говорит:

— Она здесь по своей воле, Евич.

— Может быть, у нее на то свои причины, — говорит стражник, по-прежнему вежливо. — Оружие здесь запрещено. В том числе и пес.

Даница Градек кивает головой. Она что-то говорит псу, положив руку ему на голову. Пес послушно отходит в тень у входа. Он поразительно выдрессирован и невероятно огромен. Это оружие, даже если кто-то так не считает.

Драго поворачивается к Данице:

— Госпарко, у этого стражника есть свои обязанности, и только люди, имеющие разрешение, носят здесь оружие, даже церемониальное. Я сам подержу ваше оружие. Вы получите его обратно.

— Если меня отпустят, а не прикажут повесить, — отвечает женщина. Она отдает свой лук и колчан капитану Марина. Стражник несколько секунд колеблется, потом кивает Драго.

— Кинжал? — спрашивает стражник по имени Евич. Он выполняет свои обязанности. В его голосе нет злобы.

Даница вынимает кинжал из-за пояса и тоже отдает его Драго. Коротко улыбается стражнику.

— У меня в сапоге еще один, — она наклоняется и вынимает еще один кинжал, с тонким лезвием и тонкой рукояткой. Драго и его берет.

— Вы, сеньянцы, всегда наготове, — произносит Евич. Кажется, он вот-вот улыбнется ей в ответ.

— У нас небольшой выбор, — отвечает Даница.

Марин видит в глазах мужчины уважение. Это его удивляет. Евич отступает в сторону. Они входят. Пес следит за ними, лежа в тени снаружи.

В это утро на заседании присутствуют шестьдесят пять членов Совета Правителя. Их должно было быть шестьдесят шесть, но один недавно умер, и его еще не заменили. Замена советника — непростой процесс, в прошлом из-за него возникали стычки, вражда, даже гибли люди.

Существуют и другие советы и комитеты, управляющие Дубравой, менее многочисленные группы для принятия повседневных решений. В городе-государстве приходится принимать много решений, по самым разным поводам, например — организация карантина для приезжих в целях предотвращения эпидемий чумы, необходимость реагировать на сведения или требования из Ашариаса, или планирование повторного брака богатой вдовы, чтобы ее имущество осталось в кругу благородных семейств.

Есть еще ночные патрули, предотвращающие кражи и беспорядки, контроль качества воды в фонтанах, защита соляных равнин на юге. Всем этим ведают комитеты. Город управляет несколькими островами к северу от него (сопротивляясь давлению со стороны Серессы, всегда), и часто жители этих островов бунтуют против необходимости платить земельный налог. Есть люди, в обязанности которых входит контролировать такие беспорядки.

Нужно строить и содержать в порядке общественные бани, а также, что еще важнее, стены и башни города. Подарки и послания различным государствам всего мира нужно тщательно продумывать. Собирать и оценивать информацию, и решать, с кем поделиться тем, что стало известно, — это очень сложная задача.

Необходимо решать вопросы медицинского обслуживания, выписывать врачей (сегодня утром снова встала эта проблема), определять судьбу незамужних матерей, заботиться о неимущих. Святилища следует сохранять и, по возможности, улучшать, к вящей славе Джада и Дубравы.

Брак в высшем обществе — это не личное дело. Существует комитет, следящий за тем, насколько богатое приданое можно дать за дочерью. В этом вопросе есть элемент конкуренции. Республика позволяет демонстрировать свое богатство, но излишества подрывают устои.

В Дубраве не одобряют того, что подрывает устои.

Они торгуют и выживают в мире, который не склонен позволять им торговать и выживать в качестве независимой республики, и поэтому всегда следует помнить о множестве самых разных аспектов. Правители Дубравы знают свое прошлое и пристально наблюдают за настоящим. Маленький город-государство среди львов, живущее под угрозой (или в реальности) войны, не может вести себя иначе.

Жители Дубравы гордятся тем, что более внимательно следят за сменой направления ветра, дующего в мире, чем другие страны. Младший сын в Феррьересе стал наследником ценных земель вместо брата? Рябь от этого события может пойти далеко. Дочь короля Эспераньи, по слухам, унаследовала психическое заболевание династии Кольберг? Некоторые будут рады узнать об этом от Дубравы. Назначен новый сердар кавалерии османского гарнизона в Мулкаре? Это может иметь последствия здесь, поскольку торговый путь в Ашариас проходит недалеко оттуда. Кому-нибудь будет поручено выяснить, какие подарки предпочитает этот новый командир. Все имеет значение.

Даже Сересса, со всеми своими шпионами, так пристально не наблюдает за всем происходящим, потому что Сересса — один из львов. Она обладает властью и размахом, и это поможет ей уцелеть даже после серьезного промаха. В Дубраве считают, что не могут себе позволить так рисковать.

Дворец Правителя дважды заново отстраивали после пожаров. Пожарами занимается специальный комитет. Пожаров здесь боятся больше всего, наряду с чумой. Небрежный кузнец или повар способен уничтожить город.

Нынешний новый дворец — источник гордости. С высокими потолками, которые расписал фресками мастер из Батиары, по всему периметру внутри тянутся бронзовые полосы. Шестнадцать колонн из красного мрамора, скамьи из кедрового дерева для советников, и на верхнем уровне галерея для посетителей, с которой стражники Правителя наблюдают за происходящим внизу. Новые окна высокие, красивые, с дорогими тонированными стеклами. Весенним утром эта палата ярко освещена, полна воздуха.

Правитель сидит в красивом кресле, но не на троне. Дубрава не всегда была республикой, но является ей уже двести лет, с тех пор, как избавилась от власти Серессы, а потом императора Обравича. Их правители меняются каждые два года, их выбирают из членов Совета, все они, разумеется, из благородных семейств. Им полагается жениться только в своем кругу. Даже самым успешным купцам трудно войти в этот класс.

Таких купцов утешают тем, что позволяют носить меха и дорогие ювелирные украшения и иметь в доме красивые произведения искусства. Иногда им позволяют возвыситься до уровня аристократов (конечно, это стоит денег). В конце концов, существует риск слишком большого количества родственных браков, которые осуждают их священники. Новая кровь полезна, в умеренных количествах.

Священнослужителей тоже нужно ублажать, не забывать об этом.

Сегодня утром Совету предстоит принять два решения, относительно двух женщин, которые в этот момент входят в палату — что, как и следовало ожидать, вызывает оживление, так как здесь почти никогда не бывает женщин. Одна, по общему мнению, хорошенькая и вызывает сочувствие; другая прибыла из Сеньяна. Они представляют собой совершенно разные случаи, хотя связаны одним происшествием на борту принадлежащей семейству Дживо «Благословенной Игнации».

Очаровательную женщину в черном нужно отправить обратно в Серессу и связаться с ее семьей, чтобы договориться о возмещении части выкупа, заплаченного за нее пиратам Сеньяна. В противном случае самой республике придется выплатить компенсацию Дживо. По-видимому, их умный младший сын сумел избежать дипломатического инцидента, заплатив пиратам напрямую и оставив женщину на своем корабле.

Кроме того, вероятно, им придется выплатить компенсацию и самой вдове доктора, которого они наняли и который погиб, находясь под их покровительством. На этом будут настаивать священнослужители, и, откровенно говоря, необходимо, чтобы серессцы узнали, что это сделано. Это не вызовет больших споров. Сумма — дело другое.

Для купцов вопрос всегда в сумме.

К несчастью, по-видимому, вдова доктора Мьюччи ясно дала понять, через одного из членов Совета (синьора Дживо, Андрия, стоящего в первом ряду вместе со старшим сыном), что ее семья никак не возместит заплаченного за нее выкупа. Она не объяснила почему. Она также заявила, что не вернется добровольно в Серессу. И опять не объяснила почему.

Кажется, она намерена остаться в Дубраве. Какой бы очаровательной ни была эта женщина, несомненно, это создает трудности.

Другую трудность представляет собой вторая женщина. Некоторые из находящихся в этой палате с радостью увидели бы ее казнь. Если выразиться более деликатно, чем они сами выражаются, в этой палате никто не питает любви к так называемым героям Сеньяна.

Кажется, Правитель закончил беседу, которую вел. Все увидели, как он идет к своему креслу, медленно (он очень давно повредил ногу, в море). Хорошо сложенный мужчина в зеленой шелковой одежде, отделанной лисьим мехом. Он опирается на красивую трость, у него густая грива волос, все еще черных, на зависть многим, гораздо более молодым людям. Этого человека не следует недооценивать.

Леонора ничего этого не продумала. Не успела. Она находилась здесь под надуманным предлогом. Но знала достаточно, чтобы не говорить им об этом. Как это ни невероятно, она все-таки рассказала правду Данице Градек. Ее первая подруга с тех пор, как ее отправили прочь из дома, оказалась высокой, жестокой женщиной из Сеньяна, которая носила оружие, одевалась, как мужчина, и убила пирата, который пронзил мечом Якопо Мьюччи.

Ее огорчало то, что она начинала забывать, каким был Мьюччи, хотя прошло всего несколько дней. Она помнила его доброту и его благодарность той ночью. И то и другое, было для нее новым. Великодушный человек.

Но сегодня утром во дворце Правителя ей необходимо быть настороже и ясно мыслить, а она не чувствовала себя способной на это. Именно сейчас она плохо соображала. Или, скорее, она ясно понимала только то, чего не станет делать — и она им об этом сказала.

Она понятия не имела, как бы ей хотелось распорядиться жизнью, которую, по-видимому, приготовил для нее Джад; перед ней теперь лежали совсем не те пути, которые она представляла себе ребенком, когда была дочерью знатного семейства. Любимой. Или, по крайней мере, считавшейся ценным членом семьи.

Она не знала, как теперь придать себе ценности в их глазах, а это необходимо, иначе они отправят ее обратно в Серессу. Андрий Дживо, отец Марина, объяснил ей это за обедом вчера вечером. Он предполагал, что именно этого она хочет.

Она заплакала тогда, у них за столом, объясняя, что не может вернуться. Собственно говоря, она этого не объяснила, только сказала им об этом, и умоляла не настаивать, чтобы она объяснила причину. Умоляла господара Дживо сделать так, чтобы Совет Правителя разрешил ей остаться, хотя бы на некоторое время.

Он отнесся к ней с большим сочувствием, старший Дживо, но был озадачен. Она ему явно нравилась, ее внешность, ее манеры, акцент, воспитание. Она нравилась ему гораздо больше, чем Даница, конечно.

Она видела его стоящим рядом со старшим сыном, чуть позади кресла Правителя, под высокими окнами. Он беседовал с человеком с тростью. Она догадалась, что этот мужчина, в зеленых одеждах, отделанных мехом, и есть Правитель Дубравы.

Зал был красивый. Не такой большой, как палата Совета в Серессе, где они с Мьюччи согласились выполнить свои задания, но он был красиво отделан, и в другое утро Леонора могла бы остановиться и полюбоваться окнами, выходящими на море.

Но сейчас она была не способна на это. Она слишком боялась. Она украдкой взглянула на Даницу. Та обводила взглядом помещение и верхнюю галерею. Даница стояла впереди Марина Дживо, который здоровался с одним из молодых членов Совета.

Она уже рассмотрела возможность выйти за кого-нибудь замуж, чтобы остаться здесь, и отказалась от этой идеи. Это почти невозможно. Она носит траур, она не входит в число их знати, несмотря на то, что ее, несомненно, сочли бы хорошей партией. Конечно, она могла бы так поступить, если бы где-то на свете не жил ее ребенок и если бы отец не лишил ее наследства.

И если бы Совет Двенадцати за морем не держал в своих руках ее жизнь, которую так легко мог разбить вдребезги. Они могли заставить ее сделать все, что им захочется. По крайней мере, они так считали.

Леонора две ночи пыталась во всем этом разобраться. Если они разоблачат ее поддельный брак, они разоблачат и самих себя как его организаторов. Если она его разоблачит… она точно не знала, что за этим последует. Но она разоблачит саму себя как шпионку, а также как женщину, которая спала с мужчиной, не являвшимся ее мужем, в интересах государства.

Скажут, что она — шлюха.

— Давай двигаться шаг за шагом, — сказала ей Даница. — Мы не можем знать, что нас ждет в будущем. Ты же не думаешь, — прибавила она, — что я предполагала оказаться здесь?

В эту минуту, думала Леонора, Даница, наверное, загадывает не дальше завтрашнего дня. Они обе видели виселицы и плаху у самых ворот города.

Знатных людей разрешали обезглавливать и хоронить. Обычных воров — или пиратов Сеньяна — вешали и бросали гнить. Так поступали повсюду в мире. Нет причин ожидать, что в Дубраве действуют иначе.

Леоноре пришла в голову мысль, что смерть может быть совсем рядом с человеком, даже с молодым человеком, пока он ходит под солнцем или лунами, по сине-зеленому морю, по городским улицам или в глуши, по дорогам мимо лесов с темной листвой, скрывающей солнце бога, или среди красных мраморных колонн под высокими окнами.

Даница продолжала смотреть на мужчин, собравшихся в палате и входящих в нее. Проблема в том, что ее этому не обучали. То, что ты из Сеньяна, не делает тебя хорошим телохранителем. С другой стороны…

— Жадек, помоги мне, что мне необходимо видеть?

— Следи за молодыми людьми. И за галереей наверху. За всеми наблюдай.

Галерея ее тревожила. Там, наверху, стояли стражники, она видела, что некоторые вооружены арбалетами. Но что она сможет сделать, если один из них?..

Она сделала знак Драго Остае. Он по-прежнему держал в руках ее оружие. Капитан поколебался, явно изумленный тем, что она ему приказывает, но все-таки подошел. Марин находился у нее за спиной, беседовал с другим мужчиной. Она старалась заслонить его от выстрела с галереи; если она отойдет, он останется незащищенным.

Даница тихо сказала Драго:

— Держитесь впереди него, там, где я сейчас. Я считаю, что ему грозит опасность.

— Марину? — тон его голоса был чем-то средним между отчаянием и гневом.

Она кивнула.

— Да. Это я узнала на улице. От девушки. Это может быть связано с женщинами, вот почему они знают.

Она отошла от него и быстро зашагала назад, к стражнику у двери, к тому, который заставил ее отдать оружие, но сделал это учтиво, даже уважительно. У него тоже был арбалет, он стоял у стены рядом с ним.

Она подождала, пока он закончил пропускать в палату трех мужчин, которые смотрели на нее с выражением, которое нельзя было назвать ни учтивым, ни уважительным. Стражник — она запомнила, что его зовут Евич, — повернулся к ней.

— Мне нужна ваша помощь, — отрывисто сказала Даница.

— Моя?

— Я говорю, как телохранитель семьи Дживо. У меня есть причина подозревать, что им грозит опасность, или может грозить опасность, — она торопилась вернуться обратно, у нее не было времени выбирать более простое объяснение.

— Дживо? Здесь?

— У меня есть причина так считать, — повторила она. — Мне не разрешено иметь оружие. Я понимаю. Но могу ли я просить вас быть настороже? Вам ни к чему насилие, когда вы на дежурстве.

— Здесь? — повторил он. Но он не был глупым человеком, и Даница видела, что он уже бросил взгляд мимо нее в сторону Марина, перед которым стоял Драго в капитанской красной шапке и следил за палатой — как она надеялась.

Она поколебалась.

— Еще одно. Прошу об одолжении. Если… если меня здесь приговорят, закуют в цепи, мне нужно, чтобы вы убили моего пса. Он придет в ярость, увидев это, и остановить его будет невозможно. Пострадают люди. Вам… нужно будет сделать это для меня. Для него.

— Это необходимо, Дани?

— Да, — коротко ответила она.

На лице стражника было странное выражение. Он посмотрел на улицу, туда, где лежал Тико. Даница встала там, где пес не мог ее видеть. Положение стало невероятно сложным.

— Я это сделаю, — сказал мужчина по имени Евич. Похоже, он хотел прибавить еще что-то, но к дверям подходили новые люди.

Она уже довольно долго отсутствует.

— Галереи, — сказала она. — Там есть оружие, — она повернулась и двинулась обратно.

То, что случилось после этого, произошло необычайно быстро.

Из ситуации, когда ничего не происходит, ты в мгновение ока переходишь в ситуацию смертельной опасности. На корабле все произошло так же.

— Даница!

— Я его вижу!

Она уже бежала. Хорошо одетый мужчина (молодой мужчина) шагал слишком быстро, с мрачным лицом, очень целеустремленно, не так, как человек, идущий через палату Совета, чтобы побеседовать с кем-то до начала заседания.

— Драго! — крикнула она.

Но Драго Остая и сам был воином, и он уже был предупрежден. Он тоже увидел этого мужчину. Он отступил на шаг, чтобы его тело оказалось между Марином и приближающимся человеком. Марин уже оборачивался, услышав крик Даницы. Леонора стояла в нескольких шагах от них: фактически, слишком близко, ей тоже грозила опасность, но невозможно расставить всех как фигуры на игральной доске. А, может быть, и возможно, если быть более умелым, чем Даница? Она не знала.

Зато она знала, что у человека, который устремился к Марину, есть меч, и это означает, что он — член Совета, которому дарована эта привилегия. И — да, он уже вынимал его из ножен и переходил на бег. Кто-то повернулся, озадаченный, когда тот толкнул его плечом, пробегая мимо. Кто-то произнес его имя, пораженный.

Драго неуклюже держал в руках лук и колчан Даницы, и мог только стоять между этим человеком и Марином — тоже безоружным, так как он всего лишь младший брат, а не член Совета Правителя.

«Можно получить предупреждение на улице, — подумала Даница, — но все-таки нужно иметь возможность что-то с ним сделать — иначе кто-то умрет».

Она вздернула вверх левую руку, на бегу через зал. Рукав ее туники упал к плечу. Она выхватила свой третий кинжал из тонких ножен, привязанных ремешками к внутренней поверхности предплечья, метнула его на бегу, и он вонзился в глаз обнажившего меч, как в созревающий плод на дереве у стен Сеньяна.

Люди вокруг закричали от ужаса.

Один человек упал на мраморный пол.

«Я убиваю так много людей этой весной», — подумала Даница Градек, останавливаясь рядом с Драго и тяжело дыша.

И все они не османы. Все, как один. Ни одного, кто бы соответствовал ее цели, ее клятвам. «Горе принимает разные формы», — промелькнула у нее мысль.

Она бросила взгляд на Драго. Повернулась, чтобы заговорить с Марином.

— Наверху! — услышала она. Леонора Мьюччи вытянула руку вверх, указывая на галерею.

Даница схватила свой лук — Драго не пытался ей помешать. Она выдернула стрелу, повернулась, наложила стрелу на тетиву, натянула лук, взглянула вверх…

И успела увидеть, как сверху падает между колоннами арбалет и разбивается об пол. С треском отлетел осколок мрамора. А теперь — теперь сверху падал человек, перевалившись через перила, прижав обе руки к груди. Падающий один раз медленно перевернулся в воздухе и приземлился на спину с глухим тупым стуком. Люди в ужасе разбежались.

Даница увидела в его груди стрелу. Она повернулась, ее стрела все еще лежала на тетиве лука.

Она увидела, как человек по имени Евич хладнокровно обводит взглядом галерею наверху, в его арбалет заряжена вторая стрела, и он опять взводит его.

Воцарилась поразительная тишина, принимая во внимание то, что палата была полна испуганных людей.

Долго она не продлилась. Тишина взорвалась, словно из пушки вылетело ядро.

— Не думаю, внучка, что будет третий.

— Почему? Почему не будет? — она старалась сохранять спокойствие.

— Я думаю, второй находился там на тот случай, если первый потерпит неудачу.

— Он и потерпел неудачу.

— Это был очень хороший бросок кинжала, — тихо произнес жадек у нее голове.

— Я бы не успела остановить того, кто был наверху.

— Может быть. Дживо прикрывали. Ты, капитан.

— Поэтому один из нас должен был погибнуть? А потом он?

— Может быть, — повторил он. Теперь в зале стало шумно. Она увидел, что к ним спешит отец Марина, на его лице ясно читались гнев и страх. Дед сказал:

— Мы не можем защитить всех, девочка.

И она знала, что он вспоминает тот же пожар, что и она, во сне или наяву. Когда он называет ее «деткой», это часто означало, что он снова вернулся в их деревню, в ту ночь, когда пришли хаджуки.

Все знали, что он умный сын, пусть и своенравный. По-видимому, его брат никогда не порицал его за это — хотя, может быть, и порицал. Возможно, нужно и самому быть умным, или ценить это качество, чтобы порицать его. Его отец колеблется, подобно маятнику, даже сейчас, между растущим доверием к суждениям Марина в делах и подозрением к его взглядам и поведению в других вопросах.

Но если тебя считают умным — и сам ты тоже так о себе думаешь, — ты можешь огорчиться, осознав, что даже не подозревал: целью сегодня утром был ты сам, и другие это знали, или догадались об этом, и только поэтому ты остался жив.

Во дворце Правителя два мертвеца. Там царит хаос. Марин видит, что к нему спешит отец. При других обстоятельствах выражение его лица могло бы позабавить Марина: страх, гнев и растерянность сменяют друг друга. Его брат, который остался стоять на месте, выглядит только растерянным.

Он старается сохранить невозмутимое лицо. Смотрит на Драго, потом на Даницу Градек. Она стоит перед ним, уже с луком в руке, обводит взглядом суетящихся в зале людей, как… ну, как пират или как телохранитель. Она — и то и другое. По-видимому, это она только что спасла его. Мысленным взором он все еще видит этот летящий кинжал.

Он с удовольствием чувствует, что дышит вполне нормально. Ему уже приходилось раньше встречаться лицом к лицу с опасностью, но тогда он знал об опасности. Однажды ночью, когда он безрассудно вышел на улицы один в Хатибе. В Серессе, среди мостов и каналов, тоже после наступления темноты. Три раза, когда его корабль брали на абордаж пираты (один раз это случилось всего несколько дней назад). В другие ночи, спасаясь бегством из комнат, где ему не следовало находиться.

Сегодня утром, по дороге сюда, он ничего не замечал, он совершенно не заметил грозящую опасность. Он думал, что целью может быть женщина из Сеньяна, хотя и решил, что это маловероятно до того, как Совет будет ее судить. Зачем убивать того, кого, возможно, скоро повесят?

Он с опозданием понимает, зачем эти две женщины вернулись назад там, на Страден, и отошли в сторону с Катой Матко. Есть нечто такое, что женщины узнают первыми, раньше мужчин? И теперь он думает о том, что именно старший сын Влатко Орсата только что мчался к нему через всю палату, обнажив меч и рыча имя Марина?

Он считает, что когда опознают человека, который упал с галереи, он окажется одним из стражников семейства Орсат, проскользнувший туда заранее вместе с другими стражниками. Он думает: «Кто-то будет наказан за то, что допустил это». Он думает… ему трудно привести в порядок мысли.

Вудраг Орсат, лежащий с клинком кинжала в глазу (в глазу!) был его другом детства. И он собирался сейчас убить Марина. Этого нельзя отрицать. Меч лежит рядом с ним.

Он смотрит на стражника у двери, который только что убил человека на галерее, и теперь вспоминает, что Даница к тому тоже подходила. Этот стражник по-прежнему настороже, он зарядил в арбалет еще одну стрелу и готов выстрелить. Кажется, настороженность оправдана — в целом.

— Я думаю, это конец, — говорит Даница Градек, перекрывая шум, хотя и продолжает стоять спиной к нему, лицом к залу. — Думаю, все в порядке.

— Нет, не все, — возражает Марин.

И делает шаг вперед из-за ее спины, потому что сейчас Влатко Орсат также приближается к ним, догоняя отца Марина, а эти двое знают друг друга всю жизнь, и «все в порядке» быстро не наступит.

— Ты убила моего сына! — кричит Орсат. Его лицо багровое от ярости — и от горя, как должны предполагать окружающие. Он переводит взгляд с Даницы на Марина.

— Да, наш телохранитель это сделала, — отвечает Марин. Он доволен тем, что контролирует свой голос, но в нем нарастает страх. Не за себя. — Он хотел броситься на меня, с обнаженным мечом. Вы можете видеть его здесь. Господар, почему Вудраг хотел это сделать?

Нет ответа. Что означает — Влатко этого не отрицает.

Марин продолжает, тихим голосом:

— А один из ваших людей был готов выстрелить из арбалета, когда его убил один из стражников Правителя. Вдова доктора предупредила нас криком. Возможно, она спасла мне жизнь. Вы тоже это заметили, господар? Он лежит вот там. Рядом со своим оружием. Взгляните.

Это немного рискованно, эти слова «один из ваших людей», но Орсат и этого тоже не отрицает.

— Что случилось? — задыхаясь, спрашивает отец, явно сбитый с толку. — Что это может значить? Влатко, что?..

Марин смотрит на знакомое лицо с седой бородой, крупные черты искажены эмоциями. Он помнит время, когда эта борода была черной.

— Да, — говорит Марин, — что это может значить, господар? — Потом прибавляет: — Вы можете понизить голос, рассказывая нам об этом, — Марин считает, что он знает ответ на этот вопрос.

— Понизить голос? Зачем мне это делать? — резко отвечает Орсат.

Марин пожимает плечами.

— Поступайте, как хотите. Я только предложил.

— Мой сын мертв! — Вудраг — его главный наследник, был наследником. Его уже приняли в члены Совета. Вот почему у него был меч.

Нет, это еще не конец.

— Ваш сын собирался совершить убийство, — говорит Марин, по-прежнему тихим голосом. Кое-кого надо защитить, думает он. Но, может быть, уже слишком поздно.

Он видит, что Даница и Драго расположились так, чтобы их троих окружало свободное пространство, и чтобы никто их не слышал. Стражник от двери тоже подошел ближе. Шум начинает стихать.

— Вы не сможете этого доказать! — говорит Орсат.

— Ты это отрицаешь, Влатко? — кажется, отец Марина почти хочет услышать отрицание. Это Марин понимает. Андрий Дживо смотрит на лежащий рядом с мертвым юношей меч.

Но Влатко Орсат, через несколько мгновений, произносит только:

— Иногда честь требует от нас определенных поступков. Дети умирают, мы умираем.

И поэтому страх Марина превращается в печаль.

— Что это значит? — спрашивает его отец, явно не понимая.

— Да, — говорит Марин. Он-то понимает. — Что это значит? — краем глаза он видит, что Леонора Мьюччи внимательно слушает. Лицо у нее бледное. Он продолжает: — Скажите нам, господар. Скажите, что это значит.

Голубые глаза Орсата смотрят холодно. Он отвечает:

— Мужчина из нашего класса имеет власть над жизнью и смертью своих детей.

— Что? Кто это говорит? — хрипло спрашивает Марин. Сердце его сильно бьется. — Разве мы в Родиасе, тысячу лет назад?

— Я хорошо знаю, где и когда мы живем, — говорит Влатко Орсат. Человек, которого Марин знает всю свою жизнь. — Как и знаю цену чести моей семьи.

— Я думаю, — говорит Андрий Дживо, — что тебе придется держать ответ по поводу семейной чести. Что ты сделал?

Но он задал последний вопрос своему сыну, а не стоящему рядом с ним седобородому мужчине.

Марин игнорирует этот вопрос, что делает не часто в общении с отцом. Он пристально смотрит на Орсата. И говорит, почти шепотом:

— Нет. Что вы сделали, господар Орсат? — а потом произносит это: — Прошу вас, скажите. С ней все в порядке?

В зале стало тихо, так как люди осознали их противостояние. Поэтому Марин слышит слабый звук, который вырвался у Леоноры Мьюччи.

— Я имею право распоряжаться своими детьми, как мне будет угодно, Марин. Ты не имеешь никакого права задавать вопросы.

Никакого права задавать вопросы.

— Где Элена? — Марин слышит, как срывается его голос.

Сейчас ему хочется убить, но у него нет меча. Он не член Совета.

Этот человек — член Совета. И Вудраг им был. Его отец и брат тоже члены Совета. Он всего лишь младший сын. Его сердце громко стучит от страха.

Потом он слышат, как Влатко Орсат отвечает, удивленно:

— Элена? На улице, с матерью, наверное, делает покупки.

Марин закрывает глаза.

Потом открывает их. Боль, печаль и ярость, а теперь перед его глазами встает образ Юлии Орсат. Сестры Элены. Темные глаза, темные волосы — он едва с ней знаком.

Он резко произносит:

— Вы большой глупец, и жестокий к тому же. Вы предали свою семью, а не защитили ее. Как по-вашему, что я сделал?

Что-то в его голосе поражает Орсата. Выражение его лица меняется. Он бросает взгляд в сторону, на своего мертвого сына. Живой, энергичный, молодой Вудраг шел сквозь эту палату всего несколько минут назад. Сейчас кровь ярко блестит на мраморе у его головы, и из его глаза торчит кинжал.

Влатко Орсат снова поворачивается к Марину. Откашливается. И шепчет:

— Тебя видели! Как ты перелезал через стену ночью, зимой. Не один раз, как мне сказали. А три дня назад Юлия призналась мне, что она… она нам сказала…

— О, Джад! Она забеременела и призналась отцу. Доверилась ему. Вы убили ее, вы, варвар? Вы это сделали?

Это воскликнула Леонора Мьюччи. Она плачет, но сжимает руки так, словно и она тоже могла бы сейчас совершить убийство.

— Как вы смеете так разговаривать со мной!

— Нет. Я считаю, ты должен ответить ей, Влатко, — голос отца Марина звучит мрачно. — Или ответить мне, потому что сейчас я задаю тебе тот же вопрос.

— Подождите, — говорит Марин.

Он делает еще один вдох и медленно произносит:

— Влатко Орсат, я клянусь богом и честью моей семьи, если я лгу, пускай все наши корабли лягут на дно моря, — я никогда не был с вашей дочерью Юлией. Я не виноват перед ней, а она передо мной. Святой Джад, почему вы не нашли мужчину и не поженили их? Так мы здесь поступаем!

Влатко Орсат теперь смотрит другими глазами. Но опять упрямо качает головой. И говорит:

— Что бы ни думало ваше поколение, отрицающее Джада, мою семейную гордость защищать положено мне.

Внезапно чаша терпения Марина переполняется. Он делает шаг вперед и дает старшему мужчине пощечину. В зале раздаются потрясенные возгласы. Он резко бросает:

— Тогда, прекрасно! Защищайте вашу проклятую гордость! Бросьте мне вызов. Сейчас же! Выберите любого, кого захотите, чтобы он сразился вместо вас!

— Ты думаешь, что так…

— Бейтесь со мной! — он дрожит. Заставляет себя понизить голос. — Я никогда в жизни не трогал Юлию. Неужели вы просто убили дочь, как и сына?

Рядом с ним до сих пор плачет Леонора Мьюччи, он не совсем понимает почему. Даница не оглянулась, и Драго тоже. Они следят за залом. Марин слышит отца:

— Ты поступаешь совершенно неправильно, Влатко! Ты позоришь республику.

— Я позорю? Ты, который привел убийцу из Сеньяна в эту палату и…

И среди всего этого раздается смех.

Даница Градек — это она рассмеялась — оборачивается, наконец. И говорит Влатко Орсату:

— Никто меня не приводил. Я пришла по своему собственному выбору, чтобы обратиться к вашему Правителю и Совету. Тот человек, которого я убила на борту «Благословенной Игнации», был одним из наших. По-видимому, вы поступили так же, — в ее глазах презрение.

Отец Марина тоже теперь смотрит иначе. Этот взгляд знаком сыну. Его недоумение сменилось пониманием — он составил свое собственное мнение о том, что нужно сейчас сделать.

Он повышает свой низкий голос, чтобы его все услышали.

— Правитель, я хочу предъявить этому человеку официальное обвинение в присутствии Совета. Я хочу, чтобы его судили.

— Как ты смеешь! Я имею полное право поступать со своей семьей…

— Нет, Влатко! Я обвиняю тебя в том, что ты пытался убить моего сына. Или ты забыл?

— Ты говоришь это человеку, сын которого лежит здесь, убитый женщиной из Сеньяна!

Ладонь Марина горит. Щека у Орсата красная. Марин пытается представить себе Юлию Орсат, которую он и правда почти не знает, младшую сестру Элены.

— Ваш сын здесь. Где ваша дочь? — спрашивает Леонора Мьюччи.

Молчание, полное боли.

— Да, — говорит отец Марина. — Влатко, что ты сделал?

И, наконец, они слышат:

— Она на Гьядине. В нашем поместье на острове. Я… я бы не убил ее. Я бы никогда этого не сделал. Он… Андрий, твоего сына видели, когда он спускался с нашей стены!

Отец Марина смотрит на сына. Марин отвечает:

— Да, я это делал. Много раз, этой зимой, — теперь его охватило чувство облегчения. Девушка жива. Орсат не стал бы лгать насчет этого. — Господар, вы ошиблись, и заплатили за это ужасную цену. Я делил ложе с новой служанкой вашей жены. Простите меня за это большое прегрешение против чести вашей семьи.

— Со служанкой?

— С ее служанкой, господар. Разве это оскорбление, за которое убивают? Мне надо отправиться в святилище и вымаливать прощение у Джада? Если да, то какого прощения попросите вы?

— Я думаю, — раздается другой голос, — что надо начать с того, что попросить прощения у Совета и у семьи Дживо за то, что здесь случилось. И оно будет стоить не дешево.

— Правитель, — говорит Андрий Дживо.

Он кланяется. Марин тоже кланяется. Он видит, что Влатко Орсат колеблется — собственно говоря, дело не столько в колебании, сколько в неспособности двигаться нормально, — прежде чем тоже поклониться правителю.

— Он откупится?

Это возмущается Даница Градек. Ее лицо под широкополой шляпой выглядит искренне шокированным.

— Так мы здесь поступаем, — отвечает Правитель Дубравы, он произносит это торжественно, опираясь на свою трость, и Марин слышит эхо своих собственных слов, сказанных Орсату.

Правитель поворачивается к стражнику по имени Евич.

— Ты правильно действовал. Это отмечено. Позаботься, чтобы убрали эти тела. Выясните личность того, кто был наверху. Проявите уважение. Отнесите его в дом Орсата, но пошлите вперед человека, пожалуйста, чтобы предупредить их. Матери предстоит встретить своего мертвого сына.

Произнося эти слова, он смотрит на Влатко.

Марин видит, как искажается лицо Орсата. Он дрожащей рукой прикрывает глаза. Марин снова смотрит на мертвого человека на полу. Вудраг. Они играли в «Охоту на османов» детьми, вооружившись деревянными мечами. Учились управлять маленькими лодками, стоящими у причала на Гьядине, в те давние летние дни. Позже, осенью, ночевали с девушками с острова на виноградниках после сбора урожая.

Он видит, что теперь отец Вудрага плачет, пытаясь скрыть слезы и прекратить плакать. На это тяжело смотреть. Марин видит, что Даница Градек продолжает смотреть на него. На ее лице нет сочувствия. «Она молода», — думает он. «Сеньян, — думает он. — Ужасно они там живут».

Теперь он чувствует усталость. Неожиданно перед его глазами возникает поразительно яркая картина: открытое море, далеко от земли, от людских советов, корабль, несущийся под западным ветром к восходящему солнцу, а потом он словно видит Геладикоса, падающего с высоты, с колесницы отца, в белые барашки волн.

«Мы всегда падаем, — думает Марин Джи во. — Даже если мы дети бога».

Глава 10

Одна из двух женщин, за судьбу которых опасалась в то утро Леонора, — та, которую она никогда не видела, все-таки оказалась жива. Другая, ее подруга, очевидно, не будет казнена.

Даница, возвращаясь из внутренней комнаты в палату Совета, быстро взглянула на нее и слегка кивнула головой. Леонора, стоящая рядом с Драго Остаей под высокими окнами дворца, выходящими на запад, почувствовала, что снова борется со слезами.

Честно говоря, сегодня, немного раньше, она с ними не боролась.

Она возненавидела самоуверенного аристократа, который позволил им подумать, будто он убил свою дочь, только потому, что имел право это сделать, так как она опозорила его своей беременностью.

Стоит ли удивляться, что эта история сильно задела ее — так думала Леонора Валери из Милазии. Стоит ли этому вообще удивляться? Неужели ей следовало тогда, дома, встать на колени и пылко благодарить своего дорогого отца за то, что он оставил ей жизнь? Только убил мужчину, которого она любила, и отправил ее в религиозный приют?

Она могла представить себе этих двоих вместе — Влатко Орсата из Дубравы и Эриджо Валери из Милазии. Представляла себе, как они опустошают одну за другой чаши вина после охоты и жалуются на опозоривших их дочерей и утрату ложной мечты о чести.

Но та, другая девушка — Юлия — не умерла. «Я бы никогда этого не сделал», — сказал ее отец, стоя рядом с мертвым сыном и лужей крови на мраморном полу.

Леонора не находила в себе жалости. Ни тогда, ни теперь, видя, как он выходит из той внутренней комнаты вместе с Даницей, отцом и сыновьями Дживо и Правителем с его помощниками.

Эти люди пытались убить Марина. Даница — ее подруга Даница из Сеньяна — убила младшего Орсата. Второй раз она лишила человека жизни в присутствии Леоноры.

— В Сеньяне все женщины такие? — спросила она тогда, в море, на «Благословенной Игнации». Очевидно, нет. Слухи о том, что женщины Сеньяна отрезают руки и ноги врагов и пьют капающую из них кровь, были всего лишь слухами. «Полезными слухами», — сказала Даница со своей койки в темноте.

Они также не могут управлять ветром, приливами и отливами. «И накормить своих детей во время блокады», — с горечью добавила она.

Сейчас, в палате заседаний Совета, где постепенно удалось навести порядок, Правитель Дубравы быстро разобрал несколько вопросов. Члены Совета снова расселись по своим местам. «Они еще не совсем успокоились, они сильно взволнованы», — думала Леонора Валери. Мужчины все такие. И женщины тоже.

У нее возникло ощущение, что Правитель пытается вернуть спокойствие посредством сухой точности выражений. Она сомневалась, что ему это удастся — после двух смертей, вести о которых наверняка захлестнули город, подобно волнам прилива.

Тем не менее они приступили к решению проблем. Секретарь записывал. Наверное, проблемы здесь решались так же, как и в Совете Двенадцати. Она слышала, что говорит Правитель Дубравы; она была одной из проблем, для решения которых они собрались в это весеннее утро.

Даница Градек, бывшая жительница Сеньяна, теперь проживающая в их республике, будет оштрафована на сто дубравских серебряных сералей. Ее вина в том, что она тайно пронесла и применила оружие в палате Совета.

Это большая сумма. Но приговор тут же был компенсирован похвалой, прозвучавшей с этого красивого кресла. Даницу превозносили за умение быстро соображать и мастерство, которое спасло жизнь ее нанимателя. «Дубрава, — сказал правитель, — обязана поблагодарить ее за то, что она предотвратила это убийство». Эти слова вызвали ропот в палате.

Два благородных семейства их города, как сказал правитель, уладили свои прискорбные разногласия. Он ничего не сказал о Юлии Орсат, и это хорошо.

После этого речь пошла исключительно о деньгах. Семья Орсат согласилась выплатить семье Дживо большую сумму за нападение на Марина.

Правитель заговорил о долгах, возникших во время азартных игр, о споре двух молодых людей из-за ставки. «Таким будет объяснение этой истории», — подумала Леонора. Им только и нужна какая-то история, и не обязательно правдоподобная.

Правитель замолчал. Андрий Дживо поднялся. Он сказал, что Дживо с радостью заплатят штраф за Даницу Градек. Он сказал, что она спасла жизнь его ребенку. Он так и сказал — «ребенку». Марин с непроницаемым лицом стоял в противоположном конце палаты.

Старший Дживо повернулся к Леоноре, поклонился и сказал ей то же самое — что она спасла жизнь Марину. Это она заметила арбалет наверху. Обе присутствующие в этой палате женщины заслужили благодарность семьи Дживо. Он выразил сочувствие семье Орсат в связи с утратой, высказался насчет вреда азартных игр. Сказал, что поговорит об этом с обоими своими сыновьями. На лице старшего сына появилось негодование. Марин слегка улыбнулся. Отец поблагодарил Совет и сел.

Правитель обратился к Леоноре. Она стояла перед ним, опустив глаза, в черном платье. Он выразил сожаление по поводу гибели ее мужа и твердое намерение поступить с ней по справедливости. Он спросил, почти извиняющимся тоном, будет ли приемлемым, если они напишут ее отцу относительно выкупа, выплаченного пиратам. Они надеются, что ее уважаемая семья (опять это слово) решит этот вопрос, понимая, что выкуп потребовали бы с них, если бы ее захватили, и что ей грозила бы большая опасность.

— Конечно, вы можете написать моему отцу, — мрачно ответила Леонора.

Что еще она могла сказать?

Другие касающиеся ее вопросы, заявил правитель, будут рассмотрены в свое время. Он полагает, что она удобно устроилась в доме Дживо?

— Да, — ответила Леонора. — Они проявили безграничное сочувствие к моему горю в это печальное время.

Обсудили планы похоронной службы по Вудрагу Орсату, члену совета. Правитель пообещал проинформировать членов Совета насчет дня ее проведения. Работа органов управления и совещания на это время приостановится — кроме советов по вопросам безопасности.

Они покинули палату. Все они вышли на площадь, потом на улицу, освещенную утренним солнцем. Леонора пошла домой вместе с отцом и сыновьями Дживо, Даницей и капитаном в этот весенний день.

Она не задержалась в доме. Попросила дать ей сопровождающего. Она получила инструкции от Совета Двенадцати, и ей нужно было их выполнять, пока не появится какой-нибудь способ освободиться. Если, конечно, таковой вообще появится.

Дживо отправили с ней телохранителя.

Было еще слишком рано заявить всем, что она не вернется домой. Или, правильнее сказать, не вернется в Серессу, которая никогда не была ее домом. Дома она лишилась. Она говорила об этом с Даницей прошлой ночью. Потом высказала мнение, что она безнадежно поглощена самой собой, если просит совета у подруги, которой завтра предстоит предстать перед судом, после которого ее, возможно, будет ждать палач.

Даница улыбнулась. У нее была одна улыбка, которая не выражала никакой радости или удовольствия. У нее была и другая улыбка — Леонора уже видела ее, — которая могла согреть, но эта улыбка появлялась редко.

Но сегодняшний день стал более светлым. «Возможно, Даница обязана жизнью Орсатам, — подумала Леонора, — организовавшим нападение на Марина Дживо». Так меняется судьба человека. Мужчины и женщины могут жить и умирать так же случайно, как ложатся кости во время игры в таверне. Она подумала о Якопо Мьюччи. Она все еще пыталась удержать в памяти его лицо.

Ее повели по Страден, потом вверх по ступеням узкой улочки. Телохранитель знал, куда они направляются. А она не знала, она только назвала ему дом.

Она подумала о том, получит ли когда-нибудь компенсацию, обещанную за смерть Мьюччи. Почти наверняка не получит. Компенсацию, несомненно, отправят Совету Двенадцати, чтобы они мудро распорядились деньгами на благо молодой вдовы.

Люди умирают, за них расплачиваются деньгами. Влатко Орсат предложил некую сумму за свое покушение на убийство, и Андрий Дживо принял ее. Он казался несгибаемо добродетельным мужчиной. «Наверное, трудно быть сыном такого человека», — подумала Леонора. Но бывают вещи и похуже.

Она ожидала, что Данице придется сказать речь, защищая свою жизнь. Леонора была готова рассказать о том, что она видела, что произошло на корабле с человеком, которого она называла мужем, а потом — с пиратом, который убил Мьюччи.

Марин пришел туда, чтобы сделать то же самое, и Драго (человек, который ей нравился) тоже был готов это сделать. «Этот человек скорее встретился бы с пиратами или демонами из тьмы под землей, чем произнес речь», — решила она.

Ничего этого не случилось. Даже не упомянули о том, что Даница была в числе тех пиратов, которые взяли на абордаж корабль, захватили товары, убили человека, выторговали выкуп за его жену.

Никакого свидетельства не потребовалось. Леонора вспомнила облегчение на лице Драго Остаи.

Ее собственное облегчение тоже было огромным. Они видели ворон на виселицах за воротами, и разлагающиеся тела. Вороны сначала выклевывали глаза, если не вываливались наружу внутренности. У них в Милазии тоже были виселицы.

Ступеньки на этой улице продолжали идти вверх, на север, но ее телохранитель теперь свернул направо, и они пошли по другой улице, параллельной Страден. Затем он остановился у какой-то двери.

Леонора посмотрела на красивое здание и вошла.

В тот же день, немного раньше, художник Перо Виллани также узнал, с большим облегчением, чего сам не ожидал, что женщину-пирата из Сеньяна не станут казнить.

Он был серессцем, его считали важной персоной, и эту новость ему сообщили лично. Он полагал, они ожидали, что она вызовет его неудовольствие. Он сохранил невозмутимое выражение лица.

Теперь, впервые в жизни, он приобрел какой-то вес, благодаря своей миссии в Ашариасе. Его поселили выше улицы Страден в красивом доме для высокопоставленных граждан Серессы. Томо отвели место в помещении для слуг.

Здесь всем распоряжался чиновник, назначенный Советом Двенадцати, он оказывал поддержку путешественникам с помощью довольно большого штата подчиненных. Кажется, этот чиновник был сыном одного из членов Совета Двенадцати. Перо находил свое жилье исключительно комфортабельным. Еще бы, ведь он всего несколько дней назад жил в комнате над кожевней.

«Благословенная Игнация» доставила письмо, в котором имелись распоряжения насчет него для чиновников Серессы. Оно вызвало некоторую суету и волнение, поскольку их не предупредили заранее. Однако это были хорошо подготовленные люди: через короткое время после того, как его вещи привезли из порта, Перо выделили комнату, и он выпивал у очага вместе с их начальником, человеком с чисто выбритым лицом по имени Франи.

Трудно было понять, считал ли его Франи, человек с уклончивыми жестами и речью, отважным или глупым, раз Перо взялся совершить такое путешествие. Он заявил, будто был знаком с отцом Перо. Это могло быть правдой. Он задавал вопросы о драматических событиях на борту «Благословенной Игнации». Перо отвечал на них, как мог. Джорджо Франи часто улыбался, задумчиво сжимал руки, кивал. Он предпочитал духи с ароматом цветов.

Во второй половине дня Перо пошел прогуляться, потом пообедал с несколькими купцами и одним художником в тот вечер, а потом и на следующий день, в резиденции Серессы. Томо ел вместе со слугами внизу. Время от времени до них доносился снизу смех. Время от времени Перо жалел, что находится не там.

Второй художник был старше него, он расписывал фресками святилище у ворот, выходящих в сторону суши. Он изо всех сил старался подчеркнуть свое превосходство над Перо. Упоминал знаменитых коллег, другие заказы. Один — в Родиасе.

Все были выше Перо по положению, это правда, но именно его выбрал Совет Двенадцати для поездки в Ашариас, чтобы написать портрет Гурчу, разрушителя Сарантия, великого калифа Ашариаса.

Это заставляло их по-другому смотреть на него.

Это путешествие могло сделать человека богатым и знаменитым — если он уцелеет. Перо понимал, что встреча с ним, возможно, раздражает и возмущает старшего художника. Перо говорил мало и не вступал ни в какие споры. Обещал прийти посмотреть на фрески перед тем, как отправится на восток. Надушенный Франи заявил, что они великолепны.

За обедом им сообщили, что Совет Правителя должен собраться на третье утро после прихода «Благословенной Игнации», чтобы принять решение относительно женщин, которые прибыли на корабле. Перо полагал, что должен, как и остальные, одобрить идею о том, что женщину-пирата из Сеньяна следует повесить. В резиденции серессцев предпочитали называть сеньянцев червяками.

Он этого не сделал. То есть, не поддержал эту идею. Даница Градек произвела на него большое впечатление в тот момент, когда выпустила стрелу в одного из своих, и он видел, что Леонора, по-видимому, ей доверяет, а он к тому времени уже влюбился в Леонору, и это повлияло на его взгляды.

Он никак не ожидал, что вот так влюбится по дороге в Ашариас. Или в любом другом месте, на этом этапе своей жизни. Одно дело — просто желать женщину, заплатил ли ты за нее, или она твоя подруга, или аристократка, ищущая развлечений. Захватившее его чувство было на другом конце света от подобных вещей. Да и от всего прочего, если честно.

Он уже решил, что никогда не сможет заговорить с ней об этом. Она вернется назад, в Серессу. Мужа убили, ее жизнь погрузилась в хаос и горе.

Здесь замешаны деньги. Джорджо Франи много рассуждал об этом. Кажется, ему нравилось говорить о деньгах. «Вопрос о ее выкупе — дело деликатное», — с энтузиазмом заявил Франи. Знает ли синьор Виллани что-нибудь о ее семье, об их материальном положении? Синьор Виллани с сожалением ответил, что не знает.

Однако он понимал, что Леонора Мьюччи не нуждается в том, чтобы за ней ухаживал неизвестный художник, ни сейчас, ни потом. Он не мог ухаживать за ней. У него не было никакого социального статуса. Одна мысль об этом, учитывая то, что с ней случилось, была оскорбительна, непристойна. Недопустима.

Удивительно, как легко думать о недопустимых вещах весенней ночью после нескольких бокалов вина.

Она умна, грациозна, явно рождена в семье аристократов, и в своих снах и мечтах Перо, к несчастью, до сих пор слышал звуки ее страстного голоса, доносившиеся по ночам сквозь тонкие переборки корабельной каюты до того, как ее муж погиб.

Вино в Дубраве было очень хорошее. Лучше всего белое, слегка сладковатое, с острова Гьядина, как ему сказали. Они проплывали мимо этого острова по пути в гавань.

Шел третий день со времени их прибытия сюда. Совет Правителя заседал этим утром. До них дошли противоречивые слухи о происшествии в палате. Томо, вернувшись с площади, рассказал Перо, что было пущено в ход оружие, погибли люди. Здешние чиновники ждали более ясных новостей с волнением и нетерпением. «Насилие волнует и будоражит некоторых людей», — подумал Перо.

Вскоре пришел Франи и доложил ему, что женщину с Сеньяна, очевидно, не повесят. Какое разочарование — так сказал он.

Перо еще раз пошел прогуляться в одиночестве, сначала по улице, потом спустился по лестнице на Страден. Он свернул налево, к святилищу на площади у дворца Правителя. На западе, над кораблями в гавани, плыли белые облака. Дул легкий бриз. Площадь, залитая солнцем, была полна народу. Он слышал там и тут жаркие споры, то громкие, то тихие. И все здесь были взбудоражены.

Он протиснулся сквозь толпу и вошел в святилище, там было тише. Сделал знак солнечного диска, опустился на колени и помолился — чтобы стало легче на сердце и на душе, чтобы не грозила опасность на предстоящей ему дороге, за успех в конце путешествия и благополучное возвращение домой.

Он до боли ясно сознавал, помимо всего прочего, что от него требуется написать портрет правителя, которого можно по справедливости назвать самым важным человеком на свете. Единственный написанный Перо официальный портрет женщины, занимающей высокое положение в обществе, она сама сожгла, чтобы муж никогда его не увидел.

От него также требуют заниматься шпионажем. Он слышал рассказы о том, как османы поступают со шпионами, если поймают их. Ему также дали еще одно поручение, о котором он старался не думать.

Перед тем, как подняться, он помолился, как всегда, за души матери и отца — да пребудут они в свете у Джада. Теперь ему пригодились бы советы отца, думал он. Иногда трудно примириться с тем, что он одинок, что его считают человеком самостоятельным и успешным.

Однако ему давно пора стать таким! Придется дорасти до собственной значимости — или смириться с ее отсутствием.

Здесь у него есть срочные дела. Он должен найти купцов, которые собираются отправиться на восток. Ему дали инструкции присоединиться к такому каравану, где он будет в безопасности. Франи и его подчиненные ничего пока не слышали о подобных караванах, но должны были ему помочь, и это одно из тех дел, которыми они занимались. На это, возможно, потребуется некоторое время, а, может, и нет — так сказали Перо.

Вчера вечером он спросил, есть ли в Дубраве какие-нибудь официальные представители османов (это ему тоже велели сделать). Нет, ответили ему. Но они могут приехать в любой момент. Ему предложили еще хорошего вина и напомнили, что сезон путешествий еще только начинается.

Сведения о военных планах османов пока еще не дошли до Дубравы. Военные действия, если они начнутся (а они начнутся, так считали почти все), вероятно, снова будут вестись вокруг крепости императора Воберг и в самой крепости, далеко на севере от дороги из Дубравы в Ашариас. Но война — это дикий зверь, и всегда непредсказуема. Так выразился один из его собутыльников вчера вечером, круглолицый торговец оптическими инструментами. Он не собирался ехать дальше Дубравы и говорил, что очень этому рад.

Перо снова сделал знак диска, поднялся, и вышел из святилища. Он опять пересек площадь Правителя и прошелся до самого конца Страден, до ворот.

Дубрава — это не Сересса, но это красивый город, ни одна улица в родном городе Перо не была такой широкой и прямой, как эта. Каналы и мосты у него дома мешали делать улицы такими. Он прошел мимо прочных, трех- и четырехэтажных жилых домов, торговых зданий, складов, нескольких винных лавок. Повсюду красные крыши — отличительный признак Дубравы.

Он миновал три фонтана, вокруг них собирались люди, как и во всех городах с фонтанами. В основном это были женщины, наполняющие водой кувшины и ведра, обменивающиеся новостями и жалобами. Слышался смех. Женщины смотрели на него оценивающими взглядами. В конце дня эта улица заполнится людьми, он это знал. Так происходило везде, так как люди на закате выходили на других посмотреть и себя показать.

Стены города производили впечатление. Грозные, в хорошем состоянии, на расстоянии друг от друга возвышаются сторожевые башни, а по верху всей стены тянется помост для патрулирующих стражников. Эту республику никогда не завоевывали враги. Дубравцы гордились этим (он уже такое слышал), но Перо решил, что за этой бравадой кроется тревога. Если Ашариас, или император Родольфо, или Сересса когда-нибудь действительно захотят, они сумеют завладеть этой маленькой республикой.

Другое дело — удастся ли им ее удержать, учитывая расстояние и затраты на продолжение осады. Именно это, несмотря на всю прославленную дипломатию Дубравы, вероятно, гарантирует истинную безопасность Дубравы, а не только ее стены.

Он увидел виселицу у открытых ворот в конце улицы Страден. Сегодня утром существовала большая вероятность, что тело Даницы Градек будет качаться там. Сейчас на ней висели два разлагающихся трупа. Его разум отказался представить себе эту картину. Он повидал достаточно казней. Неужели в Дубраве действительно повесили бы женщину? Ему говорили, что такое случалось в прошлом.

В переулке, ответвляющемся на юг, он увидел девушку в светло-зеленом платье. Она улыбнулась ему, потом вопросительно наклонила голову к плечу. Он обдумал ее предложение. Он был молод, его мучали сны и желания, вдалеке от всех женщин, которым он был хоть чуть-чуть небезразличен и которые распрощались с ним на его последней вечеринке.

Он улыбнулся ей, но зашагал в другую сторону, опять по широкой улице. У него в какое-то мгновение промелькнула мысль, не пойти ли взглянуть на те фрески, но они его не слишком манили.

Его охватило неприятное чувство чужеродности, понимание того, что он начинает путешествие, которое может полностью изменить его жизнь. По крайней мере, это было путешествие. Он не переплетал книги, чтобы платить за жилье, когда ему не удавалось найти работу художника, и не жил в ободранной, дурно пахнущей комнатке в самом дешевом районе Серессы. Сейчас он куда-то движется.

Его здесь никто не знает. Что они видят, глядя на проходящего мимо художника из Серессы Перо Виллани? Моложавого мужчину, худого, с голубыми глазами, каштановыми волосами, длинными пальцами. С редкой бородкой, которой не мешало бы быть погуще, но что ж с этим поделаешь? Приятное лицо, несомненно. В этом нет ничего плохого. Оно свидетельствует о наличии интеллекта? Возможно. Он подумал: «Никто здесь не узнает моего имени ни в одной винной лавке». В этом было нечто волнующее.

Он зашел в следующую лавку, которая ему попалась. Сел за стол, заказал бутылку островного вина, которое теперь полюбил, и тарелку жареных осьминогов. Хозяин принес ему блюдо с оливками. Всем этим ему не с кем было поделиться, но Перо с удивлением почувствовал, что в этот момент он должен признаться, что счастлив.

Он впервые начал обдумывать детали, каким мастерством ему необходимо владеть, чтобы выполнить то, для чего он отправился в путешествие, — как он мог бы изобразить калифа. Чистая правда: есть художники, готовые убить за возможность это сделать. Или человека могут убить по дороге к этой цели, или за то, что он что-то не так скажет, или просто что-то скажет в какой-то части дворцового комплекса в Ашариасе. Говорили, что только немые допускаются во внутренние покои дворца. Он не знал, правда ли это. Ему предстояло это выяснить.

Перо не просто путешественник по дорогам мира, и не просто еще один шпион Серессы, он — художник, как и его отец, и ему поручено очень важное дело. Возможно, он этого не заслужил, но каждый ли человек получает то, что заслужил, на радость или на горе?

Он сидел в винной лавке Дубравы весенним днем, наслаждался едой и вспоминал те портреты, которыми когда-то восхищался. Интересно, как выглядит калиф. Высокого роста, как он слышал. Бледный. С большим носом.

Можно испугаться, когда перед тобой такая трудная задача. Можно было бы опрометью броситься выполнять эту задачу, как сумасшедший всадник на шеренгу солдат с копьями. Или можно было постараться проявить зрелость, вдумчивость, понимание того, что Джад (и Совет Двенадцати) сделал тебе подарок — или дал шанс получить подарок, — и нужно отнестись к задаче очень внимательно.

Он заплатил по счету и снова вышел на улицу. Уже наступил вечер, солнце опускалось в море и в облака над ним, улица и затененные аркады заполнялись людьми. Перо пошел назад, на запад, потом вверх по лестнице, любуясь фонтанами за стенами и башнями. Потом он опять вошел в дом, где жили серессцы.

Когда он вошел, там была Леонора Мьюччи.

Его интерес к собственному искусству, путешествию и пункту назначения сильно ослабел.

Перо был достаточно самокритичен, чтобы находить это забавным, но лишь немного. Он в нерешительности стоял в дверях гостиной, глядя на нее.

Она была одета в черное, черная шляпка прикрывала заколотые наверх волосы. Рядом с ней сидел Джорджо Франи, в чьи обязанности входило давать советы важным гражданам их республики, когда они проезжали через Дубраву. Разумеется, она относилась к таким людям. Насчет нее должны были принять решения, для выполнения которых потребуются деньги и связи. Вероятно, они уже сейчас окончательно принимаются. Перо этого не знал, не мог знать.

«Когда она говорит, ее рот очень красиво выговаривает слова, — подумал он. И следом: — Я идиот».

Франи вел себя как высокопоставленный чиновник, каковым он и являлся, конечно. Он умел мгновенно становиться и льстивым, и надменным, в зависимости от того, кто ты такой. Сейчас он держался подобострастно. Перо он не нравился. И еще меньше стал нравиться, когда Перо увидел, как близко этот заботливый мужчина придвинул свой стул к стулу вдовы доктора.

Он одернул свой сюрко, придал лицу нейтральное выражение и вошел в комнату. Поклонился.

— Здравствуйте, синьора Мьюччи, — произнес он.

Она подняла на него взгляд. Улыбнулась, потом быстро, скромно опустила глаза.

— Синьор Виллани! Я надеялась найти вас.

Она надеялась найти его?

Перо удалось откашляться и заговорить.

— Я к вашим услугам, синьора.

— Не будет ли с моей стороны чрезмерным злоупотреблением вашей добротой, если я попрошу вас прогуляться со мной? Ваше мнение по одному вопросу было бы очень ценным для меня.

Он был почти уверен, что ему удалось ответить на ее просьбу. Конечно, он ответил, так как несколько минут спустя они оказались на улице, освещенной солнцем. Значит, он произнес нечто подобающее случаю, правда?

На улице она обратилась к своему телохранителю из особняка Дживо, велела ему возвращаться домой и сказать, что синьор Виллани проводит ее до дома. Синьор Виллани энергично закивал в знак согласия.

— Этот ужасный человек! — сказала синьора Мьюччи, когда они спускались по каменным ступеням. — Этот Франи! Его нужно вымочить в фонтане, чтобы избавить от запаха духов. Фу! Простите меня. Я чуть не задохнулась. Мне нужен был предлог, чтобы уйти!

— А! — глубокомысленно произнес Перо. Потом: — Да, — а затем: — А! Духи. Да. Он употребляет большое количество духов.

«Большое количество духов?» Ему захотелось дать себе по голове.

— Вымочить в фонтане, — повторила она.

— Вымочить! — радостно согласился он. Они подошли к Страден. Он увидел фонтан, но не смог придумать никакой остроумной реплики.

Она улыбнулась ему.

— Вы уже заходили в святилище возле дворца?

— Нет, — солгал он.

— Сходим туда? Я бы хотела помолиться — о Якопо, и поблагодарить за сохранение жизни Даницы. И Марина Дживо. И моей собственной, наверное.

— Я могу помолиться в благодарность за все это, — произнес Перо, возможно, с излишним энтузиазмом. Она опять улыбнулась, не разжимая губ, опустив глаза.

На этот раз в святилище оказалось больше людей. Слышались молитвы, произносимые шепотом, мужчины и женщина беседовали — почти наверняка о том, что произошло сегодня утром на противоположной стороне площади. Лысеющий священник расставлял свечи по обеим сторонам от алтаря для вечерней службы. К нему из боковой двери подбежал мальчик с охапкой белых свечей. Поймав взгляд священника, он сбавил скорость и прошел остаток пути шагом.

Они сделали знак диска, нашли место, где смогли встать рядом на колени, чуть в стороне от других. Леонора Мьюччи не пользовалась духами (у нее только что умер муж!), но Перо до боли ясно ощущал аромат ее волос и живо чувствовал ее присутствие рядом. У него кружилась голова, и он был счастлив.

Она закончила молиться, открыла глаза, но все еще стояла на коленях возле него.

— Вы слышали, что произошло сегодня утром?

— Кое-что слышал, — ответил он.

Она рассказала ему. Только люди не должны знать, предупредила она, что дочь семьи Орсат послужила причиной того, что ее брат напал на Марина Дживо.

— Я вам доверяю, — сказала она. — И, возможно, вы сумеете мне помочь. Я бы хотела нанести визит этой девушке.

— Зачем? — удивленно спросил Перо.

Она бросила на него взгляд, на этот раз без улыбки.

— Потому что я сомневаюсь, что к ней допускают посетителей. Она сейчас одна. Но ее семье, возможно, будет трудно отказать мне.

Перо подумал над этим. Покачал головой.

— Если она ждет ребенка, и ее отослали прочь, чтобы это скрыть, семье будет не трудно отказать посетителям, синьора. Особенно иностранцам из Серессы.

Она вздохнула:

— Я боялась, что вы это скажете.

— Мне очень жаль.

Она покачала головой.

— Нет. Мне нужно, чтобы мне говорили правду.

— Я буду говорить правду, — заверил Перо. Он сдержался и не прибавил «всегда». Но потом, через несколько мгновений, прибавил: — Я вам солгал раньше, синьора. Я был здесь сегодня. Но так как вы хотели увидеть святилище, я…

Она тихо рассмеялась. Кто-то оглянулся на них. Она прикусила губу, опустила голову, как требуют приличия. И прошептала:

— Значит, это была добрая ложь, синьор Виллани.

— Вы мне ее разрешаете?

Она не ответила.

Они поднялись и вышли на улицу. Молча повернули в сторону гавани. Ему ужасно хотелось, чтобы она взяла его под руку, но она этого не сделала. Толпа осталась позади, люди шли в противоположную сторону от площади Правителя, по шумной Страден, солнце садилось. Людей посмотреть и себя показать — таков был вечерний променад в тот день, когда появилось так много тем для разговоров.

Они вдвоем спустились к каменному причалу и пошли вдоль него к «Благословенной Игнации», покачивающейся у пирса, безлюдной, со спущенными парусами, удерживаемой толстыми канатами.

Они постояли молча. Вокруг никого не было.

Перо снова прочистил горло и сказал:

— Посмотрите, как освещают закат вон те облака. Они находятся именно там, где необходимо, чтобы создать этот эффект.

Она долго смотрела туда, потом спросила:

— Вам когда-нибудь приходило в голову, что «закат» — неподходящее слово для той красоты, которая таится в нем?

И из-за этих ее слов, из-за всего этого — ее присутствия, нежного вечернего света, соленого бриза, моря, кораблей и чаек, и подаренного им мира — он больше не мог сдерживаться и молчать.

— Я люблю вас, — произнес Перо Виллани. — Простите меня. Я никогда не поставлю вас в неловкое положение и не стану вам досаждать. Клянусь вам могилами моих родителей.

Он увидел, как она мгновенно покраснела. Взглянула на него, потом быстро отвела взгляд на покрасневшие облака на западе и красиво темнеющее небо.

Сердце его сильно билось, во рту пересохло.

— Вы не можете меня любить, — сказала она.

— Я понимаю! — воскликнул Перо странным, скрипучим голосом. — Я только хотел вам об этом сказать, чтобы вы знали. Не надеясь…

— Нет. Вы не можете любить меня, синьор. Вы меня совсем не знаете.

Молотом стучит сердце.

— Мы можем знать человека много лет и совсем не любить его, или знать его несколько дней и на всю жизнь отдать ему себя. Я… именно так случилось со мной.

Она снова взглянула на него. Он увидел слезы.

Он попытался еще раз. Сказал:

— Синьора, прошу вас, это не станет для вас обузой. Я понимаю вашу ужасную потерю. Понимаю, как самонадеянны мои слова. Но, пожалуйста, поверьте в мое уважение к вам. Я только…

— Нет, — повторила она. — Нет… вы не можете понять.

Дунул ветерок с воды и отбросил назад пряди ее волос под шляпкой из черной материи, которую она надела утром.

«Это самые важные слова, которые мне суждено произнести в жизни», — подумал Перо Виллани.

— Я знаю, что за этим стоит своя история, — сказал он. — Я… синьора, вы явно из благородного семейства. Вы нам об этом сказали. И… простите меня, госпожа, такие женщины не выходят замуж за врачей из северных городов и не оказываются в Серессе. Или в Дубраве.

Только что она залилась краской, а теперь стала очень бледной. Лицо ее побелело. Она в ужасе уставилась на него.

«Я погубил свою жизнь», — подумал Перо.

— Это так очевидно? — спросила она. Шепотом. Вытерла слезы со щек. Ему хотелось сделать это самому.

Он покачал головой.

— Нет! Просто я… я много думал о вас, синьора. Я думаю, Совет Двенадцати… они могут теперь стать частью вашей жизни?

Она беззвучно плакала.

— У меня нет жизни, — сказала она.

Он вспоминал, как она шла к поручням «Благословенной Игнации». Он понимал тогда — она шагала так пылко, так целеустремленно, — что она действительно намерена броситься с борта в море.

«Пылко», — подумал он. Это одно из ее качеств.

— Моя госпожа, бывают моменты, когда мы в это верим, — произнес он. — Потом Джад, или судьба, или наши собственные решения все меняют.

Она подняла на него взгляд. Маленькая элегантная женщина в черной траурной одежде. Ему опять захотелось попросить у нее прощения за то, что он имеет наглость вообще разговаривать с ней. Но он молчал, ждал.

Она снова вытерла щеки. У нее за спиной, далеко внизу, на причале появились трое мальчишек. Мальчишки посмотрели на них двоих, и Перо представил себе, с каким раздражением и досадой дети способны смотреть на взрослых, занявших любимое место детских игр. Он смотрел, как они зашагали, а потом побежали в другую сторону, дальше по причалу. Там стоял еще один корабль, его уже разгрузили, несколько матросов заканчивали складывать и привязывать паруса. Солнце соскользнуло за нижнюю границу облаков. Стало прохладнее.

Леонора Мьюччи взяла его под руку.

— Пойдем, — сказала она.

Они не ушли далеко. Она довела его только до пустой винной бочки, стоящей возле каменного волнолома. Отпустила его руку, повернулась и аккуратно забралась на бочку. Перо почему-то некстати вспомнил о своем слепом друге у моста в Серессе, он усаживался точно так же.

Или не совсем так же.

— Я никогда не была замужем, — спокойно произнесла она. — Меня зовут Леонора Валери. Меня отправили к Дочерям Джада возле Серессы рожать ребенка. Его отца мои родственники убили. Они отняли у меня ребенка, когда он родился. Я понятия не имею, где он. Совет Двенадцати предложил мне способ выбраться из того ужасного места, если я соглашусь шпионить для них, притворяясь замужней женщиной, поскольку врачи должны иметь жен, чтобы работать здесь. Я согласилась. Я согласилась, синьор Виллани. А теперь я пропала, у меня нет честного положения в обществе, нет пристойной жизни. Но я ни за что не вернусь в приют и не стану орудием Совета в другом месте, как, по моим предположениям, они теперь потребуют. Вы не можете даже уважать меня, синьор Виллани, не говоря уже… о чем-то другом.

«Я никогда не была замужем», — услышала она свои слова, у воды, недалеко от корабля, который привез ее сюда. А потом она сказала больше. Она так много ему рассказала. И почувствовала такое странное облегчение, освобождение, от того, что не лгала этому человеку. Даже если это означает, что он теперь уйдет от нее, как теперь думала она.

Она не верила, что он ожесточится, станет ей врагом, каким-то хищником, но он, несомненно, повернется и уйдет — ему, такому доброму человеку, захочется уйти от той тьмы, которую, по-видимому, она носит с собой.

В конце концов, те два человека, которые ее любили, умерли.

Она смотрела на Виллани: его манеры делали его более юным, чем он был. Голубые глаза и красивые пальцы. «Он художник, — напомнила она себе, — и ему самому предстоит долгое путешествие». Он постарается благополучно доставить ее домой, а потом займется устройством своей судьбы, своей удачи.

Она вызывающе вскинула голову. «Держись гордо», — сказала она себе. Ей было холодно, не только из-за ветра, но также… ее изменило то, что она сказала. Правда освободила ее.

Перо Виллани серьезно произнес:

— Теперь я понимаю, почему судьба девушки Орсат вас так тревожит, синьора.

Он пока не отвернулся от нее. Его длинные каштановые волосы шевелил ветер с моря. Она кивнула, не доверяя своему голосу.

— Может быть, мы найдем способ повидаться с ней. Дайте мне это обдумать.

«Мы?»

— Вы хоть слышали, что я сказала? — требовательно спросила Леонора.

— Все слышал, — ответил Перо Виллани. И улыбнулся. «Женщинам понравилась бы эта улыбка», — подумала она. — Я буду все так же горевать о докторе Мьюччи, но я счастлив, что вы не его вдова.

Она покачала головой. Мужчины иногда бывают, даже часто бывают, такими наивными.

— Для всего мира я вдова. Должна ею быть. Сересса будет унижена, если будут думать иначе. Я связана с Советом Двенадцати. Они контролируют мою жизнь. Мне придется завтра отправиться на тот остров, в обитель. Там есть женщина, которая принимает доклады от их шпионов в Дубраве.

С того места, где они стояли, ей было видно остров Синан, у самого входа в гавань. Гьядина, более крупный остров, находился на севере, вне поля зрения.

Он снова улыбнулся.

— Я о ней знаю, — сказал он. — Я тоже получил приглашение. Скорее, приказ, я думаю.

— Вы тоже?

Он посмотрел на нее.

— Вы думаете, Сересса послала бы человека в Ашариас, во дворец великого калифа, и не дала бы ему заданий помимо рисования?

— Это же… это опасно, — через несколько мгновений сказала она.

Он кивнул.

— Они мне говорили, что я могу отказаться.

— А вы не отказались.

— Меня дома почти ничто не держит, — он немного подумал. — Но… насчет завтра. Здесь никто не знает, что та женщина на острове — из Серессы. Как она объяснит ваш приезд к ней?..

Леонора скорчила гримаску.

— Дочери Джада проявляют заботу и сочувствие ко всем одиноким женщинам. Они хотят меня утешить, предложить духовное руководство, пока я здесь.

— В самом деле, — сухо произнес он.

— Да. В глазах света я — печальная вдова жестоко убитого доктора. Хороший был человек, должна сказать. Добрый. Он мне сказал, что ему хочется, чтобы мы по-настоящему поженились.

— А вы что ответили?

Он смотрел на остров, а теперь повернулся к ней. У него был задумчивый вид. Только что он нервничал. А теперь — нет. Будто рассказанная ему правда его успокоила.

— Я сказала Якопо Мьюччи, что не могу выйти замуж без согласия отца, а он его никогда не даст. И я не хотела никакого мужчину обременять моим позором.

— А если бы этот мужчина сказал, что это не бремя, а честь — быть рядом с вами?

— Я бы ответила, что это глупость и ребячество. Особенно, если он едет в Ашариас.

У него вытянулось лицо.

— Вы не можете так любить меня, синьор Виллани. Однако я вам доверилась. И с благодарностью приму вашу дружбу, пока вы здесь. У меня только один друг.

— Даница Градек?

Она кивнула.

— Хорошо иметь такого друга, по-моему.

— Вы ее не ненавидите? Вы же серессец!

— Она ваша подруга, синьора. Теперь только это имеет значение.

Она опять спросила, с отчаянием:

— Вы не слышали ничего из только что сказанного мной?

И он опять ответил:

— Все слышал, — и прибавил: — Должен вас предупредить, непостоянство не в моем характере.

И Леонора неожиданно подумала: «Он говорит правду».

— Непостоянство не в моем характере, — услышал Перо свои слова.

И когда он их произнес, он осознал, что это правда.

Он никогда не думал о себе в таких терминах, но подумал о своих матери и отце, все еще любимых, и о друзьях, которых он знал всю жизнь, и которых сохранил, и снова подумал: «Да, я такой». Иногда так случается, мы узнаем правду о себе в одно мгновение, иногда в разгар драматических событий, иногда в тишине. С моря может дуть закатный ветер, мы можем лежать одни в постели в зимнюю ночь, или предаваться горю у могилы среди опавших листьев. Мы напиваемся в таверне, пытаясь заглушить душевную боль, ждем столкновения с врагом на поле боя. Мы носим ребенка, влюбляемся, читаем при свечах, наблюдаем восход солнца, мы умираем…

Но во всем этом есть еще что-то, в зависимости от того, какой мир нас окружает, как мы существуем в нем. Что-то может скрываться в глубине нашей природы, и постоянное течение дней и лет может вынести это на берег, сделать реальностью на этом берегу — или не сделать.

— Вы проводите меня домой? — спросила она.

Он проводил ее. У двери городского дворца Дживо стоял телохранитель — тот самый, который сопровождал ее сегодня, — и Перо увидел на его лице облегчение.

Он кивнул ему. Поклонился ей. Смотрел, как она вошла в дом. Повернул назад, на запад, потом поднялся по уже знакомым каменным ступеням и прошел по верхней улице к своему жилью.

Когда он вошел, к нему устремился синьор Франи из гостиной, сияя улыбкой. Он остановился, сжал руку Перо и сообщил, что только что прибыл корабль из Серессы и привез купцов, которые собираются путешествовать по суше в Ашариас.

Франи взял на себя смелость предложить им включить в свой отряд одного знаменитого художника, и они с радостью согласились.

Когда они отправляются? Кажется, через несколько дней.

Очевидно, судьба несказанно благосклонна к синьору Виллани.

Франи опять улыбнулся. Перо удалось улыбнуться в ответ.

Глава 11

Встреча со смертью утром может изменить твой день.

Марин Дживо остался дома с вином (уже вторым кувшином), пропустив вечерний променад. Отец и мать пошли на прогулку, а брат редко оставался вдали от отца, так что в распоряжении Марина весь дом, в нем только домашние слуги, наемные служащие по ведению торговых дел, закрывающие контору в передней части дома, и телохранители. Вероятно, Даница Градек находится среди последних, в их комнатах.

Ей велели оставаться в доме сегодня, а может быть, и дальше. Все еще есть вероятность, что на нее нападут. Сегодня утром она убила знатного человека из Дубравы. Да, не без причины, да, выполняя свой долг перед не менее знатным семейством, которое ее наняло… Но все равно…

Он думал о том, не выйти ли на улицу, чтобы его увидели на Страден. До него сейчас доносится шум оттуда, там ведут оживленные разговоры. Но, несмотря на то, что, может быть, важно создать иллюзию, будто все нормально, он решил, что его родители и брат сегодня вечером справятся с этим за все их семейство, и отец не стал возражать.

Отец пару раз бросил на него странный взгляд, но ничего не сказал. Можно представить себе, как он взволнован тем, что едва не произошло. Лицо матери оставалось непроницаемым, но она всегда так выглядит, кроме тех минут, когда молится, закрыв глаза и крепко сжимая в руках свой солнечный диск.

Марин наливает себе еще вина. Еще рано столько пить, но ведь… день был трудный. Он не может заставить себя не думать о Вудраге Орсате, который мертв, и о сестрах Орсат. Элена, старшая сестра, прошлой зимой несколько раз принимала его у себя в спальне. Собственно говоря, он спускался по стене ограды не после визита к служанке ее матери. Насчет этого он солгал. «Иногда ложь имеет большое значение», — думает он.

Марин вспоминает свои слова, сказанные во дворце Правителя о ее сестре, Юлии: «Почему вы не нашли этого мужчину и не поженили их?».

Это он бы мог сейчас быть женатым человеком, если бы Элена Орсат решила, что хочет такого мужа, и придумала способ заполучить его. Они не стали бы первой парой среди благородных семейств в Дубраве, соединившейся при подобных обстоятельствах. И она не была неудачной кандидатурой, если ему предстоит жениться на женщине из благородной семьи, — а ему, конечно, это предстоит. Какой еще есть выбор, в самом деле?

Он мог бы уйти к Сыновьям Джада в священную обитель. Он мог бы это сделать.

Он выпивает чашу до дна. Отец знает, что он сейчас пьет, но ничего не скажет. Сегодня не скажет. Его отец… он хороший человек, с определенными взглядами на многие вещи.

Интересно, кто отец ребенка Юлии? Почему семья Орсат не выбрала такой очевидный путь? Вероятно, она отказалась назвать его.

Он слышит, как вдова Мьюччи возвращается и поднимается наверх, в свою комнату. Четвертая и девятая ступеньки скрипят. Такие вещи узнаешь, если всю жизнь выскальзываешь по ночам из дома.

Та женщина тоже сыграла роль в его спасении. Предупредила об арбалете наверху. Отец уже и так бурно ею восхищается. Забавно, в каком-то смысле, но в Леоноре Мьюччи есть нечто такое, что не дает Марину покоя. Он почувствовал это с первого раза, когда они с Драго увидели доктора и его жену, идущих к ним по причалу в Серессе. Он уверен, что она не такая, какой кажется.

Только после большого количества вина, или в результате большой усталости, а иногда после любовных утех Марину Дживо удается подавить в себе приступ любознательности. Эта женщина, по его мнению, слишком утонченная. Она должна быть чем-то большим, чем жена доктора… «Или вдова», — поправляет он сам себя.

Это неважно. Теперь ее будущее зависит только от денег. Подсчет и перевод денег вслед за насильственной смертью. Это может занять какое-то время, но такие вещи следуют одна за другой, как верстовые столбы на одной из больших старых дорог.

Скоро она уедет. Она сказала семье Дживо, что не хочет возвращаться в Серессу, но, по его мнению, она передумает, и, по сути, выбор делать не ей. «У женщин в этой жизни очень ограниченные возможности выбора», — думает он.

Одним из вариантов может быть беременность от мужчины, которого они хотят получить.

Одним из вариантов может быть убийство своего товарища-пирата на корабле. Хотя это решение, которое означает ссылку, вряд ли можно тщательно продумать его заранее.

Его семья скоро вернется домой. Затем они сядут ужинать. Отец строго придерживается распорядка трапез. Мать попросит их не говорить о событиях этого утра, скажет, что это ее расстраивает. Отец заговорит о корабле, который только что прибыл. Брат будет знать, какой на нем груз, имена купцов и их намерения. Брат не отличается проницательностью, но хорошо собирает сведения. Марин не может сказать, что Зарко ему совсем не нравится. Он считает его легко предсказуемым, скучным. Брат его боится и не доверяет ему — с самого детства и до сих пор. Они уже миновали тот возраст, когда это может измениться.

Он слышит, как слабо скрипит девятая ступенька, потом более глухой скрип четвертой. Дверь кабинета открывается. В дверном проеме стоит Леонора Мьюччи. Она сняла шляпку. Ее светлые волосы уложены и заколоты. Марин встает и кланяется.

— Господар, — говорит она.

— Синьора, — отвечает он. — Можно предложить вам вина?

Она качает головой.

— Спасибо, нет. Но я хочу вас попросить, если можно.

— Просите. Вы сегодня спасли мне жизнь.

Она отводит взгляд.

— Это не так.

— «Благословен тот, кто криком предупреждает об опасности», — цитирует он.

Она смотрит на него. У нее темные глаза.

— Здешняя народная поговорка?

— Да. Конечно, они не все правдивы.

Она слегка улыбается.

— Мы говорим: «Ложное предупреждение об опасности может принести настоящую смерть».

Марин улыбается.

— Ваше предупреждение вовсе не было ложным.

Прежде чем ответить, она обводит взглядом комнату. Он знает, что она умна. Он также знает, что она носит в себе какое-то горе. Все осложняет то, что он подумал так еще до того, как погиб ее муж.

— Меня завтра пригласили на остров Синан. Не совсем понимаю зачем, — говорит она.

— К Дочерям Джада? — он обдумывает, как много можно ей сказать. — Могу предположить, что они слышали о гибели вашего мужа и хотят предложить утешение.

Она пожимает плечами.

— Я редко находила утешение в таких местах.

— Но вы хотите поехать?

— Было бы невежливо отказаться.

Он еще несколько секунд обдумывает это, потом, все-таки, осторожно говорит:

— Старшая Дочь там — женщина по имени Филипа ди Лукаро. Из Родиаса. Она… хитрая женщина.

— Какое значение я могу иметь для нее?

— Понятия не имею, — откровенно отвечает он. — Но я бы на вашем месте все равно был осторожным.

Она кивает.

— Благодарю вас. Можно попросить у вас лодку? Мне сказали, что синьора Виллани тоже туда позвали. Мы можем поехать вместе.

На секунду ему показалось странным, что художника пригласили на остров, но потом Марин кое-что вспомнил.

— Подозреваю, что его пригласили не Дочери Джада.

— Нет? — она удивилась. — Он сказал, что кто-то там попросил его о встрече перед тем, как синьор художник отправится на восток.

«На восток» — означает, конечно, в Ашариас. И это служит отгадкой одной небольшой загадки. Марин всегда радуется, когда раскрывает даже маленькую тайну. Он не хочет ей объяснять, кто это другое лицо и как она попала сюда. Они узнают всё завтра, и это дело художника, а не ее — и не Марина. Он понимает, что все-таки ощущает влияние вина.

— Мы будем рады предложить вам судно, которое доставит вас туда и обратно. И я попрошу это сделать Драго.

— Разве он… разве у него не много дел?

— В городе? Он терпеть не может оставаться на суше, синьора. Он будет рад это сделать.

— Можно мне также взять с собой Даницу Градек? На этот день. Я буду чувствовать себя в большей безопасности, если она поедет со мной.

— Могу это понять, — с чувством соглашается Марин. — Конечно, можно. Это кажется хорошей идеей.

В действительности, это плохая идея.

Здесь, в Дубраве, в их семье, кое-что известно, но они знают недостаточно. Они не единственные умные люди, а быть порядочными людьми при некоторых обстоятельствах является недостатком.

Дверь с улицы открывается, слышны голоса.

— Сейчас мы пойдем ужинать, — говорит Марин. — Стол уже должен быть накрыт. Слуги приносят ужин, как только слышат, что мой отец вернулся домой после променада. Вам нужно сначала подняться наверх?

— Я выгляжу приемлемо? — спрашивает она. Слегка улыбается. Эти слова, этот лукавый взгляд принадлежат женщине из какой-то прошлой жизни. Он полагает, что никогда не узнает ее историю. «Некоторые истории мы так никогда и не узнаем, — думает Марин, — и не расскажем».

— Конечно, — отвечает он.

За ужином он не налегает на вино. Отец (и брат тоже, конечно) наблюдает за ним, и он не хочет, чтобы они решили, будто он пьет, потому что боится.

Как он и ожидал, они разговаривают о корабле в порту. «Серебряная Луна» семьи Храбак (они живут через два дома на восток от них) доставил много купцов из Серессы — это с важным видом сообщает Зарко. Они собираются сразу же отправиться в глубь суши. Говорят, они везут драгоценные камни и изделия ювелиров, но это не точно.

— Значит, они с грузом отправятся прямо в Ашариас? — спрашивает Андрий Дживо.

— Лучший спрос на драгоценности всегда при дворе калифа, — замечает Марин.

Ему это совершенно не интересно, но он также знает, что лучше этого не показывать, и еще он знает, что отец полагается на него, все больше. Ему приходит в голову такая мысль, потому что это утро заставило их подумать о смертности человека и о том, что Андрия Дживо уже нельзя назвать мужчиной в расцвете лет.

Он смотрит на отца, но не слишком пристально и не долго. В расцвете лет или нет, но старший Дживо все еще обладает острой, как клинок, проницательностью. Он сразу увидит, что его рассматривают.

«Однако он уже седой», — думает его младший сын. Хотя у него все еще густая грива волос на голове, твердый голос и звонкий смех. А иногда из супружеской спальни по ночам доносятся звуки, способные смутить взрослых сыновей, живущих в том же доме.

Почти наверняка этим сыновьям пора жениться, начиная со старшего. Марин знает, что так думает мать.

Как только позволяют приличия, Марин встает из-за стола. Он мог бы сослаться на усталость, но он не привык объяснять свои поступки. Он встает и кланяется. Скрипнув четвертой и девятой ступенькой, идет по освещенному лампами коридору с высоким потолком и входит в свою комнату.

Слуги знают его привычки, и Марин им нравится, поэтому расположение слуг всегда помогает в его делах. Горит огонь в очаге, и лампа у кровати, и еще одна, у столика для чтения. На столе рядом с креслом стоит фляга с вином. Однако нет бокала или чаши. Упущение. Он оборачивается, почувствовав дуновение ветерка.

Даница Градек сидит на подоконнике, окно и ставни открыты. За ее спиной видны звезды. Она держит в руке бокал с темно-красным вином.

— Это была не служанка, правда? — спрашивает она. — В доме у семьи Орсат.

Даница не могла бы объяснить, зачем она забралась по наружной стене в его комнату и влезла в слишком легко открывающееся окно. Она уже дважды с тех пор, как они сюда приехали, поднималась, как положено, по главной лестнице (две ступеньки скрипели) в комнату Леоноры. Она служила здесь телохранителем, и ей не надо было передвигаться тайно, даже после наступления темноты.

Однако в этот вечер у нее было странное настроение.

— Что ты делаешь? — раздраженно спросил у нее дед, когда она вышла с черного хода на тихую улицу позади дома. Она огляделась вокруг, чтобы убедиться, что она одна, и полезла на стену.

— Сама не знаю, — вот и все, что она ответила, сначала. А потом прибавила: — Наверное, мне хочется немного побыть наедине с собой, жадек.

— Будь осторожна, детка, и…

Она отгородилась от его присутствия в своих мыслях. Он этого терпеть не мог, и ей самой это тоже не нравилось, но бывали моменты…

Она продолжала подниматься по стене. Знала, какая из комнат принадлежит Марину. Она к этому времени уже знала, кто в какой комнате спит. Она ведь телохранитель этой семьи, и она из Сеньяна.

Ну, она жила на Сеньяне несколько лет. А теперь уже нет. Делает ли человека прожитое на острове время, даже когда он еще ребенок, одним из героев Сеньяна? И еще один законный вопрос: зачем она сейчас это делает — лезет наверх?

Отчасти потому, что у нее такое настроение? Сегодняшнее утро повлияло на нее. Больше, чем следовало? «Но можно ли судить об этом?» — думала Даница.

Прошлой ночью она лежала на койке в комнате, которую ей отвели в той части дома, где жили стражники, и уснула с мыслью о том, что ее могут повесить уже завтра, и таким образом закончить короткую жизнь, лишенную смысла.

Открытые ставни его комнаты удерживали крючки на стене. Она распахнула окно, проскользнула внутрь, уселась на подоконник и стала ждать. Надо будет не забыть поговорить с управляющим дома насчет хороших задвижек и замков на всех окнах и ставнях.

Она увидела вино, которое они оставили для Марина. Ей показалось забавным взять его бокал и налить себе вина. Она подумала, не сесть ли в кресло у очага, но вернулась к окну и снова устроилась на подоконнике.

Долго ждать ей не пришлось. Возможно, она не осталась бы, если бы у нее оказалось слишком много времени, чтобы подумать. Дверь открылась, он вошел, увидел ее. Она отпустила замечание насчет его визитов в дом семьи Орсат. Она слышала, как он утром произнес имя другой сестры. Элена. Нетрудно было догадаться, что он там делал, и что сначала подумал о происходящем в палате Совета.

Но она не собиралась этого говорить. Мысли ее были не слишком ясными. Она надеялась, что он этого не заметил, а потом поняла — она отчасти надеется на то, что он все же заметит, и облегчит ей задачу. Всю задачу. Что кто-нибудь сможет это сделать.

— Я велю принести еще один бокал? — спрашивает Марин, он вовсе не чувствует себя таким спокойным, как можно предположить по его интонации, глядя на ее силуэт в обрамлении окна на фоне ночи.

— Можем пить из одного, — тихо отвечает она. — Так бывает во время рейдов.

— Так это рейд?

Она быстро улыбается.

— Не думаю. — Пауза. — Я больше не с Сеньяна.

Он пристальнее вглядывается в ее лицо. Она не вооружена, не считая, вероятно, спрятанных кинжалов. И без шляпы. Волосы распущены, падают ниже плеч. Это не маленькая аристократка из Батиары. Это исключительно способный боец, сегодня она спасла ему жизнь.

— Я знаю, — говорит он. Он подходит к ней и берет из ее руки бокал. — Должно быть вам трудно. Я буду рад пить с вами из одного бокала, но мне действительно нужно выпить. За ужином мне приходилось сдерживаться.

— Чтобы остальные не видели, как вас встревожило то, что произошло?

Он снова смотрит на нее.

— Да, — подтверждает он.

Он наполняет бокал, выпивает половину и отдает ей вино. Она допивает бокал. Он берет его и опять идет к фляге.

— А вас это встревожило? — спрашивает она.

Он кивает головой. «Нет смысла отрицать», — думает он.

— Вудраг был моим другом, кроме всего прочего.

— Мне очень жаль, — неожиданно говорит она.

Он смотрит на бокал с вином и решает — тоже неожиданно — сбавить темп.

— А вы, — спрашивает он. — Как вы себя чувствуете сегодня вечером?

— Я и сама не очень понимаю, — отвечает Даница Градек. — И не совсем понимаю, зачем пришла сюда. Да еще таким способом.

— Я тоже не понимаю, — говорит Марин.

Она смеется, потом смех обрывается.

— Это окно слишком легко открыть. На всех окнах нужно установить запоры.

— Нам здесь обычно не часто грозит опасность.

Она минуту молчит, потом произносит:

— Этой весной я убила девять человек.

Это снова неожиданно. Он возвращается к окну, подает ей бокал с вином. Она пьет, на этот раз совсем немного. Он спрашивает:

— Раньше вы никогда не убивали?

Она качает головой.

— Конечно, нет. Я была ребенком. И что бы вы ни слышали о Сеньяне, мы не убиваем людей направо и налево. А женщины не пьют кровь.

— Я не слышал, что они пьют кровь. По крайней мере, от умных людей, — он усиленно думает. Они сейчас совсем близко друг от друга. Длинноногая, светловолосая женщина сидит на подоконнике у него в спальне ночью. Он спрашивает:

— Вас это угнетает? Эти смерти?

Она прикусывает губу.

— Может быть. Но дело не в этом. Дело в том, что ни один из них, ни один, не был османом, а я хочу отомстить им. Им, а не серессцам, не своим товарищам по рейду и не какому-то глупому здешнему аристократу.

— Понимаю, — помолчав, говорит он.

— Понимаете? — она гневно смотрит на него. — Понимаете?

Он качает головой.

— Наверное, нет. Пока не понимаю. Но готов попытаться понять.

Тогда она отводит глаза, смотрит на огонь. Затем осторожно ставит бокал рядом с собой. Спрыгивает с подоконника и становится перед ним.

— Попытайтесь позже, — произносит она, почти сердито.

Она закидывает руки ему на шею, притягивает его к себе и медленно целует. У нее мягкие губы. Он не ожидал, что они такие мягкие.

— Попытайся позже, — повторяет она. — Не сейчас.

К этому моменту его руки смыкаются вокруг нее. Он охвачен яростным желанием, жаждет ощутить ее вкус, и эту жажду усиливает то, что он чувствует такую же жажду в ней, в том, как ее пальцы вцепились в его волосы.

— Я желал тебя еще на корабле, — говорит он, на мгновение отстраняясь.

У нее ослепительно голубые глаза.

— Конечно, желал. Таковы мужчины.

— Нет. Ну, да, они такие… Мы такие. Но это было не только потому…

— Перестань болтать, — говорит она. Ее губы снова впиваются в его рот.

И теперь, наконец-то, она признается себе, зачем она здесь.

«Необходимо стараться быть честной перед самой собой», — думает Даница, хотя думать стало очень трудно. Но только во время любовных объятий ей удавалось (иногда) полностью удерживать себя в настоящем — на минуту, на ночь, на час перед рассветом, — а не тонуть в жестокой печали воспоминаний, или не придумывать, как можно отомстить за тот памятный пожар.

Однако она никогда не была с мужчиной, настолько опытным в любви. Понимание приходит само собой. Молодые бойцы Сеньяна, или парни с острова Храк никогда так не… чувствовали ее? И она никогда не лежала в комнате, на кровати, вот так. Ее одежда исчезла, с поразительной легкостью (она не может вспомнить, как снимала ботинки, куда делись кинжалы). Свет огня в очаге и от ламп играет на его теле — и на ее теле. Его волосы приобрели рыжеватый оттенок, и ее тоже, наверное. Она закрывает глаза. Она только здесь, в этой комнате. Сейчас. Она воспринимает это как дар.

— Чем тебя лучше порадовать? Пальцами или ртом? — спрашивает Марин Дживо и прекращает делать то, что он делает. Эта пауза превращается в нечто вроде агонии. Она подозревает, что он это понимает. Уверена, что понимает. Она думает, что могла бы возненавидеть его за это. Она невольно приподнимает бедра, выгибается дугой.

И отвечает, слегка задыхаясь:

— Мне нужно выбирать?

И слышит его смех, а потом его рот снова продолжает делать это, и реакция ее собственного тела изумляет ее. Она слышит, словно издалека, свой голос:

— Если я должна выбирать… То есть, если я…

Она так и не договаривает эту фразу. Смотрит на него, лежа на кровати, его кровати, пока он исследует ее тело, и это все равно, что исследовать саму себя вместе с ним в этот момент. Не в тисках горя или ярости. Сейчас нет.

Даница тянет вниз руку, дергает его за волосы.

— Вверх, — говорит она. — Поднимись вверх, ложись рядом со мной.

А немного позже уже она говорит, смеясь про себя и подозревая, что он слышит смех в ее голосе:

— Пальцами или ртом, что предпочитаешь? Скажешь мне?

— О, Джад! Всей тобой, — отвечает Марин Дживо. — Прошу.

— Жадный?

— Да, — еле выговаривает он. Это скорее стон, и ей это нравится. Он говорит:

— Я решил не… делать различия… между частями твоего тела, Даница Градек.

— Понятно, — отвечает она.

И поднимается над ним. Ложится сверху, полная желания. Она садится на него верхом, принимает его в себя. Время бежит, как бежит всегда, уносит их, как уносит всех людей. Серебряная луна заглядывает в окно, поднимаясь среди звезд. Два человека умерли насильственной смертью сегодня утром. Она не умерла, он не умер. Она в этой комнате этой ночью. Он внутри нее.

Она скачет на нем, поднимаясь и опускаясь, она ощущает жизнь, как биение пульса внутри нее, и он отвечает на ее жажду своей жаждой. Он переворачивает ее, оставаясь в ней, и они друг для друга — огонь, но еще и укрытие, место, где можно спрятаться сегодня ночью. И еще между ними возникает нежность перед тем, как они приходят к завершению и ложатся на постель. Пот блестит на двух телах, и они видят в открытом окне серебряный полумесяц, сияющий над крышами домов Дубравы.

Он почти чувствует, что ему грозит опасность, лежа на своей собственной кровати с головой женщины на своей груди. Не такая опасность, как утром (он в тот момент даже не понял этого, все произошло слишком быстро), но это ощущение реально, и поэтому Марин непривычно колеблется.

— Ты сказала, что я должен только попытаться понять позже. Насчет тех, кого ты убила. Ты помнишь?

— Я помню, — тихо отвечает Даница Градек, не двигая головой. Он подозревает, что глаза ее закрыты.

— Я бы хотел. Понять.

Он слегка шевелится. Ее волосы рассыпались по его телу. Ее аромат окружает его.

— Позже еще не наступило, — говорит она.

Голос у нее тихий, удовлетворенный. Обычно он бы был доволен собой. Получать удовольствие, дарить удовольствие. У него было достаточно встреч с дорогими женщинами, чтобы уметь и то и другое.

Но сегодня ночью он хочет понять нечто такое, что не имеет отношения к занятиям любовью. Или, может быть, для нее имеет. Может быть, поэтому она и забралась сюда — взлет желания и удовлетворение, чтобы заставить что-то на время отступить.

— Ты мне сказала, что была маленькой девочкой в Сеньяне? Ты приехала туда… откуда?

— О, боже. Ты из тех мужчин, кто любит поговорить? После? — ему нравится эта лень в ее голосе.

— Иногда мне хочется знать, где я нахожусь, где находится та, что лежит рядом.

— Это просто. Она лежит рядом с тобой, — она приподнимает голову и прикусывает его сосок. Он морщится, дергает ее за волосы. Она смеется, все так же тихо.

Они молчат. Она нарушает тишину, удивляя его.

— Ты и правда спал со второй сестрой? Ты думал, сегодняшнее нападение связано с ней, да?

— Да, — признается он. — Я совсем не знал Юлию.

— Они сделали это так, чтобы все вокруг об этом узнали.

— Надеюсь, что нет. Не думаю, что окружающие много услышали.

— Может быть, но они точно хотели, чтобы нападение на тебя все видели.

Он размышлял об этом весь день.

— Да.

— Ты думаешь, что ее брат, которого я убила, — это он с ней спал?

Он шокирован, искренне.

— Что? Почему ты?..

Она пожимает плечами, ее голова все еще лежит на его груди. В комнате стало темнее, огонь почти погас, тлеют угольки.

— Они тебя обвиняют, они тебя убивают, а мертвый ты не сможешь отрицать, что был ее любовником. Такую историю расскажут всему свету.

Марин качает головой.

— Это сложнее, чем нужно. Она ждет ребенка от человека, имя которого не хочет назвать, возможно, он ей не ровня. Они не могут устроить свадьбу. И кто-то, очевидно, действительно видел, как я спускался с их стены зимой.

— Из комнаты служанки?

Он вздыхает.

— Мне пришлось так сказать. Ради Элены.

— Да, — говорит она. — Очень галантно. Но служанку теперь уволят.

Об этом он не подумал.

— Если это произойдет, я устрою ее на работу.

— Это произойдет, — говорит Даница Градек. А потом, после очередной паузы: — Хаджуки напали на нас и сожгли деревню. Убили или взяли в плен почти всех. Они убили отца и старшего брата, увели с собой моего маленького брата.

— О, Джад, — произносит Марин.

— Джада там не было.

Ее голос уже перестал быть ленивым.

Он осторожно спрашивает:

— Значит, ты решила убивать османов, ашаритов?

Она кивает головой, не отрывая ее от его груди. Она так ни разу и не взглянула на него.

— Я не слишком в этом преуспела, — говорит она.

Он пытается придумать какой-то ответ, но ее рука скользит по его животу вниз и находит его обмякший член. Она начинает, как будто небрежно, играть с ним, и очень скоро он перестает быть мягким.

— Полагаю, ты хочешь сказать что-то в утешение, — говорит Даница Градек. — Мне не это нужно.

Марин снова предлагает то, что ей, по-видимому, от него нужно сегодня ночью, и при этом сам испытывает такое острое наслаждение, что его это даже пугает; он видит, как она ему отвечает, слушает ее, делит с ней это наслаждение.

Потом он засыпает.

А когда просыпается, ближе к рассвету, он уже один в постели. Она закрыла за собой окно, лампы и очаг потушены.

Когда он позже спускается вниз, так как опять провалился в сон, ее уже нет в доме, и Леоноры Мьюччи тоже.

— Драго пришел за ними вскоре после восхода солнца, — докладывает слуга в столовой. Марин забыл, что вдову доктора позвали на остров Синан, и она попросила у них Даницу в качестве телохранителя.

Он собирался предупредить Даницу насчет Старшей Дочери, о том, что ей никто не доверяет. И упомянуть другую женщину, которую они могут там встретить. Его собственный опыт подсказывал, что полезно заранее иметь как можно больше информации.

Он недоволен собой за то, что не сделал этого. Он думает, не взять ли еще одну из их лодок, чтобы переправиться на остров вслед за ними. Это будет странный поступок, решает он, так как его не приглашали.

Его мысли все время возвращаются к прошлой ночи. В целом, это не удивительно.

Отец во время их встречи утром высказывает новую идею, интересную. Она касается корабля, который только что приплыл, и купцов, направляющихся в Ашариас. Для этого нужны более надежные сведения о планах калифа относительно войны, чем те, которые у них сейчас есть, считает Андрий Дживо. Марин берется узнать все, что сумеет, в городе. Он действительно пытается это сделать, позже, но почти ничего не узнаёт, кроме сплетен и слухов. Еще слишком рано, как говорят все, весна только началась.

Он продолжает беспокоиться о двух женщинах. Даже один раз спускается к гавани и смотрит на остров Синан. Он так близко, что можно разглядеть купол святилища.

Драго там, с ними, напоминает он себе, и есть причины полагать, что Даница Градек позаботится о человеке, которого ее попросили охранять.

Но все-таки он не очень удивился тому, что они узнали потом, и все равно винил себя.

Глава 12

Она часто думала о том, как женщине невероятно трудно идти своим путем в этом мире, и как редко это получается.

Одной из возможностей было выйти замуж за человека, который потом сделает ей одолжение: уйдет на войну и погибнет, оставив дело, собственность и ценности вдове. Вдовы, в зависимости от того, где они живут и к какому семейству принадлежат, могут отвоевать себе немного свободы. Очень часто их вынуждают побыстрее снова выйти замуж, и не по своему выбору.

Нужно иметь везение и проявлять большую решимость.

У нее есть и то и другое — так думала Филипа ди Лукаро весенним утром, ожидая на острове Синан свою гостью. Выбор веры, пути к богу, не обеспечивает возможности управлять своей собственной судьбой. Если ты не аристократка, и не явилась в обитель в сопровождении богатых даров, религиозный путь обрекал тебя на жизнь среди высокомерных наставниц и отчаявшихся женщин. Борьба за мелкие привилегии в замкнутой, полной напряженного труда обители могла порождать ненависть и ярость, более сильную, чем на поле боя, и эти чувства причиняли боль, как незалеченные раны.

Конечно, если ты истово веришь, искренне видишь в себе служанку Джада, которая живет ради того, чтобы утешать больных и страдающих, чтобы молиться по шесть раз в день, сжимая до блеска отполированный руками солнечный диск, если погружена в мысли о боге с рассвета до темноты, когда лежишь одна на узкой лежанке — ну, тем приятнее для тебя. Разные женщины по-разному оценивают, какую жизнь считать приятной.

Филипа ди Лукаро, уже давно Старшая дочь Джада на Синане, царствующая подобно королеве в этом приюте, в гавани Дубравы, не принадлежала к истинно верующим.

У нее были и свобода, и власть. Она состояла в переписке с Советом Двенадцати — и с герцогом Серессы, в частной переписке. Получала письма со всех концов мира джадитов: из Феррьереса, Карша и Англсина, из двора безумного императора в Обравиче, и даже из самой Эспераньи. Она играла роль в этом мире. Она сама выбирала своих любовников. Она выбирала тех, кого хотела видеть убитыми — обычно по поручению Серессы, это обсуждалось в зашифрованных посланиях, но не обязательно.

Она обладала высоко ценимой, почти невозможной для женщины роскошью: независимостью.

Но ее единственной, постоянной неприятностью было то, что приехав в Синан, она обнаружила, что здесь до нее уже поселилась настоящая королева. Больше чем королева — императрица.

Филипа совсем не хотела быть Старшей Дочерью на острове, или даже давать обет богу, но Евдоксия из Сарантия прожила здесь уже почти двадцать пять горьких лет, и была врагом — это невозможно отрицать.

Часто врагов можно убить. Но не эту женщину. Старшая Дочь пыталась.

Филипа живо это помнила. Она два раза пыталась ее отравить в тот год, когда пришла к власти здесь и поняла, что старшая женщина будет ей мешать. Ни один яд не оказал никакого действия, хотя оба они считались безотказными, один убивал медленно, другой очень быстро.

И вскоре после того, как она предприняла вторую попытку, наступило утро в этой комнате, когда императрица-мать из Сарантия (которого больше не существовало) рассказала ей, почему не подействовали яды, а потом сказала еще кое-что.

Оказалось, что при дворе Сарантия в последние бурные, полные страха десятилетия, когда к угрозе со стороны османов-ашаритов прибавилось яростное соперничество в покоях самого дворца, в семье императора, даже у его детей, вошло в привычку принимать малые дозы большинства известных ядов, чтобы выработать защиту от них.

Существовали, конечно, менее известные яды, но императрица сообщила ей еще кое-что в то далекое утро. Сказала, что разослала три копии письма, которые следовало вскрыть после ее смерти. Одно — правителю Дубравы, другое — личным советникам Верховного Патриарха в Родиасе, и третье — еще в одно место, которое она не назвала.

Она показала четвертую копию этого письма Филипе. В нем, аккуратным почерком на тракезийском языке было написано, что если мать-императрица умрет, то виной этому будет яд, которым ее отравила Старшая Дочь в обители, где Евдоксия нашла убежище после великого бедствия.

Далее в нем указывалось, что Филипа ди Лукаро родом не из достойной семьи неподалеку от Родиаса, как она заявила всем, а родилась в Серессе, что она дочь ремесленника, и внедрена сюда Советом Двенадцати длинным, обманным путем, чтобы стать самой важной шпионкой Серессы в Дубраве.

Письма к ней из Серессы, указывалось дальше в письме, идут через Родиас или из другой обители неподалеку от Серессы, и посвящены якобы вопросам веры и управления святилищем. Инструкции от Совета Двенадцати написаны в них проявляющимися чернилами. Ее ответы на них доходят тем же путем.

Каждая подробность, вплоть до изготовления чернил, была точной.

Она запомнила слова, сказанные ей императрицей Евдоксией в то утро (тоже весной):

— Ты просто младенец среди младенцев, если думаешь, что твои мелкие интриги могут хотя бы приблизиться к знаниям Сарантия. Однако когда я умру, ты будешь уничтожена. Оберегай меня изо всех сил.

— Почему? Почему вы меня ненавидите? — вспомнила Филипа свой вопрос и тот ужас, который нахлынул на нее подобно волне, гонимой ветром.

— Не считая того, что ты пыталась меня убить?

Невозможно было найти достойный ответ на этот вопрос тогда, нет его и сейчас.

В то давнее утро императрица-мать улыбнулась. Ее улыбка испугала Филипу с самого начала, эти холодные, полные ярости глаза. Она сказала:

— Я презираю твою мелочность и жадность. За то, что ты убиваешь, потому что можешь это сделать, без необходимости. И потому, что твоя навеки проклятая Сересса не вывела свой флот из гавани, когда Городу Городов, славе бога, позволили пасть.

— Я тут ни при чем! Я тогда была еще совсем ребенком!

— Но теперь ты не ребенок, и ты им служишь, прикрываясь верой. Я вижу тебя насквозь, я очень хорошо тебя понимаю. Береги мою жизнь. Твоя жизнь закончится, когда я умру.

С тех пор прошло так много лет. С того дня ее жизнь связана с жизнью этой непримиримой женщины, скованной неумирающей яростью.

У Филипы ди Лукаро были основания считать, что она сумеет достать это запечатанное письмо из дворца Правителя. Некоторые люди многим ей обязаны, один член Совета очень хочет провести с ней ночь. Если он достанет документ и вручит его ей нераспечатанным, это будет справедливой ценой за ее тело, и она с радостью ее заплатит.

Она даже считала, что сумеет поручить кому-нибудь найти то письмо в Родиасе, с помощью Совета Двенадцати, ведь они — наверняка! — не захотят разоблачения ценного для них человека, а заодно их собственных секретов.

Но когда речь идет о Серессе, ничего нельзя знать наверняка.

Возможно, их интриги кажутся детской игрой той ужасной женщине, которая сидит в комнатах самой Филипы (всегда в этих комнатах — в кресле, в тени, день за днем, год за годом), но они могут с легкостью отречься от нее, уволить ее, разоблачить ее, если сочтут выгодным это сделать.

И есть еще то гнусное третье письмо, а она понятия не имеет, куда оно отправлено.

Она в ловушке, несмотря на всю свою власть, несмотря на легкую и приятную жизнь. И этой жизни придет ужасный конец, когда злобная старуха умрет.

Воистину, нет легких — или надежных — способов для женщины управлять своей собственной судьбой, даже если ей кажется, что она нашла такой способ на острове, в бухте Дубравы.

Тем не менее можно носить в себе ненависть, такую огромную ненависть, что она заполнила обитель и остров.

— По крайней мере, — говорила она не один раз злой старухе у себя в комнате, — мой муж не пустил на ветер империю из-за глупой лени, и мой сын не умер без всякой пользы на городских стенах. Напомните мне, что ашариты сделали с его головой после того, как надели на пику? Признаюсь, я позабыла!

Никакого ответа на издевку. Никогда. Ни разу. Лишь непроницаемая чернота этих глаз.

Этим весенним утром они обе получили известие о том, что их гость прибыл. По-видимому, не гость, а гости. Филипа впервые услышала имя мужчины, когда его ей представили. Конечно, она прочла о нем в письме от Двенадцати. И другая женщина тоже прочла, это входило в их договоренность. Евдоксия молчала, сохраняла жизнь, получала доступ ко всему, к чему хотела. Императрица-мать послала этому человеку приглашение от своего имени по какой-то причине. Она это сделала. Она делала то, что ей хотелось.

Только ни одна из них не ожидала третьего человека, вошедшего вслед за двумя первыми.

Обитель на острове была прекрасна, она стояла на возвышенности, и с нее открывался вид на все стороны. Покрытые садами террасы спускались на юг и на запад, под ними раскинулся виноградник. Они поднялись от причала по дорожке в тени кипарисов. Драго остался снаружи, у входа в комплекс.

— Я буду неподалеку, — сказал он.

Старшая Дочь обители на Синане тоже была красива, с идеальной белой кожей, с высокими скулами. Она приветствовала Леонору Мьюччи и Перо Виллани учтиво, официально, по-царски. «Однако в этой комнате ощущается некий холод», — подумала Даница, которая наблюдала, держась в нескольких шагах позади. Драго сказал, что эта женщина из Родиаса, и на острове уже давно, и…

Мысли ее прервались. Но не потому, что кто-то заговорил.

Она кое-кого увидела. У нее всегда было хорошее зрение.

Драго рассказал ей о старшей женщине, которая живет на острове Синан. Приказ приехать Перо Виллани исходил от нее. По пути сюда, под утренним ветерком, капитан рассказал о матери последнего императора, Валерия XI, который погиб и был обезглавлен и расчленен во время последнего штурма Сарантия. Императрица-мать приехала сюда вскоре после этого. Ее отослал из города сын до начала осады. Последней осады.

Однако она не просто находилась на том же острове. Императрица Евдоксия, как видела Даница, присутствует в этой же комнате.

Она сидела в тени, в алькове, справа от них, в кресле с высокой спинкой и широкими подлокотниками. Маленькая женщина, лицо трудно разглядеть в полумраке. Но Даница поняла, кто это и где здесь настоящая царственная особа, живущая так далеко от родного ей запада.

— Ты ее видишь?

— Вижу, — ответил жадек. Она чувствовала его волнение. — Детка. Я никогда не ожидал, что…

— Я знаю.

Даница удивила саму себя. Иногда так бывает. Она прошла по плиткам пола, от того места, куда падал солнечный свет с широкой каменной террасы, в тень, подобную теням прошлого.

Она опустилась на колени, сознавая, насколько она мало значит и как мало может быть полезной этой женщине. И сказала, слыша свой охрипший голос:

— Моя госпожа, прошу вас, позвольте мне.

И поцеловала ногу в туфельке сидящей женщины, находящейся так далеко от славы, от блеска, от всего того, что было раньше во всех отношениях более великим, чем все, что теперь знал мир.

— Позволяю, — ответила женщина тонким, ясным голосом. А потом прибавила: — Ты?..

— Называй ее «ваша милость».

— Я — никто, ваша милость. Мое имя Даница Градек, раньше я жила на Сеньяне, теперь на службе в Дубраве.

— На службе?

— У семейства Дживо, в качестве телохранителя, ваша милость.

— А. Ты та, которая приплыла на их корабле.

— Приплыла? Она напала на тот корабль! — это воскликнула Старшая Дочь, красавица. — К нам пришла кровавая убийца из Сеньяна. Как интересно!

— Кровавая убийца? Даница, будь осторожна!

— Но какое я могу иметь значение для нее?

— Не знаю. Но здесь чувствуется злоба.

— Это я вижу. Наверняка не против меня. Не из Родиаса!

— Думаю, это так, детка.

Старая женщина посмотрела на молодую, которая правила здесь, и невозможно было не заметить злобу и здесь тоже. Это утро может пойти совсем не так, как они представляли себе, подумала Даница.

Она отступила назад, потому что и Леонора, и художник по очереди подошли, чтобы повторить приветствие так же, как это сделала она.

— Эта женщина из Сеньяна первой узнала и приветствовала нас, — заметила женщина, которая была императрицей западного мира. — Это стоит отметить.

— Правда? — спросила Филипа ди Лукаро. — Это призыв проявить снисхождение?

— Почему Даница нуждается здесь в снисхождении? — спросила Леонора Мьюччи.

Старшая Дочь на мгновение показалась озадаченной. Возможно, она не ожидала от молодой вдовы такой быстрой реакции, даже вызова.

— В самом деле? Вы не понимаете, что Сеньян делает с Серессой? С Дубравой?

— Хорошо понимаю. Я также вчера находилась в палате Совета, когда она спасла человека, и на корабле, когда она отомстила за гибель моего мужа. Она заслужила благодарность. Правитель тоже так сказал.

— Действительно, сказал. Об этом сообщали. Что вы скажете? — спросил Перо Виллани, глядя на Старшую Дочь.

— Этот вопрос мне задает серессец?

— Да, — ответил художник. — И Верховный Патриарх, которому вы служите, хвалил сеньянцев как верных слуг Джада на нашей границе с ашаритами.

Несколько мгновений тишины.

— Некоторые сеньянцы также пали на стенах Сарантия, — это произнесла старая женщина, которая когда-то была императрицей.

— Все равно, — ответила Филипа ди Лукаро, — они отрицают бога и разрушают веру. Сражаться с ашаритами — это одно, но воровать у…

— Как вы смеете! — воскликнула Даница.

— Ох, детка. Будь осторожна.

— Нет!

— Ты так со мной разговариваешь? — Даница подумала, что теперь эти скулы выглядят еще более острыми. — В этом месте, где я вооружена волей Верховного Патриарха и святостью Джада?

— Так ли это? — спросила Даница. — Вы слышали, что сказал синьор Виллани. Верховный Патриарх, да будет благословен он в свете, защищал и хвалил нас.

— Насколько мы понимаем, — произнесла старая женщина из своего полумрака, — это правда.

В ее голосе слышалось холодное удовольствие.

— И, — прибавила Даница, — многие мужчины Сеньяна действительно погибли в Сарантии. Они послали на восток восемьдесят человек из города с населением несколько сотен душ, и все они погибли за императора и Джада. Был ли там кто-нибудь из вашей семьи, когда умирала любовь к Джаду? Где были солдаты Родиаса, а также корабли и мужчины Серессы? Пели любовные песни на каналах? Делали деньги на торговле с ашаритами в Сорийе? И вы нас клеймите? Называете варварами тех, кто продолжает сражаться и умирать за веру в бога?

— Детка, теперь у тебя есть враг.

— Она с первого момента стала моим врагом. Не знаю, почему. Разве только…

— Что?

— Если только она родом не из Родиаса.

— О, боже. Не говори…

Но она сказала. Потому что, если она права, это объясняет, зачем Леонору вызвали сюда. Не для того, чтобы утешить, а чтобы дать ей инструкции.

Внезапно ей не захотелось проявлять осторожность.

— Может быть, вы вовсе не из Родиаса? — спросила она женщину, которая правила здесь. И услышала позади себя сухой смех старшей женщины, сидевшей когда-то на троне более великого царства.

— Что? Разумеется, я из Родиаса! — воскликнула Филипа ди Лукаро. — Хочешь узнать происхождение моей семьи? Чтобы понять, стоит ли их грабить?

— Уверена, что стоит, — ответила Даница. — Мне много не требуется.

Из полумрака опять донесся смешок.

И неожиданный смех самой Старшей Дочери.

— Полагаю, я это заслужила, — сказала Филипа ди Лукаро. Она улыбнулась. У нее была очень добрая улыбка. — Кажется, я позволила своему горю, вызванному гибелью доктора Мьюччи во время рейда сеньянцев, заставить меня забыть о долге перед гостями. Как бы то ни было, вы все именно гости. Я была бы вам благодарна, если бы мы могли начать сначала и выпить на террасе вина.

— Так действительно было бы лучше, — сказала Леонора.

Даница оглянулась. Старая женщина в кресле ничего не сказала, но ее глаза ждали взгляда Даницы. Она чуть-чуть склонила голову набок. Не более того.

— Ты видела?

— Я видела, жадек.

Послышался скрип кресла по плитам пола. Императрица встала, почти без усилий, хотя в правой руке держала трость. Ею она стукнула в дверь за спинкой ее кресла. Дверь моментально открыла служительница, которая, судя по ее лицу, нервничала.

Мать-императрица посмотрела на Перо Виллани.

— Синьор, следуйте за нами. Мы поговорим наедине.

Приказ. Перо вышел вслед за женщиной. Служительница вышла за ними и закрыла дверь.

Снова наступило короткое молчание. Филипа ди Лукаро опять улыбнулась и сказала:

— Мне действительно надо переговорить с вами, синьора Мьюччи, после того, как мы выпьем по чаше вина, все втроем. Могу я просить вас, чтобы вы потом приказали вашей телохранительнице удалиться, может быть, выйти в сад?

— Нет ничего такого, — сказала Леонора, — чем я бы не могла поделиться с госпарко Градек. Я многим ей обязана.

— Не сомневаюсь в этом, но наши телохранители наверняка не знают всего о нашей жизни.

— Она знает, — ответила Леонора. — Все, что может иметь значение здесь.

Женщина продолжала улыбаться, но Данице показалось, что теперь — с некоторым усилием.

Леонора прибавила:

— Например, она знает, что мы с доктором Мьюччи не были женаты.

Улыбка Старшей Дочери погасла.

— Ей не следовало этого говорить.

— Наверное, не следовало.

— Будь осторожна, Даница.

— Я постараюсь, жадек. Следует ли мне уйти? И спросить потом у Леоноры, что произошло?

— Тебе может грозить опасность снаружи.

— А здесь нет?

— Здесь тоже. Наблюдай за ней.

И, наблюдая, Даница увидела.

У стены рядом с письменным столом стоял тяжелый красивый дубовый шкаф. Его передняя стенка откидывалась, образуя плоскую поверхность. Филипа ди Лукаро сняла с пояса ключ, открыла шкаф, и опустила этот столик. Она достала из шкафа флягу светлого вина и два серебряных кубка — а потом третий, из глубины шкафа.

— Этот будет для тебя, детка. Не пей.

Данице внезапно стало холодно. Ее и раньше посещало чувство опасности, но никогда такой близкой опасности, раньше она не чувствовала, что может здесь умереть. Теперь все изменилось.

Она взглянула на Леонору. Та уже смотрела на нее, нахмурив брови. Хозяйка разливала вино.

Филипа ди Лукаро поставила флягу в шкаф. Снова с улыбкой, она принесла им вино на серебряном подносе. Поставила его на свой письменный стол, и подтолкнула к каждой ее чашу. Третий кубок, тот, что стоял в глубине, действительно предназначался для Даницы.

Даница сняла лук и колчан и положила их на пол. Леонора подошла к столу и взяла свое вино, тоже улыбаясь. Она прошла через комнату к террасе, под которой раскинулись сады и виноградники.

— Наверное, вы видите все корабли, которые приходят и уходят.

Хозяйка подошла к ней.

— Да. В хорошую погоду на террасе приятно находиться. И мы знаем, кто вернулся или прибыл раньше всех остальных. Мне это доставляет удовольствие.

— Полагаю, это должно доставлять удовольствие, — согласилась Леонора.

Они стояли вдвоем, глядя на траву и деревья, море и облака.

Даница протянула руку и взяла ту чашу, которую Филипа ди Лукаро предназначала для себя. Свою она оставила на подносе.

— Ты понимаешь, что она сделала?

— Думаю, да. Яд уже был в чаше, чтобы ей не пришлось его туда класть?

— Должно быть, так и есть. Жестокая женщина. Возможно, ты была права, Даница.

— Что она из Серессы?

— Это дает слишком много…

Филипа ди Лукаро сказала:

— Надеюсь, вы согласитесь принять это в качестве моего извинения, и чтобы вы могли теперь…

Она осеклась, глядя на свой письменный стол.

— Буду рада это сделать, — ответила Даница. — Выпьем за торжество Джада и добродетели? И, конечно, потом я покину вас, чтобы вы поговорили. Я всего лишь телохранитель, — она указала на чашу, которая была предназначена для нее, и осталась на столе.

Улыбка Филипы ди Лукаро исчезла. Однако она была хорошо воспитана, и обладала огромным опытом в таких делах. Она сказала:

— Собственно говоря, сама я никогда не пью вина по утрам. Но я чокнусь с вами чашами и…

— В Сеньяне считается оскорблением не выпить с гостями, если вы сами налили вино.

— Тогда мне повезло, что я не в Сеньяне, не так ли?

Теперь побледнела Леонора. Он легко бледнела и краснела, ее лицо отражало состояние ее души.

— Это правда, — ответила Даница. — Но если вы не выпьете вместе со мной, я буду оскорблена и также сделаю вывод насчет этой чаши.

— Какое мне дело до того, какой вывод…

— Выпейте ее, — сказала Даница. — Она была предназначена для меня. Пейте до дна.

— Не могу представить себе, чтобы я выполняла приказы такого человека, как вы!

— Вот как. Извинение отменяется?

— Я просто не позволяю здесь вести себя так по-варварски.

— Только вам это позволено?

Женщина повернулась к Леоноре:

— Простите меня, ваша служанка недопустимо плохо воспитана. Этого нельзя допускать. Я должна позвать своих стражников, чтобы выпроводить ее отсюда.

— Я так не думаю, — ответила Леонора.

И она поставила свою чашу и взяла ту, что осталась на столе. И вернулась на террасу.

— Драго! Госпар Остая! Вы мне нужны!

Драго находился в пределах слышимости, как и обещал. До них донесся его ответ. Очень надежный человек.

— Синьора? — произнес он, поднимаясь на террасу.

Но они видели, что к ним приближается еще один мужчина, почти бегом. Большой, молодой, широкоплечий.

— Возьмите эту чашу, пожалуйста, госпар. Обращайтесь с ней осторожно. У меня есть основания предполагать, что в ней есть яд. Нам нужно благополучно отвезти ее домой.

— Это переходит все границы! — вскричала Филипа ди Лукаро. Она посмотрела на другого мужчину, входящего из сада. — Юрай, я приказываю тебе это прекратить.

Даница сказала:

— Он умрет, если попытается, Старшая Дочь.

— Что?!

— Если чаша безобидна, мы искренне раскаемся. Если нет, Правитель и Совет будут поставлены в известность.

Леонора по-прежнему держала чашу. Филипа ди Лукаро внезапно бросилась к ней, занося над головой руку, чтобы ударить по чаше.

Ее жизнь закончилась.

Броском кинжала. Того самого кинжала, который убил Вудрага Орсата в палате Совета.

Угол броска был неудобным. Клинок Даницы вонзился в сердце Старшей Дочери, немного сдвинувшись в сторону.

— Ох, детка.

— У меня не было сомнений, жадек.

Мужчина в саду издал вопль без слов. Даница поняла, что у него нет языка. Зато у него был короткий меч у пояса — не совсем обычно для садовника. И теперь этот садовник бежал сюда.

— Назад! — сказала она Леоноре. — Быстро!

В данном случае в этом не было необходимости. Драго Остая, тучный и приземистый, которому гораздо более нравилось находиться в море, чем на земле, тем не менее, действовал чрезвычайно быстро, а ни один морской капитан никуда не выходит без своего собственного клинка.

Он перехватил немого слугу Филипы ди Лукаро на подходе к террасе. Огромный мужчина повернулся к нему лицом, все еще издавая этот высокий, безумный крик. Зазвенели клинки. Даница поворачивалась к своему луку, когда увидела, что все кончено.

Драго действовал умело и дрался без всякого снисхождения. Он ударил противника в коленную чашечку ногой, парируя его удар мечом. Затем, когда тот споткнулся, вонзил ему свой клинок в середину груди. Прямой, короткий выпад меча. Можно назвать его эффективным.

Вопль умолк. Внезапно у террасы стало очень тихо. Они слышали крики чаек у пристани, где стояло их судно. Птицы носились под облаками и ныряли в лучах солнца. Волны сверкали под ветром с запада. Воздух был свежий, мир был яркий, солнце бога поднималось на небо.

— Я уже убила так много людей, жадек!

— Детка, перестань считать.

— Как? — спросила она, с болью.

— Она пыталась убить тебя, Дани.

— Я знаю! Но так много. И ни один из них не был…

— Детка, прекрати.

Они услышали, как позади них открылась дверь. Даница резко обернулась, потянулась за вторым кинжалом. Потом остановилась.

— Давно пора было кому-то ее убить, — сказала императрица-мать Евдоксия, выходя вперед, туда, где на плиты пола падал свет с террасы. — Это сделали вы — что ж, приемлемый вариант.

За ней шел Перо. Он остановился у стола, оперся на него рукой. Он не из тех людей, догадалась Даница, кто прожил жизнь, в которой часто случалось насилие. Он смотрел на Леонору, все еще держащую в руке чашу с отравленным вином.

Он столько раз видел смерть.

Все видели смерть, чума об этом позаботилась, и виселицы, и в Серессе по ночам было опасно.

Но за последние несколько дней он видел, как людей убивают у него на глазах, видел только что убитых. Перо Виллани подумал: «Это уж слишком. Я — художник. Я хочу всего лишь, чтобы мне позволили делать мою работу».

Принимая во внимание беседу, которая только что состоялась по другую сторону двери, это может стать очень трудной задачей.

— Вы направляетесь в Сарантий? — спросила старая женщина, поворачиваясь к нему. Комната была обставлена просто, с узкой кроватью у дальней стены, над которой висел солнечный диск. У молодой служительницы был такой вид, будто ей хотелось оказаться где угодно, только не здесь. Перо, по правде сказать, чувствовал себя так же. Он не поправил императрицу-мать, неправильно назвавшую город. Он сомневался, что она когда-либо называла его иначе.

— Да, ваша милость.

— Вам заказали портрет этого пса? Врага света? Его портрет?

Он был также совершенно уверен, что она никогда не называла калифа другими именами, разве только еще худшими.

Он откашлялся.

— Да. Мне Сересса оказала честь…

— Вы будете писать его с натуры?

— Это возможно, ваша милость. Если я… если он позволит…

— Хорошо. Если да, вы воспользуетесь случаем и убьете его ради нас.

Она произнесла эти слова четко и хладнокровно. Перо Виллани подумал, сколько же неумирающего огня скрыто здесь, в обители, сколько ненависти, ярости.

Он был потрясен. Он пытался придумать, что следует сказать в ответ, что можно сказать.

Она улыбнулась ему, словно хотела ободрить. Ее волосы под пурпурной матерчатой шапочкой были седыми. Порфир, так называли этот цвет на востоке, и носить его имели право только императоры и императрицы. Она носила темно-синий плащ поверх зеленого платья. Лицо у нее было маленькое, морщинистое, широко расставленные глаза оказались голубыми и все еще блестящими.

Она небрежно произнесла:

— Они убьют вас, конечно. Вы станете мучеником в Сарантии, умрете там, где погибло так много людей. В будущем вы станете Святым великомучеником, вас будут почитать, вам будут молиться. Это не тот почет, который вас ждет за то, что вы нарисуете на холсте или на дереве. Это будет почет, окружающий ваше имя с ароматом вечной благодати.

— Моя госпожа, — начал Перо, — я не из тех, кто участвует в насилии или войне. Я…

— Вы бы и близко не подошли к его дворцам, если бы были другим, — она снова улыбнулась. — Нашей цели идеально соответствует то, что вы такой, какой вы есть.

«Нашей цели».

Он открыл рот и закрыл его.

— Вы еще не так стары, чтобы быть глупым, синьор Виллани, — продолжала она. — Мы понимаем, что это может оказаться невозможным. Мы также понимаем, что Сересса обсуждала с вами эту возможность. Мы знаем серессцев. Да, вас обыщут, и за вами будут следить каждый раз, когда вы окажетесь вблизи от ночного пса. Но мы возлагаем на вас это задание, которое любой джадит, верный богу и утраченному городу, должен принять с гордостью. Вы знаете, что там сделали двадцать пять лет назад. Вы знаете, чем был Сарантий целую тысячу лет. Может быть, у вас будет шанс — у скольких людей он был? — отомстить за всю ту боль, за отнятое величие, — она помолчала. — Я прошу вас помолиться в великом святилище Валерия — за меня, за моего мужа и сына, за всех мертвых, — что бы ни произошло, когда вы будете там.

Теперь это уже не святилище. Ашариты превратили его в один из своих храмов. Они снесли алтарь, убрали солнечные диски, те мозаики, которые еще уцелели. Это все знали. И она это знала.

И все равно.

Все равно. Перо опустился на колени перед этой женщиной, чья несгибаемая, нескончаемая гордость и память была упреком для них всех. Он сказал:

— Вы оказали мне большую честь тем, что говорили со мной, просили меня об этом. Я запомню. И… я сделаю все, что смогу.

Он сам себя поразил, произнеся эти слова.

Она снова улыбнулась ему. Эта улыбка не была доброй. Ходили слухи о том, что она приказала евнухам дворцового комплекса удавить двух ее детей, чтобы освободить путь к трону выбранному ею младшему сыну, тому, который взял себе имя Валерий XI и погиб во время последнего наступления войск калифа. Перо с тревогой почувствовал, что он попал в историю, которая не была его собственной.

Снаружи раздался вопль, ужасный, нечленораздельный крик.

— А, — произнесла старая женщина, поднимая голову. — Похоже, кто-то умер. Пойдем, посмотрим. Сегодняшний день становится все интереснее.

Она махнула рукой. Испуганная девушка бросилась вперед и открыла дверь. Они прошли в большую комнату. В саду лежал мертвый мужчина, а на террасе — мертвая женщина.

— Очень хорошо, — сказала императрица-мать Сарантия. — Этому уже давно пора было случиться.

Она умирала на темно-зеленых плитах пола. Она приказала привезти эти плиты из Варены, там большие каменоломни. Если знаешь, где в мире есть самые лучшие вещи, и обладаешь ресурсами, можно окружить себя красотой.

Она услышала, как открылась дверь, шаги, слова старой ведьмы. «Этому уже давно пора было случиться». Она жалела, очень жалела в последние мгновения своей жизни в этом мире, что не убила ее тогда, давно. Но письма — эти ужасные письма — сделали ее бессильной.

Было очень больно. Она раньше не знала, что бывает так больно. Говорят, рожать ребенка иногда бывает очень трудно, но у нее никогда не было ребенка. Она хотела заговорить, но почувствовала, как во рту забулькала кровь. «Вот что значит кинжал в сердце», — подумала она. Убита другой женщиной. Это дополнительная горечь. Именно так! Было так трудно, всегда так трудно для любой женщины пробиться в этом жестоком мире, а теперь…

Яркое утро. Ей показалось, что становится темнее. Стало темно.

Леонора все еще держала чашу. Она была уверена, что в ней налито отравленное вино. Держать ее в руке было страшно. Смерть на губах из серебряной чаши. Она посмотрела на тело женщины, которая правила здесь почти как королева. Плиты террасы были зеленые, некоторые потемнели от крови, почти у самых ног Леоноры. Уже в третий раз кровь рядом с ней, и кто-то мертв. Она была рада, что ее рука не дрожит, ей не хотелось пролить вино.

— С тобой все в порядке? — спросила Даница. Она вышла на террасу.

Леонора кивнула — не доверяла сейчас своему голосу. Как получилось, что в ее жизнь вошла насильственная смерть?

Она увидела, как к ней подходит Драго Остая. Он взял у нее чашу, осторожно.

— Я позабочусь об этом, — сказал он.

Однако он выглядел встревоженным. Они убили важную персону. Даница убила. Вино, яд в нем — это будет иметь значение, когда они будут об этом рассказывать.

Она услышала, как открылась дверь. Императрица-мать вернулась в комнату вместе с Перо. Старая женщина прошла мимо письменного стола. Она посмотрела на них всех, на лежащую мертвую женщину. И сказала:

— Этому уже давно пора было случиться.

Этого Леонора не поняла. Она снова повернулась к Драго.

— Могут сказать, что мы сами положили это в чашу. То, что в вине.

— Не скажут, — возразила Евдоксия, которая когда-то была императрицей Сарантия. Она снова пошла вперед, лишь слегка опираясь на трость. Перо остался сзади. — Сюда пришлют людей, и мы им покажем, где она хранила свои яды во флаконах и в чашах в глубине шкафа, уже налитые туда, в ожидании.

— Почему? Почему вы это сделаете?

Это спросила Даница, которая, казалось Леоноре, не может не противоречить и не бросать вызов, даже после того, как она опустилась на колени и поцеловала туфлю этой женщины.

Евдоксия мрачно ответила:

— Потому что она нас тоже пыталась отравить, много лет назад. Ей это не удалось. Как видите, — холодная улыбка. — Мы с ней после этого достигли взаимопонимания.

— Она была не из Родиаса, правда? — спросила Леонора.

— Конечно, нет. Из Серессы, родилась и выросла там. И осторожно внедрена сюда.

— В качестве их шпионки? — спросил Драго Остая. Леонора услышала в его голосе надежду. Если Старшая Дочь была шпионкой, тогда ее убийство могут посчитать допустимым.

Старая женщина снова улыбнулась.

— Мы подождем, пока Правитель пришлет нам кого-нибудь подходящего. А пока нужно заняться другим вопросом.

— Каким именно? — опять спросила Даница.

— Кто станет ее преемницей на посту Старшей Дочери. Ею должна стать вдова доктора, вы согласны?

— Что? — ахнула Леонора. И уставилась на нее.

— У меня нет желания… и почему… почему бы они согласились назначить меня? Должно быть, есть многие, кто… Нет! Это противоречит здравому смыслу!

Императрица продолжала улыбаться. Леонора видела, что у стоящего за ней Перо потрясенный вид.

Евдоксия из Сарантия сказала:

— Здравый смысл станет всем очевидным после того, как мы исполним свою роль и предложим это Дочерям Джада и Дубраве, синьора Мьюччи. И разве у вас нет веских причин не возвращаться в Серессу? Или в Милазию? Мы читали письма, присланные Советом Двенадцати, где говорится об их пассажирах на борту «Благословенной Игнации». В том числе и то, что написано невидимыми чернилами.

— Она вам позволила это сделать? — удивилась Даница.

— У нее не было выбора.

Молчание.

— Они ее примут? — спросила, наконец, Даница. Голос ее звучал задумчиво.

Императрица продолжала улыбаться, но в этот раз с искренней веселостью.

— Вы думаете, что мы не сумеем справиться с богобоязненными женщинами на острове в гавани Дубравы?

Даница покачала головой.

— Уверена, что сумеете, ваша милость. Вы сумеете справиться с Дубравой и Серессой, с нами, с этой мертвой женщиной. Со всеми.

— Со всеми, кроме османов в Сарантии. Но мы еще не умерли, и наши молитвы могут быть услышаны, чудеса случаются, по милости Джада.

Леонора подумала, что Евдоксия выглядит неукротимой и внушает страх. И то, что она только что сказала — правда. Леонора не вернулась бы на запад. Для нее нет дома за узким морем. Есть ли для нее дом на этом острове? Она не знает, но…

— Мне не обязательно становиться Старшей Дочерью, — неуверенно говорит она. — Я могу просто…

— Нет, обязательно, — возражает Евдоксия. — Они охотно согласятся с этим решением, те Двенадцать в Серессе. Мы должны представить им дело именно так, иначе они будут настаивать на вашем возвращении, чтобы использовать вас.

«Чтобы использовать». Леонора сдалась. В конце концов, это оказалось не так уж трудно.

Она, правда, сочла необходимым сказать:

— Я не ощущаю в себе истинного призвания служить Джаду. Как и большого желания жить среди одних женщин.

Императрица-мать запрокинула голову и громко рассмеялась.

— А вы думаете, что у той женщины это всё было? — наконец, спросила она. — Принимая во внимание людей, убитых по ее приказу этим немым в саду? Вы будете лучше для здешних женщин, гораздо лучше, чем была она. И это то место, где вы, может быть — может быть! — сумеете сами управлять своей жизнью.

Леонора взглянула на нее.

— Вы мне в этом поможете?

— Поможем, но по своим собственным причинам. Не надо заблуждаться насчет нас.

Леонора пристально смотрела на нее. Она почувствовала, как ее сердце начинает биться медленнее. Люди тебе помогают, или чинят препятствия, или идут рядом с тобой какое-то время, но это твоя собственная жизнь.

— Не буду, — пообещала она.

Первой мыслью Перо, когда он подошел и остановился позади старой женщины, было:

— Не может быть, чтобы она это спланировала! — а затем он подумал: — Она более опытна, чем даже герцог и Совет Двенадцати.

Потом, глядя на Леонору, стоящую на террасе в солнечных лучах, слыша ее разговор с императрицей, он подумал: «Она для меня потеряна».

Она никогда не принадлежала ему, размышлял он позже, возвращаясь обратно в Дубраву по неспокойному морю на маленьком кораблике, прыгающем по волнам. Ветер дул им в спину, солнце стояло над головой. Он молчал; Даница Градек рядом с ним тоже молчала.

Леонора осталась на острове.

«Жизни мужчин и женщин, — думал Перо Виллани, — устроены не так, чтобы дать нам то, чего мы желаем». Он где-то читал об этом.

Когда они приближались к причалу, он увидел поджидавшую их высокую фигуру. Марин Дживо спустился вниз, в гавань.

— О, Джад, благодарю тебя! — лихорадочно пробормотал Драго Остая.

Перо понял. Кому-то придется пойти к Правителю и членам Совета, чтобы начать объяснять то, что только что произошло. Марин гораздо лучше подходил для этого, чем любой из них.

Перо взглянул на Даницу, сидящую на скамье перед парусом. Она смотрела на Марина, пока они подходили к причалу, волосы ее развевались, лицо оставалось почти бесстрастным.

Почти. Он увидел на нем нечто неожиданное. Он все-таки был художником, его учили изучать лица, искать в них душу. Его отец научил его кое-чему до того, как умер слишком рано и оставил сына самостоятельно прокладывать свой путь в жизни.

После событий того утра на острове Синан произошло много других событий. Ошибочно думать, что драматические события происходят постоянно и непрерывно, даже в неспокойные времена. Чаще всего в жизни человека или государства бывают затишья и лакуны. Возникает видимость стабильности, порядка, иллюзия спокойствия — а потом обстоятельства могут быстро измениться.

Вино, привезенное с острова, отдали пользующемуся доверием алхимику. Один из главных советников Правителя, человек прагматичный, сначала дал небольшое количество этого вина маленькой собачке. В течение дня с животным ничего не происходило, но на следующее утро у собаки начались конвульсии, и она погибла.

Потом, на следующий день, алхимик установил, что в вино в самом деле было добавлено смертоносное вещество. Он определил, что это медленно действующий яд, хотя смерть собаки уже доказала это, и к тому времени на остров Синан уже отплыли лодки и вернулись с другими флаконами и чашами для вина. У алхимика появилось много работы. Вскоре его выводы получили дальнейшее подтверждение.

Некоторые из безвременных смертей в Дубраве, до этого считавшиеся следствием внезапной трагической болезни, теперь предстали в другом свете.

Также выяснилось, что Старшая Дочь обители Синана не была родом из знатного семейства в окрестностях Родиаса. Она много лет была шпионкой Серессы: основным источником информации республики (и виновницей некоторых смертей) в Дубраве.

Эта новость отнюдь не вызвала радости у Совета Правителя и у купцов города.

Сам Правитель заметил, что они всегда знали о присутствии в их городе шпионов Серессы, как и в других местах, ведь и сама Дубрава добывала информацию всеми доступными ей средствами. Но его слова не слишком погасили возмущение в палате Совета. Многие искренне негодовали, что священную должность так подло использовали. Это свидетельствовало о безбожии, даже о ереси. Кроме резкого письма, отправленного в Совет Двенадцати, еще одно ушло к Верховному Патриарху, а третье — к императору Родольфо в Обравич, с кратким описанием события.

Мир должен был узнать о вероломстве серессцев, а положение некоторых адресатов позволяло им не просто выразить порицание. Любые торговые санкции против Царицы Моря могли только помочь купцам Дубравы.

По более насущному вопросу верховный священнослужитель Дубравы встречался с Правителем и его самыми доверенными советниками. Он вышел после этой встречи и объявил, что поддерживает идею о том, чтобы новой Старшей Дочерью на острове Синан стала женщина, которую никто не ожидал увидеть преемницей погибшей. Она очень молода, но ее ранг и происхождение из достаточно знатной семьи (и на этот раз это легко подтвердить) оправдывают это назначение.

Овдовевшая Леонора Мьюччи из Милазии, только что надевшая траур после ужасной гибели мужа, выразила готовность остаться на острове и своим служением лично искупить зло, причиненное ее предшественницей.

Подразумевалось, что почетная гостья приюта, императрица Сарантия Евдоксия, великодушно выразила готовность оказать ей поддержку и быть наставницей новой Старшей Дочери в первые месяцы или даже годы (если будет на то милость Джада).

Также подразумевалось в Дубраве, что Леонора Мьюччи может сообщать новости Серессе, учитывая происхождение ее мужа, но поскольку все об этом знают, то в этом нет ничего предосудительного. Всегда лучше знать, чем не знать.

Что касается домашних дел, то было задумано одно рутинное для торгового и коммерческого города предприятие: широко известное семейство купцов Дживо, которое в последнее время оказалось в центре многих драматических событий, теперь решило отправить небольшой отряд с товарами (предположительно, ювелирными изделиями и обработанными тканями) вместе с купцами из Серессы, направляющимися на восток, в Ашариас.

Как всегда весной, ходили слухи о войне, но все считали, что военная кампания османов будет проходить — как обычно — севернее обычной дороги купцов в великий город, и в любом случае, османы нуждаются в честных купцах с западными товарами.

Отряд Дживо должен возглавить младший сын, Марин, вместе со слугами, животными и четырьмя телохранителями. Одной из последних стала эта вызывающая беспокойство женщина из Сеньяна. Все были рады, что она покинет город. Если повезет, она может никогда не вернуться назад. Вместе с караваном купцов, теперь уже довольно большим, также отправлялся художник из Серессы, некий Виллани, — по слухам, его нанял сам великий калиф, чтобы художник написал портрет правителя османов.

Если это правда, то Виллани уже сделал свое состояние, заявляли в Дубраве за весенним вином. Если он умеет рисовать, говорили одни. Если он уцелеет, замечали другие.

Мир — это шахматная доска, как когда-то объявил поэт из Эспераньи, в своих прославленных строчках, много столетий назад. Фигуры двигают другие, они сами собой не управляют. Их ставят друг против друга, или рядом. Они союзники или враги, более высокого или более низкого ранга. Они умирают или выживают. Один игрок выигрывает, и затем на доске начинается другая партия.

Даже в этом случае, взлет и падение судеб империй, царств, республик, враждующих верований, сердечные страдания мужчин и женщин, их потери, любовь, неумирающая ярость, восторг и удивление, боль, рождение и смерть — все это для них живая реальность, а не просто образы в поэме, каким бы талантливым ни был поэт.

Мертвые (за невероятно редкими исключениями) уходят от нас. Их хоронят с почестями, сжигают, бросают в море, оставляют на виселицах или в поле на поживу зверям или стервятникам. Нужно стоять очень далеко или смотреть очень холодными глазами, чтобы созерцать все это бурлящее движение, это страдание, волнение, только как на фигуры на доске, которые двигают во время игры.

Филипа ди Лукаро была одной из тех, кого похоронили, как положено, с должными обрядами до погребения и свечами после, на маленьком кладбище рядом с обителью на Синане, откуда видны виноградник и море. На этом настояла женщина, которая сменила ее здесь. Тело мертвого слуги мертвой женщины, немого Юрая, вернули его родным, которые приплыли за ним в рыбацкой лодке с каменистого побережья на севере от Дубравы.

Никто не знает, что они с ним сделали.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 13

Были демоны, которые стремились забрать человеческую душу во тьму. Были призраки и духи, часто замышлявшие зло. Мертвые не всегда лежат спокойно в могилах.

Верующие всех религий знали эти истины. Рискованно ходить по сельским тропам в сумерках, а когда наступает ночь, с лунами или без лун, безумие находиться вне дома. Можно погибнуть, свалиться в канаву, потеряв из виду дорогу.

Человек проживает жизнь в тесной близости от внезапного конца. Из-за этого он так страстно молится. Ему необходима помощь, под солнцем, под лунами, под звездами, — и хоть какое-то основание надеяться на то, что может прийти потом.

Смех тоже необходим, и люди смеются, несмотря на близость ужасной опасности — или благодаря ей. Простые удовольствия. Музыка и танец, вино, эль, кости и карты. Конец жатвы, вкус ягод на кусте, вереница пчел из улья, полного меда. Тепло и игра ночью в постели, или на соломе в амбаре. Товарищество. Иногда любовь.

Тем не менее в любое время года есть основания для страха, в любом месте, где мужчины и женщины пытаются устроить свою жизнь и сохранить ее.

Осенью приходит боязнь смертоносной зимы. Если выпадает слишком много дождей, если выдается неурожайный год, или урожай слишком скудный, некоторым суждено умереть в следующие месяцы, это так же верно, как и то, что слабое зимнее солнце взойдет, чтобы увидеть, как это случится.

Если налетают бури и разбивают рыбацкие лодки у причала в щепки, или топят их под вспышки молний в бушующем море, в прибрежных деревнях начинается голод. Если нельзя собрать достаточно дров, нарубить их и сложить в поленницы (и защитить от посягательств), люди погибают от холода на севере.

Если по глубокому снегу являются с воем отощавшие волки и режут скот, чтобы самим спастись от смерти, люди тоже умирают. Болезни находят мужчин и женщин (и всегда детей), ослабевших от недоедания. У голодающих матерей нет молока для новорожденных.

Разбойники спускаются с гор или выходят из густых, темных лесов. Городские стены могут защитить от всех, кроме самых сильных из них, но как защищать ферму, одинокий домик, хижину угольщика? Серебряная луна и голубая луна поднимаются на небо и заходят, а огонь пожирает дома и уносит жизни. Звезды медленно кружатся над снегами.

Даже летом есть свои ужасы. Если пираты или корсары, совершавшие набеги из Мажрити даже на гавани Аммуза, захватывают долгожданные караваны с зерном, люди в городах голодают.

Стены, как часто говорили, не могут спасти от голода.

В то самое лето солнце на юге способно было убить, пересыхали реки и озера, сгорали побуревшие пастбища и склоны гор, на которых в жару паслись стада овец и коз.

Летом появляется чума (так бывало много раз) на кораблях купцов или вместе с путешественниками, пришедшими из глубины суши. Богатые бегут из своих городов. Болезнь опустошает целые деревни, трупы лежат непогребенными под солнцем. Белые флаги у межевых камней отмечают те селения, куда нельзя заходить.

Лето тоже может стать голодным временем до уборки следующего урожая, если запасы прошлогоднего зерна (даже там, где правители проявили предусмотрительность) истощились и амбары почти опустели. Весь мир знает истории о том, как дети умирали и были съедены, о неосторожных путешественниках, убитых во сне ради удовлетворения той же потребности.

Тебя могут ограбить и лишить всего имущества в любое время года. Твою деревню могут сжечь, превратить в пепел, уничтожить навечно, предать забвению. Твоих детей могут угнать в рабство, продать на галеры джадитов или ашаритов. Все корабли, независимо от религии, нуждаются в гребцах, прикованных к скамьям цепями, испражняющихся прямо на своем месте. Вонь галер слышна с другого берега моря, если оттуда дует ветер. Человек гребет, пока не умирает, и его тело выбрасывают в море.

А весна? Славное весеннее время, когда земля возрождается, ее пашут и засевают, когда возвращаются полевые цветы самых разных оттенков, а бледно-зеленые листики появляются на деревьях, когда желание поднимается в тебе, подобно сокам деревьев, и надежда, которую люди каким-то чудом сохранили глубоко в себе в холодные месяцы и долгие ночи, стремится опять появиться на свет… весна, увы, — это сезон войны.

* * *

Это поразительное письмо, решил герцог Серессы. Как слова видимые, так и написанные невидимыми чернилами между строчками.

Совет Двенадцати этим утром был очень взволнован. Неудивительно. Герцог поражался тому, каким спокойным сам выглядел. Прошлой ночью, после чтения этого письма, он спал крепко. И все же ни одна новость в нем не была хорошей, а некоторые внушали глубокую тревогу. Не слишком ли он охладел к делам государства? Разве он не должен тревожиться так же, как другие?

Он снова надел очки. Он держал в руке оригинал письма из Дубравы. Для остальных сделали копии.

Герцог очень хорошо помнил Леонору Валери после той поздней ночи в этой палате. Это было не так уж давно. Якопо Мьюччи присутствовал здесь вместе с ней, он был участником их хитроумно разработанного плана. Теперь Мьюччи мертв. Об этом женщина открыто рассказывала в письме.

Невидимыми чернилами, проявившимися после смачивания страниц соком лимонов, она писала: «Весьма сожалею, но нет никаких сомнений в том, что теперь в Дубраве узнают — и сообщат об этом другим — о действиях здесь предыдущей Старшей Дочери… и о ее контактах».

Даже в потайном тексте она проявила осторожность. Не написала прямо «о ее контактах с Серессой». Это говорило о зрелости, превосходящей даже ту, которая уже была заметна в ней в этой палате. Герцог напомнил себе, что собирался узнать больше о ее семье.

Он прочел еще раз:

«По-видимому, она собиралась организовать смерть женщины из Сеньяна на острове, но эти намерения были раскрыты, что привело ее к гибели. Дубрава получила в свое распоряжение вещества, позволяющие предположить, что в прошлом с другими людьми расправлялись тем же способом. Доверенный слуга Старшей Дочери — да упокоится он с миром — приложил руку к таким безвременным кончинам на острове. Он также умер».

Коротко говоря, подумал герцог, мир вскоре узнает, кем была Филипа ди Лукаро, и какую роль играла Сересса в многолетнем обмане, осуществлявшемся в священной обители.

Верховный Патриарх наверняка напишет им, и выскажется в очень грозном тоне. Он любил грозить. Потребуются деньги, и очень большие, чтобы его гнев остыл. Хорошо хоть то, что деньги способны так на него повлиять.

Чей-то кулак громко ударил по столу, где-то в середине ряда сидящих за столом. Пронзительный голос Лоренцо Арнести, раздавшийся вслед за этим, заставил стихнуть разговоры.

— Совершенно ясно, — рявкнул он, — что эта Лукаро не годилась на такую должность. Ошибкой было назначить ее туда!

Ее назначил туда герцог. Его отстраненность исчезла. Арнести всегда выводил его из этого состояния. Он снял очки, протер линзы, выигрывая время, и принял решение о необходимых сейчас действиях.

Произнес тихо, но так, что все услышали:

— Вы ведете себя, как сын осла и содержательницы борделя, синьор Арнести. Вы нас ставите в неловкое положение. Напомните мне, почему вам разрешено находиться в этой комнате?

Шокирующее заявление. Но ему доставило удовольствие его сделать. После этих слов воцарилось испуганное, напряженное молчание. Советники теперь похожи на скульптурный фриз вокруг стола, подумал герцог.

У него были более обширные планы, учитывая развернувшуюся в последнее время борьбу за должность. Арнести побагровел, разъяренный настолько, что лишился дара речи. В кои-то веки. Герцогу очень понравилась его собственная фраза. Он никогда еще не применял подобного оскорбления. Если бы они были моложе, наверное, последовал бы вызов на дуэль.

— Синьора ди Лукаро достойно служила нам много лет, — произнес герцог. — С того времени, когда еще никто из присутствующих, кроме меня, не заседал в этом Совете. Она поставляла регулярно точные сведения из надежных источников, даже от советников Правителя. Она разбиралась с теми людьми, с которыми нам нужно было разобраться, и делала это без шума. Еще какой-нибудь глупец в этой комнате желает опорочить ее теперь, когда она умерла?

Никто не изъявил такого желания. Они опускали глаза, откашливались, скрипели стульями. Один сделал знак солнечного диска.

Только Арнести заговорил снова, когда обрел голос.

— Вы смертельно оскорбили меня, господин герцог! Я требую, чтобы вы взяли свои слова обратно!

— Беру, — тут же ответил герцог. (Кое-что сделать слишком легко.)

Арнести открыл рот и закрыл его. Он и в самом деле глупец. Слишком откровенно амбициозный, открыто неосторожный, сплошные позы и угрозы. Он мог бы купить себе некоторое количество голосов на любых выборах, но у него есть враги, и их у него появится еще больше до начала выборов, если герцог позаботится об этом.

— Что будет дальше? — Это спросил Амадео Франи, сидящий слева.

Франи был уравновешенным, лишенным чувства юмора человеком. Его младший сын, который слишком явно отдавал предпочтение мальчикам, получил назначение в Дубраву с благословения и при поддержке герцога. С тех пор Амадео Франи поддерживал его во всех вопросах.

— Это будет стоить денег, — произнес герцог Риччи. Он улыбнулся, чтобы снять эту вечную напряженность, дать им понять, что он уже все продумал. Совету необходима уверенность в такие моменты. Им хотелось, чтобы моря были совершенно безопасными, порты открытыми, прибыль постоянной. Все остальное имело второстепенное значение для большинства из этих людей. А герцог старался видеть более широкий мир и загадывать дальше вперед.

Он устал заниматься этим. В лагуне есть остров, маленькая церковь, он видел сад…

— Мы заплатим Дубраве некую сумму, — продолжал он, — и пошлем подарок в их главное святилище, новые окна, или что-то в этом роде. Возможно, какую-нибудь реликвию одного из великомучеников. Они нам обязаны выплатить компенсацию за гибель доктора на их корабле. Можно с ними договориться. Нам также придется загладить вину перед Патриархом за то, что использовали священную должность в собственных целях.

— Мы загладим вину деньгами? — Франи не улыбался.

— Ну, он может потребовать, чтобы одного из нас повесили.

— Что?!

— Или нам придется вместе совершить паломничество. Проползти на коленях до Родиаса.

— Господин герцог!..

Никакого чувства юмора у этого человека. Герцог Риччи сдержался, чтобы не поморщиться.

— Я шучу, всего лишь шучу, синьор Франи. Это будут деньги, вместе с письмом, полным раскаяния. Я в этом уверен.

Амадео Франи побледнел. Это должно было показаться ему забавным. Франи сглотнул. Кивнул.

— А Обравич? Император?

Остальные предоставляли Франи задавать вопросы. Интересно.

— Он не имеет значения. Он нам еще должен вернуть займы. И ему понадобятся новые займы. Он тоже пришлет письмо, но подождет, чтобы посмотреть, что предпримет Патриарх. Они будут наслаждаться нашим смущением. Мы могли бы послать ему еще одни часы, — герцог увидел, как его главный секретарь сделал у себя пометку.

Франи опять кивнул. Ему бы следовало обладать большим воображением, подумал герцог, и тогда из него мог бы даже получиться компетентный преемник. Но у него нет воображения, он им не станет.

— А женщина, которая нам пишет? Синьора Мьюччи, как считает Дубрава?

— Кажется, синьора Валери самостоятельно решила эту проблему, — ответил герцог. — По-видимому, нам с ней повезло.

— Они позволят ей стать Старшей Дочерью?

— Вы читали письмо. Они уже позволили. Полагаю, тут сыграла роль императрица.

— Вот как. Да, да. Императрица, — было понятно, что Франи понятия не имеет, что это значит. Он сказал: — Эта женщина не сможет делать для нас то, что делала та, другая.

— Нет, конечно.

— Тогда мы могли бы подумать о возможности внедрить в Дубраву еще кого-нибудь.

Герцог Риччи ободряюще улыбнулся. У Франи иногда бывают моменты просветления.

— Давайте так и сделаем, — предложил он.

* * *

Перед тем, как отправиться из Серессы на свой пост в Обравиче, в качестве посланника ко двору императора, Орсо Фалери, разумеется, просматривал подборку писем, присланных его предшественником.

Он также по прибытии туда проконсультировался с теми, кто служил в резиденции для серессцев, а они (по крайней мере, двое из них) были проницательнее обычных слуг. В их обязанности входило как помогать ему, так и следить за ним. Сересса никому не доверяла, в том числе и своим посланникам.

Перед выездом из дома он также два раза совещался во дворце герцога с тем самым предшественником, Гвибальдо Пиккати.

К несчастью, между семьями Фалери и Пиккати, в равной степени уважаемыми, существовала кровная вражда, начавшаяся после одной ночи в прославленном борделе. Один из Фалери слишком забавно пошутил насчет сомнительного происхождения одного из присутствующих в той же комнате Пиккати, высказав предположение, что отцом молодого человека был художник, которого подрядили написать портрет его матери. Это иногда случалось, и имелось (увы) некоторое сходство.

Несмотря на то, что случилось это пятьдесят лет назад, инцидент имел долговременные последствия, в том числе вооруженные столкновения. Это сделало встречу вернувшегося и отъезжающего послов менее дружественной и полезной, чем она могла бы быть. Откровенно говоря, такое случалось и без кровной вражды: успешные действия нового посланника могли плохо отразиться на предыдущем, которому не удалось добиться такого большого успеха.

Сам Пиккати добился весьма скромных успехов, ведь он провел в Обравиче всего одну холодную, мокрую зиму, а весна ввела в игру новый набор факторов, как алхимик (Фалери счел эту мысль забавной) добавляет новые компоненты в попытке сотворить золото либо изобрести эликсир бессмертия (или хотя бы средство от подагры).

Обравич тревожился о своих оборонительных сооружениях в Саврадии. Они каждый день ожидали известия о том, что османы в этом году снова выступили в поход к большой крепости Воберг, ключевой в этой части Саврадии, которую все еще удерживали сторонники веры в Джада.

И суровая правда заключалась в том, что эта крепость служила воротами в Обравич.

Нельзя с уверенностью сказать, как далеко могут простираться амбиции Великого Калифа Гурчу. Неужели калиф действительно представляет себе, как здесь зазвонят колокола ашаритов, призывая верующих на молитву? Как святилища Джада превратят (как это произошло в золотом Сарантии) в нечестивые храмы Ашара?

До сих пор расстояние было их союзником. И дожди. Дожди — вот что им было нужно каждую весну. Не здесь, а на севере и на юге, где кавалерия и пехота Ашара — в том числе, наводящие ужас Джанни — и большие орудия, которые солдаты везли с собой, двигались через Саврадию к землям детей Джада.

Разумеется, положение Серессы было несколько двусмысленным: она охотно торговала с Ашариасом. Серессцы гарантировали безопасность османских грузов в Сересском море. Город в лагуне оставался на плаву (так писали поэты) благодаря приливам и отливам в торговле.

И все-таки правители Серессы не хотели, чтобы «звезднорожденные» продвинулись слишком далеко в эту сторону. Силы необходимо было уравновесить. Если бы только калиф удовольствовался той империей, которой уже владел, торговлей и богатством. Своими роскошными дворцами и садами, и (как все говорили) томной красотой своих женщин.

Во всем этом было так много составляющих. Конфликт сулил опасность, смерть, горе — и открывал возможности. Император Родольфо нуждался в деньгах. Срочно. Крепости, уже подвергавшиеся осаде, требовали ремонта. Сересса, через своего достопочтенного посла, уважаемого синьора Фалери, с удовольствием предоставила дополнительные займы на самых выгодных условиях — в знак солидарности. Как сказал Фалери — в поддержку дела защиты веры джадитов и в знак уважения к мужеству храбрых солдат императора.

Он также укреплял свое положение во дворце обычными щедрыми взятками. Но не канцлеру: Савко был неподкупен, как много лет подтверждали один за другим менявшиеся послы. Этот человек питал личную неприязнь к Серессе, такое сложилось мнение. Никто не смог узнать почему.

Но были другие, к которым прислушивался император, гораздо менее щепетильные. Щедрость серессцев за зиму проложила путь к нескольким из таких людей.

В то же время, этот двор, конечно, работал на Фалери. Забавный получался танец. Девушка с желтыми волосами, Вейт, которая приходила к нему в первые вечера после приезда, стала регулярно навещать его после наступления темноты. Со временем она заставила его изменить мнение по поводу превосходства куртизанок Серессы. Она использовала определенные приемы, с которыми Фалери раньше не сталкивался, и пока еще не исчерпала ни своих уловок, ни своего воображения.

Он не пускал ее в ту комнату на главном уровне, где он работал. По ночам, когда он разрешал ей остаться (зимой это случалось чаще), он заставлял слуг дежурить у двери в эту комнату на тот случай, если он уснет, а она подойдет — по чистой случайности, разумеется, — к письменному столу, на котором лежат документы. Гаурио, его личный слуга, дежурил часть ночи. Потом его сменяли другие слуги дома. Письма Фалери были написаны двойным шифром, она бы ничего не узнала, но ему не хотелось, чтобы Совету Двенадцати доложили, будто он неосторожно обращается с документами, отупев от похоти, или что-то в этом роде.

Вейт действительно уходила от него в ночь визитов, оставляя его полностью удовлетворенным. Некоторые женщины, можно сказать, понимают мужчину.

Все это делалось намеренно, и Фалери это понимал. Все, кто с ним подружился здесь, хотели больше узнать о нем, о Серессе. Она действовала тонко, когда они беседовали в постели. Умная женщина. Достойная Серессы, решил он.

Собственно говоря, они мало разговаривали после любовных объятий. Он часто был обессилен, а иногда его мучили боли.

Он постепенно стал получать удовольствие от этого непрерывного танца намерений, скрытых под поверхностью, несмотря на то, что по-прежнему тосковал по дому. Оставшаяся там любовница больше ему не принадлежала, как и многое другое.

Такая вероятность всегда существовала. У него появлялись мысли насчет того, что он мог бы предпринять, чтобы вернуть ее по возвращении. Это зависело от возможности получить кресло в Совете Двенадцати. Аннализе это очень понравилось бы, может быть, даже больше, чем его жене и дочерям. Его дочери оставались незамужними, хотя уже давно было пора выдать их замуж. Его жена выбрала такую тактику, какую мог бы выбрать военный командир во время войны. Она ясно дала понять, что надеется на его избрание в Совет, что уравняло бы положение супругов.

Короче говоря, многое зависело от его способности убедить этот двор и его абсурдно непостоянного монарха, что пиратов Сеньяна действительно необходимо уничтожить, раз и навсегда.

* * *

В ту весну канцлеру Священной империи джадитов было о чем подумать. Он всегда выполнял массу всевозможных задач, но бывали времена года хуже остальных, и сейчас как раз наступило такое время.

Им нужно было занять дополнительно деньги у банков Серессы на ремонт большой крепости Воберг и на снабжение и выплату жалования тамошнему гарнизону. Несомненно, гарнизону необходимо заплатить. Они были главными защитниками самых богатых земель императора. Воберг становился основной мишенью для османов уже на протяжении трех военных кампаний. Каким бы мощным он ни был, войска невозможно оставить без продуктов и без денег, и это в ожидании нового наступления.

Существовала также проблема огромного долга Серессе.

Он просил помощи у Феррьереса, напоминая (снова), что весь мир джадитов окажется под угрозой, если Воберг и его окрестности падут под натиском османов. Молодой амбициозный король Феррьереса слал письма, в которых выражал согласие и подбадривал, но не присылал денег, и уж тем более солдат.

Мир джадитов разобщен и полон недоверия больше, чем когда-либо, мрачно думал канцлер. И в самом деле, если осада Сарантия двадцать пять лет назад не смогла их объединить, что может сделать это сегодня?

Верховный Патриарх тоже прислал ободряющее письмо, и, когда закончилась зима, отправил пятьдесят своих личных гвардейцев по морю и по суше в Воберг. Не слишком многочисленный отряд, но пятьдесят добрых воинов будут полезны в крепости. Канцлер от имени императора послал благодарность и просьбу помолиться.

Однако они нуждались в солдатах. Еще больше они нуждались в дождях. Им нужно, чтобы небеса потемнели и разверзлись, и пропитали водой дороги Саврадии. Им нужно, чтобы святой Джад залил водой армии неверных с небес. Чтобы холодная вода хлюпала в их сапогах, капала в их палатки по ночам, вызывала болезни, замедляла их движение по густой грязи, и — прежде всего — не позволила их ужасным орудиям добраться до Воберга вовремя.

Всегда все решает время, расстояние, скорость.

Крепость — врата в центральные земли императора — стояла на самом дальнем рубеже, на самом конце боевых рубежей армии ашаритов. Османы были вынуждены отложить дату похода, чтобы их кони подкормились и набрались сил в конце зимы, а для этого надо было дать им время попастись на молодой траве. Потом им нужно добраться по суше и переправиться через реки (благодарение богу за реки), преодолеть очень большое расстояние, добывая пропитание для очень большой армии (и коней). А затем организовать осаду у мощных стен Воберга (но мощных только в том случае, если их отремонтируют) и взять его в тесное кольцо, осыпая градом ядер из пушек… и еще оставить себе время на возвращение домой.

Они не могли зимовать в северной Саврадии, пока не овладели ею. Это было божьим благословением для императора. До сих пор их это спасало. Невозможно прокормить и организовать кров для такого количества коней и сорока тысяч человек зимой на землях к югу от Воберга, когда начинаются сильные холода и дует северный ветер.

Расстояние и время перевешивают на чашах весов войны.

И дождь. Во всех святилищах Обравича молились о дожде, и письмо Верховного Патриарха обещало, что он сам и его церковная община будут делать это каждое утро и каждый вечер. Дождь, благой, спасительный, необходимый дождь. Судьба империй зависела от весенних дождей.

Это может заставить человека почувствовать, как считал канцлер Савко, что его планы имеют очень мало значения. Это нехорошее направление мыслей. Он отгонял такие мысли, когда они появлялись. Нужно подготовиться (и как можно лучше!) к весне с нежарким солнцем и сухими дорогами — и с массивными пушками Ашариаса, неумолимо грохочущими на север, чтобы разносить стены крепости с треском, подобным грому, рожденному не на небесах.

Нельзя надеяться лишь на бога. Джаду нужно, чтобы ты сам действовал. Так гласит учение. Добрые люди должны делать то, что могут, год за годом. Савко считал себя добрым человеком, только жестко ограниченным в средствах.

Взятый у Серессы зимой кредит имел — как всегда — дополнительные условия. Деньги снова нужно будет просить у них в следующем году. Они могут отказать, если заподозрят императора в неблагодарности. Нельзя этого допустить.

Савко нуждался — он всегда нуждался — в оружии, рычагах, в любом инструменте, который можно использовать против серессцев. У него были там агенты, и у них были агенты здесь, и он шпионил за их послом, разумеется. Эта женщина, Вейт, была исключительно умелой; они ее и прежде использовали. Нынешний посланник, купец Фалери, оказался не таким некомпетентным, каким они его сначала считали, и выглядел опытным в таких делах.

Фалери, например, проявлял осторожность, и не допускал девушку в свою рабочую комнату. Она, в свою очередь, старалась сделать вид, будто ей ничто не доставляет большего удовольствия, как только проводить всю ночь в его спальне. Посол держал ее возле себя в темноте, а на тот случай, если он уснет, а она выскользнет и спустится вниз в тишине дома, его бумаги охраняли слуги.

И, конечно, один из этих слуг был их человеком. Не представляло особого труда для умелого человека зайти в кабинет три ночи назад, отпереть сундук и быстро скопировать зашифрованные письма Фалери его Совету.

Их человек в тот же день переправил копии в замок.

И они не помогли. Совсем. Не дали никакого оружия, никакого инструмента. В них не нашли никакого смысла. Их не сумели прочесть.

Император собрал в этом замке лучших ученых мира джадитов. Савко немедленно засадил многих из этих алхимиков и математиков за работу над документами. И самые лучшие мыслители их мира не смогли понять ничего, совсем ничего в новейшем шифре Серессы.

Это сводило с ума. Можно было думать, — можно было наивно надеяться! — что колоссальные затраты на устройство и на оплату труда этих жалких личностей, которые стекались ко двору Родольфо и уверяли его, что они и только они одни сумеют осуществить его давнюю мечту об алхимической трансмутации, — ну, можно было думать, что они сумеют взломать дипломатический шифр.

Но нет. От них, считал Савко — хоть и поделился этой мыслью только со своим молодым любовником и самым доверенным советником, — нет никакого толка. Они — шуты, паразиты. Он отчаянно нуждался в средстве защиты от требований серессцев, которые он наверняка скоро услышит, а он так и не получил этого средства.

А потом, сегодня рано утром, в апартаменты канцлера в замке пришли плохие новости. Тело человека по имени Фрицхоф, одного из слуг в резиденции серессцев, нашли у реки и опознали. Его вынесло течением на отмель ниже Большого моста.

При обычных обстоятельствах такая мелочь не заслужила бы внимания имперского канцлера. Смерть человека из обслуги? Они слишком часто убивают друг друга, по слишком многим причинам. Но этот Фрицхоф был их человеком в том доме, он много лет получал жалованье от канцлера. (Савко не мог точно вспомнить, сколько лет, где-то у него это было записано.)

Фрицхоф бы тем самым слугой, который прислал скопированные письма посла. А две ночи спустя погиб. Савко понятия не имел, как Орсо Фалери узнал, что этот человек был шпионом, но… он узнал, и поступил соответственно. Никаких публичных обвинений, дипломатического протеста, никакого танца из жалоб и отрицаний. Труп в реке.

Длинный кинжал или короткий меч, доложил Ханс. Так сказал стражник, который пришел туда после того, как дети сообщили о трупе на песчаной отмели. Обычно трупы именно там и находили — их выносило к изгибу реки на подходе к Мосту императрицы.

Савко заскрипел зубами. Выругался, что редко делал. Конечно, он ничего не мог поделать. Серессцы избегали публичных скандалов по поводу шпионажа, и он никак не мог — он понимал, что они действовали осторожно — обвинить их в этой смерти. А даже если бы и мог, это было бы ошибкой. Это не стоило дипломатической войны, а она бы началась, если бы он сделал безрассудное заявление. Его поймали на том, что он внедрил шпиона, и человек из-за этого погиб.

Ему кое-что пришло в голову. Он вызвал Витрувия в свой кабинет. Его юный любовник из Карша обладал многими талантами. На этот раз Савко не нуждался в его услугах убийцы, но следовало предотвратить возможность еще одной смерти. Теперь опасность, возможно, грозит той женщине, Вейт. Если нет, — ну, лишение ночных удовольствий для Орсо Фалери может стать необъявленным наказанием. Он послал Витрувия отозвать женщину и удалить ее из Обравича.

Но затем ему в голову внезапно пришла еще одна, более удачная мысль. Это можно осуществить. Он способен быть умным, хитрым, изобретательным. Канцлер улыбнулся в первый раз за день.

Он позвал помощника и попросил привести к нему одного из придворных художников. И указал, что это должен быть тот человек, который провожал нынешнего сересского посланника к императору.

Фалери был уверен, что эта женщина еще и шпионка, с той первой ночи, когда она явилась к нему. Это не означало, что ее надо убить, ничего столь вульгарного.

Нет, наверняка достаточно зарезать слугу, отправив его ночью с выдуманным поручением. Он знал, что ящик с документами в рабочем кабинете открывали, и знал, кто это сделал. Он доверял Гаурио, а Гаурио доложил ему, кто сменил его на посту у кабинета в ту ночь.

Немного удивляло то, что имперский шпион не знал очень простого трюка с оставленной на сундуке ниточкой, которая рвалась, или смещалась, если ящик открывали. И еще на слое пыли на письменном столе остался след, на том месте, куда ставили свечу.

Бумаги положили обратно в сундук. Это означало, что люди канцлера ничего не смогут обнаружить. Скопированные зашифрованные документы не могут ни сказать правду, ни солгать, если сам шифр является обманом, а настоящий метод — письмо потайными чернилами между строк.

«Сересса, — подумал Орсо Фалери, — далеко обогнала все остальные страны в этих делах». Эта мысль доставила ему определенное удовольствие. Убийство слуги не доставило удовольствия, но и не огорчило его. Властям необходимо обмениваться посланиями.

Он был совершенно уверен, что канцлер Савко (не глупец, следует это отметить) на время спрячет от него женщину. Жаль, иногда приходится страдать ради выполнения долга. В этом и заключается служба, не так ли?

Он надеялся, что ей вскоре разрешать вернуться. Он подал прошение о возвращении домой по окончании первого года службы. Если Джад будет милостив — и герцог Риччи, — прошение могут удовлетворить. А когда он вернется в город на каналах, могут произойти и другие хорошие вещи.

Однажды в теплый день он стоял в кабинете у окна, глядя на реку Обравича, когда вошел Гаурио с письмом из дворца. Фалери с интересом распечатал его. Потом он тяжело сел на ближайший сундук. И снова посмотрел на документ, который пришел вместе с письмом канцлера.

Это был рисунок, набросок. На нем он был изображен лежащим на большой кровати. Он был без одежды. Его запястья и лодыжки были привязаны к столбикам кровати. Рот открыт, можно предположить, что он кричит от наслаждения или от боли. Он был изображен лежащим на боку. Виден был его восставший член. У кровати стояла женщина, тоже раздетая, и любой, кто знал Вейт, узнал бы ее. Она держала короткий кнут с тремя хвостами. В задний проход Фалери был вставлен вызывающий смущение аксессуар — овощ. Он помнил ту ночь.

Он глубоко вздохнул. Несколько секунд ушло на то, чтобы успокоиться и подумать. Затем он послал Гаурио наверх, приготовить свой придворный костюм. Он пойдет в замок, сказал он. Да, немедленно. Его только что пригласили на вечер к канцлеру Савко.

По дороге туда, шагая с эскортом вверх, прочь от реки (его мысли прояснялись при ходьбе, а ему это было необходимо), Орсо Фалери кое-что осознал. Он не был ни смущен, ни испуган. Он был зол. И кто-то сейчас ему заплатит за это — в конце концов, он представитель республики Сересса.

Канцлеру Священной империи джадитов потребовалось очень мало времени, чтобы понять, что он допустил в этом деле большую ошибку.

Он слишком огорчился из-за того, что им не удалось разгадать шифр. И он даже через полгода продолжал считать этого купца-посланника неопытным человеком.

И то и другое было ошибкой.

Они находились в его личных внутренних покоях. Всех остальных он отпустил, даже Ханса, а Витрувий находился в другом месте, занимался девушкой.

— Я, — резко говорил Орсо Фалери, — назначен на должность посла при этом дворе всего на один год, возможно, на два. В какое бы неловкое положение я не попал из-за этой вульгарной выходки, пострадаю я один.

— Да? — произнес Савко. Он тянул время, внимательно наблюдал, но уже забеспокоился. Его собеседник был спокоен, точно подбирал слова, вовсе не выглядел потрясенным. Он думал, что все произойдет не так. Фалери проявлял сдержанный гнев, а не ярость. Он отказался от вина, нетерпеливо тряхнув головой, потом отказался присесть. В руке он держал конверт, в котором ему отправили рисунок. Он подождал, пока Ханс с поклоном вышел. Глядя на этого человека сейчас, Савко чувствовал уколы тревоги, его охватило дурное предчувствие, что эта встреча не доставит ему удовольствия.

— Вы, напротив, являетесь канцлером Священной империи джадитов. У вас огромные обязательства перед всем миром.

— По милости Джада и императора, это правда.

— Ваше поведение отражается на благосостоянии этого двора и императора Родольфо.

— Я всегда старался действовать, исходя из этого.

— Что вы говорите? Это относится и к тем минутам, когда вы проникаете в мальчика из Карша, или когда он проникает в вас? И в какой позиции вы бы предпочли быть нарисованным, канцлер? Можно изобразить ту или другую, конечно. Или и ту и другую! Не обязательно делать один рисунок. А у нас в Серессе есть очень талантливые художники, как вам известно.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите. И нахожу оскорбительным, посол, что…

Фалери удивленно поднял брови.

— Оскорбительным? Уверен, что это так. Вы будете еще более оскорблены, когда увидите это произведение искусства, уверяю вас.

— Вы готовы испортить дипломатические отношения из-за такой…

Фалери покачал головой.

— Сомневаюсь, что это произойдет. Я уверен, что это испортит вашу карьеру и позабавит граждан других стран. В Серессе также трудятся и лучшие печатники в мире. А наши корабли путешествуют по всему миру, как вы тоже знаете. Канцлер, любое унижение, которое это письмо заставит меня претерпеть, — он поднял конверт вверх, — скоро всеми будет забыто. Но ваше, боюсь, закончится сокрушительным падением.

Савко с трудом сглотнул. Он сделал ошибку. Действовал чересчур безрассудно. Предположил, что его вкусы и привычки не столь известны, как это, очевидно, было в действительности. Да, немногие при дворе знали о его наклонностях в постели, несмотря на наличие жены и сына, живущих в самом большом из его поместий на севере. Он был далеко не один такой. Но, по-видимому, в Серессе тоже об этом знали, во всех подробностях.

И император не смог бы игнорировать это разоблачение, если бы оно получило широкую известность, и в числе прочих о нем узнал — о, Джад! — Верховный Патриарх, у которого на это… свои взгляды.

Проклиная себя, стараясь скрыть свой ужас (это умение он, по крайней мере, в себе воспитал), Савко пробормотал:

— Но, мой дорогой, вы неправильно поняли! Нет-нет-нет. Тот рисунок, который вам послали, нашли в студии одного непристойного художника из… Феррьереса, пьяницы и глупца, семья которого всегда ненавидела Серессу! Вы ведь понимаете, что у нас здесь есть несколько подобных ему? Император, он приглашает людей ко двору и…

Фалери ничего не ответил.

Савко снова выругался про себя. И продолжал:

— Этому человеку уже приказали покинуть Обравич под страхом наказания кнутом! — тут он неудачно выразился, мрачно подумал он. — Мы нашли всего один такой рисунок. Мне пришлось послать его вам, чтобы больше никто и никогда не увидел такое скандальное, клеветническое изображение!

— Его можно было бы сжечь.

— Да, да. Но я подумал, что лучше… лучше, чтобы вы об этом узнали.

— Почему?

Будь проклят этот человек!

— Ну, эти девушки, эти женщины, которые могут нам повстречаться… Нельзя ждать, что они ничего не расскажут о своих встречах, или расскажут… э, правду, если заговорят.

— Неужели?

— Да! Да, синьор Фалери! Увы всем нам.

— Увы некоторым из нас. Эта девушка, ее убьют, я полагаю.

Это кошмар, ужас! Савко захотелось выпить. Он ответил:

— Или убьют, или нагонят на нее такой страх, которого она никогда не ожидала. Как и на того… э, художника.

— Лучше смерть. Сересса будет рада заняться ими обоими.

— Нет, нет! — воскликнул Савко, слишком энергично замахав руками. — Вы наш гость. Это оскорбление, нанесенное послу. Наш долг заниматься подобными делами.

— И вы это сделаете?

— Я вас только что в этом заверил, — произнес Савко со всем достоинством, какое сумел изобразить.

После долгой паузы Орсо Фалери пожал плечами.

— В таком случае, возможно, сересским художникам незачем будет подсказывать, как изображать важных лиц в Обравиче.

Савко положил ладони на свой письменный стол. И с удовольствием увидел, что они не дрожат. Он ведь канцлер Священной империи джадитов. Он тихо произнес:

— Так, честно говоря, было бы лучше всего, посол. Потому что вы ошибаетесь. Это стало бы большим оскорблением для императора. Оскорбить канцлера, прослужившего ему столько лет? Даже не пытайтесь вообразить, что могло быть иначе, синьор.

И в первый раз Савко с облегчением увидел в глазах собеседника неуверенность.

— Возможно ли, — спросил Орсо Фалери, — двум мужчинам, обладающим опытом в решении мировых проблем, прийти к пониманию в таком вопросе, как этот, не привлекая в это дело посторонних?

— Полагаю, это возможно, — торжественно ответил канцлер Савко. — Художники непредсказуемы даже в самое лучшее время.

— Слишком богатое воображение, как я обнаружил.

— Крайне богатое.

— Отсутствие дисциплины?

— Хорошее высказывание, синьор. Они также недостаточно понимают, какую рябь и круги по воде их действия могут вызвать в огромном мире.

— Элегантная фраза, канцлер. Если я могу так выразиться.

Савко наклонил голову.

Посол Серессы подошел к очагу, в котором горел жаркий огонь. Он бросил к него конверт и рисунок, ранее присланный ему. Оба наблюдали, как они горят.

— Совершенно правильный поступок, — с одобрением произнес Савко, когда бумаги догорели.

Фалери, стоя у камина, посмотрел на него.

— С вашего позволения, я удалюсь. Я предпочитаю после наступления темноты не находиться вне дома, — серессец двинулся к выходу.

— Подождите, синьор.

Фалери остановился у двери.

Сидящий за своим письменным столом Савко спросил:

— Страны и империи джадитов не должны так поступать друг с другом, правда? — сейчас он шел на риск.

— Согласен, — ответил Фалери. — И я говорю это от имени Серессы. Сожалею, что в этом возникла необходимость. Не мы это начали, — он бросил взгляд на огонь. — Мы ведь это сожгли? Оставили в прошлом?

Савко набрал в грудь воздуха.

— Другие вещи горят, синьор, когда османы приходят на наши земли, — вот оно!

Фалери задумчиво кивнул.

— Неверные — жестокие выродки. Сересса надеется, что наш щедрый кредит поможет императору Родольфо защитить его земли.

«Его земли». Разумеется.

Савко сохранил бесстрастное выражение лица.

— Сересса уже оказала нам большую помощь через своих банкиров. Вы передадите нашу благодарность Совету Двенадцати?

— Конечно. И Сересса будет надеяться на поддержку императора в одном вопросе, который касается наших целей и наших потребностей. Я подниму этот вопрос, если мне будет позволено, во время моего следующего визита ко двору императора.

Савко знал, что это за цели и потребности. На восточном побережье Сересского моря стоял обнесенный стенами город, хранящий верность императору. Его жители делали даже больше — они обороняли земли и население империи совершенно безвозмездно. Они нападали на ашаритов на суше и на море, на своих маленьких кораблях. А также, иногда, не на ашаритов.

— Потребности наших двоюродных братьев и дорогих единоверцев из Серессы император всегда принимает близко к сердцу.

— И мы за это благодарны. — Фалери снова повернулся к двери.

— Вы не останетесь выпить чашу вина?

— Вино, — ответил Орсо Фалери, — лучше в резиденции серессцев.

Он открыл дверь и вышел, прикрыв ее за собой.

— Будь они все прокляты! — произнес Савко, достойный канцлер его величества императора Родольфо. — Будь они прокляты, и да утонут они в моче своих каналов.

Не самое элегантное выражение, но произнесенное с необычной для него горячностью.

Он сел за письменный стол. Обхватил голову руками. И сидел так долгое время, изо всех сил стараясь успокоиться. Чтобы думать, нужно быть спокойным. Многое теперь зависело от его способности думать, а он сегодня уже сделал ошибку.

Он понял одну вещь, которую ему нужно сделать. Возможно, это не поможет, но был шанс, что поможет, а он был готов замерзать среди демонов во тьме, только бы не позволить Серессе диктовать Обравичу, как поступать с городом, который хранит ему верность.

Он взял перо и написал необходимые приказы.

Покончив с этим, он снова задумался, на этот раз над вопросами, близкими к его собственным делам. К тому моменту, когда раздался ожидаемый стук в дверь и вошел Ханс, канцлер был готов.

— Секретарь, поговорим о Витрувии.

— Мой господин?

— Он не болтлив? Витрувий?

— Болтлив, господин?

— Личные дела, касающиеся его, он держит в тайне от других? От тех, кто… не все понимает в происходящих здесь событиях?

Ханс был исключительно умным человеком. Он вполне готов подняться выше должности секретаря, даже такой высокой должности, как эта (выше уже нет). Он слегка покраснел, отметил канцлер. Понимание и реакция у большинства людей предшествуют высказыванию. Наблюдательный человек может их увидеть.

Секретарь сказал, подбирая слова (что говорило само за себя):

— Конечно, он очень молод, мой господин. Он… он очень гордится своей… своей ролью в канцелярии. Тем, что посвящен во многие… глубоко личные дела.

«Своей ролью». «Глубоко личные дела».

Теперь Савко был очень спокоен.

— И, возможно, он мог захотеть, чтобы другие узнали о его значении?

— Он молод, — повторил Ханс.

— Это ты сказал.

— Могу ли я… будет ли мне позволено узнать, что такого сказал посол, что вызвало озабоченность, мой господин?

«Осторожно», — подумал канцлер. И ответил:

— Сересса, по-видимому, в курсе тех событий, связанных с нашей канцелярией, о которых им было бы лучше не знать.

— Понимаю. — Ханс откашлялся. — И они знают о них от самого Витрувия?

— Не могу утверждать с уверенностью. Если бы я был уверен… — он вздохнул. — Это имело бы тяжелые последствия.

Тяжелые. «В самом деле тяжелые», — подумал Савко. Тяжелая могильная плита. Черви, пожирающие красивое лицо, гибкое тело.

— Возможно, — сказал секретарь, — я мог бы разъяснить ему серьезность всех обстоятельств, связанных с делами канцлера? Огромную важность абсолютной сдержанности?

Но, слушая его, Савко принял решение. По правде говоря, он осознал, что уже принял его, когда посол еще находился в этой комнате. Его охватила глубокая печаль, подобная зимней стуже. Бремя должности и жизни.

— Ханс, — сказал он, — учитывая все обстоятельства, было бы лучше, чтобы ни Витрувия, ни эту женщину, Вейт, больше не увидели в Обравиче.

— Конечно, мой господин, — ответил секретарь, его лицо и голос не выдавали его чувств.

Он такой красивый мальчик, Витрувий. Светловолосый, белокожий. Умный и всегда готовый рассмеяться. И нежный, такой нежный. Сладкий.

Савко прибавил:

— Собственно говоря, так как мы готовимся к войне, было бы лучше всего для империи, чтобы их обоих больше нигде не видели.

На этот раз Ханс побледнел. «Он имеет на это право», — подумал Савко. Но ему было неприятно это видеть. Осуждение без слов.

— Нигде. Да. Понимаю, — ответил секретарь. В его голосе не было осуждения. Для этого он был слишком хорошо воспитан. — Я об этом позабочусь.

— Спасибо, — сказал канцлер. Он махнул в сторону темноты за окном. — Уже поздно. Прости, что задержал тебя. Можешь идти. Увидимся утром. Возьми это, пожалуйста, Ханс. Прикажи переписать и отослать, — он вручил ему приказы, которые только что написал, приказы для Сеньяна.

После ухода Ханса канцлер какое-то время сидел в одиночестве. В комнате было тепло, горел огонь. Он подумал, не налить ли бокал вина. «В резиденции вино лучше», сказал этот проклятый посол. Наверное, это правда. Докладывали, что он привез красные вина из Кандарии. Их достать трудно, даже при дворе, только через Серессу.

Он встал, все-таки налил вина, разбавил его водой, как обычно. Он — канцлер, ему необходимо быть предусмотрительным во всем. При этой мысли его опять охватила печаль. Красивый мальчик, правда, и такой многообещающий. Как все иногда неудачно складывается. «Мы можем горевать о столь многом в какой-то один момент», — подумал Савко.

Он отпил вина. Он думал о Сеньяне, о тех приказах, которые он только что отдал секретарю, чтобы их отправили далеко на юг. Пираты подчинятся этим приказам. Он это знал. Они отличаются страстной, агрессивной преданностью — императору, богу. И имперскому канцлеру Савко, действующему от имени их обоих.

И подчинившись, они станут страшно уязвимыми, разумеется. «Но, — сказал себе Савко, — это необходимо». Это его способ защитить их от требований, которые через пару дней пришлют сюда из Серессы. Республика дала императору деньги, в которых он нуждался. И им потребуются еще деньги. Если ты кому-то задолжал, у тебя потребуют погасить долг, тем или иным способом.

Сересса хочет, чтобы Сеньян был уничтожен. И хотя Родольфо не пожелает этого позволить, будет горячо возражать против этого (так же горячо, как и против всего, что не относится к алхимии), наверное, долг его канцлера объяснить ему, что город пиратов, пусть даже отважных и преданных, нельзя положить на чашу весов, если на другой лежит Воберг, падения которого никак нельзя допустить.

Возможно, он сумеет выиграть некоторое время для Сеньяна этим письмом, которое он только что написал. Или погубит очень много героев из этого города. Это можно сделать — убить людей письмом, написанным в комнате дворца, переписанным и отправленным через горы, реки и долины.

Он поднялся по каменной лестнице в свою спальню, слуга освещал ему путь. У него есть красивый дом в городе, внизу, — у него несколько домов, загородных поместий, его хорошо награждают за службу. Но он почти всегда ночует в замке. Так лучше всего. Сложные задачи империи невозможно решать только в светлое время суток.

Ему принесли ужин. Он прочел послания за другим письменным столом, пока ел, прислушиваясь к ветру. Ночь была ясной, светили звезды, потом взошла голубая луна.

Он подошел к окну и выглянул наружу. Посмотрел вниз на реку, на россыпь ночных огоньков Обравича. Он помолился о дожде в Саврадии. Дождь и дождь. Выпил второй бокал разбавленного вина. Третьего наливать не стал. Ему было так грустно, словно сейчас осень, начало зимы, а не сладкое время весны.

«Сладкое» — сейчас это слово вызывало тяжелые чувства.

Он лег в кровать, но еще не успел уснуть, а огонь почти погас, когда раздался стук в дверь и вошел слуга. Он принес светильник и два письма, одно с печатью, второе просто сложенное. Сложенная записка пришла из башни, где разместили гостей императора. Ее он открыл первой.

Аккуратным почерком один из недавно прибывших алхимиков, из киндатов, объяснял, что письма серессца не расшифровали, так как в них не было, фактически, никакого шифра.

Он проанализировал слова, которые писал этот человек, и не нашел никакой системы. Он считает, что серессец использовал видимость шифра, чтобы замаскировать настоящую тайнопись, вероятнее всего, — это слова, написанные невидимыми чернилами между строчками письма. Только если бы они получили подлинник документа, к нему можно было бы применить различные методы воздействия, которые проявили бы скрытую запись. И скромно подписал письмо, выразив свое почтение.

«Это почти наверняка правда», — думал Савко, сидя на кровати в полотняной ночной сорочке и колпаке. Это исследование идеально все объясняло. Он вздохнул с облегчением. Письмо не могло сразу помочь ему, но оно кое-что объясняло, а знать всегда полезно. Знания — это звонкая монета.

Он вскрыл второе письмо, с печатью, от их посла с юга, из самой Дубравы. Посмотрел на дату, он всегда так делал. Курьеры спешили — очевидно, послание считали важным. И к тому же его доставили ночью.

Он прочел письмо. Оно действительно оказалось важным. Это был подарок.

Он сидел в комнате, освещенной лампой, и представлял себе сменяющих друг друга гонцов, доставивших его сюда, при утреннем свете, в сумерках и ночью, на лодке вдоль побережья, затем верхом на коне через горные перевалы в этот дворец, в его спальню наверху. А перечитывая письмо, он понял, теперь у него есть оружие против Серессы. Потому что Джад иногда проявляет милосердие к своим трудолюбивым, обремененным заботами детям.

Они очень плохо поступили, эти серессцы. Фальшивая Старшая Дочь Джада, засланная в Дубраву. Нечестивость, убийства. Убийства! Ее связь с республикой Сересса до сих пор оставалась тайной. Она умерла, попытавшись — сообщалось в письме — убить женщину из Сеньяна, гостью в священной обители.

Сеньян и Сересса. «Опять», — подумал Савко.

Существуют ли у мира свои планы, или их придумывают люди? Пытаются ли они внести смысл в произвольные события, стремясь приблизиться к мудрости бога? Это глупость, тщеславие? Или даже ересь?

Он отпустил слугу с лампой. Снова лег, размышляя. Он понял, что эти новости, это оружие, может означать, что не было никакой необходимости посылать только что написанные им приказы в Сеньян. Возможно, теперь им не понадобится эта дополнительная защита от Серессы: идея, что они героически сражаются за императора, который не может покинуть их, пока они это делают.

Он обдумал это, глядя на мелькающие в догорающих углях камина искры. И решил, что учитывая все обстоятельства, он не станет отзывать свои приказы.

Крепости Воберг пригодится подкрепление из Сеньяна, если им удастся туда добраться. Путь туда долгий, опасный, но их считают свирепыми и искусными воинами, не так ли? Разве не такие слова всегда говорили о сеньянцах?

«Ты маневрируешь, стараясь добиться равновесия, подобно акробату», — думал канцлер. Совершаешь хитрые, умные поступки; делаешь ошибки. Люди живут, процветают, страдают, умирают из-за тебя, или наперекор тебе. Веру в Джада, а также империю и ее границы, нужно защищать самыми лучшими способами, какие ты сможешь изобрести. В конце ты отправишься к богу, понесешь ему отчет о своей жизни, и он будет судить тебя.

Глава 14

В начале весны на пастбищах вокруг Ашариаса шли дожди. Это хорошо. Выросла новая трава. Коней, отощавших, как всегда после зимы, отпустили свободно пастись и набирать силу для грядущей кампании.

Дождь в тех местах и в то время был необходим. Позже, когда они тронутся в путь, он станет ненужным. Он станет разрушительным, гибельным для их цели. Ка’иды армий калифа совещались друг с другом (ворчливо) и с людьми, отвечающими за здоровье коней. Хотелось выступить в путь, как только будет возможно, но не слишком рано, иначе боевые кони выбьются из сил или даже падут, когда начнется долгий, утомительный поход по пересеченной местности к крепости джадитов.

Тем не менее они туда пойдут. Это при дворе знали.

Беспокойные, мятежные племена на востоке в этом году вели себя тихо. Некоторые спорили с великим визирем (чтобы он донес их слова до калифа), что сейчас самое лучшее время, чтобы атаковать восток и окончательно покорить эти племена. От этой мысли отказались, и совершенно справедливо: османы никогда не собирались оккупировать эти пустынные, гибельные земли (выжженные летом, открытые свирепым ветрам и снегам зимой), только хотели, чтобы их обитатели вели себя тихо.

Нет, желанные земли находились на западе и на севере, вокруг проклятого Воберга и дальше, возле таких же крепостей. Если бы они смогли захватить их, а также фермерские угодья и селения вокруг, они смогли бы пасти на них своих коней, зимовать в безопасности, а затем, на следующий год, двигаться дальше. В более богатые провинции джадитов, которыми владеет этот глупый император. Они могли бы даже покорить столицу империи, как покорили Сарантий, окруженный стройными стенами, считающимися несокрушимыми, и переименовали его, и сделали своей собственностью — и собственностью Ашара.

А потом Великий Калиф Гурчу, которого подданные звали Завоевателем, а напуганные джадиты — Разрушителем, мог бы осуществить свои притязания, которым положил начало первый рейд из пустыни несколько сотен лет назад, — и править от имени Ашара и звезд всем известным миром, покорив все остальные религии и народы.

Великому визирю предложили две даты начала похода. Посоветовались с астрологом, киндатом (как и визирь). Калиф доверял своему киндату — излишне, считали некоторые. У того хватало ума не подвергать сомнению мудрость ка’идов, что бы там ему ни говорили его луны и звезды. Он одобрил обе даты, с обычными уловками и избегая прямых ответов.

Калиф, хоть и отличавшийся аскетизмом и погруженностью в себя (по мере того как правитель старел, он все больше становился таким), никогда не был нерешительным. Он выбрал более раннюю дату. Гонцы уже поскакали из города, чтобы передать инструкции каждому гарнизону, где его пехота или кавалерия должна соединиться с основными частями армии. В храмах Ашариаса нараспев читали молитвы вечером накануне выступления.

Армия Османской империи, двадцать пять тысяч воинов, — и к ним должно было присоединиться еще столько же по дороге — утром покинула город.

Они прошли парадом мимо дворцового комплекса к воротам. Так поступали всегда. Если калиф и смотрел на них, он сам оставался невидимым. Прошло много лет с тех пор, как его видели обычные подданные. Солдаты шли мимо приветствующих их криками толп, мимо развалин ипподрома и Главного храма Ашара, когда-то бывшего великим святилищем неверных, до того как этот город отобрал у них Завоеватель. Они прошли сквозь тройные стены (по большей части, стены еще сохранились, хотя Ашариас не нуждался в стенах) и повернули на север, а потом на запад, на большую, широкую имперскую дорогу. В тот день позади них сияло солнце, отражаясь от куполов города и от моря, и от оружия в их руках, и от огромных пушек на крытых повозках.

* * *

Когда следовало доставить важное послание из Обравича в Сеньян, двор посылал двух курьеров, с интервалом в два дня, для надежности.

Одинаковые письма, которые пришли той весной (второе через день после первого, как оказалось), были действительно важными. Их можно было также назвать смертоносными.

Ни разу в Сеньяне — на собрании в святилище, или во время частной беседы, в таверне или дома, на улице или у моря — ни один человек ни слова не сказал о возможности не подчиниться приказу.

Сеньян оставался таким, каким всегда себя считал. В душе они были навечно преданными богу воинами. Лишения и смерть всегда присутствовали в их жизни, всегда были близко. Они презирали и то и другое.

Если тебя призывают на войну во имя Джада, как бы далеко ни пришлось идти, какими бы враждебными ни были земли, лежащие по пути туда, ты идешь на войну.

Они уже делали это раньше. Они умирали раньше, на стенах Сарантия. Все герои Сеньяна, которые находились там, погибли за последнего императора Сарантия. Ни один не вернулся домой, даже мертвым, чтобы его можно было похоронить. В Сеньяне хорошо знали, что такое сражаться с неверными, — это знание было оплачено кровью и горем. Когда пришел призыв от императора, в городе было меньше трехсот пиратов. После прорыва блокады серессцев они отправили отряды вдоль побережья и, что было большим риском, на противоположный берег узкого моря вдоль другого побережья. И так как это было весной, две большие группы отправились через перевал к деревням османов. Пленные на продажу или ради выкупа, быки, овцы и козы — вот обычная добыча этих набегов, если судьба к ним благосклонна.

Это другое дело. Просьба императора, скрепленная печатью, отправить сотню воинов через земли, которые контролируют ашариты, до самой крепости Воберг, чтобы оборонять ее. Предполагалось, что они сумеют попасть туда, хотя война тоже двигалась в ту сторону. Это значило гораздо больше, чем сражаться с бандами и передовыми отрядами хаджуков. Им предстояло сражаться с вторгшейся армией калифа, численностью в сорок тысяч человек, возможно, и больше. Им придется опередить эту армию и раньше нее попасть в крепость, — потом войти внутрь и оказаться там в осаде.

А потом, если они выстоят, если смогут заставить врага отступить в конце лета, это значило проделать весь путь обратно, через те же труднопроходимые опасные земли.

Это также значило оставить Сеньян, и так остро нуждающийся в воинах в такое время, когда у них есть враги и на море.

Они ни минуты не колебались.

Трем капитанам поручили выбрать лучших людей из оставшихся в городе. Раненые или женатые, которые ожидали рождения ребенка, исключались. Исключение не касается тех, у кого маленькие дети; это приказ императора. Двое священников быстро вызвались отправиться в это путешествие. Еще более удивительно то, что три женщины выразили свое желание идти в поход, следуя примеру Даницы Градек, которая даже не была родом из Сеньяна, и прожила в нем совсем недолго, но ушла в море с пиратами этой весной.

Этот отряд вернулся с триумфом с дальнего края узкого моря, но один из их людей погиб, убитый ее рукой.

Она не вернулась вместе с кораблями. Она уплыла в Дубраву, чтобы просить прощения для сеньянцев за гибель серессца, которого убили на захваченном корабле. Эта смерть могла вызвать настоящие неприятности, учитывая то, что Сересса хотела их уничтожить. Хрант Бунич, предводитель того рейда, оправдал ее поступок перед Советом. Фактически, он похвалил ее. Семейство Михо придерживалось другого мнения, как и следовало ожидать, так как она убила одного из их родственников.

Люди спорили. В городе возникло напряжение. К пустому дому ее семьи приставили сторожа. Одного из Михо подвергли порке за то, что он в темноте пришел к дому с факелом. Ему пригрозили высылкой, если такое повторится еще раз.

Интересно, что предложение женщин, которые вызвались отправиться на север и сражаться, вызвало споры. Даже высказывались предположения, что это еще больше подчеркнет смелость и жестокость Сеньяна, если они это сделают.

В конце концов, священники одержали верх, и предложение отклонили, хоть и выразили им уважение. Старейшина клана Михо отпустил несколько замечаний насчет того, что нельзя позволять девушке Градек служить примером для добрых женщин Сеньяна. На это Хрант Бунич дал резкий ответ, и был даже момент, когда казалось, что может начаться драка. Но она не началась. Им надо было сражаться с османами, по приказу императора Родольфо, помазанника Джада в Обравиче.

Через три дня сотня воинов выступила в поход. Время имело большое значение. Накануне вечером состоялась церемония при свечах в большем из их двух святилищ (собственно говоря, не таком уж большом).

Самому младшему из этого войска было четырнадцать лет. Самому старшему, Тияну Любичу, было шестьдесят, по его подсчетам, если ему не изменяла память. Младший, мальчишка Павлич, бегал быстрее всех в городе; Любич лучше всех предсказывал погоду и выбирал, какой дорогой идти.

До Воберга путь был долгим. Об этом отряде еще долго потом слагали песни и легенды — большинство людей не удостаиваются такой чести после смерти.

Храбрость не бывает настоящей, если нет риска, ожидаемого или реального. В этом случае риск был и ожидаемым, и реальным. Они понимали, слушая присланное им письмо, что выполнение просьбы-приказа императора смертельно опасно, и все равно выступили в поход. Пуская жадный, лживый, слабый мир берет пример с Сеньяна.

* * *

В начале той весны, вскоре после отъезда из Дубравы с компанией купцов, направляющихся в Ашариас в год войны, художник Перо Виллани начал кое-что понимать о Данице Градек.

Официально она поехала с ними в качестве одного из телохранителей, работающих на семью Дживо, но в действительности она поехала потому, что хотела убивать ашаритов.

Ему нравилась эта женщина с Сеньяна, но он вел себя осторожно. Она его восхищала. Он знал, что Леонора относится к ней с таким же восхищением, даже еще большим. У него не было ощущения, что он понимает Даницу. Ему не с кем было обсудить свои мысли по поводу ее душевного состояния, но он чувствовал, что это важно, или может быть важным.

Они пустились в путь в то же самое время, когда, вероятно, армии Ашара выступили в поход. Караван купцов должен был находиться южнее маршрута ашаритских войск, движущихся к крепостям империи. Его в этом заверили. У них имелись документы, которые они могли предъявлять, и средства на взятки. Сересса не воевала с османами, а Дубрава была городом-государством, который платил им дань и пользовался их благосклонностью.

А художник, путешествующий с этим отрядом, имел соответствующие бумаги и ехал из Серессы по особой просьбе калифа, который пожелал, чтобы его портрет был написан в западном стиле.

Каравану можно было не опасаться военных — путешественникам грозили только обычные, очевидные опасности в дороге: дикие звери, плохая еда, погода, разбойники, болезни. Любой попавшийся им навстречу чиновник должен был, как ожидалось, скорее помочь, чем помешать им, — хотя чиновникам всегда надо было давать взятки. Марин Дживо, который возглавлял отряд, уже раньше путешествовал по этому маршруту.

«Странно, — думал Перо, — и даже пугает, что может идти большая война, разоряющая земли крестьян, деревни, города, убивающая множество людей, а в то же самое время некоторые люди могут продолжать жить почти нормальной жизнью вне военных действий».

Учитывая это, его убеждение в том, что Даница Градек молится о сражении, что она надеется на то, что на них нападет какая-нибудь банда, внушало тревогу.

Всякий раз, когда он бросал на нее взгляд, ему казалось, что она к чему-то прислушивается или наблюдает за чем-то. Она целеустремленно рвалась вперед, даже больше, чем ее пес, по мнению художника. Большой пес — она звала его Тико — был до смешного счастлив, он гонялся за кроликами по грязи в полях и возвращался обратно к отряду, не огорченный неудачей.

«Ее бы неудача огорчила», — думал Перо. Она бы очень расстроилась.

Можно надеяться, что их путешествие продлится шесть-семь недель, сказал им Марин Дживо, если не случится ничего непредвиденного. Этот купец из Дубравы руководил ими, несмотря на присутствие трех купцов из Серессы с их товарами. Большинство членов отряда шли пешком, несколько человек ехали верхом на ослах, четверо из восьми телохранителей — на конях, и двое из них каждый вечер отправлялись вперед, чтобы предупредить следующий постоялый двор о приближении большого отряда с животными и товарами. Не всем им каждую ночь доставалась кровать, хотя дороги были малолюдными. Чаще им приходилось спать по четыре-пять человек в комнате, в гостиницах, не всегда просторных и чистых. Перо Виллани, обитатель района кожевен в Серессе, привык к неудобствам. Привередливый Дживо иногда доплачивал за отдельную комнату.

Путешествие не для тех, кто привык к комфорту и желает удобной жизни. Телохранители спали на конюшне вместе с животными и там же сторожили их товары. «У телохранителей еще менее комфортная жизнь», — насмешливо заметил Перо, когда один из его спутников-серессцев пожаловался на третьем постоялом дворе на дождь, капающий с потолка.

Конечно, Даница Градек была единственной женщиной. Она отказалась остричь волосы, хотя закалывала их и прятала под шляпой. Она отличалась высоким ростом, носила мужскую одежду и оружие: те, с кем они ненадолго встречались в дороге, могли даже не понять, что это женщина.

Она и Перо шли пешком. Дни были длинные, часто мокрые. Время от времени он пытался вызвать ее на разговор. Она слушала его учтиво, но невнимательно.

Общей темой была для них Леонора. Он гадал, знает ли эта женщина о чувствах, в которых он признался другой женщине в Дубраве, на пристани. Вероятно, нет, решил он. Леонора Валери (он уже не думал о ней как о Мьюччи) должна будет проявлять крайнюю сдержанность в своей новой роли. Еще одна сложная женщина, и именно ее, как он постепенно осознавал, с каждым шагом удаляясь от нее, он, наверное, будет любить всю жизнь.

При данных обстоятельствах эта мысль его не обрадовала.

На второй неделе дождей стало больше. Если дожди также идут дальше на севере, это хорошо для императора и его крепости. Однако им стало труднее двигаться. Можно наслаждаться цветением полевых цветов, красотой полей, залитых солнечным светом. В эти серые дни — тяжелые тучи, ветер, холодный дождь — даже самые плохо оборудованные постоялые дворы казались привлекательными в конце дня, если в их гостиной горел очаг.

Перо знал, что эта система дорог и гостиниц была построена тысячу лет назад, в Сарантии, во время расцвета его славы. Имперские курьеры мчались по ним до самой Батиары и обратно, меняли коней на почтовых станциях, спешили дальше. Часто проезжали путешественники, гостиницы были переполнены, и — по слухам — благодаря инспекции, в них было чисто и хозяева не обсчитывали постояльцев. Интересно, думал он, это скорее легенды, чем правда? Прошлое, которое видится сквозь дымчатое стекло, кажется более красивым. Рухнувшее государство современного мира. Ну, оно пало, не так ли? Сарантий погиб.

Османы взяли на себя некое обязательство содержать этот маршрут в порядке. Им нужны были товары, которые доставляли в Ашариас, и серебро джадитов в обмен на шелка, пряности и другие восточные товары. Но у них раньше не хватало на это средств, и много денег уходило на содержание армии. Вероятно, сейчас их солдаты уже направляются на северо-запад, к Вобергу.

Нужно молить Джада о дожде, если ты благочестив, или просто надеешься, что воины в крепостях джадитов не погибнут под пушками и саблями османов. А если крепости падут, все понимали, что откроется дорога на Обравич, и станет возможной еще одна, внушающая ужас, немыслимая перемена в этом мире.

И вот опять, думал Перо: немыслимые перемены, большая война, а они здесь, компания купцов, везущих товары в Ашариас, и среди них художник.

Они все еще двигались по одной из двух главных дорог, которая тянулась южнее. Она начала сворачивать на северо-восток, чтобы там слиться с большей дорогой, идущей из Мегария в Ашариас.

Время от времени они проходили мимо небольших святилищ джадитов, стоящих в глуши. Некоторые были разрушены, сожжены и лишились крыш, но не все. Они заходили в святилище, когда встречали уцелевшее. Зажигали свечи (если они там были), вносили пожертвования в обмен на молитвы священников. Священники держались осторожно, были молчаливы. «Их притесняют», — подумал Перо Виллани.

Одно из святилищ принадлежало секте под названием «Молчаливые». Такие секты зародились здесь, на востоке, в глубокой древности. Они не спали по ночам, чтобы поддержать бога в его путешествии сквозь холод под миром, до возвращения солнца на заре. Это заставило Перо понять, когда он стоял рядом со священнослужителями, которые каждый день бодрствовали по ночам, пока другие спали, как далеко он сейчас от своего собственного мира. Он пересек границу, когда они преодолели перевал у Дубравы.

Османы позволяли джадитам жить среди них. Последователи Джада на покоренных землях платили налог за свою веру. Многие из-за этого меняли веру. Все вели себя по-разному, в зависимости от того, чем человек был готов пожертвовать ради Джада, когда предлагали сменить веру, молиться в храме звездам Ашара — и не платить никакого налога.

Шагая под дождем, Перо гадал, как бы он поступил, если бы родился в этой глуши, а не в городе на каналах. «Лучше не судить их», — подумал он.

На следующее утро он сказал об этом Данице Градек. В тот день дождь еще не начался, хотя тучи были черные, и ветер дул им в лицо. Она посмотрела на художника, потом снова принялась наблюдать за дорогой и полями по обеим сторонам от нее. На севере виднелся лес. Перо видел, что раньше он подходил совсем близко к дороге, но даже здесь деревья вырубали, отодвигая границу леса назад. Всем нужны деревья. Для постройки кораблей, хижин, для кузнечного горна, в качестве дров на зиму.

Он думал, что Даница не собирается ему отвечать, но потом она сказала:

— У нас всегда есть выбор. Разве мы можем судить, хороший или плохой вариант был выбран?

— Может быть, только если мы уверены, что не сделали бы такой же выбор.

Она пожала плечами.

— Но я уверена. Сеньян уверен, конечно. Есть вещи, за которые стоит сражаться.

— А за некоторые не стоит, может быть?

Она смотрела на поле, по которому бегал ее пес.

— За некоторые не стоит.

— А что, если ты не умеешь сражаться, по-настоящему? — спросил Перо. — Что, если твои дети умирают, потому что нет еды, она ушла на уплату этого дополнительного налога?

Она не ответила. Однако он не чувствовал, что выиграл этот спор, потому что и сам не знал, о чем она думает. Она, однако, шла рядом с ним, не отошла в сторону. Вот так.

В какой-то момент он понял, что Марин Дживо, каждый день возглавлявший их караван, постоянно проверяет, где находится Даница. Перо спросил себя, не означает ли это нечто большее, чем забота о служащих Марину людях. Никакого осуждения с его стороны, если это так. Она красивая женщина, они взрослые люди, живущие под божьим небом. Художник все думал о том острове в бухте Дубравы и о женщине, которая теперь стала там Старшей Дочерью и не принадлежала ему. Он идет рядом не с той женщиной, подумал он. Та, которая ему нужна, с каждым днем все дальше от него, с каждым шагом в тумане, под дождем, при бледном свете солнца на траве и деревьях.

Их дорога слилась с главной дорогой через три недели, на полпути к Ашариасу, если Дживо не ошибся. Эта дорога была шире, гостиницы на ней больше, однако движение по ней в обе стороны не стало более оживленным.

Местность вокруг лежала дикая, холмистая, продуваемая ветром. Перо она беспокоила. Не тот мир, который он понимал. Он делал зарисовки, когда позволяла погода.

Они видели деревни и фермы к югу от дороги, от крыш поднимался дым очагов. Быки в полях медленно тянули плуг. Почва выглядела твердой, не плодородной. Слева от них, на севере, по-прежнему тянулся лес, там тоже виднелись следы вырубки. Виллани видел хижину лесорубов, но никаких признаков людей. Теперь, с приходом весны, повсюду расцветали цветы: белые и красные, темно-синие и голубые, ярко-желтые, склоняющиеся под дождем. Они видели эти яркие цветы, когда рассеивался туман или морось. Когда шел сильный дождь, путники горбились под своими капюшонами и шляпами и не отрывали глаз от изрезанной колеями, покрытой грязью дороги.

Однажды ночью в гостинице слухи превратились в известия: армия калифа действительно выступила в поход. Они переглянулись. Это не стало неожиданностью, но все же…

Отряды османов где-то там объединяются в одно большое войско. Но караван к северу от войск, напомнил себе Перо, солдаты направляются к крепостям. Конечно, именно поэтому на дорогах так свободно. Осторожные люди сейчас не отправляются в путешествия.

У них были документы, караванщики должным образом одаривали местных правителей и чиновников по дороге. Ашариас нуждается в них, об этом Перо постоянно напоминал себе.

Перо не ощущал острого страха, но было бы ложью сказать, что он не ощущает беспокойства, зная, что, по крайней мере, часть пехоты и кавалерии калифа — южные части его армии, идущие на соединение с основным войском, — могут оказаться впереди них под этим дождем. Когда он посмотрел на Даницу, выражение ее лица его еще больше встревожило.

А затем, на четвертое утро после того, как обе дороги соединились, после ночлега в одной из самым больших из встреченных ими до сих пор гостиниц, вскоре после восхода солнца, Даница подняла руку и сказала:

— Впереди что-то есть. Стражники, окружить наш отряд, обнажить оружие!

«Наверняка это чересчур», — подумал Перо. Затем он тоже услышал топот конских копыт, приближающихся к ним по дороге.

* * *

Теперь Дамаз стал человеком, который убил другого человека в схватке, навязанной им командирами. У Дамаза никогда не было ясного представления о том, как он впервые убьет кого-нибудь, но в его мечтах это был человек не из его лагеря, не один из его товарищей.

Они с Кочы стали развлечением для остальных — эта мысль не покидала его. Он пытался от нее избавиться, но не мог. В ту ночь Дамаза повысили в звании, из учеников перевели в ряды Джанни. Он заслужил похвалу своего сердара и даже командира их полка, ранг которого всего на одну ступеньку ниже ранга ка’ида. То, что такой человек знает его имя…

Дамаз теперь носил высокую шапку и зеленую тунику или верхний кафтан — форму самой прославленной пехоты. Он был вооружен мечом и луком. Он шел воевать.

Но воспоминания о том поединке в Мулкаре не давали ему уснуть почти каждую ночь, иногда он выходил наружу и смотрел на луны. Или на звезды Ашара, или прислушивался к дождю изнутри палатки.

Может, это неправильно, что его это все еще беспокоит, столько недель спустя? Разве на войне не будет намного хуже? Какой-нибудь неверный с воплем будет пытаться прикончить тебя, и ты должен будешь прикончить его первым или умереть? Ты сделаешь это во славу калифа, или своей веры, или Ашара Благословенного, который нашел истину ночью в пустыне и поделился ею с человечеством.

Дамаз точно не знал, почетно ли убивать ради развлечения гарнизона в Мулкаре. И ему было трудно отделаться от мысли, что именно его труп легко могли уносить прочь, пока выигранные деньги радостно собирали с тех, кто думал, что он одержит верх и не разочарует их своей гибелью.

Он не любил Кочы. Кроме того, Кочы шел из казармы убивать человека ради собственного удовольствия. Поэтому — и только поэтому — Дамаз ожидал его у ворот. Но это ему не слишком помогало, когда он закрывал глаза по ночам.

Он размышлял, перед тем как они выступили, не поговорить ли с учителем Касимом о том странном ощущении, которое появилось у него перед тем, как он метнул свой кинжал: ощущение, что ему подсказывают, что надо делать. Идея бросить кинжал, когда волна дыма налетела на него сзади, казалось, пришла в голову Дамазу как руководство, а не как мысль. Это его тревожило. Касим, возможно, помог бы ему.

Но он упустил этот шанс. Его учитель остался в Мулкаре. Дамаз отправился на войну, как всегда мечтал.

Он обнаружил, что человек не обязательно спит так же, как раньше, после начала каких-то событий. Ну, может быть, другие спали. Он спал слишком мало. Он тихонько выходил из палатки, чтобы смотреть на звезды — когда они светили. Они редко появлялись на небе. Это плохо. Во время кампании всегда идет дождь, твердили ветераны.

Он бы хотел, чтобы уснуть стало проще. Дневные переходы, даже по грязи, не представляли для него трудности. Так было во время тренировок, так было и сейчас. Он вырос крупнее многих, несмотря на юные годы. У него были длинные ноги и сильные плечи. Его командир назначил его в команду, которая помогала вытаскивать пушки, увязшие в грязи или в глубокой колее.

Им необходимы эти пушки — без них невозможно взять крепость, — но из-за них армия двигалась ужасно медленно. Ему говорили, что возле рек станет еще хуже. Впереди их ждут реки. Они должны подойти к ним после того, как соединятся с остальными частями армии. Тогда они все будут вместе. Он вспомнил, как Касим показывал им на карте, где находятся крепости джадитов.

Дамаз гадал, был ли его отец крупным мужчиной, или брат, которого он тоже теперь вспомнил. Похож ли он на них? Или станет похожим, позднее? В памяти он не мог отыскать их образы. Помнил только, что они были, когда он был маленьким. И мать, и сестра со светлыми волосами. Там был еще один мужчина, постарше. Его дед? Вероятно. Он был так мал, когда его забрали. Кто-то оторвал его от земли, унес его прочь.

Он бы хотел, чтобы его больше радовало то, что произошло этой весной. Он должен радоваться, твердил он себе. На что еще ему надеяться, кроме продвижения по службе, похода на войну, победы на поле боя? Джанни первыми получали награду, когда делили добычу, даже раньше кавалеристов в алых седлах. Необычайно ценная привилегия. Можно добиться больших успехов в любимой пехоте калифа. И в конце концов оказаться в дворцовом комплексе в Ашариасе, или выйти в отставку и поселиться в сельской местности, получив хороший надел земли. У тебя будут слуги, фермеры-арендаторы, овцы, рабы. Жена. Можно получить право собирать налоги в своем округе и от этого по-настоящему разбогатеть.

Можно ли представить себе лучшую жизнь?

Его могли кастрировать, когда взяли в плен ребенком.

Кочы мог убить его там, в лагере.

Сегодня ночью опять шел дождь. Дамаз слушал, как он стучит по крыше палатки. В ней вместе с ним ночевало еще три человека. Они ветераны, они спали. Ему тоже следовало спать. Дождь означал, что утром им придется помогать быкам тащить пушки. Третий день подряд. Чем дальше они шли, тем хуже становились дороги.

Ночные мысли не идут на пользу. Ты загоняешь воспоминания в темные уголки, или пытаешься это сделать, или пытаешься этого не делать. Он знал, что приближается к тем местам, где родился, хоть и не имел ясного представления о том, где стояла их деревня, и не помнил, как она называлась. Она находилась на западе от крепостей. Далеко на западе. «И южнее», — думал он, но не был в этом уверен. С другой стороны, теперь он знал, как звали его самого когда-то. Он вспомнил.

Он не хотел вспоминать. Нет ничего хорошего в том, чтобы тянуться назад, в то время, когда он был маленьким, до того, как те руки подняли его на коня в темноте. Слово «Невен» ни о чем ему не говорило. Это было всего лишь имя.

Он чувствовал себя растерянным. Интересно, поможет ли ему сражение, может быть, ему просто необходимо время, чтобы привыкнуть к этим переменам. Может быть, это настроение просто пройдет.

Утром дождь прекратился, но идущая на северо-запад колея (здесь ее едва ли можно назвать дорогой) превратилась в засасывающее, вязкое болото под холодным серым небом. Однако Дамаза освободили от обязанностей вытаскивать пушку. Поступили новые приказы.

Пятьдесят человек, половина из них всадники, вторая половина — Джанни, должны прекратить движение на соединение с остальной армией и отклониться в сторону, чтобы кое-кого прикончить.

Разбойники-джадиты много дней совершали набеги на их обоз с припасами, пускали горящие стрелы в фургоны с едой, убивали вьючных лошадей и мулов, убивали людей, а потом исчезали в туманных холмах и долинах. Эта местность подходила для такой тактики.

Охрана обоза из телег и фургонов была достаточной, чтобы защищать его, но было нечто оскорбительное, издевательское в этих налетах, и у их сердара лопнуло терпение.

Они должны были найти эту банду и уничтожить ее. Дамазу хотелось чувствовать радость, волнение. Начался новый этап его жизни в качестве взрослого мужчины, воина Ашара. Они отправились назад, на юг, пятьдесят человек.

В конце второго утра их следопыты напали на след. Поднялось солнце, подул ветерок. Дамаз действительно почувствовал себя лучше, теперь он быстро шагал за опытным командиром, а не уныло плелся рядом с пушками, не толкал и не тащил их. Они вернулись на широкую дорогу, идущую с востока на запад. Их отряд из Мулкара пересекал ее по пути на север. На этот раз они двинулись по ней на запад.

Прошлой ночью у него появилось еще одно воспоминание, новое для него. По-видимому, даже если не можешь вспомнить то, что никак не хочет вспоминаться, нельзя забыть то, что ты все же помнишь.

Его сестру звали Даница.

Дамаз давно забыл это имя, а потом, прошлой ночью, оно возникло у него в голове. И еще он теперь думал, что у его отца были рыжеватые волосы, как у него самого. Он почти видел его, если закрывал глаза.

Но зачем тебе закрывать глаза, преследуя врагов? И какая польза от таких воспоминаний? Что хорошего они могут тебе дать?

Дамаз услышал приближающийся топот копыт. Появился один из их разведчиков, галопом прискакавший обратно по дороге. Он натянул поводья, когда подъехал к голове их колонны.

— Их тридцать! — крикнул разведчик. — Не больше. И они не так далеко впереди. Мы их поймали!

* * *

— Дани, не берись за оружие! Вы — караван купцов!

— Жадек, я знаю.

— У них нет причин напасть на вас. Возможно, они даже не…

— Я знаю. Я просто готова их встретить.

— Ты не можешь быть готова! Если это армия, что ты можешь…

— Я знаю!

Он замолчал. Она ощущала его страх, хотя он бы в нем не признался и возражал бы против этого слова. Он боялся за нее, конечно, из любви к ней. Она подумала, что против этого слова он не стал бы возражать.

Даница смотрела на восток. Сегодня тучи разошлись. Середина утра, солнце достаточно высоко, и ей не надо щуриться. Она увидела всадников, быстро приближающихся к ним, около пятнадцати человек, возможно, больше. Низкорослые кони, выглядят уставшими, двигаясь по вязкой от грязи дороге. Скорость говорила о том, что они, вероятнее всего, от кого-то убегают.

— Они бегут, — произнес дед.

Она чуть снова не сказала «Я знаю», но сдержалась.

Это не ашариты, Даница хорошо их разглядела. Это не означало, что они не опасны, эти люди могли быть хуже ашаритов. Османы гарантировали их каравану безопасный проезд; а вот бандиты с юга — или из других мест — вовсе не обязаны поступать так же.

Но двадцать или около того всадников — это больше банды разбойников, и они скачут открыто, по имперской дороге, что непонятно, если только…

Она всегда отличалась хорошим зрением, поэтому увидела что-то желтое, кушак, на скачущем впереди всаднике, на крупном коне. Желтый цвет в честь бога солнца, и может быть, чего-то еще.

— О, Джад! Даница, возможно, я знаю, кто… — начал ее дед. Она услышала в его голосе удивление.

— Я это вижу. Это возможно?

— Узнаем через минуту. Не разрешай никому доставать оружие!

— Никакого оружия! — крикнула Даница. — Стойте на месте, но не бросайте им вызов!

Марин посмотрел на нее. Ее не назначали командиром телохранителей.

— Слушайтесь ее! — резко бросил он. А потом выехал вперед из круга телохранителей — четыре пеших, четыре верхом — и встал на дороге один, лицом к приближающимся всадникам.

«Это смело», — подумала она.

«Сейчас он может погибнуть», — это она тоже подумала.

Она тоже вышла вперед. Остановилась в шаге позади него, опустив руки, без оружия. Он был их лидером, она — его телохранителем. Волосы спрятаны под шляпой; на ней грубая рубаха, кожаный жилет, брюки, сапоги. Ее принимали за мужчину, если не присматривались.

Марин оглянулся. Ничего не сказал, снова повернулся лицом на восток. Даница увидела, что это действительно желтый кушак. А у мужчины, который его носил, борода была рыжая.

— Это он, — сказал дед. — Детка, я никогда не думал…

— Ты знаешь, кто это? — быстро спросила она у Марина.

— Знаю, да поможет мне Джад.

Они ждали, стоя на дороге. Собственно говоря, перегородив ее. Всадники резко натянули поводья, повинуясь знаку скачущего впереди человека. Они были заляпаны грязью, заметно уставшие, но излучали нечто такое, что можно было назвать яростью битвы. Человек впереди, на большом сером коне, был самым старшим. В его бороде не меньше седых волос, чем рыжих, заметила Даница. У него было худое лицо и худое тело.

Он смотрел на них сверху вниз, оценивая размер их отряда. И обратился к Марину Дживо:

— Ищете смерти?

— Еще пока нет, надеюсь, с благословения Джада.

— Тогда уйдите с дороги. В лес, за те хижины, — он показал рукой на север. — Велите вашим людям сидеть тихо. Молитесь. Но только молча.

— Вас преследуют?

— Нет, я просто загоняю коней ради развлечения. Да, нас преследуют. И мы здесь будем драться. Вам не повезло, вы оказались не в том месте.

— Сколько человек за вами гонится?

— Не твоя забота, купец из Дубравы. Не твоя, и не этих кравчиков-серессцев с тобой. И не этой хорошенькой девушки, твоего телохранителя.

— Мы можем сражаться вместе с вами, — сказала Даница.

— Нет! — резко крикнул внутри нее дед.

— Нет, — резко ответил мужчина на сером коне. — Слабые воины наносят больше вреда, чем приносят пользы, и это не ваша драка, с вашими подписанными пропусками с печатями.

— Она моя, — возразила Даница. — Я из Сеньяна.

Мужчина на коне посмотрел на нее. Кто-то позади него заговорил, она не расслышала слов.

— Далеко забралась от дома, — сказал человек с рыже-седой бородой.

— Мой дом сожгли хаджуки.

— Как печально. Убирайся с дороги вместе со своими купцами. Нам нужно подготовиться к тому, что мы здесь собираемся делать. Не заставляй меня повторять.

— Даница! Сделай это!

— Я знаю, кто вы, — сказал Марин Дживо. — Возможно, вы знаете моего отца.

— Надеюсь, что меня знают, — ответил всадник. — Какое мне дело до твоего отца?

— Он был одним из тех в Дубраве, кто проголосовал в вашу поддержку двадцать лет назад. Вы приезжали за деньгами после падения Сарантия, когда османы напали на вас в Тракезии. Он оказался в меньшинстве.

Холодный взгляд слегка изменился.

— Вот как? И как его звали?

— Его и сейчас зовут Андрий Дживо. Он все еще с нами, спасибо Джаду.

Всадник кивнул.

— Я его помню. А ты кто?

— Марин, его младший сын. Я тогда был ребенком. Помню, что мне было стыдно за мой город. Для меня честь встретиться с вами, Бан Раска.

— Бан? Нет, никакого титула. Я сейчас уже не правитель. Мы проиграли ту битву. Люди называют меня Скандир.

— Я это знаю, — ответил Марин. — Вы покусывали армию за пятки? Опасное дело, рискну предположить.

Мужчина на коне несколько мгновений смотрел на него прежде, чем ответить:

— Опасно? Ты знаешь, как строят дома там, откуда пришли мои люди?

— Нет.

— На сваях, высоко над землей. Туда можно войти только через люк, чтобы всякого, кто входит, можно было убить, если понадобится.

— Понимаю.

— Понимаешь, купец? Ты знаешь, что есть люди, которые десять лет не покидают святилище Джада в Тракезии, а другие люди — наши враги — разбили лагерь снаружи и живут в нем посменно, даже зимой, и убивают живущих в святилище, если те пытаются выйти? Наша месть имеет глубокие корни.

— Я об этом слышал, — ответил Марин.

— Есть долины, где мы прячемся от неверных, и черные леса, выросшие тысячу лет назад. Они еще нетронуты, как леса здесь или у вас на побережье.

Марин слегка улыбнулся.

— И в них живут древние боги и требуют крови?

— Некоторые говорят так. Я отдал свою кровь. Дубрава, возможно, этого не поймет.

Улыбка Марина погасла.

— Некоторые из нас уважают мужество. Могу я это сказать?

Человек по имени Скандир снова кивнул.

— Ты только что это сказал. А теперь уходите с дороги. Передай привет своему отцу, если вернешься домой. Можешь и не вернуться, если не уведешь свой караван.

Серессцы уже покидали дорогу. На опушке леса стояло три хижины лесорубов. Им пришлось перебраться через дренажную канаву, но через нее были переброшены дощатые мостки для телег с бревнами, а сквозь высокую траву и цветы тянулась к лесу утоптанная тропа. Даница несколько минут наблюдала за ними, потом опять повернулась к человеку на коне.

— Даница, нет. Детка, не делай этого, пожалуйста…

Не удивительно, что он понял.

Она опустилась на колени в грязь. Этот человек больше двадцати лет сражался с ашаритами на землях, которыми прежде правила его семья. Дольше, чем вся ее жизнь. И он до сих пор с ними сражается.

— Бан Раска, если вы собираетесь устроить засаду, разве вам не понадобятся лучники? Я хорошо владею луком. Это не хвастовство.

Один из всадников рассмеялся, сказал что-то другому.

Человек по имени Скандир покачал головой.

— Ты подвергаешь опасности свой караван. Ты — телохранитель, тебя наняли на это путешествие. Мы сделаем здесь все, что сумеем, а вас не должны видеть. Я был терпелив. Это мне не свойственно. Уходи. Ты подвергаешь людей опасности.

— Детка…

Даница встала. Повернулась лицом к хижинам и лесу. Они были очень далеко. Она взяла свой лук, достала из колчана стрелу, наложила ее на тетиву и выпустила по очень высокой дуге.

— Та птица на печной трубе, — сказала она, пока летела стрела.

Птица умерла. Жертва воистину глубокой как море потребности не быть в стороне, отомстить за потери. Люди с приграничных земель покрыты шрамами, они носят эти шрамы всю свою жизнь.

Человек на сером коне — еще один из людей со шрамами — посмотрел на нее, теперь задумчиво. Тот, который стоял у него за спиной, снова что-то пробормотал. Скандир поднял руку. Человек умолк.

Затем большой, рыжебородый человек сказал, меняя ее жизнь, меняя много жизней:

— Ты хочешь присоединиться к нам? Ты бросишь этот караван?

— Детка, нет, это…

— Хочу. Брошу, — ответила она.

— Ох, Даница, — произнес Марин Дживо; она недавно начала думать, что он, может быть, полюбил ее.

Для этого чувства нет места — из-за того, что лежит позади.

Ты встречаешь всадников по дороге в Саврадию, в самой глуши, и все меняется в один момент, из-за долгого полета стрелы, из-за вопроса и ответа, из-за жестокой необходимости души, которая наконец нашла свое место.

Глава 15

Этот день — утро, и то, что последовало за ним — Марин Дживо не забудет никогда.

Услышав конский топот, увидев приближающихся всадников, он решил, что на них надвигается армия. Тогда возник страх. В дороге всегда страшно, даже если ты уже раньше путешествовал в этих краях. Если это военные кавалеристы, они, вероятно, далеки от правителей и законов. Да, существовали правила поведения и для военных, но эти правила могли и проигнорировать. Ты даешь взятки губернаторам, везешь с собой бумаги — однако это не всегда помогает при встрече со скучающими солдатами в безлюдном месте.

Потом Марин понял — увидев знаменитый желтый кушак, — кто к ним приближается, и его охватил другой страх.

Позже он попытается осознать, почему, с того первого мгновения узнавания, ему стало страшно за Даницу. Он так до конца этого и не понял. Мы не всегда способны объяснить, откуда мы что-то знаем, почему боимся. Чего мы боимся.

Раска Трипон, некогда правившей большей частью Тракезии, теперь не имел никакого статуса. Он стал самым преследуемым человеком на всех землях, оказавшихся под властью османов. Территория Тракезии, которой прежде правила его семья (к югу отсюда, к северу от городов-государств античности), стала ареной насилия и жестокости в годы после падения Сарантия, когда сюда пришли ашариты. Это была скудная земля, она приносила мало дохода сборщикам налогов калифа, но открытое, успешное сопротивление человека, которого весь мир стал называть Скандиром, нельзя было оставить без внимания. Против него послали войска.

Османы уничтожали деревни в отместку за то, что делали его люди. Мужчин вешали на ветвях деревьев, прибивали гвоздями к стволам, или выкалывали глаза и перерезали сухожилия, а потом отпускали — в назидание.

Они угоняли в рабство женщин, кастрировали мальчиков и отправляли тех, кто выжил, на восток. Они делали это каждый раз, когда приходили вести о том, что Скандир напал на сборщиков налогов, на солдат, на поселенцев, когда он угонял скот или овец военных гарнизонов. Он был упрямым, непокорным, твердым, как руда в древних местных рудниках, и ашариты никак не могли подобраться к нему близко.

Железный воин Джада, он защищал свою семью и дом — в каком бы порядке ни расставлять приоритеты, и какую бы цену ни приходилось платить всем остальным, и уже очень долгое время.

Человек, остановивший перед ними своего коня, уже не молод. Марин, конечно, знал это. Но видеть это собственными глазами — другое дело. Он вспоминает — и говорит об этом — то время, когда Бан Раска приезжал в Дубраву, спасаясь от преследования, в поисках помощи. Он помнит страх города, и такие умные аргументы, как рассказал потом им отец за столом, которые приводили, чтобы отказать ему и отослать прочь.

К тому времени Дубрава уже была занята тем — хотя она всегда была этим занята, — что взвешивала степень зависимости и покорности ради сохранения возможной свободы в борьбе могущественных государств.

Было решено, что у них нет другого выхода. Они могли сражаться за торговлю с самыми крупными государствами, обладая собственными кораблями и верфями, своей гаванью, своим с трудом завоеванным допуском во все порты. Но этот допуск был ключевым. Они не могли поддержать мятежника. Нашлись даже такие, кто хотел захватить его и выдать ашаритам. Они отослали Раску Трипона прочь с подарками (вино, конь, меховая накидка), со словами ободрения и похвалы — и больше ни с чем.

По крайней мере, они позволили ему уехать.

Потом они доложили в Ашариас, что он приезжал к ним и уехал. Опять на юг, предположительно. Марин до сих пор помнит эти слова, сказанные утром в Саврадии, стыд в голосе отца, когда он им об этом рассказывал.

Стыд остался с ним. Не всегда можно догадаться, что запоминает ребенок, и что определяет потом его жизнь.

Даница убивает птицу, потрясающе долгий полет стрелы по направлению к лесу. Она объявляет, что уедет с ними, если Скандир согласен. Увидев полет этой стрелы, он соглашается. Это происходит здесь, при свете солнца, другие птицы кружат и взмывают в небесную голубизну, вокруг цветут полевые цветы.

Ему хочется сказать ей, чтобы она не уходила. Ему хочется попросить ее не уходить.

Вместо этого, через очень короткое время, он занимает свой сторожевой пост — вопреки возражениям — впереди нее, на краю леса, к северу от дороги. Они находятся немного восточнее хижин, за которыми сейчас прячутся в лесу остальные члены их каравана.

Его собственное упрямое безрассудство, в это утро безрассудство определяет все поступки.

Но лучник, при любом правильно выстроенном боевом порядке, нуждается в охране пехотинца. Он настоял на том, что именно он будет ее охранять. И Марин Дживо, по-своему непокорный, не может отогнать воспоминания о голосе отца, полном стыда, когда тот рассказывал им, как поступила Дубрава с этим человеком много лет назад.

Мы совершаем свои поступки по причинам, часто не соответствующим здравому смыслу. Он думает об этом, ожидая вместе с ней у деревьев за дорогой. В этом лесу царит тьма. Эта тьма — нечто большее, чем тень и отсутствие солнечного света. Она очень древняя. «Наверное, крестьяне и фермеры рассказывают легенды об этих лесах», — думает Марин.

Или он просто чувствует себя слишком открытым, беззащитным, а почему — у него не было времени подумать. Это отчаянное предприятие, и не только он играет свою роль в нем. Еще Скандир. И Даница.

Она тихо произносит:

— Ты не должен находиться здесь. Это не твое дело.

Тогда он сердится.

— Неужели? А ты должна?

— Да, Марин. Прости, что покинула свой пост. Извинись перед твоим отцом за меня. Мне необходимо, чтобы ты это сделал. Вы найдете других телохранителей, столько, сколько потребуется, в следующей гостинице. Ты это знаешь.

— Конечно, найдем. И мы ведь не имеем права ничего требовать от тебя.

Горечь в его голосе. И ему это очень не нравится.

Она отвечает, все так же мягко:

— Ты имеешь право. Но это более старые обязательства. Я живу не для самой себя, правда.

Собственно говоря, он это уже знает.

— Ты знала, что сделаешь нечто подобное, когда отправилась вместе с нами?

Он думает, что она ему не ответит, но она отвечает.

— Я надеялась, что мне представится случай убить, хотя бы… хотя бы нескольких из них. Неужели ты не можешь этого понять?

Он до сих пор не оглядывался на нее, но теперь оглянулся, она стоит сзади, справа от него. Держит в руках лук. Колчан прислонен к дереву рядом, вместе со вторым, который она сняла с мула и принесла сюда.

Она смотрит на него. Она не из тех женщин, которые отводят взгляд. При солнечном свете ее хорошо видно. Он видит ее светло-голубые глаза, а в них нечто новое: желание, чтобы ее поняли, чтобы он понял. Хотя бы это. Она прикасалась к нему ночью. Она уснула рядом с ним. Он смотрел, как она спит.

Он говорит:

— Я понимаю. Ты такая же, как он. Скандир. Если бы ты была мужчиной, все бы поняли.

— Спасибо, — отвечает она.

* * *

Почти невозможно осознать то, что с ними произошло, особенно учитывая то, что Дамаз никогда раньше не участвовал в бою.

Они быстро шли по этой широкой дороге на запад, по следу, оставленному той бандой, которая напала на обоз с припасами. Пятнадцать всадников двигались вместе с пешими Джанни, и еще десять ускакали вперед — они уже пропали из виду, — чтобы разведать, где враг. Их командир сказал, что, по его мнению, джадиты даже не знают, что их преследуют.

Затем конь рядом с Дамазом упал. Всадник выпал из седла на землю. В то же мгновение упал человек, бегущий прямо перед ним, из его шеи торчала стрела.

Смерть вдруг оказалась здесь, и это невозможно было понять! Это они — охотники! Они здесь для того, чтобы убить бандитов.

Люди и кони кричали и умирали, и теперь стало ясно, что они попали в хитроумную засаду.

Все равно. Они — алые кавалеристы Ашара и Джанни армии калифа, их боялись на всех полях сражений мира. Командир резко закричал, отдавая приказы голосом, в котором не было паники, и двинулся в сторону от дороги, вверх по склону на юг. Стрелы летели из лесной полосы между вспаханными полями.

Дамаз поспешил за ним. Семь или восемь их всадников погибли, и люди, и кони. Он не знал, что произошло с теми, кто поскакал вперед. Он взял свой лук, видя, как это сделал командир. Мечи пойдут в ход позже. А сейчас они бегут туда, откуда летят стрелы, и им тоже нужны стрелы.

Но тут он увидел, что трусливые джадиты бегут. Уже! Он увидел, что джадиты бегут по мокрому полю, а потом — очевидно, так и было задумано — вскакивают на коней, спрятанных за деревьями.

Командир зарядил стрелу, выпустил ее. Он яростно сыпал проклятиями.

Дамаз прицелился, сделал поправку на ветер, выпустил стрелу. Она летела долго, почти до предела дальности для луков Джанни (их искусство стрельбы отличалось быстротой, а не дальностью). Но Ашар его не покинул: подросток увидел, как человек, которого он выбрал мишенью, упал с коня. Дамаз торжествующе закричал.

Еще один джадит упал. Командир быстро пускал одну стрелу за другой, как и трое других воинов рядом с Дамазом. Они — золотые воины калифа. Они несут смерть, как солнце пустыни.

Дамаз не знал, ранил ли он свою цель или убил. Он пустился бежать. Увидел, как еще один джадит остановил своего коня и спешился, чтобы помочь раненому. Дамаз остановился. Выпустил еще одну стрелу. И она тоже попала в цель. Он свалил двух человек. Он опять бежал, прямо рядом с командиром.

— Молодец! — услышал он. — Прикончи этих дерьмовых ублюдков, если они еще не мертвы. Принеси их головы! Увезем их с собой.

Дамазу не очень-то хотелось отрезать головы, он сейчас это понял. Они подбежали к упавшим джадитам. Один из них был мертв — второй всадник. Первому стрела попала в бедро.

Командир действовал быстрее. Он выхватил кривую саблю. Ударил клинком раненого, который кричал на вспаханной земле рядом с конями, и этим ударом отрубил голову джадита. Красивое, отточенное лезвие вонзилось в мокрую землю, подготовленную к весеннему севу.

— Ты! Умеешь ездить верхом? — прохрипел командир Дамазу, лицо и одежда которого были забрызганы кровью.

— Умею.

Джанни презирали коней — они оттачивали свою репутацию в качестве смертоносной пехоты, — но их учили держаться в седле на тот случай, если возникнет необходимость. Сейчас она возникла. Им предстояло догнать врагов на конях.

Дамаз схватил повод коня джадита и вскочил в седло. Пятеро других Джанни и командир сделали то же самое.

— Назад, на дорогу! — заревел командир. — Глаза держать открытыми! Мы найдем наших разведчиков и убьем этих неверных!

Остальные ответили ему одобрительными криками. Дамаз не кричал, он стремительно мчался через поле к дороге. Конь был хорошо обучен, да и седло на нем было хорошее. Возможно, эти бандиты не такой уж сброд. Он колебался, сказать ли это вслух, потом решил, что если он это понял, то командир и подавно.

Он думал о двух мертвецах, оставшихся позади. Обоим отрубили головы. Он этого не делал, но он поразил их стрелами. Его первый дар Ашару, души неверных. Он мечтал об этом — о битве, о славе, яркой, как звезды. А эти джадиты убили людей, которых он знал, рядом с которыми шагал, вместе с которыми ел.

И тогда Дамаза охватил гнев. Он скрывался не так уж глубоко внутри него. Он перестал думать об обезглавленных людях на грязном поле и нацелил себя, подобно одной из своих стрел, на неверных впереди, которые непременно должны сегодня умереть.

Марин уже давно знает, что хорошо владеет мечом, хоть и не страдает тщеславием. Он много лет тренировался, получая удовольствие от физической активности, учился сражаться мечом.

Он также понимает, что это не одно и то же: отпугнуть вора ночью, в иностранном порту, устроить поединок на пари с друзьями, брать уроки у платного мастера по фехтованию — или сражаться на поле боя с противником, который стремится убить тебя.

Он никогда не участвовал в войнах. Семейства аристократов Дубравы не посылают своих сыновей на поля сражений. Город выживает, избегая таких действий, не приносящих прибыли. Они даже не любят оказывать поддержку военным действиям других государств. Они послали деньги (не людей) в Сарантий за год до его падения.

И не оказали помощи человеку, командующему в это утро схваткой в Саврадии, когда он приехал к ним много лет назад. В этом, как думал Марин, может быть, даже кроется причина того, что он сейчас защищает женщину с луком у опушки леса.

Еще одна причина, конечно, в этой женщине, которая покинет его, если они выживут после сегодняшнего дня. А в этом нет никакой уверенности, ведь Скандир дал понять, что его преследуют Джанни и алые кавалеристы.

— Но я сомневаюсь, что они отправили слишком много солдат в погоню за обычными бандитами, — сказал он. — Они слишком высокомерны. И они не знают, кто мы такие. Если я прав, у нас это должно получиться.

«Сомневаюсь» и «если я прав», и «должно получиться» не внушали большой уверенности купцу из города, который избегал именно таких вещей. Такая неопределенность! Никто не отправит торговый корабль в море при наличии всех этих неопределенных факторов. Вряд ли удастся договориться о страховке, если тебя преследуют семьдесят пять или сто противников. Двести, если уж на то пошло.

Тем большей глупостью, во всех отношениях, было то, что младший сын семейства Дживо, которому доверили товары, отправленные в Ашариас, стоит на этом месте с мечом в руке.

Человек по имени Скандир объяснил, что должно произойти, если все пойдет по его плану. Он сказал это с такой уверенностью, что можно было подумать, будто схватка уже произошла, ашариты все убиты, и они после обсуждают за вином, как гладко все прошло, какими храбрыми все они были.

Поле по ту сторону дороги поднимается вверх, а потом понижается, как раз достаточно, чтобы спрятаться. Это не совпадение. Там люди Скандира. Мостки из досок по обе стороны от дороги сломали. Канавы глубокие, в них сейчас стоит дождевая вода. Через них будет трудно перебраться: надо спрыгнуть вниз, а потом, промокнув насквозь, неуклюже, с трудом снова выкарабкаться наверх.

К востоку от них через дорогу туго натянута веревка. Марин ее видит, но только потому, что знает, где она. Очевидно, это третья из подобных преград. «Наверное, только первая из них станет причиной падения многих коней и всадников, — сказал Скандир, — но эта заставит османов снизить скорость именно там, где выгодно нам».

Очевидно, они до этого организовали другую засаду, в которой участвовала почти половина банды Скандира. Эти люди должны сейчас скакать галопом обратно, впереди преследователей, если все прошло удачно. Вот почему необходимо спешить. Их люди знают о натянутых веревках, разумеется. Они знают, где они натянуты. Все это спланировано. Караван Марина просто появился в неудачное время. Судьбы людей, учат священнослужители, не зависят целиком от их собственных планов. Джад хранит добродетельных.

Однако люди могут быть умными или глупыми, а не только добродетельными или порочными. Караван купцов может проявить осторожность, уйти с дороги, спрятаться, пока все не закончится. Им посоветовали это сделать. Все, кроме двоих, спрятались. Они находятся в лесу, за хижинами.

Но не он. И не Даница.

— Я их слышу, — говорит она.

Тогда Марин их тоже слышит. Снова топот копыт по дороге. Это должны быть люди Скандира, если у них все уже не сорвалось. Их восемнадцать, как сказал их предводитель. Марин пристально смотрит на восток.

Появляются всадники Скандира, скачущие галопом. Их меньше восемнадцати. Марин видит, как они посылают коней через веревку. К югу от дороги стоит дерево, а по эту сторону от дороги есть валун, и между ними натянута веревка. Дерево и валун служат им ориентирами. Это не необученные бандиты. Их командир правил огромной территорией в Тракезии до того, как пришли османы, — как и его отец, и дед, и еще многие до них.

— Всего двенадцать, — говорит Даница. — Эти мерзавцы убили шестерых.

Марин оглядывается на нее. Она похожа на охотницу, вышедшую из леса. Даже охотничий пес сидит рядом с ней. Марин не сомневается, что Тико способен убить человека.

— Скоро, — говорит она, глядя на дорогу. — Марин, тебе не обязательно быть здесь. У тебя есть собственные обязанности.

— В данный момент ты — моя обязанность, — отвечает он. Она смотрит на него несколько мгновений, и он видит ее улыбку, на мгновение лед сломан. Он не улыбается в ответ. Он думает, что у каждого человека, который когда-либо шел на войну, был первый бой. Он не думал, что у него тоже будет первый бой. Вот где он, первый бой, где-то в Саврадии. Он сам сделал этот выбор.

Он отворачивается от нее и тоже смотрит вдоль дороги на восток.

Убегающие люди Скандира разворачивают коней, чтобы встретить преследователей лицом к лицу, как раз под тем местом, откуда они наблюдают, напротив того участка за дорогой, где спрятались двадцать других бойцов, которых не видно. Всадники на дороге достают луки. Короткие луки, как те, которые используют ашариты. Только у Даницы лук длинный. Поэтому она здесь, наверху, на расстоянии полета ее стрелы, но не стрел османов. Они на это надеются.

А потом, сейчас, они уже здесь: солдаты армии калифа Ашариаса. Они не вторглись в эти земли (они уже правят этими землями). Солдаты направлялись на север, этого не должно было произойти. Но Раска Трипон по прозвищу Скандир стал причиной того, что это произошло. Потому что некоторые мужчины (и некоторые женщины) не сдаются и не хотят смириться с реальностью этого мира.

Марин доволен тем, что не дрогнул при виде тех, кто теперь — как никогда прежде — стал его врагом.

Скандир улыбнулся Данице, раньше, когда купцы спешили по деревянному мосту к лесу.

— Ты убила птицу на таком расстоянии. Сможешь убить людей, стреляя в другую сторону?

— Смогу, — вот и все, что она ответила.

— Более легкая цель? — он казался почти веселым, подумал Марин.

— Да, — ответила Даница. — Вы хотите, чтобы я встала у леса?

— Да. Мы схватимся с ними здесь. Если повезет, соотношение сил будет в нашу пользу. Ты должна его улучшить.

— Понимаю. Так и будет.

Он посмотрел на нее. Худой, старый, рыжая с проседью борода, желтый кушак — символ бога.

— Я тебе верю, — сказал он. — Я оставлю с тобой охрану. Лучнику нужно…

— Я буду ее охранять, — вмешался Марин.

Раска Трипон повернулся к нему:

— Это не ваша борьба. Дубрава всегда ясно давала это понять.

— Сегодня наша. Только для меня. Не для других. Есть какая-нибудь туника, которую я мог бы надеть, чтобы походить на одного из вас?

Старик долго смотрел на Марина.

— Это твоя женщина? — спросил он.

— Нет.

— Нет, — одновременно с ним произнесла Даница.

Скандир слабо улыбнулся.

— Тогда почему?

Марин посмотрел на него. Два очень высоких человека.

— Она спасла меня от убийцы. Я перед ней в долгу. А мы… Дубрава отказала вам, мой господин.

— Я никому не господин. Ты умеешь обращаться с оружием?

— Да, — если он скажет больше, это превратится в мольбу.

Скандир кивнул, отдал приказ. Кто-то открыл седельную сумку и бросил Марину поношенную серую тунику. Он поймал ее.

— Это честь для меня, — сказал Марин.

Его собственная туника лежит позади них, в лесу. В нее завернуты его кольца (он любит кольца), и его новая шляпа из Серессы. Его сапоги и штаны неопределенного цвета испачканы грязью, это дорожная одежда. В тунике Скандира он не похож на самого себя. Если он умрет здесь, это не приведет — может быть — османов к остальным, и не даст оснований обвинить Дубраву. Он будет просто еще одним неверным из банды Скандира, убитым воинами Ашара. Весьма вероятно, с отрубленной головой.

Перо Виллани вырос и стал мужчиной в уважаемом доме в Серессе — сын художника, которого считали (его сын это знал, даже в детстве) способным, если не выдающимся. Вьеро Виллани был достаточно хорошим художником и постоянно работал, лишь бы ему платили соответственно. Заказы поступали от мелких аристократов, от небольших святилищ. Несколько раз писал фрески и портреты для более высокопоставленных людей, когда считающиеся лучшими художники были заняты. Короче говоря, он был достаточно хорошим мастером, имел собственный дом в Серессе, и некоторые люди знали его имя.

Его сын стал преемником его призвания, пусть пока и не повторил его путь. Он никогда не ожидал, что окажется в этой глуши и будет прятаться в лесу, ожидая появления османских солдат и боя между ними и мятежником, который стал легендой даже за морем, в Серессе.

Легенды, если попадешься у них на пути, могут тебя погубить.

Охранники старались заставить животных вести себя тихо. Один из сересских купцов в страхе хрипел и глотал слюну, втягивая воздух в легкие. Перо не считал, что такой шум опасен, они находились далеко от дороги, где сейчас выстроились люди в ожидании османов. С ними был Скандир.

Повинуясь порыву, желая уйти от окружающего его страха, Перо тихонько ускользнул от остальных. Он не вышел из леса, а двинулся на восток, туда, где была Даница, вместе с охраняющим ее Марином и псом.

Он вышел на поляну в лесу. Пригнувшись, пробрался к опушке леса, откуда ему было видно происходящее. Присел за дубом, оставив за спиной поляну, и стал наблюдать. Он думал, что художнику здесь больше нечего делать, только наблюдать.

Даница и Марин были слева от него. Они смотрели на восток, поэтому он тоже смотрел туда. Ждать пришлось недолго. На грязной дороге стук копыт звучал негромко, и пыль не поднималась в лучах солнца. Ашариты появились в поле зрения, всадники осторожно ехали верхом, пешие Джанни бежали рядом с ними. Ему показалось, что их человек сорок, хотя он плохо определял количество людей. Там, внизу, была натянута веревка. Передний всадник ее заметил, предупредил остальных, наклонился и перерубил веревку кривой саблей.

Потом выпрямился — и умер.

Даница уже выпустила вторую стрелу и попала во второго всадника раньше, чем Перо понял, что это ее выстрел издалека убил этого человека. Ашариты бросились вперед, прямо на разбойников на дороге.

— Когда они нападут на нас, — сказал Скандир Данице перед тем, как Перо зашагал вслед за купцами к лесу, — тебе нужно быть осторожной. Я бы предпочел не пасть от руки девушки из Сеньяна.

— И они тоже, я полагаю, — ответила Даница.

Она быстро посылала одну за другой стрелы, стараясь сравнять число противников, пока ашариты не приблизились вплотную, но они быстро преодолели этот промежуток, и Перо не мог определить, сколько османов пало до того, как оба отряда встретились.

Но в этот момент второй отряд Скандира бросился вперед и вверх с поля по другую сторону от дороги, преодолел канаву, и внизу разгорелся бой.

Перо слышал крики, команды, вопли боли и ярости, громкий звон металла; художник дрожал, наблюдая из-за деревьев.

Он почувствовал, что ему очень не нравится то, что он не играет совсем никакой роли. Он не был бойцом, но никогда не был трусом. Поэтому он двинулся вперед. Он пробрался, пригибаясь, сначала назад, на поляну. Потом на восток, к Данице и Марину. Он мог наблюдать за ними, и, по крайней мере, помог бы защитить ее. Уже говорили о том, что противник пошлет людей, чтобы разобраться с ней, вот почему там Марин. «Разобраться» значило «убить ее».

Перо ползком преодолел поляну, он полз так быстро, как только мог. Внизу, на темной земле, он заметил какие-то металлические предметы, наполовину погруженные в землю, они тускло блестели при свете, просачивающемся сквозь весенние листья над головой. Он посмотрел на один предмет — амулет, очень древний, в виде какой-то птицы. На мгновение поднял его с земли. Задрожал. Положил обратно и оставил там.

Их командир скакал впереди. Он разрубил веревку, натянутую поперек дороги, и погиб первым.

Дамаз отдал своего коня кавалеристу, оставшемуся без коня, и бежал вместе с другими Джанни. Заместитель их командира, теперь возглавивший их, отдал приказ, так как стрелы продолжали лететь сверху, со стороны леса над дорогой.

— Уничтожьте его! Вон там! Он там один. Ты, ты, ты и ты!

Дамаз был третьим «ты». Двое всадников, которые быстро спешились, четвертый — еще один Джанни. Всадники оставили своих коней на дороге, и трое спрыгнули в канаву у дороги. Она была наполовину заполнена водой, как видел Дамаз. Кто-то снял мостки из досок. Конечно, снял — это место было выбрано специально.

Это глупый приказ, понял он. Можно погибнуть из-за ошибки командира, но эта смерть не принесет никакой пользы. Он спрыгнул в канаву к востоку от трех других. Вода хлынула в сапоги. Она была холодная. Он увидел, что остальные выбираются наверх. Чтобы добраться до лучника, им надо было преодолеть широкое открытое пространство.

Собственно говоря, он видел, что человек у опушки прекратил стрелять. На дороге шел бой, люди смешались. Приказ, отданный им, был ненужным, напрасно распыляющим силы. Но это его приказ, он солдат в бою. Он увидел, как трое других двинулись через поле, стараясь не быть замеченными. Это у них не получилось бы. Место слишком открытое.

Дамаз остался в канаве, прошел по ней немного назад, в том направлении, откуда они пришли, шлепая по дождевой воде и топкой грязи. Подросток спрашивал себя, не подумает ли кто-нибудь, что он пытается сбежать. Эта мысль его испугала.

Он выглянул из-за края канавы. Теперь Дамаз не видел ни своих трех товарищей, ни стрелка из лука у опушки. Он выбрался наверх, пригибаясь, как можно ниже. Трава недостаточно высокая, чтобы скрыть человека, но другого укрытия нет. Он пополз по направлению к лесу, все больше отклоняясь на восток.

Ему нужно добраться через это пространство до деревьев. У него есть лук.

Он услышал крик, ругательство. В одного из троих попала стрела. Дамаз пополз быстрее, на локтях и коленях, по мокрой траве. Он изменил направление, полз на север, прямо к лесу. Этот приказ был ошибкой, думал он, но тот человек убивает солдат калифа и должен умереть, что бы еще здесь ни случилось.

— Тот, в траве, не убит, — говорит Даница.

— Я знаю, — бросает Марин. — Ты попала ему в бедро.

— Выше, если повезло. Там еще двое.

— Я знаю, — повторяет он. — Они ползут на запад. — Ему в голову приходит одна мысль, и он начинает двигаться. — Даница, я пойду за ними. Они решат войти в лес в той стороне, и найдут место, где прячутся остальные!

— Нет! — восклицает она. — Марин, это Джанни, ты не можешь с ними драться!

Она почти наверняка права. Почему-то в этот момент ему на это наплевать. Неужели военные действия сводят мужчин с ума, как всегда пели поэты?

— Там слишком многое поставлено на карту, — говорит он и идет вперед. — Эти люди из моего каравана. Прикрой меня, если те двое встанут! — он кричит это ей через плечо. Однако смотрит вперед.

— Марин, стой!

Он останавливается. На этот раз смотрит на нее с расстояния нескольких шагов, стоя в мокрой траве на поле. Она по-прежнему стоит у леса, вложив в лук следующую стрелу. Ее волосы подколоты, но она теперь без шляпы, с того момента, как начала пускать стрелы в ашаритов. Она об этом мечтала, думает он, она мечтала это делать.

— Ты… ты здесь для того, чтобы меня охранять! — говорит она. Щеки у нее горят.

Он этого не ожидал.

— Я охраняю, — отвечает он и снова отворачивается, быстро идет вниз и вправо, туда, где до этого были османы. Он слышит стоны раненого. Он оставляет его там. «Даница может прикончить его, если захочет», — думает он.

На шумной дороге, внизу, трудно понять, что сейчас происходит. Там сцепилось много людей, они пытаются лишить друг друга жизни. Падают и ржут кони.

Он думает — хотя у него нет никакого опыта, чтобы судить об этом, — что Скандир побеждает. Ашариты потеряли людей в его засаде и в ловушках, от стрел Даницы, а затем во время атаки с фланга с другой стороны от дороги, — он думает, что правильно рассудил, но потери будут неизбежны. «Умирающие люди издают ужасные звуки», — думает Марин Дживо.

И человек может погибнуть в бессмысленной стычке на дороге в Саврадии так же легко, как на тройных стенах Сарантия, или во время осады северной крепости.

Или на лугу у той же дороги. Он видит двух солдат. Они впереди него, ползут на запад на коленях, как он и догадался. Они собираются проползти на север, к лесу, и под его прикрытием атаковать лучника.

Его меч выхвачен из ножен. Он сражался лицом к лицу с противниками, обращал в бегство воров. Он никогда не убивал человека, ползущего прочь от него. Но делает это сейчас. «Я запомню это навсегда», — думает он. Он вонзает меч в спину ближайшего к нему ползущего солдата.

Крик, потом стон. Тот, что впереди, оглядывается. Встает, выхватывает меч. На его лице ярость, не страх. Марин даже успевает заметить на нем злобное презрение. Марин знает, что он умеет обращаться с клинком. Он также видит, что это действительно Джанни, судя по мундиру, и что ни один купец из Дубравы не может надеяться…

Человек падает там, где стоит. Марину будет потом сниться по ночам, что он слышит свист пролетевшей мимо его головы стрелы, которая вонзается в горло османа, и тот падает в траву. Это не подлинное воспоминание. Стрела не пролетела настолько близко от него, невозможно услышать пролетающую стрелу, но именно так происходит во снах, даже если и не случалось в той жизни, которую мы проживаем в реальности.

Он оглядывается. Видит ее сквозь траву, высокую женщину с луком на фоне черных деревьев, пса рядом с ней. Они оба стоят так несколько мгновений. Он поднимает руку, идет обратно, к ней.

Он уже совсем близко, в действительности, когда это происходит. Близко от того, что происходит дальше (всегда что-то происходит дальше), в сплетениях и поворотах того, что делают друг с другом мужчины и женщины в мире, который нам подарен, на земле, под небесами, где наши короткие жизни разыгрываются и заканчиваются.

Так близко, что может прокричать бесполезное предостережение.

Перо, пересекая поляну в лесу, увидел, как Марин бросился вслед за османами, прячущимися в траве. Он их не видел, но знал, что они там. Даница ранила одного; слышались его стоны, ближе, чем шум, издаваемый людьми, сражающимися на дороге.

«Ты здесь, чтобы охранять меня!» — крикнула Даница Марину, в ее голосе прозвучало что-то новое. Перо продолжал идти вперед. Здесь есть человек, который сумеет ее защитить. Сын Вьеро Виллани может защитить лучника; на какое-то время, конечно, может.

Он схватил упавшую ветку. Оставил на месте маленькие металлические фигурки и взял с собой оружие. Он уже ушел с поляны, но остался в лесу, прошел дальше за спиной у Даницы. Марин убежал за солдатами в траве. Перо боялся за него, но это не слишком помогло бы Марину, правда? Он мог попытаться защитить Даницу. Он не считал, что сможет успешно сражаться с солдатами, он раньше никогда этого не делал. Драки в тавернах в квартале кожевников были… совсем другим делом. Но он не хотел трусливо прятаться в лесу и просто наблюдать.

Ему пришло в голову, что она может услышать его за своей спиной и принять за врага. Он уже собирался окликнуть ее по имени, дать ей знать, что он здесь, когда увидел что-то впереди себя.

Тогда он бросился бежать со всех ног сквозь деревья, и выбежал из леса. Он почти успел. Почти.

Дамаз подобрался к опушке леса. Лучник джадитов смотрел в другую сторону, стрела лежала на тетиве, он наблюдал за своим телохранителем, который погнался за двумя солдатами, оставшимися в траве. Третий из их людей был ранен стрелой. Он стонал от боли. Его звали Гирей. Они две недели ночевали в одной палатке. У него было рваное ухо и маленький сын, и он отпускал хорошие шутки. Он умирал в мокрой, блестящей траве.

Джадит убил еще одного воина своим мечом. Дамаз видел это, трусливый удар в спину. Последний воин поднялся, чтобы сразиться с неверным, крича от ярости — и лучник убил его, как только он встал.

Тот джадит умрет, поклялся Дамаз. Но первым будет этот лучник, который отнял так много жизней. Его необходимо убить.

Дамаз шагнул вперед. Лучник его не видел, а его пес тоже смотрел в другую сторону. Дамаз наложил стрелу, натянул тетиву. Ему показалось, что что-то слабо жужжит в его голове, что-то вроде голоса, — почти наверняка это страх в первом бою. Такое случается. Мужчина может признаться в этом, но никогда, никогда не должен ему поддаваться.

«Дети!» — произнес тогда этот голос у него в голове, отчетливо. Он не ребенок!

Джадит, стоящий в траве внизу, теперь уже увидел его. Это неважно. У него только меч. Он указал рукой, прокричал предостережение лучнику. Собственно говоря, он прокричал имя. Дамаз даже знал это имя, он его недавно вспомнил.

Он опоздал, этот крик. Опоздал во многих смыслах.

Лучник резко повернулся лицом к нему, поднимая лук. Пес зарычал, рванулся вперед. Дамаз уже отпускал тетиву. Расстояние было небольшое, а он хорошо стрелял, всегда хорошо стрелял, с того первого раза, когда им выдали луки и стрелы, чтобы научить еще одному способу убивать врагов.

Его стрела попала лучнику в сердце, точно в то место, куда он прицелился, когда увидел, что на лучнике джадитов нет доспехов. Он увидел, как стрела попала в цель.

Потом до Дамаза окончательно дошло услышанное имя, и он открыл рот, и в тот же момент почувствовал боль, которая взорвалась, словно лопнуло яркое, разноцветное колесо. Он рухнул вперед, от сильного удара сзади, нанесенного дубинкой, после чего он упал ничком, а лук вылетел из его рук.

Его голова ударилась о землю. Он был оглушен, ловил ртом воздух. Было имя. Его прокричал кто-то. Он знал это имя. Он знал…

На его голову обрушился второй удар, и Дамаз потерял способность чувствовать что-либо, кроме… так странно, что последнее, что он чувствует, — это печаль. Именно печаль охватила его, до того как он провалился в темноту под ярким солнцем, но также под звездами Ашара, которые всегда есть на небе, как их учили.

«Дети!» — услышала Даница как всегда ясно прозвеневший голос деда, но полный такого страдания, как никогда прежде.

«Ох, жадек!» — подумала она, оборачиваясь. Она успела это сделать. И увидеть его.

— Невен! — крикнула она. Или попыталась крикнуть, хотела, но не смогла, так как стрела вонзилась выше ее незащищенного сердца.

В древних преданиях (а некоторые из них сохранились, их рассказывали, в основном, детям) о богине или боге охоты — до прихода Джада, яркого, как солнце, управляющего солнцем — божества могли воскресить из мертвых своих поклонников или служителей. Языческие боги обладали такой властью, или люди верили, что обладают.

В Саврадии, в самой ее глуши, в дни и годы после падения Сарантия, во времена войн между более новыми верованиями в солнце и в звезды, было принято считать, что это неправда. Те боги уже ушли.

Джад охранял своих детей, сражаясь во тьме под миром каждую ночь, но тот, кто умирал, не возвращался обратно. Бессмертный не поднимал его снова, без ран, без повреждений, живым. В конце концов, сам любимый сын бога не вернулся обратно, когда упал с неба, правда?

Век подобных чудес, или веры в них, миновал. Вдумчивые и мудрые понимали, что старые легенды обращались к людской тоске, а тоска бесконечна. Мужчины и женщины, любовники, друзья, почти незнакомые люди, держащие ветвь дерева над погибшим мужчиной (погибшим мальчиком, как оказалось), — все знали, что они живут и выживают в жестоком мире, между рождением и смертью. Дети умирают, пытаясь вдохнуть воздух. Отцы и братья умирают, любовников убивают, женщины покидают этот мир во время родов, солдаты гибнут на войне, крестьяне — во время налетов, при свете пожаров.

Если стрела прилетела сквозь утренний свет над весенней травой рядом с древним лесом и попала тебе в грудь, когда ты повернулась лицом к стрелку, ты должна умереть.

Ты не встанешь снова в этом солнечном свете, какой бы храброй ты ни была, какой бы непокорной, каким бы до боли несправедливым ни считали другие то, что ты ушла так рано. Старые верования, пускай их когда-то считали истинными, тоже ушли. Это были всего лишь сказки, которые рассказывали для того, чтобы отодвинуть подальше ожидающую каждого человека тьму.

Глава 16

Теперь стало тише, там, внизу, на дороге. Перо заставил себя посмотреть в ту сторону. Он с трудом заставил себя это сделать, но если там дело плохо, они все погибнут, не только Даница. Ашариты увидят здесь его и Марина. Но на имперской дороге все оставшиеся стоять или сидящие на конях были людьми Скандира. Он увидел, как они убили последних османов. В этом месте нельзя брать заложников или пленных. Это далекий от всего уголок, дорога, хижины лесорубов, поля вдалеке, место, где этим утром властвовала смерть.

«Бойня на главной дороге, — подумал Перо, — не похожа ни на одну из известных ему картин, изображающих битву». На тех картинах копья и стяги были тщательно нацелены в точку схода перспективы. Изящество и гармония композиции на многолюдных, многоцветных полотнах. Он очень восхищался такими картинами прежде. Будет ли он еще когда-нибудь восхищаться ими снова, промелькнула у него мысль.

Он видел Скандира на его сером коне в окружении семи или восьми членов его банды. Всех, кто уцелел, по-видимому. На глазах у Перо был убит последний из османов, его умоляющий голос слабо донесся издалека. Затем наступила полная тишина. Можно было слышать пение птиц, шелестящие вздохи ветра в деревьях у него за спиной, шорох весенних листьев.

Ему показалось, что немного раньше он услышал чей-то голос. До того, как смерть пришла на опушку леса. Голос, крикнувший «Дети!». Но он понятия не имел, действительно ли слышал его, и кто это крикнул, и было ли это в действительности. Он почему-то вспоминал ту фигурку, к которой прикоснулся на поляне. Они пришли в странное место, показалось Перо Виллани.

Лежащий у его ног ашарит, который добрался сюда, наверх, чтобы убить, и сделал это, слегка шевельнулся и застонал. Кажется, пока на совести у Перо нет ничьей жизни. Он подумал, что Скандир, или кто-то из его банды, прикончит этого ашарита. Или, может быть, Марин Дживо, который все еще стоял неподвижно, будто вросшее корнями в поле дерево, на полпути к дороге, и смотрел в эту сторону. Марин держал свой меч так, словно забыл о нем. Конец оружия исчезал в траве, под странным углом к телу. Он бы мог это нарисовать, подумал Перо. Он посмотрел на запад и увидел других купцов и их охранников, и животных, которые начали выходить из леса. Тико стоял рядом с Даницей, там, где она лежала. Он настойчиво лизал ее лицо. Это было так грустно, что не выразить словами. Перо показалось, что он сейчас зарыдает.

Один из серессцев издал радостный крик, это был тонкий, странный звук, он сразу же умолк. Птицы и ветер. Османский солдат у его ног снова шевельнулся. «Я даже не могу ударить человека так сильно, чтобы он потерял сознание, не говоря уже о том, чтобы убить его», — подумал Перо. Его охватила обида. Он почти успел, он поступил правильно, бросившись сюда, он просто не сделал того, что нужно.

Он почти не знал Даницу Градек. Никто из них ее не знал. Так мало времени прошло с тех пор, как он поднялся на корабль Дживо в Серессе. Здесь и другие погибли, не только она — там, на дороге, и на полпути сюда те три османа в траве. Он понял, что Марин, наверное, добил раненого, того, кто кричал от боли.

На тех картинах, которые он видел, сцены битв выглядели праздничными. Хаос закончившейся жизни, вывалившиеся внутренности не вешали на стенах дворцов. Никто не заказывает написать сцену, где твой предок умирает, крича, обеими руками зажимая живот, чтобы не выпали кишки. А торжествующие воины из числа твоих предков никогда не отрезают головы умоляющим, готовым сдаться в плен людям. Триумф требует художественного равновесия. Точки схода. Количество синей и золотой (дорогостоящей!) краски оговорено в контракте.

Перо решил, что мысли у него бессвязные. Сознание захватила мысль о том, что он не в состоянии ясно мыслить.

Марин стоит в поле. Цветут полевые цветы. Он держит меч. Он убил человека. Другие погибли на дороге, их очень много. Даница погибла вон там. Он ее охранял. Он не справился. Она собиралась уйти. Так она сказала. Собиралась уйти со Скандиром. Которого Марин помнил с детства. Мятежник, герой. В Сеньяне они называют себя героями. Другие называют их разбойниками. Третьи называют их еще худшими именами.

Он ее охранял. Он взялся за эту задачу. Бан Раска, Скандир, которого он помнил, спросил, сможет ли он это сделать. Он ответил — да, сможет. Ему нужно подойти к ней, туда, где она лежит на траве. Он убьет того османа в траве, если он еще не умер, потом того, которого свалил ударом дубинки Перо.

«Я должен хотеть это сделать», — думает Марин Дживо. Он смотрит на свой меч, который ощущается в руке, как нечто чужеродное. Он купец. На клинке кровь. Он снова смотрит в сторону леса.

«Я слишком стар», — думает человек по имени Скандир, уже не в первый раз. Среди его людей слишком много убитых. Его никогда не смущали потери в этой долгой войне. На войне всегда есть потери, даже если она больше похожа на партизанские вылазки и провокации, чем на настоящую войну. Они никогда не надеялись победить в ней. Не в то время, пока он жив. Османы владели большей частью Саврадии и Тракезии. Да, у них были трудности там, где раньше правила его семья, но всего лишь трудности, и они не очень-то стремились оккупировать те земли, где правили Трипоны до падения.

Жестокая правда, но правда. Это было суровое, не приносящее прибыли место. Оно рождало суровых людей. Независимых, да. Дерзких. Непримиримых. «Я непримиримый», — думал он. И он только что положил здесь большую часть своей нынешней банды.

Скандир совершил ошибку. Османы, да обречет их всех Джад на жизнь во льдах и в холоде, послали больше людей, чем он от них ожидал. Даже несмотря на засады, устроенные вдоль главной дороги, даже несмотря на женщину — искусного стрелка из лука, которую они нашли, их оказалось слишком много.

Да, он победил. Ашариты мертвы — последний умер только что, от его собственного тяжелого клинка. Но победа может обойтись слишком дорого. Раска огляделся вокруг, пересчитал. Семь человек, стоящие рядом, или сидящие на конях, трое раненых, они, может быть, выживут. Один раненый наверняка умрет, сабля слишком глубоко вонзилась ему в пах. От такой раны умирают в мучениях. Возможно, это произойдет быстро — или медленно, что хуже. Он добил многих своих людей с подобными ранами за эти годы. Он называл это милосердием, и знал, что это правда, а после находил святилище, чтобы помолиться. Скандир часто молился. Он испытывал ужас перед богом в глубине души. А также сознавал свой долг перед ним. Долг и его жизнь, все дни и ночи этой жизни. Для любви не оставалось места.

Он совершил ошибку. Небрежность старого человека — или просто слишком неожиданно сердар османов послал пятьдесят солдат в погоню за бандой разбойников, которые досаждали его обозам?

Если бы они не встретили этих купцов и не обнаружили очень хорошего лучника — женщину, — это он и его люди лежали бы здесь мертвыми, и сейчас им бы отрезали головы. Его голову отвезли бы в Ашариас. Это был бы приз. Убивший его человек стал бы богачом.

Это произошло бы сегодня утром, если бы не эта женщина, посылавшая свои стрелы от опушки леса. Трудно сказать с уверенностью, но по подсчетам Скандира она убила или ранила восемь или десять османов до того, как началась схватка, и ей пришлось прекратить стрельбу. И это принесло им победу здесь (своего рода победу), и не позволило кому-то из османов добыть себе вечную славу.

Большая ошибка, с какой стороны ни посмотреть. Их спасла только огромная удача. На войне необходима удача, но нельзя от нее зависеть.

Скандир спешился и подошел к человеку с раной в паху. Это был Илья. Он тоже немолод. Лысый, половина зубов отсутствует. Он воевал в его отряде с самого начала, после падения Сарантия. Его брат тоже был с ними, пока не умер от дизентерии пять лет назад.

Лежа на спине, Илья не отрывал от него глаз. Рана был смертельной. Он часто дышал, но не стонал, и не кричал, хотя боль должна быть очень сильной, невыносимой. Столько гордости. Их взгляды встретились. Больше двадцати лет этой трудной жизни вместе. Человек, лежащий на дороге, кивнул. Боль уносила его.

— Прощай, господин, — сказал Илья. — Свобода, — произнес он, глядя снизу вверх на своего предводителя, который привел его на смерть. И других тоже, за много лет такой жизни. Такими они были, таким был их мир.

Раска кивнул.

— С Джадом в свете, друг, — произнес он. И прикончил своего спутника на этой дороге мечом. Это было больно. Это всегда больно.

Он посмотрел в сторону леса. Увидел, что женщина тоже лежит на земле. Это была еще одна ошибка — позволить купцу охранять ее. Но ему здесь был нужен каждый человек, не так ли? Немного их у него осталось. Им придется отправиться на юг, найти там убежище, снова набрать людей. Каждый раз все труднее вербовать сторонников. Он не будет играть никакой роли в этой весенней кампании, больше не будет.

Но он обязательно пополнит отряд. Он уже слишком стар, чтобы остановиться. Что бы он делал, если бы не сражался за бога против неверных? Кто ты такой, если остановишься? Вполне возможно, он погибнет в одной из этих стычек. Но еще рано. Не сегодня.

Фактически, ему не суждено было погибнуть в бою, Раске Трипону. Его отрезанная голова так и не стала трофеем и не была увезена на восток. Вопреки ожиданиям, он закончил свои дни на хорошей кровати, и две женщины сидели рядом с ним, держали его большие, покрытые шрамами руки, священник нараспев молился о его душе. Он отдал одной из них свое семейное кольцо, чтобы она унесла его с собой. Люди, священнослужители и другие, сожгли его тело на погребальном костре в ту же ночь, при свете двух лун на небе, чтобы неверные не нашли его могилу и не осквернили ее. Он был львом в свое время.

Весенним утром он огляделся вокруг. Пятьдесят ашаритов лежали мертвые, их тела выложили вдоль дороги. Слухи постепенно просочатся, подобно воде, просачивающейся сквозь камни. Они разойдутся по Саврадии и за ее пределами. Они догонят армию калифа, опередят ее. К тому же, разбиты не просто неверные — это были Джанни и алые кавалеристы из армии вторжения. Их заманили в ловушку. Это сделал Скандир. Снова Скандир. Он уничтожил их всех, до последнего человека.

Последний человек, возможно, все еще жив. Старый воин повернулся, держа в руке меч. И зашагал к лесу. Он сделает это сам. Спрыгнул вниз, в канаву с водой, потом вылез наверх, тяжело, опираясь на меч (он был измучен, но не ранен), а потом двинулся размеренным шагом по траве, глаза его были мрачными. Непримиримый.

Он поравнялся с купцом из Дубравы, Дживо, когда все изменилось. История иногда меняется. Мы не понимаем мир. Нам этого не дано.

Даница встала.

При этом она ощущала каждое отдельное движение. Дыхание, вдох и выдох, и опять. Тико рядом с ней. Она медленно опустила руку, коснулась головы пса.

Стрела вонзилась ей в сердце с близкого расстояния, а она стояла. Богиня охоты исчезла из этого мира, ее никогда не существовало, так учат священники. Сказка для детей, говорят они, для легковерных и невежественных, чтобы рассказывать у деревенских очагов зимними ночами. И все же — она встала.

Боль была ужасной. Дышать было больно. Она дышала. Стрела лежала в траве рядом с ней. Даница нагнулась, осторожно, и подняла ее. Посмотрела на стрелу в руке. На ней виднелась кровь, но немного. На самом острие наконечника.

Она стояла. Живая. Взглянула на художника, Перо Виллани, который видел все, что произошло. Увидела, что у него открыт рот. Его лицо было белым. У него был такой вид, словно он готов был опуститься на колени или упасть без чувств. Она себя чувствовала так же. Дышала неглубоко, иначе было больно. Ей казалось, что стало светлее, чем прежде, но это, конечно, иллюзия или замешательство. Нечто в этом роде.

— Жадек? — позвала она внутри себя. — Что случилось?

Ответа не было.

— Жадек? — повторила она. Снова никакого ответа.

— Жадек!

В третий раз она выкрикнула его имя, из раны в своем сердце.

Но она уже поняла. Или поняла достаточно. Она готова была зарыдать, но не хотела рыдать здесь, при свете солнца, среди мужчин. Она сильно прижала тыльную сторону ладони к обоим глазам. Ее рука дрожала. Она была чужой.

— Жадек, прошу тебя!

Но она уже поняла, не могла не понять, как получилось, что она еще жива. Она вспомнила корабль, утро их нападения, когда Леонора шла к своей смерти у поручней, и ее остановили. Остановили. Даница знала, что оттолкнуло ее назад. Она знала от него. От своего деда. «Жадек» звала она его, с самых ранних воспоминаний, задолго до пожаров и их побега.

А если он сделал это для незнакомого человека, для женщины из ненавистной Серессы, которой совсем не знал, разве он не сделал бы того же ради нее, его внучки, которую любил даже после смерти?

Он умер в Сеньяне. И остался в ней, вместе с ней, до этого дня, защищал, наставлял, заботился. Делал так, чтобы она все-таки не оставалась одна на свете.

Теперь она осталась одна. Она больше не звала. Молчание в ней было огромным. Но стрела была остановлена. Чтобы она не погибла. Она снова вытерла глаза. Только художник видел, как она боролась со слезами. Только он ясно видел, как вонзилась в нее стрела, с того места, где стоял.

Ну, нет. Еще один человек видел. Даница осторожно вдохнула воздух.

— Он мертв? — спросила она, глядя на лежащего на земле у деревьев мальчика, которого ударили дубинкой.

Перо Виллани покачал головой. Он казался охваченным ужасом. Да и как могло быть иначе? Правда, как? И пока он не отрывал глаз от Даницы, видя, что она держит стрелу, которая поразила ее в сердце, — парень на земле внизу шевельнулся, посмотрел вверх и увидел там ее.

Этот мальчик на земле — ее брат. Она это знала.

Он был здесь, а ее дед — их дед — умер почти год назад, и только сейчас, только сейчас ушел от нее, и она поняла, что он сделал, и знала, что это уже навсегда.

«Мир — непостижимое место», — подумала Даница. Самонадеянно думать, будто ты можешь понять даже свою собственную жизнь.

— Я убил тебя, — произнес мальчик, с акцентом, но на понятном языке Саврадии.

Она покачала головой. Она понятия не имела, что сказать.

— Ты… ты женщина, — сказал он.

Она все еще не могла заговорить. Слова были где-то далеко. Она слышала, что к ним подходит Марин со старым воином, Скандиром. Она чувствовала, что у нее кружится голова, ей было страшно. Чувствовала сильную, тупую боль за грудиной. Можно сказать — в сердце. Оно тоже находится там.

— Даница, — произнес Марин Дживо. — Ох, Джад. Как ты?..

Его голос звучал так странно. Он тоже выглядел испуганным. Что означало, что и он тоже видел, как вонзилась стрела. Она вспомнила предостерегающий крик: да, он крикнул. Вот почему она обернулась к лучнику. К этому мальчику. Невену.

Она продолжала молчать. Что она скажет?

— Я убил тебя, — снова повторил ее брат. — Я видел, как в тебя попала стрела.

— Молчи, — мрачно произнес Скандир. — Молись своему богу и звездам, — он посмотрел на Даницу, потом на художника.

— Он попал в тебя? Этой стрелой?

Она посмотрел на стрелу у себя в руке. Кивнула головой.

— Ты не носишь доспехи?

Она покачала головой. «Жадек!» — хотелось ей крикнуть. Ей хотелось произнести это вслух.

— Я однажды видел, как человек уцелел, потому что стрела попала в талисман, который он носил.

Она покачала головой.

— В любом случае, расстояние было слишком маленькое. Такое может случиться только на пределе дальности полета стрелы, — голос его звучал спокойно, но и этот человек тоже начинал понимать, что здесь произошло нечто неестественное.

«Ну, так и есть», — подумала Даница.

— С тобой все в порядке? — спросил Марин. Его голос звучал уже почти нормально.

Она взглянула на него. Такой красивый мужчина, и он… она для него что-то значит. Она это знает. Но это плохо, учитывая все обстоятельства.

— Да, — ответила она. — Грудь болит. Кровь. Она… она на стреле, — Даница подняла стрелу, будто это могло что-то для них прояснить.

— Я тебя убил, — произнес ее брат в третий раз.

— А я велел тебе молчать, — рявкнул Скандир. — Больше повторять не буду.

— А что вы сделаете? Убьете меня быстрее? — Невену явно было больно. Его ударили дубинкой по спине, потом по голове или по плечам.

«У него есть смелость, — подумала она. — Конечно, есть».

— Я могу это сделать, — сказал старый воин.

— Так сделайте!

— Нет, — произнесла она.

Она опустилась на колени в высокую траву у леса перед старым воином.

— Прошу вас, нет.

Он удивленно поднял седые брови.

— Тебе нужно будет объяснить почему.

Она снова сделала вдох. Дышать было так больно. «Всего этого не может быть», — подумала она.

— Я обещала пойти с вами. Присоединиться к вам. Я вам еще нужна?

— Ты убила здесь десять человек. Нужна.

— Двенадцать, — поправил его Марин Дживо. — Она убила или ранила двенадцать человек. Я считал. Вы бы проиграли этот бой. Вы бы погибли, Бан Раска.

— Я больше не бан, у меня нет страны, — машинально ответил старик. — Но ты прав, она искусно владеет луком. Я возьму ее с собой. Какое это имеет отношение к нему?

— Он мой брат, — ответила она.

Она никак не могла этого не сказать, и никак не могла придумать, как сказать это менее прямо. Мир ей этого не позволил, не позволял. Они оба находились здесь.

— Что?! — воскликнул Скандир. И сделал знак солнечного диска. Она впервые видела, как он это сделал.

— Святой Джад! — прошептал Марин. Она смотрела на него. Через мгновение она посмотрела на двух других. Художник все еще держал в руке ветку. Ее брат…

— Это ложь! — сказал ее брат.

Тико зарычал, она жестом приказала ему замолчать.

— Твое имя Невен Градек. Может быть, ты это знаешь, а может, ты был слишком маленьким, когда тебя увезли. Меня зовут Даница. Не знаю, вспомнишь ли ты меня. Тебя назвали в честь твоего деда. Ты родился в деревне под названием Антунич, на северо-западе, на приграничных землях. Тебя похитили хаджуки во время летнего налета. Мы бежали в Сеньян — наша мать, наш дед и я. Тебе не было еще и четырех лет. Ты… ты родился осенью.

Воцарилась тишина. «Что мог бы любой из них на это ответить? — подумала она. — Выругаться, начать молиться, громко закричать?»

Скандир прочистил горло.

— Это место… люди всегда знали, что это странное место. Здешние люди говорят… говорили, что здесь место обитания сил.

— Оно не так далеко отсюда, — произнес Перо Виллани. Его первые слова. — Позади нас. Деревья вырубили до этого места. Я проходил там. Я видел… видел там талисманы, амулеты.

— Ты что-нибудь взял? Скажи, что не брал! — воскликнул Скандир.

Даница посмотрела на него. Увидела, как он опять сделал знак солнечного диска.

Виллани покачал головой.

— Я дотронулся до одного из них. До птицы из металла. Но я положил ее обратно. Я взял ветку, — он слегка приподнял ее, будто хотел показать им. Он смотрел на Даницу. — Я слышал… мне показалось, что я услышал голос, прямо перед полетом стрелы. Он произнес… этот голос произнес слово «дети».

Даница уставилась на него. Слишком многое невозможно было объяснить здесь.

— Я его слышал, — сказал ее брат.

На этот раз другим голосом. Голосом маленького мальчика. «Ему четырнадцать лет», — подумала она. Она всегда помнила, сколько ему лет, если он жив, где бы он ни был. На этот раз Скандир не велел ему замолчать.

Старый воин покачал головой.

— И мир продолжает преподносить мне сюрпризы. Я не люблю сюрпризов. Люди верили в разные легенды об этих лесах. Может быть, именно это… — он посмотрел на Виллани. — Ты сказал, что трогал пожертвования?

«Пожертвования», — подумала Даница.

Художник кивнул.

«Но дело не в этом, — подумала Даница. — Все произошло не поэтому».

Она смотрела на брата. Жадно разглядывала его. У него светлые волосы, но с более рыжим оттенком, чем у нее, веснушки, он крупный для своих лет, широкоплечий. Их отец и брат были крупными мужчинами. И теперь она увидела, что его взгляд как-то изменился.

Она спросила:

— Ты знал свое имя? Мое имя?

После долгой паузы, заполненной пением птиц и ветром, она увидела, как он кивнул, один раз. Он показал рукой на Марина.

— И я слышал, как он выкрикнул его, когда я отпускал тетиву.

Ужасно, но она все-таки расплакалась. Яростно смахивая слезы, она спросила:

— Ты ведь почувствовал чье-то присутствие, правда, этой весной, когда дрался с другим мужчиной?

Он разинул рот.

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю, — ответила она. — Кинжал?

Страх в его взгляде. Он еще совсем мальчик. Он снова кивнул, еще один короткий наклон головы вниз. Она носила его по их деревне, учила, как называются разные вещи.

— Тебя любили, Невен, — сказала она. — Тебя никогда не переставали любить.

— Мое имя Дамаз.

— Тебя назвали в честь твоего деда, который…

— Мое имя Дамаз! Я — Джанни в армии калифа. То, что ты говоришь, ничего не значит.

— Это не так, — возразил Скандир, но не резко. — То, откуда мы родом, имеет значение.

— Для меня — не имеет! Давайте, убейте меня, как делают варвары.

— Я могу это сделать, — второй раз сказал старый воин.

— Прошу вас, не надо, — попросила Даница. — Это моя единственная просьба.

— Это большая просьба, даже от хорошего стрелка из лука.

— Так пусть она будет большой.

— Возможно, — вмешался Марин Дживо, — будет полезно, если этот человек останется жив, вернется к своим и расскажет им, что Скандир уничтожил тех, кого отправили за ним в погоню.

— А если он им расскажет, что Скандиру помогли купцы?

— Мы прятались в лесу. Лучник из Сеньяна помог вам и уехал вместе с вами. Если он расскажет, что это была женщина, тем больший позор для них. Возможно, он об этом не расскажет.

Марин, по мнению Даницы, был умнее всех, кого она когда-либо встречала. И смелый, и добрый, и он ее любит, и… и она уедет со Скандиром, что бы сейчас ни произошло. Потому что вся ее жизнь, после пожаров в Антуниче, сводилась именно к этому — к убийству, мести, войне, точно так же, как и жизнь этого старого воина.

Она больше похожа на Скандира, подумала она, чем кто-либо в Дубраве может осознать. Это было грустно. Но грусть не делала это неправдой.

— Можешь идти, — сказал Скандир, глядя на Невена. — Без оружия. Я дарю тебе жизнь. Скачи назад, в свою армию.

— Я — Джанни. Мы не ездим верхом.

— Тебе будет трудно проделать этот путь пешком, но я уверен, что героический Джанни армии великого калифа обладает нужными навыками.

Невен встал. Даница увидела, как он поморщился. Она сказала, должна была сказать:

— Ты можешь остаться. Ты рожден джадитом, тебя похитили ребенком. Ты можешь повернуться спиной к тем, кто это с тобой сделал. Можешь сражаться с ними. Отомстить за себя. Не им решать, кто ты такой, Невен!

— Нет, — ответил он. — Почти каждый Джанни раньше был ребенком джадитов. В этом наша суть. Зачем мне предавать тех, кто учил меня, уважал меня?

— Потому что они украли твою жизнь, — сказала она.

— Они дали мне жизнь.

— Не ту, для которой ты родился, не в той семье, которая у тебя была.

— И не в той вере, — тихо прибавил Скандир.

— Не со мной одним это случилось, — он слегка пошатнулся, но его голос звучал твердо.

— Да, не с одним тобой, — согласился Скандир. — Но теперь тебе одному выпала возможность вернуться. К таким вещам не следует поворачиваться спиной.

— Почему? Зачем мне покидать все, что я знаю?

— Чтобы найти все то, что у тебя отняли, — сказал старый воин. — Задай мне более трудный вопрос, парень!

Ее брат молчал, и в этом молчании Даница сказала:

— Может быть… может быть, ты останешься, потому что я тоже здесь, и прошу тебя.

— Почему ты здесь? — спросил он. — Ты ведь упоминала Сеньян? Почему ты сейчас здесь?

Слишком трудно ответить, слишком многое понадобилось бы объяснять. Она начала:

— Невен…

— Мой имя Дамаз, — повторил он. — Я из гарнизона Мулкара, из пятого полка. Я — Джанни армии калифа, — он повернулся к Скандиру. — Если вы меня отпускаете, могу я идти?

Она не плакала. Ей хотелось заплакать. Она снова опустила руку вниз и прикоснулась к своему псу.

— Можешь, — ответил Скандир. — Я так сказал. Но если ты останешься, для тебя есть место рядом со мной, потому что… потому что здесь вмешалась сама судьба.

— Судьба, — насмешливо повторил ее брат, и в его тоне она услышала голос их старшего брата, Микая, который погиб в ночь налета на деревню.

— Если ты сейчас уйдешь, мы больше никогда не увидимся, — сказала она, на этот раз в ее голосе прозвучало отчаяние. Она смотрела теперь только на брата.

Он пожал плечами.

— Подумай, парень! Что они сделают с единственным, кто уцелел в бою? — неожиданно произнес Марин Дживо. — Они решат, что ты сбежал.

— Могут решить, — согласился Скандир. Он вздохнул. — Если ты умный, скажешь, что твой командир приказал тебе вернуться назад, когда увидел, что проигрывает бой, и доложить, что вы дрались именно со мной.

Брат опять пожал плечами, но Даница заметила, что он колеблется.

Страх сжал ее тисками, она сказала:

— Ты думаешь, что тебя заставили метнуть тот кинжал в поединке только для того, чтобы ты сейчас вернулся в их армию?

— Я метнул нож в честном бою!

— И я об этом знаю! — ее голос звучал настойчиво. — Его тоже звали Невен. Тебя назвали в честь него. Невен Русан. Отец нашей матери.

Она слишком много наговорила, здесь еще три человека, а священники Джада постоянно осуждают колдовство, и кроме того, Сеньян считается местом, где знаются с темными силами, особенно женщины.

Все равно. Она подумала, что это ее последний шанс. Ей хотелось подойти по траве и прикоснуться к нему. Но она понимала, что нельзя.

— Невен, я не хочу, чтобы ты умер.

— Почему? Ты меня совсем не знаешь.

— Но я знаю. Знала. Не было такого дня, чтобы я не думала о тебе и о мести. Вот почему я здесь. Ты спросил. Это мой ответ. Все дело в тебе.

Она чувствовала, что трое мужчин смотрят на нее. И не отрывала глаз от брата. На мгновение их взгляды встретились. Потом он повернулся к Скандиру.

— Я не расскажу им о купцах, — сказал он. — В благодарность за мою жизнь, которая в ваших руках.

— Нет. В руках твоей сестры, — ответил тот. — Если бы не она, ты бы умер здесь, и тебя бы бросили на корм лесным тварям.

Он еще раз пожал плечами. Как мальчишка. Она пыталась представить себе, что он должен чувствовать. И не смогла. Он опять повернулся к ней.

— Тогда я благодарю тебя, — холодно произнес он.

И повернулся. Повернулся и пошел прочь, по высокой траве, мимо цветов, под ярким солнцем на небе. Они смотрели, как он идет, хорошо сложенный мальчик, спускается вниз, к канаве, потом на дорогу. Кто-то из стоящих там, увидев его, что-то крикнул Скандиру. Старик поднял руку, останавливая своих людей.

Ее брат ни разу не оглянулся. После, днем и ночью, Даница видела внутренним взором этот момент, ясно, как будто его освещал такой же весенний свет, и каждый раз не могла поверить, что он не оглянулся, не посмотрел на нее хоть раз, и что она позволила ему уйти.

Приграничные земли, во что они превращают живущих на них людей!

Он чувствовал, что плывет, он был очень высоко. Понимал: что бы ни держало его здесь, рядом с ней, его собственная яростная воля, или дар Джада, или что-то другое, или какая-то более древняя сила, теперь оно растрачено, закончилось. Он сломал это, что бы это ни было, когда остановил ту стрелу. Он толкнул — он чувствует, что это правильное слово, — слишком сильно.

Вот почему он теперь парит, поднимаясь ввысь. Так высоко, в светлый день. Последний светлый день. Он видит их обоих далеко внизу, между ними большое расстояние, и оно увеличивается. Внучка, внук. Мальчик упорно шагает прочь, скованный гордостью и страхом. Невен. Названный в его честь. Он все еще чувствует страх. За него, за них обоих. Даже сейчас, даже уходя, наконец. Навсегда — как это долго?

Он не из тех людей, которые когда-либо говорили слова любви, когда находились в этом мире. Сейчас он надеется, что люди это понимали. Он надеется, что с ними все будет хорошо, настолько, насколько это может быть позволено высшими силами.

Ему самому позволили этот полный страдания, далекий, последний взгляд. Его последние мысли — это их имена, одно и другое, затем он становится воздухом, солнечным светом, уходит, исчезает.

Глава 17

Скандир берет командование на себя, после того, как мальчик уходит по дороге на восток и пропадает из виду.

Ему это дается без усилий, сразу понятно, что это его дело. Есть люди, которые руководят остальными, это так просто.

Марин смотрит на Даницу, пока они спускаются вниз от леса, и ему хочется утешить ее, но он боится даже пытаться. Без всяких слов, между ним, старым воином и Перо Виллани установилось молчаливое согласие не рассказывать о том, что произошло на опушке леса. Все остальные находились слишком далеко, они не видели ничего такого, что потребовало бы объяснений.

Ну, кроме одного: Скандир говорит оставшимся у него людям, что он отпустил последнего османа, без оружия, чтобы тот мог рассказать сердарам армии калифа, кто их здесь уничтожил. «Если Джанни доберется живым», — прибавил он.

В хижинах нет никаких орудий труда, но поодаль они находят несколько инструментов, закопанных у леса. Их пытались спрятать от воров. В трех ямах лежат лопаты, топоры, пилы дровосеков. Они начинают рыть настоящие могилы подальше от дороги, для людей Скандира.

Марин напрямик поговорил с сересскими купцами, которые хотят сразу же идти дальше, уйти от этих разбойников, из-за необдуманных действий которых жизнь караванщиков оказалась под угрозой. Он ясно дает понять, что если они сейчас уйдут, то они уйдут без охраны из Дубравы. И предлагает им это сделать. Они отказываются. Похоже, они его боятся. Дживо никогда не разговаривал с ними таким тоном.

Честно говоря, ему самому не нравится охвативший его гнев. «Люди из Дубравы, — думает он, вместе с другими орудуя лопатой при свете солнца, — такие сдержанные и дипломатичные». Всех шокирует, когда они перестают быть такими.

Даница сказала брату, что вся ее жизнь посвящена мести. Сказала, что именно поэтому она оказалась здесь. То же самое она сказала Марину, собственно говоря, однажды ночью, в стенах Дубравы, в доме его семьи, в его комнате.

А он, Марин Дживо, младший сын купца? Чему посвящена его жизнь? Торговле? Ловким, выгодным сделкам? Он из города-государства, который процветал благодаря тому, что никому не давал повода ненавидеть себя настолько, чтобы доставить неприятности. «То место, где ты живешь в этом мире, — думает Марин, копая могилу на лугу в Саврадии, — определяет то, какие поступки ты совершаешь в этом мире».

Потом он вносит поправку в эту мысль: не только оно их определяет. Раска Трипон и Даница Градек, возможно, думают иначе. Или старая императрица, живущая у Дочерей Джада на острове Синан, она, наверное, тоже считает иначе. «Они все — изгнанники, — думает он, — переставшие быть тем, чем они были, живущие не там, где жили».

Сегодня утром они прикоснулись к потустороннему миру.

Это невозможно отрицать. Художник реально прикоснулся к чему-то в том мире. Он так сказал. И они оба видели, как женщину стрела поразила в сердце, а потом она встала, живая.

Скандир сказал, что этот лес считался населенным духами. Теперь у них есть основание верить в это, что бы ни заявляли священнослужители.

«Отсюда надо уходить, и как можно скорее», — думает он. Во второй половине дня они заканчивают хоронить мертвых. Бан Раска читает молитвы — должно быть, он делал это много раз, кажется Марину. Мертвые ашариты тоже лежат здесь. Марин видит, как Даница ходит вокруг, собирает стрелы. Лучники никогда не позволят стрелам пропасть зря. Она движется скованно, бледная и молчаливая. Они еще не говорили друг с другом. Он не представляет себе, какие слова ей сказать. Тот мальчик, ее брат — Невен — ушел от них, вернулся к Ашару. Что тут можно сказать?

Они бросили ашаритов без погребения, забрав все, что могло им пригодиться. Скандир и его люди уже не раз это делали, понимает Марин. Полезные вещи не бросают, только не в той жизни, которой живут эти люди. Он пытается представить себе такую жизнь, но это ему не удается. Это выше его понимания. Он ощущает это, как свою неудачу. Однако он кое-что замечает. Он колеблется, не сказать ли об этом, но не говорит.

Осталось шестеро здоровых разбойников. Трех раненых они берут с собой на восток. Один тяжело ранен, его сажает к себе на коня другой всадник. Скандир говорит им, что впереди, недалеко, есть святилище, и небольшая деревушка рядом с ним. Они там переночуют, раненым окажут помощь, — потом, возможно, их оставят выздоравливающими, или уже мертвыми.

Утром Скандир и остатки его отряда, в том числе женщина из Сеньяна и ее пес, отправятся на юг, чтобы пополнить свои ряды в Тракезии. А Марин Дживо, купец из Дубравы, поедет дальше со своим караваном, как и раньше, в мире, который теперь стал не таким, каким был еще сегодня утром.

Перо все время поглядывал на ходу на свою левую руку, ту руку, которой он поднял артефакт в лесу.

Он понятия не имел, что ожидал увидеть. Может быть, его пальцы почернеют, сгниют, отвалятся. Может быть, он уже обречен. Скандир, такой бесстрашный, выглядел испуганным, когда Перо сказал, что дотронулся до чего-то на поляне.

Он положил это на место. Сразу же. Он даже не мог теперь ясно вспомнить, как это выглядело, что было странно для художника. На том месте все у него в голове застилал туман. Какая-то птица. Вроде металлическая. Пожертвование? Что еще это могло быть?

Но какому божеству? Какому-то достаточно могущественному, чтобы вернуть Даницу, вырвать ее у смерти, или сделать так, чтобы смерть прошла мимо? Эта мысль внушала ужас. Он знал, что бы сказали священнослужители. Но…

«Дети», — услышал он.

Это была не игра воображения. Голос в воздухе, полный горя. И брат Даницы был там. Эти двое там встретились.

Перо смог понять кое-что: был налет, а хаджуки действительно забирают маленьких мальчиков. Продают их в рабство, почти всегда кастрируют.

Но иногда эти мальчики становятся Джанни. То, что мальчик сказал Скандиру, было правдой: большинство этих элитных солдат родились джадитами. Они всем обязаны калифу. Их преданность безгранична. Как они только что здесь увидели.

Но вот другое, то, что Даница встала… «Иногда, — думал Перо, — наступает момент, который невозможно объяснить самому себе». Он снова бросил взгляд на свою руку. Скандир сказал, что, возможно, потому, что он положил на место найденный им предмет…

Кто может знать такие вещи? Что может знать художник из Серессы, который сейчас так далеко от дома? Он теперь проклят? Или получил благословение? Он спас жизнь Даницы Градек тем, что к чему-то там прикоснулся? Или он просто человек, который опоздал, пока бежал из леса с веткой дерева в руке?

Он поискал ее взглядом, она снова шла в первых рядах их каравана. С тех пор, как брат отверг ее и ушел обратно в свою армию, чтобы рискнуть объяснить, почему он жив, а все остальные погибли, она ни разу не заговорила. «Возможно, османы убьют парня», — подумал Перо.

Они двигались дальше. Наплывали тучи, не дождевые, ветер уносил их на запад. Сейчас на дороге больше никого не было. Они не останавливались, чтобы поесть: ели и пили на ходу, не слезая с коней. Скандир хотел добраться до этой деревни так быстро, как только им удастся, из-за раненых. Один из них был в тяжелом состоянии. Перо не очень-то разбирался в таких вещах, но сомневался, что человек с такой раной может выжить.

Его спутники-серессцы болтали. Они всегда болтали, но сейчас дело другое. Они пережили приключение. Так здорово будет рассказывать об этом по возвращении домой, если Джад будет милостив. Великий, непокорный воин из Тракезии устроил засаду османским солдатам прямо у них на глазах! Они все это видели. Да, он жив, Скандир, легенда. Варвар? Конечно, он варвар! Этот человек сражался мечом, красным, как его борода! И убил их всех, ашаритов! Еще вина, пожалуйста. Да, очень приятно снова оказаться в Серессе, Царице Моря, где живут цивилизованные люди, мужчины и женщины.

Перо увидел, как Скандир поднял руку, указывая вперед.

Там стояло маленькие святилище, слева от дороги. Сама дорога уходила дальше от леса, или лес вырубили на большее расстояние от дороги, оставив открытое пространство позади маленького строения с куполом. Он увидел хижины, загоны для скота и дома, и вспаханные поля за ними. Низкое солнце висело у них за спиной, наступали сумерки. Стало прохладнее.

— Я зайду туда на вечернюю молитву, — сказал Скандир. Он посмотрел на одного из своих всадников, везущего раненого. — Отведи их к Елене. Скажи ей, что это мои люди и что я скоро приеду.

Всадник кивнул, съехал с дороги и двинулся вперед. Двое других раненых последовали за ним. Здесь канавы отсутствовали. Стояла безмятежная тишина. Из дымоходов поднимался дымок. Горел огонь в очагах — скоро время ужина, животных пригонят с полей. Есть святое место, где можно помолиться на закате солнца. Вечер опускался на Саврадию, рядом с имперской дорогой, которая существует здесь уже тысячу лет. Казалось, это мирное место. «А возможно, и нет», — подумал Перо Виллани.

Он пошел вместе со Скандиром. То же сделали Дживо и четверо из всадников, и все серессцы. Они оставили охрану с животными и товарами и по утоптанной тропе вошли через калитку в ограде.

— Здесь раньше жили Неспящие, — сказал Скандир. — Их уже нет. Осталось только несколько священников. Но это все же святое место, а сегодня погибли люди.

Внутри было очень мало света, горело всего несколько свечей, трудно было что-либо разглядеть. Пространство под куполом небольшое, алтарь, солнечный диск, подвешенный на металлических цепях за ним. Никаких скамеек. Приходилось стоять, или опускаться на колени на каменный пол, чтобы вознести молитвы богу. Перо увидел в стене слева ниши. Они были пусты.

Из двери в глубине, за алтарем, появился маленький человечек в полинявших желтых одеждах священника и подошел к ним.

— За пожертвование, — сказал он, — я с радостью проведу для вас предзакатную службу.

Он был очень молод.

— Мы сделаем пожертвование, — ответил Скандир. — Я уже делал это раньше. Прочтите вместе с нами предзакатные молитвы. Сегодня нужно проводить к свету Джада души людей.

— Как прискорбно это слышать, — произнес священник. — Сейчас принесу свечи.

Перо огляделся вокруг. Стены лишены росписи и украшений. «Украшения могли украсть, — подумал он. — Или они оскорбляли ашаритов, которые сейчас правят здесь, поэтому их все убрали». Росписи могло стереть время, или их уничтожили. Это место существует по милости властей. Священники должны жить здесь скромно, тихо. Он услышал треск, кусочек камня или стекла упал сверху. Он поднял глаза.

Было слишком темно, чтобы ясно разглядеть то, что на куполе. Маленькие окошки у его основания заросли грязью за долгие десятилетия. Или за еще более долгое время. Еще до падения Сарантия это место было слишком отдаленным, его не ремонтировали и не поддерживали в хорошем состоянии.

Там, наверху, была какая-то мозаика. Он различил один крупный образ, раскинувшийся на всем куполе… Джад, изображенный в восточной манере. Неудивительно, учитывая место, где они находятся. Он смог разглядеть темную бороду, поднятую руку. Глаза большие. Больше он ничего не сумел увидеть. Если бы они пришли в полдень, подумал Перо, он, возможно, смог бы понять, что пытались создать мастера того далекого прошлого. Иногда находишь хорошие работы в таких отдаленных местах, но для мозаик нужен свет. Это он знал, несмотря на то, что теперь никто не работает с камнем и стеклом.

Дверь в глубине открылась и снова захлопнулась, разнеслось эхо. Священник снова вышел из темноты, неся четыре белых свечи. Они, должно быть, держат их про запас, на тот случай, когда здесь останавливаются путешественники. Свечи стоят дорого.

Он никогда не молился под образом восточного Джада, того, чей сын умер ради людей, чтобы принести им огонь, как гласит древнейшая версия его истории. На западе это запрещенная доктрина, ересь. Перо снова почувствовал, как далеко он от дома. Посмотрел на свою руку. Кажется, она не собирается отвалиться.

Принесенные свечи зажгли на алтаре, от маленьких, уже горящих там, и поставили в железные подсвечники. «Интересно, — подумал он, — сколько здесь священнослужителей?» Вероятно, они живут в той деревне, куда отправились раненые люди Скандира. Наступит ли такой день, когда здесь не останется ни одного священника? Когда вера в Ашара и звезды отберет это святилище, и тот бородатый бог будет смотреть вниз на символы другой веры? Или когда кусочки камня и стекла, из которых он создан, срубят топором, а не просто позволят им опадать?

Он наступил на кусочек мозаики, шагнув вперед. Раздался хруст. Этот звук показался Перо печальным. Стоящий у алтаря и диска священник прочистил горло, поклонился и начал вечернюю молитву — знакомые слова, но другая мелодия. Скандир опустился на колени, Перо и остальные следом за ним. Он почувствовал под коленом кусочек смальты, отодвинул его в сторону. Ему было грустно и одиноко, но в знакомой молитве можно обрести некоторое утешение. В подходящем месте он произнес имена отца и матери.

Даница тихо проскользнула в святилище, когда начались песнопения, и осталась у двери. Она помянула своих усопших, когда священник сделал для этого паузу в молитве — и прибавила новое имя, человека, который умер год назад, но покинул ее только сегодня.

Было трудно не обращаться к нему. И еще будет трудно какое-то время. Она прибавила молитву о своем брате, как всегда, и это заставило ее снова выйти наружу, еще до конца службы.

Уже стемнело, похолодало, сумерки опустились на Саврадию. Она поискала и нашла первую вечернюю звезду. Ее мать, после того, как они приехали в Сеньян, научила ее называть первую увиденную ею ночную звезду именем отца, и просить у нее благословения. Она до сих пор это делает. Некоторые ритуалы принадлежат только тебе, независимо ни от какой веры. Звезды принадлежат не одним ашаритам, они сияют над всеми. Она помнила, как мать это сказала. Ей было трудно. Она чувствовала себя такой одинокой.

Даница огляделась. Никаких признаков жизни, никакого движения, лишь какая-то собака пробежала мимо калитки, да ее пес подошел к Данице и толкнул ее головой. Она опустила вниз руку и взъерошила шерсть Тико на загривке. По крайней мере, не все ее покинули, подумала она, потом решила, что эта мысль говорит о слабости, о жалости к себе. Жизнь и мир ничего тебе не должны.

Разве что иногда появляется возможность отомстить — та возможность, за которую она решила ухватиться и уехать утром вместе со Скандиром. Это решение неожиданно принесло страдание, но страдания присутствуют в жизни каждого человека, не так ли?

Она вышла из святилища не просто так, напомнила себе Даница, и опять принялась оглядывать поля. Другая собака ушла дальше, в деревню. Тико стоял рядом с ней, теперь он насторожился, что-то почувствовав в ее настроении. Она услышала крик совы, потом быстрое хлопанье крыльев, предваряющее парящий полет.

Немного позднее двери святилища распахнулись, и все вышли. Священник благодарил, предлагал еще помолиться. Кто-то проявил щедрость.

Они вышли за калитку и направились к деревне. Даница шагала рядом со Скандиром, Марин тоже шел рядом с ним, с другой стороны.

Сделав несколько широких шагов, Скандир остановился, и остальные тоже остановились. Он взглянул на Даницу, потом на Марина Дживо. Она видела, что он усмехается.

— Вы меня охраняете? — спросил он у купца.

— Просто иду, — ответил Марин.

Скандир рассмеялся.

— Оба? Просто идете? — он покачал головой. — Я тронут. Я тоже заметил исчезнувший лук и колчан там, на месте засады, и ему все-таки придется где-то достать коня. Но здесь он не появится.

— Вы в этом уверены? — спросил Марин.

Даница почувствовала огорчение. Конечно, Раска Трипон должен был заметить то, что заметила она — и, очевидно, Марин тоже.

— Он не знал, что я отправлюсь в эту сторону, у него не было причин считать, что я поеду на восток, а ему нужно вернуться к своей армии. К этому времени он уже скачет на север, вероятно, будет скакать всю ночь. Он не станет прятаться здесь, чтобы сразить меня стрелой в темноте, — он повернулся к Данице. — Ты согласна?

Говорить было трудно. Она осознала, что не разговаривала с того момента, как Невен ушел. Она просто кивнула.

Скандир пристально посмотрел на нее с высоты своего роста. Вздохнул.

— Я жду, что мои бойцы будут отвечать мне, когда я к ним обращаюсь. Сделай это.

Она посмотрела на него в сумерках.

— Да, Бан Раска.

— Не называй меня так. Называй меня командиром, или Скандиром.

— Да, командир, — ответила она. — Он не станет прятаться здесь, чтобы убить вас в темноте.

— Но ты пришла, чтобы защитить меня? Ты не очень хорошо его знаешь, правда?

«Как тяжело, — подумала она. — Но это неизбежно». Она прикусила губу.

— Нет, я его не знаю. Я вышла, чтобы посмотреть. Но я тоже так думаю, командир.

— Хорошо, — он повернулся к Марину. — Кажется, никогда еще подданный Дубравы не стремился меня защитить. Странное чувство. Но приятное, учтите. Вы позволите мне потом написать вашему отцу и похвалить вас за сегодняшние действия?

— Как я мог бы вам помешать?

— Попросив меня об этом, — нетерпеливо ответил старик. — Иначе зачем бы я спрашивал? — он опять покачал головой. — Надеюсь, у них найдется что-нибудь выпить. Таверны здесь нет, но у Елены иногда есть вино, которое она сама делает или кто-то ей дарит. Пойдем!

Елена оказалась целительницей.

Тяжелораненого воина еще можно было бы спасти, если бы богиня явила свою милость, но ему пришлось бы остаться здесь на некоторое время, а она этого допустить не могла. После того, как два других раненых Раски с гордостью заявили, что на дороге лежат пятьдесят убитых османских солдат, в том числе Джанни.

Пятьдесят! Джанни? В это трудно было поверить. Наверняка губернатор провинции пришлет людей, чтобы расследовать это дело, и раненный мечом чужак среди них может погубить всю деревню.

С сожалением, но не испытывая сомнений в своей правоте, Елена отравила его первой же чашкой целебного настоя. Лучше сделать это сразу же, раз уж это необходимо. Ему потребуется некоторое время, чтобы отправиться к богу (к его богу, не ее). Вероятнее всего, это случится поздно ночью, и уйдет он мирно. Если бы ей позволили, она бы попыталась его спасти.

Двух других она могла вылечить, одного легко (почистить и перевязать рану на ноге). Третьему мужчине было бы лучше побыть у нее несколько дней, но она наложит повязку на его плечо, там, где в него вонзился меч, перебинтует рану и утром отошлет его с Раской, снабдив травами и наставлениями. Он может выжить, но не может остаться.

Они здесь ведут полное опасностей существование, и нельзя допустить, чтобы слух о посещении их таким человеком, как Скандир, пусть даже на одну ночь, дошел до ушей османов. Он должен это понимать. Он скрывал лицо под шляпой, когда шел к ним из святилища, и с ним было всего несколько человек. Он явно понес большие потери. Он страдает, понимала Елена.

У нее было вино, она подала ему чашу после того, как они поздоровались друг с другом. Очень давно они с ним были любовниками, когда он впервые побывал здесь. Те дни остались в прошлом. Она сказала ему (и это было правдой), что тяжелораненый человек, вероятно, умрет.

С ним пришли купцы, направляющиеся на восток. Она послала дочь договориться со старейшинами, чтобы их устроили на ночлег. Деревне пригодились бы деньги, или что там эти купцы предложат им за гостеприимство. Раска отрицал, что он ранен (она пригляделась, решила, что это правда). Он сказал, что с ним женщина, она пришла к ним в качестве стрелка из лука. Спросил, может ли она переночевать у Елены. Ей стало любопытно, она согласилась.

Он позвал женщину в дом и назвал ее имя. Елена взглянула на нее — и страх пронзил ее, словно игла или клинок. Это иногда с ней случалось. Это была часть ее сущности.

— Дух сейчас с тобой? — спросила она раньше, чем сумела сдержаться.

Они остались втроем. Раненый лежал в другой комнате.

— Был со мной, — через секунду ответила та.

Она сняла с себя покрытую пятнами широкополую кожаную шляпу. Держала ее в руке. Елена увидела, что женщина очень молода. Она выглядела измученной, и печальной.

— Теперь уже нет, — прибавила эта женщина.

Елена перевела дух, потом быстро сказала:

— Мы поедим рагу из кролика, когда вернется моя дочь. Потом зайдешь вместе со мной к раненому. А после ты должна пойти в святилище.

— Я там только что была, — сказала женщина.

— Знаю. Но в нем находился священник, занимался своим делом. Ты пойдешь туда со мной, когда он уйдет.

— Ты можешь ей доверять, — сказал Раска молодой женщине.

— Она уже это знает, — произнесла Елена. — Ты теперь уходи. Ты знаешь, где находится гостевой дом. Они тебя накормят. Хочешь что-нибудь, что поможет тебе уснуть?

Он заколебался, и это было необычно.

— Нет, — ответил он, как всегда. Она дала ему флягу вина. Он вышел, пригнув голову в дверном проеме.

Елена посмотрела на молодую женщину в своем доме, над ней парил какой-то дух. Но он уже исчезал, она теперь это видела.

— Кто это был? — спросила она.

Женщина тоже заколебалась, а почему она не должна колебаться? Потом пожала плечами.

— Мой дед. Он умер год назад.

— И все равно был с тобой?

Скупой кивок головой.

— До сегодняшнего дня. Он ушел. И мой брат тоже.

— Он умер?

— Нет. Нет. Скандир его отпустил. Ради меня. Обратно к ашаритам. Он — Джанни.

Елена посмотрела на нее.

— Святилище, — резко произнесла она. — После того, как ты поешь и мы навестим раненого. В мире есть гораздо больше, чем мы способны понять.

— Я это знаю, — ответила женщина.

У целительницы были длинные седые волосы. Они носила их распущенными. Трудно определить цвет ее глаз при свете горящего очага. Она выглядела такой худой, будто ее обстругали, ужали в размерах. Очень длинные пальцы на руках. Ее дочь оказалась ровесницей Даницы, маленькая, быстрая, молчаливая. Они обе носили коричневые платья с поясом и шерстяные сюрко сверху.

И эта женщина каким-то образом знала о дедушке Даницы. О его духе, призраке, присутствии, чем бы он ни был. Это должно было пугать девушку, но она не ощущала страха. Даница гадала, почему она так спокойна, усталость ли причина этому, или горе?

Они поели, когда ее дочь вернулась домой, после того как помогла разбойникам и купцам устроиться на ночлег. Рагу из кролика, как и обещано. Даница жевала и глотала, не ощущая вкуса пищи. Ешь, когда есть еда, неизвестно, когда она может закончиться. Так учил ее дед.

Они не разговаривали. Дочь один раз встала и подбросила полено в огонь, сняв с него горшок с едой. Языки пламени поднялись вверх, Даница смотрела на них. Они слышали шум ветра. Дождя не было.

— Пойдем, — сказала целительница по имени Елена, когда Даница прикончила вторую миску рагу. Они прошли в соседнюю комнату, больших размеров. Там находились раненые люди Скандира, еще один разбойник присматривал за ними. Он встал и вышел, когда вошли женщины. При этом он кивнул Елене.

Один из раненых спал, тот, кто был ранен тяжело. Двое других сидели. Их раны уже обработали, как увидела Даница, пока они ходили в святилище, наверное. Елена подошла по очереди к этим двоим. Она сначала посмотрела им в глаза, поставив возле каждого фонарь. Приложила два пальца к их шеям, это выглядело странно. «Но почему странно? — упрекнула себя Даница. — Я ведь не разбираюсь в том, что она делает».

Целительница осмотрела повязки, которые сама наложила. Сказала что-то дочери, и та подошла к тяжелому столу и начала растирать какие-то травы в ступке пестиком. Она работала аккуратно, быстро. Движения ее напоминали птичьи.

Даница взглянула на того мужчину, который спал. Он часто и неглубоко дышал.

— Этот умрет, — тихо произнесла целительница. — Я не в силах его спасти.

— Мы убили их всех, — с гордостью произнес один из двух других. — Всех ашаритов, кроме одного.

— Этого мы отпустили, — вставил третий. — Он убежал домой, как испуганный ребенок. Чтобы рассказать о том, что мы сделали.

Елена взглянула на Даницу, но ничего не сказала. Дочь закончила то, чем занималась, и принесла две чашки. Каждый из людей Скандира выпил.

— Спасибо, — поблагодарил один из них.

— Теперь спите, — сказала Елена. — С тобой, — она указала на одного из них, — все должно быть хорошо. Тебе, — она повернулась к другому, — нужно двигаться осторожно несколько дней, и чтобы твое плечо очищали и накладывали под повязку то, что я тебе дам. Кто-нибудь из оставшихся у вас людей умеет это делать?

— Я умею, — отозвался второй. — Я сделаю.

Елена кивнула.

— Я сегодня к ночи еще загляну к вам. Пойдем, — бросила она Данице. Целительница снова вынесла фонарь в первую комнату, а потом вышла с ним в ночь. Дочь осталась дома.

Светили звезды, и голубая луна уже взошла. Ветер гнал облака. Было холодно. Тико отделился от тени дома и подошел к ним. Он опять потерся о ногу Даницы. Он так всегда делал. Девушка произнесла его имя. «Он по-прежнему со мной», — подумала она. Та же мысль, что и раньше, и все равно она была слабым утешением. Может ли она позволить себе одну ночь побыть слабой?

По дорожке через деревню никто не шел, они одни находились вне дома. Ветер дул им в спину, веял над полями. В окнах домов мелькали отблески горящих очагов. Весна, но сейчас это не чувствовалось.

Он, наверное, на северо-востоке отсюда, в той же холодной темноте. Она гадала, нашел ли он хорошего коня. И как он объяснит свое возвращение, если все же вернется. Не казнят ли его — как труса или просто от ярости. Она думала о том, делают ли это сердары в османской армии, или командиры более низкого ранга, желая показать свою власть. Он похож на их отца. Уже.

Сегодня днем она плакала. Этого больше не повторится.

Они подошли к калитке святилища — Елена несла фонарь — и прошли через нее во двор, открыли низкую дверь и вошли внутрь.

Елена поставила фонарь на пол, недалеко от двери.

— Мы пришли сюда не ради диска Джада, — сказала она. — Ты уже сделала это раньше.

— Тогда почему?

Даница прочистила горло, голос ее казался тонким. Помещение тонуло во тьме, она едва различала диск впереди наверху, за алтарем. Хруст под ногой заставил ее вздрогнуть.

— Смальта из мозаики, — сказала целительница. — Кусочки все время падают. Могут поранить, если попадут в тебя.

— Так бывает?

— Не часто, — целительница огляделась вокруг. — Иногда сюда пробираются животные. Зимой появлялись волки.

— Позвать Тико?

— Нет. Будем молчать и слушать.

— Что слушать? Камни?

Елена покачала головой, свет фонаря играл на ее седых волосах. Она прижала палец к губам. Даница пожала плечами. Не то чтобы ей хотелось многое сказать. Слышать было нечего, кроме ветра снаружи. Здесь спокойно, только холодно.

«Жадек?» — мысленно произнесла она, но не получила ответа. Но она ведь понимала, что он ушел, и была уверена, что знает, как именно и почему. Она сохранила стрелу Невена.

Завтра все снова начнет меняться, в который раз. Она поедет на юг со Скандиром, будет жить на войне. Она хотела этого, правда? С того времени, как они бежали из Антунича в Сеньян. Месть может стать мотивом для жизни, думала она. Фактически, она может даже быть единственным…

Она услышала пение.

Больше никто не входил сюда, она была в этом уверена.

Женский голос. Без слов, будто прелюдия к песне.

Пение доносилось слева, с того места, где были пустые часовни вдоль стены с той стороны. Ничего не видно. Никого там нет. Она повернулась к Елене, та опять прижала палец к губам. Даница почему-то посмотрела вверх. На куполе ничего нельзя было разглядеть, в такой темноте, какое бы изображение ни выложили там руки художника, давным-давно, а теперь камешки и стеклышки падают с него сквозь пространство и время.

Елена подняла руку, ладонью наружу, а потом повернула ее внутрь и приблизила к себе, будто приглашая, или призывая. Даница потом так и не смогла решить, что это было. Но бессловесное пение обрело слова в темноте святилища.

Ужели никогда по полю летом дева не пройдет,

Чьи золотые волосы, как спелые колосья?

У бога на рогах луна голубая мерцает.

Охотница пустит стрелу — и он умирает.

Как можем мы, времени дети.

Жить, если должны умереть эти двое?

Как можем мы, дети потерь,

Цепко держаться за то, что в прошлом осталось?

Когда солнце спустилось во тьму,

Дети света горько рыдают.

Когда страх нами правит, жизни теряют.

Время — ответ на печаль.

Солнца восход сменит утром ночную тьму.

Холод уходит, птицы поют и цветы расцветают.

Чтите богиню, помните о богах.

Мы — дети земли и неба.

И, кажется, она все-таки опять заплакала. Голос умолк, последние слова уплыли вверх, к куполу и темноте под ним, и растаяли как дым.

«В мире есть гораздо больше, чем мы способны понять», — сказала недавно целительница, а Даница легкомысленно ответила: «Я это знаю».

Она действительно знала, и совсем ничего не знала. «Как можем мы жить?» — спрашивала она. Слова песни, никем не спетой. «Никем из живых», — подумала Даница. Потому что ни одной женщины или девушки (голос был очень молодым) из деревни не было в темноте вместе с ними, и не Елена с Даницей спели эти слова. Ей в голову пришла одна мысль, которая не пришла бы к ней еще вчера.

— Когда она умерла? — спросила Даница, и целительница быстро взглянула на нее, пораженная.

— Я не знаю, — ответила Елена через несколько мгновений.

— Вы мне хотите показать, что мой дед был не единственным, кто… остался после того, как умер?

Старая женщина вздохнула.

— У меня нет простых заданий. Или, если они простые, то для меня они трудные. Я подумала, что тебе следует прийти сюда. Я не знала, что произойдет.

— Правда?

— Правда. Иногда я лгу, но не сейчас.

— А слова этой песни? Что они означают?

Елена посмотрела на нее при свете фонаря, стоящего на полу рядом с ними. И покачала головой.

— Я не слышала никаких слов, — ответила она.

Тяжелораненый человек умер ночью. Дочь целительницы, разбуженная матерью, пошла сообщить об этом Скандиру. Даница, которая не спала, тоже выскользнула из дома. Она задала девушке вопрос и получила ответ, потом пошла вместе с Тико к дому, где ночевал Марин. «Он там не один, но может выйти», — подумала она.

Она позвала его по имени, несколько раз. Ответа не было. Она долго стояла на холоде. Она не может его винить, если честно, Даница знала это, но все равно винила, в каком-то смысле.

Она вернулась в дом Елены. Помогла Скандиру и его людям похоронить покойника у леса, не на деревенском кладбище. Было очень холодно, но дождь не шел.

Они уехали до восхода солнца.

Он слышит, как она зовет его с улицы. Двое других в его хижине, оба серессцы, ворочаются на своих лежанках. Один приподнимается на локте, и Марин видит, как он смотрит в его сторону в темноте. Это Нело Грилли, самый старший из них, и он не глупец. Он ничего не говорит. «Неожиданная учтивость», — думает Марин, которого переполняет горечь и печаль.

Он не отвечает и не выходит к ней. Наверное, он поступает неправильно. Она пришла попрощаться, ведь, скорее всего, жизненный путь Даницы не приведет ее обратно в Дубраву, и вряд ли этот путь будет долгим — если судить по утреннему сражению. Она должна была умереть сегодня, он это понимает.

Беда в том, что это имеет для него слишком большое значение, а не слишком маленькое.

Если он сейчас выйдет, он боится, что будет умолять ее (он даже уверен, что будет), но ведь человеку дозволено сохранить немного гордости.

Она снова зовет его. Потом говорит еще что-то, более тихим голосом. Он не может разобрать, что именно. И, наконец, у хижины становится тихо, не считая шума ветра. Он не спит — разумеется, он не спит.

Их караван трогается в путь в середине утра, на восток, по имперской дороге, как раньше. Как раньше.

* * *

Дамаз нашел лук и полный колчан стрел на месте засады, где он убил своих первых неверных.

Он свистом подозвал коня под алым седлом, с другого конца поля. Здесь были самые лучшие кавалеристы, и все равно их обманули, их победили. Убили — всех, кроме него.

Джанни скакал назад по дороге, по которой они пришли сюда. Был ветреный, ясный день. Он видел несколько человек — дровосеков, угольщиков, фермеров на полях. Сезон пахоты. Он проскакал мимо маленького святилища джадитов и деревни рядом с ним. Подумал, не убить ли несколько человек, в отместку, и отверг эту мысль, как недостойную солдата элитной пехоты калифа. Они — подданные Ашариаса, и не имеют никакого отношения к тому, что случилось сегодня утром.

Перед ним стояла простая задача. Ему необходимо вернуться в армию.

Возможно, Дамаза убьют, когда он доберется туда.

Его стрела попала в сердце его сестры, и она выжила.

Голос в утреннем воздухе крикнул: «Дети!»

Он услышал его так ясно — и почему-то понял, что это тот же дух, который был с ним, когда он сражался с Кочы в Мулкаре.

Она, та женщина, Даница, сказала, что это ее — его — дед. По имени Невен. Его собственное имя, он его знал. Так же, как знал ее имя.

«Останься с нами», — сказала она.

Страшно. Но нельзя же перевернуть свою жизнь, как тележку с фруктами на рынке, вот так просто! Остаться? Стать джадитом? После всего, к чему вела его жизнь? После того, как он стал тем, кем мечтал стать?

Он ждал, что старик убьет его.

Он готовился умереть, проявив все мужество, какое сумеет собрать. Джадиты рубят головы. Это всем известно. Они варвары, не совсем люди. Необходимо и правильно, чтобы они всегда терпели поражение, во славу Ашара.

Они отпустили его. Потому что эта женщина — Даница, его сестра — попросила их об этом. Она на коленях просила сохранить ему жизнь.

Старик даже научил его, что сказать, когда он вернется: сделать вид, будто его отослали обратно во время боя с донесением. Как будто Джанни станут лгать своему сердару!

«Ты родился в деревне под названием Антунич».

«Тебя любили. Тебя никогда не переставали любить».

«Не им решать, кто ты такой, Невен!»

А он ответил: «Мое имя Дамаз» — и ушел. Чтобы найти оружие, коня, свою армию.

Его мучила сильная боль: болела спина, в голове стучало, отчего он неуверенно держался в седле. Но с болью можно справиться, так поступают все солдаты, и у него все-таки был конь. Он не пытался проделать этот путь пешком или бегом.

И еще он спешил. Ему нужно было найти ту тропу, по которой они вышли на эту дорогу. Он легко мог пропустить ее в темноте, а он не хотел заблудиться здесь в одиночестве, поехать не в ту сторону. В седельной сумке нашлась еда. Инжир, сушеное мясо, фляга с разбавленным водой вином. Дамаз поел, не останавливая коня.

«Тебя никогда не переставали любить».

Как это возможно? Кто так живет? Даже если ты девушка, женщина?

Она убила больше десяти человек из своего лука, там, у дороги.

Она похожа на него. И он заранее знал ее имя.

«Даница», — подумал он. И заставил себя прекратить думать о ней.

Когда спустились сумерки, спина разболелась еще сильнее, но он — Джанни (даже верхом на коне), и он заставил себя не обращать на это внимания, следить только за тем, куда скачет, и поэтому увидел ту тропу, когда она, наконец, появилась слева от него: на ней были следы сапог и копыт, в том месте, где они вышли с нее на эту дорогу.

Дамаз поскакал по ней. Ему надо было преодолеть значительное расстояние, так как армия должна была продолжать двигаться на север (пускай даже медленно, из-за пушек), когда они отправились преследовать разбойников. Он догонит их. Кто нападет на солдата на коне, даже ночью? Кто решится на такую глупость?

Он никогда не плакал, ни разу, даже не был близок к слезам. А если и был близок, то не слишком, не так, чтобы не суметь вздохнуть, выругаться и двигаться дальше. Он изо всех сил вглядывался в грязную неровную тропу, опасаясь за коня. По обеим сторонам рос лес под зажигающимися звездами, а потом голубая луна взошла справа, в том направлении, где должен находиться Ашариас.

Он добрался до своей армии два дня спустя. Вечерело, шел дождь. Сначала он догнал фургоны с припасами, те самые, из-за которых начались все неприятности, потому что на них напали какие-то местные разбойники, и пятьдесят солдат послали проучить их.

Он проехал мимо пушек и увидел — снова, — как медленно они ползут, их с большим трудом тащили выбивающиеся из сил быки и люди под серым, как железо, небом. Он миновал других пехотинцев — обычных, не Джанни, — потом увидел каких-то других Джанни, из других полков.

Он нашел свой полк. Соскочил с коня, отдал поводья слуге. Велел ему задать коню корм и напоить, а потом вернуть в кавалерию. Это не его конь. Он — Джанни, гордость войск Ашара.

С сильно бьющимся сердцем он отправился на поиски сердара. Увидел, как ставят палатки для ночлега. Не было смысла пытаться идти дальше, если пушки двигаются так медленно. Они приползут сюда еще не скоро, после наступления темноты, а потом все они вместе снова продолжат путь утром. Крепости джадитов по-прежнему далеко, а весна проходит, и всегда наступал день, когда им приходилось возвращаться домой, чтобы не застрять на зиму на диком севере.

Он не стал развивать эту мысль. Не его дело думать об этом.

Пока он шел, с ним здоровались. Он не отвечал. Он нашел своего командира под навесом, поставленным, чтобы сердар не вымок, пока не будет готова палатка. Вокруг него было открытое место, повсюду царил порядок. Люди двигались целеустремленно, даже в плохую погоду, выполняли порученные задания. В армии калифа умели это все организовать.

Он опустился под дождем на колени перед навесом офицера и доложил о случившемся. Он хорошо понимал, что может умереть. Знал, что это возможно, когда скакал сюда.

Его спросили, почему он остался в живых. Почему уцелел.

Он ответил, так, как посоветовал ему тот старый, бородатый неверный: что его послали обратно ближе к концу закончившегося катастрофой сражения, чтобы армия калифа и их высокочтимый сердар узнали, что они наткнулись на ненавистного мятежника Скандира, а не на каких-то жалких бандитов.

— Но почему именно тебя? Почему не кавалериста на собственном коне?

Следующий вопрос, он его предвидел. Сердар к тому моменту встал, уже охваченный яростью, и подошел вплотную к Дамазу. У командира на поясе висел меч.

И Дамаз сказал, что был самым молодым из пятидесяти человек, и ему кажется, что их командир выбрал его именно поэтому.

— Итак, если ты уехал, ты не знаешь, потерпели ли мы поражение.

— Не знаю, командир. Но… но могу сказать, что нас оставалась всего горстка к тому моменту, когда я получил приказ вернуться и доложить вам.

— Ты не просто сбежал? Как трус?

Дамаз, стоя на коленях, поднял глаза.

— Убейте меня, уважаемый сердар, если вы так думаете. Я здесь, потому что меня отправили с докладом. Я подчинился отданному мне приказу. И у меня только одно желание: убивать джадитов, больше, чем когда-либо, во имя калифа и Ашара, и ради мести за моих погибших спутников.

Прошло долгое мгновение, под непрекращающимся дождем, превращающим землю, на которой стоял на коленях Дамаз, в густую, холодную грязь, потом его командир кивнул.

— Ты бы не вернулся обратно, если бы сбежал. Ты должен был знать, что я прочту это на твоем лице. Ты молодец, Джанни. Нам нужны эти сведения.

— Мы погонимся за ними? — спросил Дамаз. Дождь бил его по лицу каждый раз, когда он смотрел вверх, и заставлял моргать.

Сердар покачал головой.

— Они уже давно ушли оттуда, и мы не знаем куда. Наши враги находятся к северу от нас. Мы страшно отомстим им там. Найди себе что-нибудь поесть. Добро пожаловать обратно, ты будешь участвовать в нашей мести, какой бы она ни была.

Дамаз, позже, за едой со своими спутниками, дал себе клятву, что кто-то из неверных ответит за то, что ему пришлось солгать ради спасения жизни, — и увидеть, как легко ему удалась эта ложь.

Когда он уснул, — а он уснул, измученный, — ему приснилась его сестра, которая нежно говорила с ним, и он проснулся среди ночи, громко ругаясь, в отчаянии. Кто-то с рычанием бросил в него сапогом, и он замолчал во мраке палатки, прислушиваясь к дождю. Трудно представить себе время без войны. Это написал один сарантийский философ во времена правления Валерия Второго, почти тысячу лет назад. И привел примеры, от древности до своего времени.

Конфликт между верованиями был лишь одной из причин, писал он, хоть и прибавил, что это одна из самых важных причин. Иногда, заметил он, религия может маскировать амбиции короля, императора, даже Святейшего Патриарха, который хочет совершить нечто такое, чтобы его имя звенело в веках, как колокола святилища.

В других случаях, прибавил он, религиозный пыл чистых сердцем бывает настоящим, сильным. Он собирает армии на яростную борьбу с неверующими. В таких конфликтах люди способны совершать ужасные деяния. И совершают.

Необходимо также заметить, что, несмотря на все благочестие людей, идущих на войну или посылающих других на далекие поля сражений (или молящихся за мужей и сыновей, отправленных туда), они не в силах управлять погодой.

Бывали случаи, когда некоторые считали, что им это под силу. В годы, о которых сохранились хроники, считалось, будто женщины Сеньяна умеют колдовать. Что они, в частности, обладают умением вызывать ветер у своего дома, и этот ветер уничтожает вражеские корабли и людей в бурном море, в то время как сеньянцы, искусно управляющие своими маленькими суденышками, могут по мелководью уплыть в безопасную гавань.

Мудрые правители любой веры считали предусмотрительным советоваться с теми, кто утверждал, что умеет читать будущее по звездам и лунам, пусть даже религиозные наставники называли это ересью. Конечно, они также просили этих религиозных наставников возносить молитвы о предотвращении бурь, засухи, сильных дождей, землетрясений, наводнений.

Человек делает все, что может, когда ставки в игре высоки — как в тот раз, когда армия калифа Гурчу отправилась в поход из Ашариаса и его западных гарнизонов на осаду великой крепости императора джадитов на северо-западе.

Обе стороны так поступали. Свечи горели в городах, поселках и деревнях. Составлялись карты неба и лун. Рассматривали кости лопаток животных. Вызывали духи мертвых. В прошлом, в некоторых местах, в такие моменты, как этот, приносили жертвы. Та деревня, где Раска Трипон по прозвищу Скандир ночевал вместе с караваном купцов, находилась неподалеку от места для подобных ритуалов далекой древности.

Утверждали, будто такие молитвы и обряды как-то влияют на небеса. Нам необходимо убеждать себя, что мы не полностью зависим от милости вселенной.

В ту конкретную весну в Саврадии непрерывно лили дожди — какое-то время, а затем они прекратились. Солнце сияло, день за днем. Дороги на севере и на западе начали просыхать.

Было исключительно трудно определить, произошла ли эта перемена погоды достаточно рано, чтобы позволить большой армии калифа добраться до Воберга вовремя и успешно атаковать его. Люди с обеих сторон, участвовавшие в той войне, рассудили, что это весьма вероятно.

Жизни продолжаются или заканчиваются, империи движутся вперед или нить их судеб перерезают ножницы — и это зависит от того, идет дождь или нет.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 18

Немного позднее, той же весной, граф Эриджо Валери из Милазии прибыл в Дубраву на борту торгового корабля. Он приплыл, чтобы встретиться лицом к лицу со своей заблудшей дочерью и доставить ее, принудительно, если потребуется, обратно в обитель неподалеку от Серессы, где, как он уже давно принял мудрое решение, она проживет остаток своей опозоренной жизни.

Но он потерпел неудачу.

Граф был наездником и охотником, он разводил и обучал собак и ястребов. Он не любил море. Пока они плыли, его настроение портилось все больше. Он также терпеть не мог купцов, кислый привкус коммерции и ее новых представителей, а в Дубраве только такие люди и жили. У аристократа с его происхождением эта помешанная на коммерции республика на другом берегу моря никогда не вызывала желания ее посетить, и он никогда здесь не бывал. У него никогда не было причин приезжать сюда.

Еще хуже то, что он узнал о недопустимом поведении Леоноры только потому, что эти жадные торговцы прислали ему требование компенсировать тот выкуп, который они заплатили пиратам, чтобы спасти его дочь от плена в море. Они не потрудились объяснить, что эта девушка делала в море!

Было бы лучше, гораздо лучше, если бы ее увезли эти разбойники и делали с ней все, что им угодно, а потом убили, думал Эриджо Валери. Он собирался сказать это ей и их правителю, или кого там Дубрава пошлет к нему, чтобы повторить их достойное презрения требование. В сложившихся обстоятельствах позор семейства Валери — его позор — был огромным, чудовищным, и о нем знал весь свет.

И Дубрава считала, что он им за это заплатит?

Если она сейчас же не уедет вместе с ним, поклялся он себе на этой дьявольски неустойчивой палубе корабля, он ее убьет, и ни один уважаемый человек на свете не скажет, что отец не имеет права это сделать.

Хуже всего то, что в прежнее время он гордился своей единственной дочерью.

Он видел в ней возможность для семьи занять еще более высокое положение в обществе. Леонору все любили, она была энергичной, умела обращаться с ловчими птицами и с конем не хуже любой женщины (и многих мужчин) в Милазии. Их богатство (земли, разумеется, они не какие-то вульгарные купцы!) было значительным, а род древним. Имелись все основания предполагать, что ее выдадут замуж в еще более высокопоставленную семью в Батиаре, или Феррьересе, или при дворе императора в Обравиче. Не исключался даже один из членов семьи самих императоров Кольбергов, характерной чертой которых был безвольный подбородок. Леонора была ценным активом.

Раньше была. Пока не забеременела от одного из сыновей Канавли.

От нее он так и не узнал его имени, даже применив те средства убеждения, которые он бы, возможно, не решился применить к мужчине. Его старший сын, не самый удачный, но, несомненно, самый физически развитый из троих сыновей, узнал имя парня в городе другими способами, и они разделались с ним, как он того заслуживал. Это означало кровную вражду, конечно, но семья Канавли была ниже его семьи по положению (отчасти это и вызывало ярость Эриджо), и, в любом случае, какой сильный мужчина боится схватки?

Его дочь отослали доживать свои дни вдали от мира. Он до сих пор считал, что проявил щедрость. Просто нельзя допустить, чтобы она покинула эту обитель, как бы ее ни убеждали (а ему, по-видимому, придется переговорить об этом с Советом Двенадцати). Он уже решил ее судьбу и силой заставит ее покориться.

Девушка не может сама выбирать для себя ту религиозную обитель, в которой ей предстоит жить. Он заплатил за ее проживание там, и гораздо больше, чем Леонора заслуживала. Он даже заплатил (конечно, небольшую сумму) за то, чтобы незаконнорожденного ребенка забрали после родов в больницу для найденышей в Серессе, что и было сделано. А теперь она каким-то образом оказалась в Дубраве, за морем, и они хотят от него денег, а она намеревается остаться там?

Ни один мужчина, у которого есть гордость, не станет этого терпеть.

Он сойдет с корабля, когда они пришвартуются в порту, заберет дочь из той продажной обители, которая приютила ее, и отвезет обратно туда, где она должна жить по его решению. В противном случае он ее убьет. А потом вернется домой и поедет на охоту. Никаких денег за выкуп он никому не отдаст, а правители Дубравы, если будут настаивать, услышат то, что думает аристократ из Батиары об их меркантильном поведении.

По его мнению, они с тем же успехом могли бы быть жадными до золота киндатами или ашаритами, включая и их правителя, если уж на то пошло! Всем известно, какие тесные отношения поддерживает Дубрава с Ашариасом. Готовы упасть перед ними лицом вниз на кровать и с готовностью подставить задницу! Он сплюнул через поручни, эта воображаемая картина вызвала у него отвращение.

Солнце взошло. День был ясный. Слишком сильный ветер для него, на воде белые барашки, но, по крайней мере, они быстро пересекли море. Эриджо увидел гавань и стены Дубравы. Толстые, высокие, действительно громадные стены.

Его стюард подошел к поручням и указал вперед, на островок в гавани. Валери увидел купол святилища, виноградники, хозяйственные постройки.

— Очевидно, она там, — сказал стюард. — Это обитель Дочерей Джада на острове Синан.

— Разве я об этом спрашивал? Какое мне дело до названия этого проклятого острова? — ответил он.

— Прошу прощения, мой господин! — произнес этот человек, пятясь.

Граф не обратил на него внимания. Ему уже захотелось оказаться дома. Кораблю предстояло разгрузиться: вино, книги, шерсть, изделия ювелиров, но капитан обещал, что на это уйдет день или два — чтобы разгрузить корабль и погрузить те товары, которые они повезут обратно. Валери взял с собой четырех человек, на тот маловероятный случай, если к Леоноре придется применить силу, или Старшая Дочь на острове выдвинет глупые требования. Он выплатит им небольшую сумму во имя Джада: они ведь дали ей кров и кормили эту девицу, его позор. Он может сделать это также ради своей собственной души. В обмен они могли бы помолиться за него.

«Это не должно занять много времени», — думал Валери. Одна ночь на корабле здесь, в гавани, затем, если повезет, — на запад и домой, уже завтра, с восходом солнца и приливом. Или на следующий день, самое позднее. Обременительное путешествие, но необходимое. Приходится делать то, что должен, как бы это ни было неприятно иногда, ради своей семьи и своего имени.

Она великолепно подготовилась, новая Старшая Дочь на острове Синан, подумал Драго Остая.

Леонора несколько недель назад пригласила его на остров. Когда он прибыл, она попросила его проследить, не появится ли корабль из Милазии. Драго обещал проследить.

Он снова находился в городе после того, как сходил за грузом леса вниз по побережью. «Благословенная Игнация» стояла на якоре в дальнем конце гавани. Капитан поднялся на борт рано, как всегда. Команда чинила паруса и канаты при свете утра, когда появился двухмачтовый корабль, подгоняемый попутным ветром. В гавани запросили, откуда он и с каким грузом, как принято. Один из его парней прибежал с известиями: корабль из Милазии.

Драго сначала думал, что Леонора получает инструкции от старой императрицы, но когда прошло несколько недель, и на острове произошли разумные перемены, он пришел к выводу, что молодая женщина, может, и не нуждается в таком руководстве. Некоторые люди рождены, чтобы командовать, и нет причин считать, что таким человеком не может быть женщина. По крайней мере, в подобной ситуации, где это должна быть именно женщина.

«Или даже при других обстоятельствах», — думал Драго, рассматривая новый корабль, пока тот причаливал, швартовался и спускал трапы. Женщинам нужно проявлять осторожность, скромность, может быть, но он знал (от Марина, который сейчас находится на востоке, а, возможно, уже добрался до Ашариаса), что есть семейства, в которых жена или мать играет решающую роль в торговых сделках.

На Синане не было необходимо скрывать, кто там действительно правит. Несмотря на то, что предыдущая Старшая Дочь часто прибегала к маскировке.

Сересса уже выплатила Дубраве значительную компенсацию за действия Филипы ди Лукаро. Стену позади солнечного диска в их главном святилище теперь украшал бронзовый рельеф бога. Символ единства, подарок от Совета Двенадцати дорогим братьям в Дубраве.

«Единство, в самом деле», — думал Драго. Серессцев поймали на шпионаже и убийствах, и они изо всех сил старались загладить свою вину. Им предстояло приложить еще много стараний. Верховный Патриарх пришел в ярость: они нанесли оскорбление святой обители. Это был скандал.

Стоит ли отрицать, что неприятности Серессы многих радуют?

Драго Остая, прихватив с собой шесть человек, сел на одно из маленьких суденышек семьи Дживо. Они подняли парус и поплыли, маневрируя против ветра, к Синану. Один из них поспешил в поселок обители с новостью, которую нужно сообщить Старшей Дочери.

Драго с моряками ждал у пристани, когда мимо пройдет корабль из Милазии. Они видели, как какая-то лодка отошла от острова, от второго, меньшего причала, и направилась к городу, с двумя мужчинами на борту. Он понятия не имел, что это означает.

Шло время. В конце концов, один из его людей поднял руку. Они увидели приближающееся судно.

— Они отправятся прямо сюда, — сказала раньше Леонора. Драго посмотрел на предводителя. Ему было очень любопытно, хоть он и сохранял невозмутимое лицо. Его люди помогли вновь прибывшим пришвартоваться.

Затем они вежливо попросили отдать все оружие при входе на святой остров. Один из гостей возразил, что Драго и его люди вооружены мечами. Драго улыбнулся и заметил, что охрана часто бывает необходимой в таком уединенном месте.

Дородный аристократ в плаще, подбитом мехом, как он понял — отец Леоноры, коротко кивнул, и его люди отдали мечи. Драго учтиво попросил отдать и кинжалы, в том числе и спрятанные. Последовала перепалка на повышенных тонах, но милазийцы уже отдали мечи людям, оставшимся вооруженными. Один попытался спрятать стилет в ножнах на спине, но Драго видел такое раньше и знал, где искать.

Поэтому он сейчас провожал наверх, мимо виноградников, группу весьма недовольных посетителей. Он весело показал им грядки с лечебными травами, когда они подошли к ним. Нужно признать, капитана это веселило.

Ему нравилась Леонора. Он восхищался ее мужеством и ее очевидным умом, считал ее красивой. И он понял из ее слов, что этот большой, краснолицый мужчина в красивом плаще, ее отец, убил человека, которого она любила, и сослал ее в обитель возле Серессы на всю жизнь. Он приедет, чтобы увезти ее обратно, в то же место — так сказала она, когда вызвала Драго несколько недель назад.

— Ну, этого не случится, — ответил он тогда хладнокровно. — Если вы сами не хотите туда, — у отца есть права, но Драго был совершенно уверен, что Старшую Дочь святой обители нельзя просто взять и увезти.

— Хочу вернуться? Вовсе нет! — сказала она. — Теперь мой дом здесь. — И прибавила: — Благодарю вас, госпар Остая.

— «Капитан» будет достаточно, — ответил он.

«Ее улыбка согревает», — думал Драго. Она шла к поручням на его корабле, чтобы покончить со своей жизнью. Он не понял, что там произошло, но знал — что-то произошло.

Эриджо Валери был не из тех, кого обескураживают неожиданности. В молодости он сражался на войне, когда Милазия принимала участие в яростных сражениях между городами-государствами Батиары. Их город на морском берегу с богатыми прилегающими территориями был крупным призом. При таких обстоятельствах тебе не гарантирована независимость, за нее приходится сражаться. Хотя нужно признать, что именно вмешательство Верховного Патриарха в конце концов сохранило им свободу.

Все же он отличился в бою, а по этому факту судят о мужчине в их обществе. По выносливости, мужеству, мастерству, умению не показывать слабость — и даже не чувствовать ее.

Короче говоря, маловероятно, чтобы его разочаровало или встревожило то, что граждане Дубравы хотят осуществлять контроль в своей собственной гавани. Морской капитан, который забрал их оружие, казался грозным (Валери инстинктивно выносил такие суждения, он повидал немало таких людей), но это не имело значения. Они не собирались с боем прокладывать себе дорогу домой вместе с его дочерью.

Их проводили в комнату — и вот она, Леонора, перед ним.

Он действительно на мгновение ощутил некоторое замешательство, когда увидел ее. Если быть честным, она была единственной из его детей, о ком он мог бы сказать, что любит ее. Отчасти поэтому его тогда так глубоко ранило ее предательство. На ней были одежды священнослужительницы, что само по себе его поразило, но он напомнил себе, что она и в обители возле Серессы носила желтую одежду, и что именно он решил запереть ее в стенах Дочерей Джада. Ей просто нельзя позволить находиться здесь, за морем, бросая ему открытый вызов, — это неприемлемо.

Ходили слухи о ее замужестве (фиктивном замужестве?), которое организовали серессцы. С ними надо разобраться, когда он вернется, и он разберется, священнослужители будут на его стороне.

Леонора выглядела более миниатюрной, чем он ее помнил. Ее голова высоко поднята, он не заметил в ней никаких признаков страха. Ну, он не воспитывал трусливого ребенка. И не похоже, чтобы она осталась довольной тем, что он сделал. Это нужно признать. Просто нет необходимости поддаваться этому, ни в каком смысле.

Он оценивающим взглядом окинул комнату. «Никакого аскетизма здесь и в помине нет», — кисло подумал он. На двух стенах висят гобелены из Феррьереса, на полу восточные ковры, дорогая мебель. На столике сбоку он увидел вино и бокалы. Дверь на террасу открыта, в нее дует ветер, тяжелые шторы легонько шевелятся. Он увидел еще четырех женщин, две из них — духовные лица, а две — служанки, никаких признаков присутствия здесь Старшей Дочери, если только это не она сидит в тени, в глубине комнаты. Возможно, но тогда ей следовало бы выйти вперед и приветствовать графа из Батиары.

Только двоим из его людей разрешили войти в комнату вместе с ним. Он мог бы протестовать, но какой в этом смысл? Человек проверяет слабость противника в бою, и должен знать свои собственные слабости. Но это не битва. Он отец высокопоставленного семейства и имеет права на своего ребенка. Это цивилизованная часть света, где правит Джад, и они в обители бога!

Он сказал:

— Хорошо. Я вижу, они привезли тебя сюда. Нечего нам здесь задерживаться. Пойдем, дочь. Я не стану тащить тебя за волосы, мы, Валери, такие, какими были всегда. Но эта позорная игра закончена.

Она гадала, что почувствует, когда приедет отец.

В прошлом у нее осталась целая жизнь, когда она боялась его и стремилась ему угодить. Она обрела уверенность, когда он вошел, и обнаружила, что спокойна.

Она была уверена, что он приедет, как только из Дубравы отправили письмо, требующее возместить уплаченный за нее выкуп. В Совете у нее спросили, куда его следует послать. Она им сказала.

Потом она поразмыслила и сама написала письма, которые отправила с тем же кораблем на запад. Также в Милазию, но не своей семье.

Интересно, гадала она, не является ли ее сегодняшнее самообладание, когда она увидела, как он вошел в комнату, толкнув плечом дверь, и заполнил ее своим присутствием, следствием того влияния, которое оказывала на нее императрица на протяжении этой весны. Или она просто постепенно привыкала к власти, и привыкла, что люди прислушиваются к тому, чего она хочет, а чего не хочет?

Она заставила себя пристально всмотреться в него. Гнев можно контролировать, это не означает, что он исчез. Ее отец выглядел точно так же, как тогда, когда пришел сообщить ей, что приказал кастрировать и убить Паоло, и велел отвезти ее на север и оставить там, в ночной темноте, чтобы скрыть позор, который она олицетворяла. Такие вещи не покидают память так просто.

Они отобрали у нее ребенка.

Она знала, что он ненавидит путешествия морем, и что ему очень не хочется находиться здесь. Только страстное желание расправиться с ней заставило его явиться в Дубраву. Это и, может быть, еще отчасти желание по-прежнему сохранить все в тайне?

«Слишком поздно», — подумала Леонора Валери.

Она стояла за большим письменным столом, который прежде принадлежал Филипе ди Лукаро, а теперь ей самой. Ее волосы были подняты наверх и спрятаны под мягкой шапочкой; руки лежали спокойно. Она быстро оглянулась назад, в сторону императрицы, но разглядеть лицо в тени было невозможно. Это не имело значения.

— Хорошо! — услышала она слова отца, его тяжелый, хорошо запомнившийся голос. Голос для гончих и для охоты. — Они привезли тебя сюда. Нечего нам здесь задерживаться. Ты пойдешь со мной, дочь, даже если мне придется тащить тебя за волосы. Эта позорная игра закончена.

Она смотрела прямо на него. Удивительно, но это оказалось нетрудно. Она повернулась и улыбнулась Драго Остае.

— Капитан Остая, будьте добры, усадите графа Валери в кресло перед нами, чтобы мы могли начать суд.

— Суд? — хрипло повторил отец.

Она снова посмотрела на него, прямо ему в глаза. Позволила произнести ласковым тоном (притворно ласковым, но это доставило ей удовольствие):

— По обвинению в убийстве. Вас будут судить от имени Верховного Патриарха. Вы находитесь на земле патриархата, под его юрисдикцией. Вы также только что угрожали одной из его Дочерей насилием в присутствии свидетелей. Преступление против веры, хоть и не такое серьезное, это следует признать.

Ничто на земле Джада не вернет ей Паоло и ее ребенка, но можно пристально наблюдать за человеком и видеть, как бледнеет его багровое лицо, и находить в этом маленькую радость, будто солнце ненадолго появляется из утренних облаков на востоке.

— Опять игры? — резко бросил ее отец. Он быстро обрел самообладание; она не могла вспомнить, чтобы видела его расстроенным, до того дня, когда он узнал, что у нее будет ребенок.

— Где Старшая Дочь? Тебе мне больше нечего сказать.

Леонора рассмеялась. Глядя прямо на него, его дочь громко рассмеялась. Он удивился, что она посмела это сделать. За своей спиной он также услышал смешок одного из охранявших их людей.

И тут, так как он всегда был проницательным, он понял. И изумление охватило его еще до того, как она заговорила.

— Если вы желаете говорить со Старшей Дочерью, то боюсь, вам придется обращаться ко мне, отец. Я вам велела сесть. Капитан, пожалуйста, усадите его.

Он был потрясен, этого нельзя отрицать. Но с мужчиной, с любым мужчиной, он мог справиться. Он повернулся к морскому капитану.

— Если вы попытаетесь заставить меня что-то сделать против моей воли, вам придется меня убить. Потому что я не стану выполнять ее приказы. Вы хотите, чтобы ваше имя было связано с убийством в глазах Патриарха и бога?

Капитан действительно заколебался. Но к своему отчаянию, Эриджо Валери понял, что эта пауза — всего лишь тактический ход. Капитан выхватил меч и ловко нанес сильный удар плашмя под коленки Эриджо. Валери и сам знал этот прием.

Невозможно устоять на ногах, если получаешь такой удар от человека, который знает, что делает. Валери заставили упасть на колени.

— Госпожа, вам достаточно, чтобы он преклонил колени?

Капитан обращался к дочери Эриджо, которая, каким-то образом, стала здесь Старшей Дочерью, властью в этой комнате. Она ответила, совершенно хладнокровно:

— Я удовлетворена тем, что он стоит передо мной на коленях. Спасибо, капитан.

В тени что-то шевельнулось. Из сумрака вперед вышла старуха, опираясь на палку. Она была высокая, с совершенно белыми волосами под красновато-лиловой бархатной шапочкой. На ее щеках он увидел красную краску, на шее — тяжелое золотое ожерелье и многочисленные кольца на пальцах — некая тщеславная попытка выглядеть изысканно, решил Валери. Некоторые содержательницы борделей в Милазии и Родиасе выглядели так же.

Она остановилась рядом с его дочерью.

— Насколько я понимаю, — произнесла она ясным, холодным голосом, — вы хотите, чтобы я провела суд над этим человеком?

— Да, — ответила Леонора. — Я была бы вам благодарна.

— Вы? Судить меня? — воскликнул Эриджо. Он уже терял терпение. Такое случалось. Обычно люди пугались. Он встал на ноги, не обращая внимания на боль (это у него хорошо получалось). — Это насмешка Джада? Старая карга, разодетая и…

Он опять упал на колени, вскрикнув, потому что на этот раз получил более сильный удар плоскостью клинка, и точно в то же самое место.

Человек с мечом сказал у него за спиной:

— Кем бы вы ни были, какой бы ранг себе ни присвоили, он ничто по сравнению с ее рангом. Коснитесь лбом пола.

— Что? Никогда! Почему?

Ему ответила дочь.

— Потому что вы находитесь в присутствии императрицы Сарантия Евдоксии, вдовы императора и матери императора. Сегодня утром она будет вашей судьей, — сказала Леонора. — Учитывая последнее, возможно, было бы разумно отнестись к ней с почтением, отец.

И в этот момент граф Эриджо Валери начал глубоко сожалеть о том, что приехал в Дубраву.

«Все произошло так быстро», — думал Драго Остая. В тот же день, ближе к закату, он направлялся обратно на остров, один, на их самой маленькой лодке. Он не совсем понимал, зачем возвращается, но предпочитал не противиться своему порыву. Он изо всех сил старался вспомнить последовательность событий, понять, что же сегодня случилось.

Мать-императрица Сарантия приговорила аристократа из Милазии к смерти. Он с шокирующей ясностью помнил об этом.

Ее роль в качестве судьи была ей предложена и принята ею, принимая во внимание то, что Старшая Дочь, очевидно, должна была выступать свидетельницей по этому делу. Выяснилось, что был убит милазиец по имени Паоло Канавли, который являлся ее любовником и отцом ее ребенка. Тогда он, очевидно, был очень молод, как и она. Не новая история на свете. Этого человека кастрировали, а потом убили сыновья Валери и его слуги.

Но до того как были представлены или прочитаны доказательства (письма из Милазии от семьи Канавли, засвидетельствованные священниками Милазии, и от других лиц, ставших свидетелями похищения парня), на остров прибыл еще один человек. Драго Остая с изумлением увидел, как в комнату входит его работодатель.

Андрий Дживо, одетый в дорогие черно-коричневые одежды, поклонился Леоноре, затем преклонил колени перед императрицей. Она протянула руку, он поцеловал одно из ее колец. Его присутствие, понял Драго, объясняет ту лодку, которую он видел отплывшей в город, пока они ждали у причала. Такое развитие событий, как выяснялось, было тщательно подготовлено.

Ничего не говоря аристократу, находящемуся в комнате (Валери в этому моменту уже сел в поставленное для него кресло), Дживо занял место в стороне. По-видимому, он здесь в качестве свидетеля, и это его семья заплатила выкуп за Леонору.

Далее последовало потрясающе быстрое судебное разбирательство.

Оно прошло быстро, потому что Эриджо Валери, явно не трус, кем бы еще он ни был, сказал:

— Для меня было бы позором отрицать что-либо в этой истории, и я не стану отрицать. Этот молокосос Канавли обесчестил мою дочь и опозорил нашу семью. С ним разобрались, как принято с давних пор, и это известно всем в этой комнате.

— Действительно. Мера наказания за такие расправы также известна с давних пор, — пробормотала императрица. И прибавила: — Если вы не отрицаете обвинений, то нет нужды слушать дальше, и, если честно, слушать чтение длинных писем откуда-то из Батиары было бы утомительно. Оставьте их для архивов святилища, отошлите копии Патриарху, когда будете писать ему, а у нас есть признание вины.

Она смотрела на Эриджо Валери.

— Некоторые считают правильным разрешить обвиняемому высказаться в этот момент. Мы не видим в этом смысла. Мы так никогда не поступали в Сарантии. Мы утверждаем, что приговор за такое убийство — смерть. Старшая Дочь Джада, способ казни должны выбрать вы, и мы думаем, что господар Дживо согласится стать свидетелем нашего суда и приговора.

Андрий Дживо, очень мрачный, встал и поклонился.

— К вашим услугам, ваша милость, — произнес он. — Если это необходимо, и в этом святом месте.

— В этом нет ничего святого! — рявкнул мужчина, сидящий в кресле. — Только троньте меня, и последствия дойдут через море.

По-прежнему никакого страха незаметно. «Это производит впечатление», — подумал Драго. Ему внезапно пришла в голову мысль, что его могут попросить осуществить казнь.

Но этого не произошло. И это было одной из причин, почему он шел сейчас под парусом на остров в конце дня.

Они отплыли из Дубравы на следующее утро с приливом. Граф Эриджо Валери стоял на носу и смотрел на восток — а не назад, на этот проклятый город. Его захлестывали чувства, в том числе ярость и постыдное облегчение. И еще что-то, чему он не мог дать названия. Он не спал прошлой ночью, здесь, на корабле. Его любезно пригласили отужинать в городе у Правителя. Он отказался, сославшись на недомогание.

Ранее он подписал документы, которые дали ему на подпись в той комнате, где — невероятно — по-видимому, правит его дочь, и люди ей подчиняются. Даже старуха, императрица, считалась с Леонорой.

Императрица. Он видел последнюю императрицу Сарантия. Он назвал ее старой каргой. При этом воспоминании он содрогнулся. Но откуда ему было знать?

Она приговорила его к смерти. Он сомневался, что он был первым человеком, которого она приказала казнить. В комнате находился человек, капитан корабля, который, он был уверен, хорошо умеет убивать, и он бы это сделал, по приказу Леоноры.

Она не отдала этого приказа. Она оставила ему жизнь.

В ее власти было решать, будет ли он жить, и одно это уже являлось возмутительным нарушением порядка вещей. Он смотрел на волны впереди корабля, сине-зеленые, яркие в утреннем свете. Он ненавидел море.

Купец Дживо засвидетельствовал документы. В них граф Эриджо Валери из Милазии признавал, что город-государство Дубрава оказал ему и его семье большую услугу, спасая его дочь от пиратов в море. Выкуп за нее уплатило семейство Дживо. Эту сумму им компенсировал Совет Правителя, и теперь, в свою очередь, Валери обязуется вернуть эти деньги, плюс еще некоторую сумму (значительную) в знак признательности и в благодарность за оказанную услугу.

Разумеется, у него не было с собой таких денег. Это понятно. Кто берет с собой такие деньги наличными в море? Там пираты! Нет, необходимые деньги будут получены путем безвозмездной передачи товаров, доставленных на корабле, на котором он прибыл.

Поскольку эти товары не принадлежали Валери, его стюард с корабля подсчитает вместе с таможенниками Дубравы их настоящую стоимость. Валери подпишет эти бумаги на таможне, их заверят печатью, а другие документы подтвердят его долг купцам его родного города и Родиаса, которым принадлежали эти товары, и он возместит его, когда корабль вернется в Милазию. Дубрава не должна платить за них владельцам. Им заплатит Эриджо Валери.

Он также взял на себя обязательство, в присутствии дочери, построить обитель за стенами Милазии, чтобы увековечить имя Паоло Канавли. И подарит этой обители средства на то, чтобы в ней получили кров и защиту тридцать Дочерей Джада, отныне и навсегда.

Его стюард получил указания немедленно обсудить с господаром Андрием Дживо сумму требующегося щедрого пожертвования. Эриджо вспомнил, как подумал тогда, что нельзя доверять купцу из Дубравы такие смехотворные торговые расчеты.

Это он тоже подписал. В трех экземплярах. Один отправят в Родиас, Верховному Патриарху. В конце концов, ведь предстоит строить обитель и святилище.

— Этот благочестивый и смиренный поступок, — невозмутимо произнесла его дочь, — несомненно, завоюет для вас благосклонность Патриарха. Это неплохо. Если, конечно, вы исполните все это. Возможно, вы заметили, что тот документ, который вы подписали, передает семье Канавли наш охотничий домик, а также прилегающие к нему земли и виноградники, если обитель не будет построена в течение двух лет. Поэтому лучше вам ее построить. Думаю, больше нам от вас ничего не нужно. Вы можете идти.

Драго было приятно, что его знают на острове и доверяют ему. Приплыв туда позже в тот же день, он был встречен у причала двумя служительницами, которые жестами пригласили его пройти дальше. Он увидел трех более молодых Дочерей в саду, с корзинами, и они ему улыбнулись, одна из них даже очень тепло. Его мать, подумал он, была бы довольна, что его знают в святой обители, и рады ему.

«Интересно, — подумал он, — каким станет Синан под руководством Леоноры Валери?» Она очень молода, и явно не отличается такой уж большой набожностью.

Он также считал ее замечательной. Если бы она его попросила, он бы убил сегодня ее отца.

Сейчас, увидел он, приближаясь по дорожке от моря, она находилась на террасе. Его работодатель, отец Марина, все еще был с ней. Они пили вино. Императрица отсутствовала. Леонора увидела Драго и подняла руку, приглашая его подняться к ним. Он поднялся, вышел на террасу и поклонился им обоим. Она указала ему на кресло. Он покачал головой. Он не мог сидеть и пить вино вместе с Андрием Дживо. Его это пугало, это не соответствовало их ролям. С сыном — да, но не с отцом. Он снял свою красную шапку, пригладил волосы.

— Я так и думала, что вы вернетесь, — сказала Леонора Валери.

— Моя госпожа, — ответил он, не зная, что еще сказать.

— Вы испытываете сомнения по поводу того, что здесь произошло, и хотели бы все точно знать. Возможно, чтобы написать об этом Марину? В Ашариас?

Он действительно думал о такой возможности.

— Если он там, — вставил Андрий Дживо. Он казался задумчивым, но таким он был всегда. Он хороший человек, Драго всегда так считал, но не очень открытый, и не эмоциональный. — Мы не можем этого знать. Они могут вернуться домой раньше любых писем, это зависит от того, как долго он там пробудет.

— Ну, синьор Виллани должен написать портрет, — сказала сидящая рядом с ним женщина. — Ваш сын оставит его там?

— Если он закупил определенные товары, а написание портрета потребует некоторого времени, я полагаю, что да. Они всего лишь попутчики.

— Действительно, — сказала Леонора Валери. Нельзя было понять, что она об этом думает. По крайней мере, Драго не понял.

— Я действительно на этой неделе получил письмо, где говорится о них. К моему удивлению.

— К вашему удивлению? — Леонора улыбнулась, ободряюще.

Драго пришла в голову мысль, что от женщин часто ожидают подобных замечаний, которые помогают мужчинам продолжать говорить. Она налила гостью еще вина.

— Собственно говоря, оно от Раски Трипона. Люди знают его под именем Скандир.

Драго широко раскрыл глаза. Он гораздо хуже умел скрывать свои реакции, чем эти двое. «Было бы хорошо этому научиться», — подумал он. Возможно, уже слишком поздно в его возрасте.

— Да, — ответила Леонора. — Их караван встретил Скандира? Как интересно.

— По-видимому, да. Он атаковал большой отряд османских солдат. И всех уничтожил. Он сообщает, что Марин храбро сражался вместе с ним, как и наша телохранительница из Сеньяна. Говорит, что расстался с нашими людьми на следующий день, и что Даница Градек покинула службу у меня и отправилась вместе с ним. Он просит за это прощения и хвалит моего сына за порядочность и отвагу, — Андрий Дживо отпил вина. — Марин проявил неосмотрительность, приняв участие в бою вместе со Скандиром.

— Вы за него боитесь? — мягко спросила Леонора.

— Ну… — Ее гость покачал головой. — Это ведь уже произошло, какое-то время назад. Теперь поздно бояться.

— Родители, любящие своих детей, всегда должны немного бояться за них, наверное.

И даже Драго Остая, не самый проницательный из людей, как он бы заявил первым, увидел линию, которая пролегла, прямая, как поваленные ветром деревья на краю поля, между этими тихими словами и тем, что произошло здесь сегодня — и в Милазии, много лет назад.

Они услышали постукивание, приближающееся к ним. Все трое повернулись. Императрица подошла к краю террасы. Казалось, она сейчас тяжелее опирается на свою трость. Драго снова поклонился. Дживо встал и тоже поклонился.

«Как часто нужно кланяться?» — подумал Драго. И сам же ответил: «Каждый раз». Позор Сарантия лежал на них. Он ощущал его груз, как тяжелый камень.

Старуха смотрела на Леонору. На ее лице читалось нетерпение.

— Ошибка. Вам следовало приказать его казнить, — сказала она. — Было бы лучше для вашей власти, если бы он умер здесь.

— Я не считаю это своей высшей целью, — ответила Леонора. Драго увидел, что она смотрит в глаза императрицы.

— А мы вам говорили, что так должно быть. Женщина не может позволить себе поступать иначе.

— Нам придется потом в этом убедиться. Но я приняла во внимание ваш совет, госпожа императрица.

— «Я приняла во внимание ваш совет», — передразнила ее старуха, с яростью в голосе.

Андрий Дживо все еще стоял, положив руку на спинку своего кресла. Он выглядел смущенным. Ему бы не хотелось быть свидетелем этого столкновения, понял Драго. Его собственные чувства были более простыми: он был готов защищать Леонору от кого угодно, в том числе, от женщины, которая в Сарантии носила порфир.

— Мне так больше нравится, — мягко произнесла Леонора. — Заплаченный за меня выкуп возместили. Обитель имени Паоло будет построена. И я не знаю, какую пользу мне бы принесла репутация женщины, убившей своего отца.

— Не убившей. Казнившей, имея на то право. За преступление. На вашей стороне закон.

— Возможно. Закон — скользкая штука, и люди при дворе Патриарха такие же. Нам не нужна печальная известность после Филипы ди Лукаро. Так я решила, по крайней мере. Простите, если вы со мной не согласны.

— Вы боялись, — напрямик сказала ей Евдоксия. Она подняла голову. — Женщинам это свойственно.

Леонора пожала плечами, отвела взгляд, потом опять посмотрела на императрицу:

— Не хотите ли бокал вина, ваша милость?

Императрица пристально посмотрела на нее.

— Вы хотите вот так от нас отделаться?

Выражение лица Леоноры изменилось.

— Я не хочу от вас отделаться, и впредь не собираюсь этого делать. И я не боюсь. Я считаю, что нашла лучший выход. Я благодарна вам за руководство, но не откажусь от права думать самостоятельно. Вы бы хотели, чтобы я отказалась от этого? И какой бы властью я тогда обладала?

Драго переводил взгляд с одной женщины на другую. С запада дул прохладный бриз, но на террасе все еще было тепло.

Императрица вздохнула.

— Мы устали, — сказала она. — Он назвал нас старой каргой.

Леонора даже улыбнулась.

— Неужели? Ужасно глупый человек. Вы действительно любите появляться перед людьми неожиданно. Такое случается. На западе не знают императрицу Сарантия.

— Сарантий исчез, — сказала старая женщина.

— К нашему сожалению, — мрачно заметил Андрий Дживо.

Императрица пристально посмотрела на него.

— К сожалению? Неужели? Вы каждый день ведете дела с его завоевателем, купец. Ваш сын сейчас там, торгует с ним.

Дживо склонил голову.

— Мир приходит к нам так, как приходит, ваша милость. Мы можем умереть по глупости, или мужественно, или жить, как обычные люди. Мы не все рождены, чтобы стать героями, и мир лучше войны для большинства из нас.

Снова наступило молчание. И Леонора в этой тишине сказала, словно желая изменить настроение:

— У меня возникла одна мысль. Госпожа, вы знаете мозаики в Варене? В тамошнем святилище изображены две императрицы Сарантия, одна напротив другой. Говорят, этим мозаикам тысяча лет. Когда-нибудь мы можем поехать туда, вы и я, если вы…

— Правда? Зачем нам смотреть на изображения шлюхи и женщины из варваров, представленных миру достойными пурпура?

Слова — это оружие. Драго прикусил губу. Он видел, что его работодатель снова потрясен. А Леонора нет. Она сказала (и Драго Остая никогда не забывал это мгновение):

— Простите меня, императрица, но известно, что основатель рода вашего супруга был армейским офицером с восточных земель, он также не был сыном супруги своего отца. Ваш муж, да хранит его Джад под своим кровом, как все знают, плохо подготовился к вторжению османов, а ваш сын, который, несомненно, сейчас у бога в его свете, проявил храбрость на стенах и безрассудство в гибели, но это безрассудство включало безразличие к судьбе полумиллиона жителей города. Я никогда не поставлю под сомнение ваше право на гнев, моя госпожа, но разве необходимо распространять его на всех? Даже на давно умерших женщин? Я только задаю вопрос, и я понимаю, что вы утомлены. Как и я.

У Драго возникло впечатление, будто только что выстрелила пушка. Будто корабль врезался в борт другого корабля, сокрушив его. И это сделали одни только слова, произнесенные спокойно, даже мягко.

Леонора Валери, решил он в тот момент, вряд ли нуждается в его защите, если только сама о ней не попросит.

Он ждал ответного взрыва, но его так и не последовало. Вместо этого, к его изумлению, женщина, которая когда-то была императрицей, слабо улыбнулась младшей.

— Интересно, — прошептала она. — Мы ошиблись. Вы не испугались. Не все из нас боязливы.

— Не во всех случаях, — ответила Леонора. — У меня много страхов. Я бы хотела, чтобы вы оставались рядом со мной еще долго.

Императрица кивнула головой, и сделала это милостиво.

— Мы не покинем вас. Время зависит от бога, как и все остальное. Сейчас мы удалимся, и проведем вечерние молитвы, и сегодня вечером поедим у себя в палатах, — она помолчала. — До утра, Старшая Дочь Джада.

— До утра, императрица Сарантия.

— Сарантия больше нет, — повторила старая женщина.

Драго снова ощутил внутри себя эту тяжесть, годы и годы тяжести. Он смотрел, как она повернулась и удалилась в свою комнату, пройдя через тень.

Вскоре после этого он отвез своего работодателя обратно по неспокойным водам гавани, а солнце садилось позади них, освещая красные черепичные крыши Дубравы.

Две женщины ждали ее в доме, служанка и послушница, но на минуту она осталась, наконец, одна, впервые за этот день. Леонора задержалась на террасе, наблюдая, как садится солнце.

Дочери Джада вскоре соберутся на молитву в их маленьком святилище, будут молиться о Джаде в его битвах, и о самих себе в грядущей ночи, и о тех, кого они потеряли, и все назовут разные имена.

А сейчас, сидя за столом, ощущая, как бриз становится прохладнее с наступлением сумерек, она попыталась вызвать в памяти лицо Паоло и обнаружила, что ей трудно это сделать. Слегка запаниковав, она попыталась вспомнить Якопо Мьюччи, который умер всего лишь в начале весны, и его лицо тоже не сумела увидеть ясно. Двое мужчин, с которыми она спала. Разве она не должна удержать их в памяти? Разве не должна?

Но нет. Их лица она видела смутно в этот вечер. Зато ясно видела лицо своего отца в те давние годы, когда он возил ее в Варену (она понятия не имела, почему на нее нахлынули эти воспоминания), и он поднял ее, без всяких усилий, на руках вверх, чтобы она увидела над головами остальных посетителей двух императриц на мозаиках, на тех стенах. А потом его лицо, изменившееся и не изменившееся, сегодня утром. Когда она сказала, что оставит ему жизнь и позволит уехать.

Она не плакала. Могла бы заплакать, никого рядом не было, кто мог бы это увидеть, но она не заплакала. Она смотрела, как солнце скользит к морю, а потом, не дожидаясь, чтобы кто-нибудь вышел и напомнил ей, что ее ждут, она встала и пошла возглавить вечернюю молитву, как и подобает Старшей Дочери бога на этом острове.

Глава 19

Даница понимала, что ей необходимо научиться лучше держаться в седле. И еще — что ей, возможно, придется убить или ранить одного из людей Скандира уже этой ночью. Ей очень хотелось прибить кого-нибудь, и это желание было круто замешано на ее горе и гневе. В этом не было ничего хорошего, она это тоже понимала.

Она уговаривала себя, пока ехала на юг, что ее брата не было в ее жизни с тех пор, как он был маленьким мальчиком, а ее дед существовал только в ней, как часть ее самой, лишь короткое время после своей смерти. Ей не следует так горько оплакивать их. Данице предстояло многому научиться, ей необходимо быть здесь, а не погружаться в печаль.

Во-первых, если еще один из разбойников Скандира (или тот же самый) будет приставать к ней сегодня ночью, ей придется сделать нечто такое, чтобы он — и все остальные — ясно поняли, что лучше никогда этого не делать. Она пыталась проявлять сдержанность в этом вопросе. Но ее терпение кончилось.

Она понимала, что их очень мало, что трудно найти новых добровольцев, что убийство хорошего бойца не понравится Раске Трипону, их командиру. Это не имеет значения. Только не в этом случае. О некоторых вещах следует заявить недвусмысленно, иначе она никогда не сможет стать членом его отряда. Она не собиралась ложиться в постель с тем, кого не выбрала она сама, а если кто-то будет настаивать…

Отчасти ей не нравилось то, что может произойти сегодня ночью. Но при этом — если быть честной — в таком настроении она была не прочь кого-нибудь искалечить, или даже убить. Никаких сражений с османами, которые могли бы удовлетворить ее желание, пока не предвиделось, Скандир им об этом сказал. Некоторое время, сказал он. Так мало людей отправилось вместе с ним на юг. Он был в мрачном настроении.

— Но вы же победили здесь! — сказала она ему вчера. — Победили Джанни и их лучших кавалеристов!

Они ехали бок о бок. Он выделил ей одного из захваченных коней, под алым седлом, великолепно обученного. Это вызвало недовольство; эти кони были желанным призом, а она — новичок, и к тому же женщина. Зато она убила двенадцать человек там, у леса.

— Я победил? — переспросил он. — Я не могу позволить себе еще одну такую победу. Подумай о наших погибших. Теперь они твои погибшие, женщина из Сеньяна. У калифа в Саврадии пятьдесят тысяч, даже больше, если он не воюет в пустыне на востоке. У меня в этом отряде было сорок человек — сорок! — и есть еще примерно вдвое больше людей в разных других местах, которых я могу вызвать в любое время. И не все из них хорошо обучены. Если мы потеряем столько людей, сколько они теряют в любой стычке, мы проиграли, — он взглянул на нее. — И есть женщины и дети, которые будут горевать, когда мы вернемся с рассказом об этом сражении.

— Если вы не хотите, чтобы кто-то горевал из-за вас, — ответила она, — прекратите борьбу. Почему бы вам этого не сделать, Бан Раска?

Он выругался.

— Может быть, я еще пожалею, что взял тебя с собой?

— Не пожалеете, — ответила она.

Потом она потеряла часть этой уверенности.

Это был опять тот же мужчина. Скандир в первое утро сказал им, что она теперь — одна из них, разбойница из Сеньяна, прошла испытание в бою, и к ней нельзя приставать, как к женщине, иначе он разгневается.

Но некоторые вещи, по-видимому, сильнее страха вызвать гнев предводителя. Некоторым хотелось испытать ее готовность, или они решили, что готовы вытерпеть наказание ради удовольствия, которое получат под покровом ночи.

Они ночевали под открытым небом, возле ручья, к востоку от дороги. Следовало опасаться змей, но другого выхода не было в малонаселенной сельской местности. Они уже отъехали далеко на юг от дороги, ведущей на запад, к Дубраве. На часах стояли по двое. Одним из них оказался тот мужчина, который считал, что имеет право на ее тело. Он пришел к ней, когда взошла белая луна. Он не старался действовать тихо. Может, не считал нужным особенно скрываться, или думал, что она постыдится закричать. Или думал, что поскольку она в прошлый раз не подняла шума, отказав ему, это было приглашением попробовать еще раз.

Даница не спала. Она считала, что можно пожертвовать ради этого одной-двумя ночами сна. Если бы с ней был дед, он бы сказал ей то же самое, она была в этом уверена. Она ощущала потерю и гнев.

Но даже несмотря на это, она не убила этого мужчину.

Она подождала, пока он опустился рядом с ней на колени, лежала, будто спящая. Он что-то шепнул ей, приблизив лицо, потом положил руку ей на грудь (которая еще болела от стрелы брата). Она отвела ему время до этого момента.

— Тико, — позвала она.

Ее пес — охотник, и готов умереть за нее. В прошлый раз только ее приказ удержал его от прыжка. На этот раз она освободила его, позвала, и он прыгнул, подобно пущенной из лука стреле в темноте. Тико вцепился человеку Скандира в плечо, а не в горло. Может быть потому, что ее голос звучал спокойно. «Возможно, поэтому», — подумала она. Пес повалил человека на землю, вонзая зубы в его плечо, и разбойник закричал от ужаса и ярости. Он обозвал ее сеньянской сукой. Она видела, как он шарит в поисках кинжала, чтобы убить пса, поэтому приставила свой клинок к другому его плечу и отозвала Тико.

Она не убила его. Велела себе этого не делать. Поднялась на ноги. Он стоял на коленях, ругаясь от боли. Тико отошел назад, недалеко. Он продолжал рычать, напряженный, готовый по приказу снова прыгнуть. В первый раз она попыталась не поднимать шума, но теперь уже поздно.

Она сказала, громко, чтобы ни один из них не мог утверждать, будто все проспал:

— Опять? Ты позоришь себя и нашего командира. Для меня было бы позором убить червяка с ногами, но я это сделаю — убью тебя или любого, кто попытается сделать это еще раз. Не сомневайся во мне.

Мужчины зашевелились на своих местах. Один встал и подошел. Белая луна была почти полной. Она увидела, что это Скандир.

— Никлас? После моего предупреждения? Встать!

Раненый мужчина неуклюже поднялся на ноги, обе его руки повисли вдоль туловища.

— Пес напал на меня! А потом эта сука меня ранила! — прорычал он.

— Неужели? А ты что делал? Что вынудило ее к этому?

Молчание.

— Отвечай!

— Мой господин, вы же не можете ожидать от мужчины…

— Что? Но я ожидаю! Я вам сказал об этом. Я отдал приказ.

— Некоторые вещи неестественны! Женщина в боевом отряде. Вы не можете приказать нам…

Даница поморщилась. «Глупый человек», — подумала она. У Скандира был с собой меч в ножнах. Командир обнажил его.

Она шагнула вперед.

— Прошу вас, господин. Не надо. Вам нужны бойцы. Это боец. Я не хочу, чтобы его смерть легла на мою совесть.

Он в упор смотрел на нее, его бородатое лицо при лунном свете выглядело мрачным. Он сказал:

— Не на твоей. Это самонадеянность. Я отдал приказ. Не могу ожидать, Никлас? Это насмешка! Меня можно игнорировать? Это мне нанесено оскорбление! — крикнул он, оглядываясь вокруг в темноте. Но он не велел ей отойти в сторону. Если он прикажет, ей придется подчиниться, и этот человек умрет. Она это понимала.

Скандир вложил клинок в ножны.

— Если кто-то пожелает, пусть перевяжет его раны.

— Я подежурю вместо него, — предложила Даница.

Через некоторое время ее кто-то сменил. Она снова легла спать, Тико, теплый, надежный, лег рядом с ней. Она обняла его рукой.

Ночь прошла. Никаких змей не появилось. Они слышали волков, но волки всегда бродят тут в темноте. Они проснулись на восходе солнца, помолились. Наполнили свои фляги из ручья, поели черствого хлеба и поехали на юг. Никласу потребовалась помощь, чтобы сесть на коня, так как у него были забинтованы обе руки. Но он держался в седле.

День выдался ветреный. Она поравнялась со Скандиром. Ей было тревожно. Возможно, разумнее не разговаривать с ним сейчас, но у нее появилась одна идея. Некоторое время они молчали. Она ощущала исходящий от него гнев, словно волну жара.

— Тебе нужно больше использовать ноги во время езды, — сказал он, глядя прямо перед собой.

— Я знаю. Я научусь. Я его намеренно не стала убивать, вы понимаете.

— А я намеревался его убить. Я отдал им прямой приказ насчет тебя.

Вокруг раскинулась равнина, с редкими рощами сосен и дубов, слева текла река. Такой проселочной дорогой фермеры ездят, когда везут продукты на базар. Где-то южнее отсюда Саврадию сменяла Тракезия, она точно не знала, где именно, да и никто, наверное, не знал. Еще одна подвижная граница, существующая в воображении людей.

— Тебе нужно знать то, что знают все, кто сражается вместе со мной, — сказал он. — Если идет бой, в котором меня могут захватить в плен, меня необходимо убить первым. Ты понимаешь? Я не должен попасть к ним в плен.

Даница посмотрела на него. Очень высокий мужчина, не молодой, седеющие волосы и седеющая борода. Легко держится в седле, несмотря на возраст. На этот раз он ответил на ее взгляд, его голубые глаза были темнее, чем у нее.

— Ты понимаешь? — повторил он.

— Я убью вас, если придется, — сказала Даница.

Он что-то проворчал. Кивнул. Улажен маленький, необходимый вопрос.

У нее тоже имелся свой маленький вопрос.

— Что касается произошедшего прошлой ночью. Есть один способ, чтобы остановить ваших людей, этих, и тех, к которым мы едем, чтобы эта неприятная ситуация больше не возникала.

— Покинуть нас? Ты можешь это сделать в любой момент. Никто не заставлял тебя остаться со мной.

— Нет, не такой способ, — возразила она. — Я здесь по собственному выбору, — она смотрела прямо перед собой. — Если я выберу одного мужчину, и он будет достаточно сильным, другие это поймут, не так ли? Из уважения к нему.

Он ничего не ответил. Она сосредоточилась на работе ног, сжимающих бока коня. Ей необходимо научиться лучше это делать, сказала она себе.

— Это твой выбор, — в конце концов, ответил он. — Я готов убить любого, кто не подчинится моему приказу.

— Я это знаю. Это… не лучший выход, правда? Если говорить правду?

— Да, — согласился он. — Если говорить правду.

— Мой способ был бы лучше?

Она снова взглянула на него. Он не смотрел ей в глаза, он упорно смотрел вперед, туда, куда они ехали. Но кивнул.

— Вероятно, так лучше. Но выбирать тебе. Я говорю серьезно!

— Хорошо, — ответила она. И неожиданно почувствовала, что ей смешно, но не только. — Я принимаю ваше предложение. Выбирать мне. Сегодня я буду ночевать вместе с вами.

Он залился краской. Она сдержала улыбку, но ей очень хотелось улыбнуться. Маленькие удовольствия, которые дарит жизнь.

— Нет-нет! — воскликнул он. — Я не… это не то, что…

Даница все же позволила себе улыбнуться.

— Это мой выбор, как вы сказали. Зачем мне выбирать кого-то другого?

Он бросил на нее взгляд. Она увидела, что по-настоящему смутила его. Он сказал:

— Потому что я стар и немощен, — и опять уставился на дорогу.

— Это не так. Я видела вас в бою.

Снова молчание. Ветер дул с запада, по высокой траве пробегала рябь. Он снова откашлялся.

— Если ты действительно этого хочешь. Я… я всегда буду нежен.

Даница снова улыбнулась.

— А я не всегда, — ответила она. И заставила своего коня отстать и смешаться с другими, чтобы дальше ехать вместе с ними.

Теперь у них было трое раненых. Никлас ехал, опустив обе руки, избегал встречаться с ней взглядом. Некоторые из остальных скажут, что она виновата в этом. Как можно уладить эту проблему в боевом отряде? И она ли должна это делать? По-видимому, да, справедливо это, или нет. И почему мужчины и женщины всегда требуют справедливости в этом мире? Это глупо, правда.

Она почти услышала, как голос жадека произнес эти слова.

Поискала взглядом своего пса. Тико вприпрыжку бежал рядом с ними справа, не отставал.

Даница уезжала от всего, что она знала, и думала о своих мертвых, а потом вдруг подумала о Марине Дживо, который все еще где-то на дороге в Ашариас, и который не вышел попрощаться с ней, когда она звала его. Это оказалось тяжелее, чем она ожидала, — то, что он не вышел к ней.

Чуть позже ей показалось, что она что-то видит впереди. Она выехала вперед и поехала рядом со Скандиром, вглядываясь, потом убедилась, что ей не кажется.

Она сообщила ему.

— Ты уверена? — спросил он. — Не указывай туда рукой! Ничего не делай, просто скачи вперед.

— Я уверена, — ответила она. Ни один разбойник Сеньяна никогда ни на что не указывает рукой, но она не стала говорить ему об этом.

При ней был ее лук, и ей хотелось кого-нибудь убить. Поэтому она и отправилась с ним, не так ли? Она тогда сказала Марину, что в этом смысл ее жизни.

Проехав дальше, они достигли того места, где она видела двух мужчин, уводящих коней с дороги, через кусты, в рощицу. «По крайней мере у одного из них тоже острое зрение, — подумала она, — хотя большой отряд всадников увидеть легче».

— Здесь, — сказала Даница.

Скандир приказал искать.

Они нашли их в роще. Османов вытащили обратно на дорогу, поставили на колени в грязь перед Скандиром. Это были не солдаты. Один плакал и дрожал от страха. Она подумала, что он, возможно, обделался.

Время для сбора налогов еще не пришло, весной их не собирают, к тому же тогда с ними были бы фургоны и охрана. Эти двое всего лишь проверяли списки хозяйств на здешних фермах и в деревнях, готовясь к осеннему сезону.

Даница ожидала, что они убьют османов. Ей этого хотелось.

Вместо этого Скандир велел раздеть их догола и отправить дальше пешком, в чем мать родила.

Он отобрал у них дорожные мешки и записи. Пускай заставят кого-нибудь снова их составлять. Может, даже этих же двоих, если они выживут. Могут и не выжить. Кто-нибудь их может убить.

Тогда придут другие.

«Унижение, — сказал он, — общий смех в деревне, на фермах — иногда лучшее оружие, чем убийство незначительных людей».

Он уже давно этим занимается, поняла Даница.

Все равно она осталась недовольной, старалась совладать с желанием убить любого ашарита, попавшегося ей на глаза.

Об этом она позже сказала Скандиру, оставшись с ним ночью наедине.

Они находились в деревне, в той, откуда только что ушли сборщики податей. Они прочли вечерние молитвы под открытым небом (здесь не было святилища), их накормили. Им двоим предоставили хижину. Он уже бывал здесь прежде, как она поняла. За долгие годы он находил кров во многих местах.

Он не пытался заняться с ней любовью. Разделся в темноте, потом отвернулся от нее на их лежанке и сделал вид, будто спит. Некоторое время она лежала рядом с ним, потом приняла решение. Она возбудила его, и себя тоже одновременно. Села на него верхом. Все-таки он был не так стар и немощен, как утверждал, и она шепотом сказала ему об этом, прижавшись губами к уху. У него было много шрамов. Она их ощущала под ладонями на его теле, когда двигалась.

Даница слышала, как воет ветер, как охотится сова. Они находились в деревне где-то возле Тракезии, или, может быть, в Тракезии. Она не знала ее названия. Не так она раньше представляла себе течение своей жизни. Но этот человек сражался с османами, и делал это еще до того, как она родилась, и он был намерен умереть, сражаясь.

Даница сказала себе, что это подходящее для нее место. Возможно, она ошибается, но как можно быть уверенной, что ты не ошиблась?

— Спасибо, — сказал он неожиданно в темноте, потом.

— Спасибо, — ответила она. Потом она уснула.

Через день, когда они все еще ехали на юг, рана Никласа, от укуса Тико, воспалилась. Он не мог двигать рукой. Рана начала потрескивать, источать гной. Он умер в мучениях, в лихорадке, через два дня после этого. Даница не собиралась его убивать, но наши намерения не всегда осуществляются.

* * *

Незадолго до того, как они добрались до Ашариаса, Марин Дживо скомандовал привал на полуденную трапезу и сказал, что хочет поговорить со всеми.

Стоял чудесный день, как обычно в конце весны, над головой раскинулось высокое небо. Птицы о чем-то предостерегали друг друга криками. Перо поднял глаза и увидел, о чем: в небе парил ястреб. Странно было ощущать солнечный свет, видеть голубое небо и сознавать, что в нем таится опасность. Он понимал, что здешняя погода не может рассказать им о том, что происходит на севере. Там им нужен дождь, а они не знают, идет ли он. «Калиф и его советники тоже этого не знают», — подумал он. Честно говоря, его мысли во время путешествия все чаще обращались к Великому Калифу Гурчу. И еще Марин стал больше молиться.

Дживо откашлялся. Они собрались в стороне от дороги. Пускай сересские купцы держались высокомерно (конечно, они высокомерны), но Марин Дживо уже бывал здесь, в отличие от них. Они все больше нервничали и готовы были его слушать.

Никто не мог подслушать его в том месте, где они стояли. По дороге двигались люди, теперь их стало очень много, в том числе — солдаты, направляющиеся в обе стороны. В конце концов, они уже очень близко подошли к городу.

Городом Городов когда-то называли Сарантий.

Перо и сам нервничал. У него была причина нервничать, не так ли? Ведь это его должны отделить от остальных, и от него ожидают, что он изобразит калифа так похоже, чтобы это понравилось Разрушителю Гурчу. А это не тот человек, которого можно разочаровать. Перо слышал, что никто не произносит ни единого слова в присутствии калифа.

Это создаст проблему для художника при работе с натурой. Одну из многих проблем. От него также ожидают, чтобы он собрал все сведения, какие сможет, и поделился ими после возвращения домой. Это возвращение, понимал Перо Виллани, кажется очень маловероятным, учитывая другую задачу, которую перед ним поставили. Если представится такая возможность, когда он попадет в Ашариас, небрежно произнес тогда секретарь Совета.

Он заставил себя слушать Марина Дживо.

— Завтра или послезавтра нас встретит эскорт, как обычно бывает с купцами-джадитами, поэтому я решил поговорить с вами сегодня. Вы, вероятно, знаете, что в городе наши пути разойдутся.

— Что? Почему? — спросил самый младший из серессцев. Очевидно, он ничего об этом не знал.

Дживо терпеливо объяснил:

— Вас с эскортом отправят через пролив на другой берег, где живут купцы-джадиты, и где расположены склады. У Дубравы с ними… другие отношения. Нам разрешают остаться в самом Ашариасе.

— Как это удобно для вас, — заметил младший купец. Его звали Гвибальдо Ферри, и Перо он не нравился.

— Возможно, — спокойно согласился Дживо. И усмехнулся. — На вашем берегу вы тоже найдете красивых женщин. Но стражники будут за вами следить. Они следят за всеми нами.

— Я слышал об этом, — сказал старший из купцов. — Насколько тщательно?

Дживо взглянул на него.

— Об этом я и хотел с вами поговорить. Я оказываю вам любезность, вы понимаете. То, что с вами произойдет, не очень повлияет на меня и мои товары, но мы вместе совершили это путешествие.

— Это правда, — согласился старший купец, один из членов семейства Грилли.

— И поэтому я призываю вас никак не обсуждать то, что случилось в дороге, даже когда вы считаете, что вас окружают друзья. И внушите это вашим слугам, если они хотят вернуться домой.

— О! Вы имеете в виду Скандира? — голос Ферри прозвучал слишком громко. Перо быстро посмотрел в сторону дороги.

Дживо сохранил серьезное выражение лица.

— Да, его. Поймите, пожалуйста. Вас посадят в тюрьму и будут пытать, чтобы получить информацию, а потом убьют вас, если узнают, что вы присутствовали в том месте, где погибли солдаты.

— Убить купцов из Серессы? Имеющих документы на право безопасного проезда? Я так не думаю.

— Поверьте мне, — сказал Марин Дживо. — Ваша жизнь того стоит.

— А ваша? — усмехнулся Ферри.

— И моя, — согласился Дживо. — А ваша семья больше никогда не будет торговать с Ашариасом. Подумайте об этом, синьор.

Это возымело действие. «Марин Дживо, — подумал Перо, — умеет производить впечатление». Художнику будет жаль расстаться с ним, но его путешествие продолжится по другому пути.

— Вы хотели сказать что-нибудь еще? — спросил Нело Грилли. Он слушал очень внимательно.

Дживо поколебался.

— Да, еще одно. Я предлагаю это в качестве еще одной любезности, синьор. Пожалуйста, поверьте, я ничего не подразумеваю. Вам следует понимать, что они тщательно обыщут нас, нас самих, наши товары, наши комнаты. Если кому-нибудь из вас пришло в голову, что вы сумеете скрыть какие-нибудь товары, чтобы не платить пошлину, я настаиваю, чтобы вы передумали. Пошлины высокие, но османы жестоко наказывают наших людей за нарушения, тем более во время войны.

— У меня нет таких товаров, — сказал Грилли. — Но я понимаю, что вы хотите сказать.

Дживо скользнул взглядом по Гвибальдо Ферри и по последнему купцу, из семейства Бозини. Ферри пожал плечами, Бозини кивнул.

Они разошлись, чтобы приняться за еду. Перо уже поворачивался, чтобы последовать их примеру, — он видел, что Томо уже приготовил им поесть, — когда Дживо позвал его.

Марину нравился Перо Виллани, и он был почти уверен, что художник погибнет здесь.

Он не думает, что и сам здесь погибнет, но в Ашариасе ни в чем нельзя быть уверенным. Они далеко от дома, и что бы ни делала Дубрава, чтобы обеспечить себе безопасность и признание, они здесь среди врагов, и армия ашаритов уже выступила в поход. Таковы факты. Именно поэтому эти путешествия бывают такими выгодными. Прибыль зависит от риска, умения обходить войну по краю.

Они сейчас одни на поросшем травой поле у дороги, среди лиловых и желтых цветов. Марин говорит:

— Я не уверен, что мы увидимся, когда попадем в стены города.

— Я это понимаю. Я благодарен вам за то, что вы привели нас сюда.

Он все еще колеблется. Человек может нравиться, но это не мешает вам в нем ошибаться. Потом он решает, что не ошибся. И говорит:

— Синьор, я сегодня вечером покину этот караван. Поеду вперед с моими слугами и товарами. Мы доберемся до следующего постоялого двора до захода солнца. Я уеду в темноте.

Виллани стоит неподвижно, думает. Марин по собственному опыту знает, что серессцы обычно соображают быстро, они слишком уверены в себе. Этот художник не такой. В конце концов, художник задает вопрос:

— Почему вы мне это говорите?

Правильный вопрос. Марин отвечает:

— Потому что я приглашаю вас поехать со мной. Я думаю… я не знаю точно, но думаю, что по крайней мере у одного из остальных возникнут трудности, когда приедет эскорт османов.

— Припрятанные товары?

Марин кивает головой.

— Вы их предупредили.

— Да. Купцы пытаются уклониться от налогов. Иногда это удается, и глупцы, услышав об этом, решают тоже рискнуть. Я думаю, вам может грозить опасность, если вы останетесь с ними, когда въедете в город, учитывая ваши задачи.

Он намеренно говорит «задачи». Не говорит «заказ».

— Вы имеете в виду то, что я еду в замок?

— К калифу. И… — ему необходимо сказать это, понимает Марин, иначе в этой беседе нет никакого смысла. — Возможно, с другой целью, кроме создания портрета?

Виллани бледнеет. Это и не удивительно.

— Я желаю вам добра, синьор, — говорит Марин. — Я ничего не знаю, только немного разбираюсь в методах Совета Двенадцати и, возможно, в происходящих в мире событиях… и я наблюдал за вашим слугой.

— Томо?

— Да. Возможно, у него свои задачи. И он не просто вам служит. И из-за этого вам тоже может грозить опасность. С сожалением должен сказать — я не уверен, что для Совета ваша жизнь будет более ценной, чем… другие вещи.

Виллани выглядит потрясенным, но, по мнению Марина, не очень удивленным.

— Например, чем жизнь калифа?

— Чем лишение его жизни, да, — Марин все-таки сам понижает голос, говоря это.

— А Томо?

— Он настоящий слуга?

Виллани хмурится.

— Он знает обязанности слуги, но он…

— Больше чем слуга?

— Возможно. Да. Насколько больше, как вы думаете?

Этот разговор так опасен. Дживо качает головой.

— Не мне об этом судить.

— А я могу высказать свое мнение? — спрашивает Перо Виллани. Он слабо улыбается.

— Не мне. Я не имею значения.

Виллани качает головой.

— Разве вы также не рискуете, если один из ваших попутчиков попытается убить калифа?

Марин не может сдержаться: он быстро оглядывается вокруг. Они все еще одни, достаточно далеко от дороги и от других купцов.

— Возможно. Но я не из Серессы.

— Вы даже могли бы их предупредить.

— Мог бы. Но не стану. Я не считаю себя способным на такой поступок.

Виллани кивает.

— Спасибо. Еще раз.

Марин прочищает горло. Ему необходимо сказать еще кое-что.

— Они обыщут ваши краски и принадлежности для рисования, синьор Виллани. Еще до того, как вы сможете приблизиться к дворцовому комплексу. Синьор, вам следует понимать, что в Ашариасе знают… они очень хорошо знакомы с ядами.

Его собеседник снова бледнеет. Он отвечает:

— Я хочу всего лишь написать этот портрет, как можно лучше. А потом уехать домой. То, что вы предполагаете… я тоже не считаю себя способным на такое.

— Думаю, так и есть, — соглашается с ним Марин. — А другие могли доверить вам эту роль?

Они слышат смех с дороги. Птицы уже снова поют. В небе летал ястреб — должно быть, он уже улетел. Марин не смотрит в небо. Он наблюдает за своим собеседником.

— Я сегодня ночью поеду вместе с вами, — говорит Виллани. — Я вам… Для меня большая честь, что вы мне это предложили.

Марин кивает головой, с трудом заставляет себя улыбнуться.

— Может быть, вы напишете когда-нибудь мой портрет, если мы оба вернемся домой.

— Это тоже честь для меня, господар, — отвечает ему Виллани. — Давайте оба придумаем, как нам вернуться домой.

— Давайте, — соглашается Марин.

К сожалению, в глубине души он по-прежнему не верит, что его собеседнику это удастся.

Перо Виллани не был наивным. Невозможно жить в квартале кожевен Серессы, среди карманников и нищих, обитающих вдоль каналов, художников, проституток обоих полов, иметь таких друзей, как у него, и сохранять наивность во взглядах на жизнь.

И все же он был потрясен разговором с Марином Дживо. Похоже, что он проделал весь этот путь по землям османов и даже не подумал о некоторых вещах. В данный момент это казалось ему несказанной глупостью. Дживо вел себя спокойно (он обычно ведет себя так), не осуждал, просто… был другом.

И поставил Перо перед трудным решением. Не о том, уехать ли с ним ночью. Он знал, что согласится, как только получил это приглашение. Он серессец. Если он появится в обществе других граждан этого города, которым всюду не доверяют, и они в самом деле попытаются скрыть товары от чиновников, его дальнейшая судьба может зависеть от того, что произойдет с ними, а вряд ли с ними произойдет что-то хорошее.

Нет, его решение касалось слуги и баночек с краской, которые они провезли по Саврадии тщательно упакованными, на одном из вьючных животных. В особенности одного керамического горшочка. Он вез с собой свинцовые белила, уже смешанные — их использовали для грунтовки и иногда для смягчения яркости другого цвета. Их у него было три полных баночки. Ну, по правде говоря, две полных баночки.

В третьей хранилась запаянная пробирка алхимика с белым мышьяком, спрятанная в густой краске. На внешней поверхности баночки имелись две царапины, не совсем параллельные друг другу, очень слабые.

Секретарь Совета Двенадцати, который давал ему наставления начет дополнительных заданий к основной цели поездки, ничего не сказал о том, как именно Перо должен добавить яд к еде или питью Великого Калифа Гурчу. Очевидно, засланные Серессой убийцы должны были сами проявлять инициативу в подобных вопросах. И смириться с почти верной смертью. Перо очень деликатно намекнули, что он, возможно, пожелает приберечь часть мышьяка для себя самого, если решит воспользоваться им. Если его действия увенчаются успехом, сказали ему, его имя будут еще долго прославлять в республике, а его семью обеспечит государство на много поколений вперед.

— У меня нет семьи, — ответил тогда Перо.

Он спросил, зачем Сересса хочет, чтобы калиф умер. И, надо отдать им должное, он получил ответ. Когда калиф умрет, в Ашариасе воцарится хаос, а среди командующих армиями возникнет соперничество. Выбор преемника никогда не проходит гладко, если имеется больше одного живого сына, а иногда — даже если есть всего один сын. Другие могут считать себя более подходящими претендентами на трон. Джанни часто бунтуют в городе и в гарнизонных центрах, требуя роскошных даров от преемника за свою лояльность. Может также вспыхнуть восстание среди непокорных племен на востоке, стонущих под игом Ашариаса.

Короче говоря, возникнет большая смута. Братьев нового калифа, проигравших борьбу за власть, неизменно убивают. Живые братья — это плохо для калифа. С женами, визирями и евнухами тоже необходимо разобраться, желательно избавиться от них.

Беспорядки в Ашариасе будут означать мир на землях джадитов. Армия османов численностью в сорок или пятьдесят тысяч не двинется весной на северо-запад. Эта передышка может закончиться, когда новый калиф почувствует необходимость показать свою силу. Но пока этого не случится, будет безопаснее торговать на суше и на море, а для Серессы все всегда упирается в торговлю. И вполне вероятно, что тот сын (кажется, в живых осталось двое сыновей калифа), который станет преемником Разрушителя, будет менее яростно стремиться завоевать запад.

А это будет хорошо для Джада и его детей, не так ли? Перо помнил, как личный секретарь задал ему этот вопрос. И вот результат: две почти параллельные линии появились на одной из его баночек с краской.

Перо отметил, что секретарь ничего не сказал насчет мести человеку, который завоевал Сарантий и приказал убить последнего императора и его родственников в городе, а потом выставил их головы на пиках на тройных стенах и оставил там гнить.

Его родной город, подумал тогда Виллани, можно упрекнуть во многом, но люди, которые им правят, или близкие к ним, не отличались ханжеством и притворной религиозностью. Можно назвать это хорошим качеством, при желании.

А пока, в данный момент, когда они в конце дня подъехали к большому постоялому двору, Перо необходимо было решить, что делать. Что бы сделал его отец? — таким образом он часто принимал решения в подобные моменты. Несмотря на то, что подобных моментов никогда не было в жизни Вьеро Виллани, Перо был в этом совершенно уверен.

В конце концов — и это была веская мысль — он художник, а не человек, умеющий убивать. Даже если чье-то убийство может спасти жизни, или отомстить, хоть немного, за сокрушительное падение Сарантия. Даже если престарелая императрица тоже говорила с ним об этом.

«Это не трусость», — говорил он себе. И чувствовал, что это правда. Это имело отношение к тому, как человек хочет идти под солнцем, по жизни. Раска Трипон не мог жить без своих сражений. И Даница Градек тоже не могла, Перо понимал это.

Он не такой человек, как они. И если то, что сказал Дживо, правда, его никогда и близко не подпустят к калифу, не проверив чрезвычайно тщательно все его вещи.

Ни один из людей с запада никогда не стоял перед Гурчу. Это известно. Никто из них даже никогда не входил в дворцовый комплекс. Но Перо, по-видимому, окажется там, и скоро. Поэтому этот не поддающийся объяснению заказ на портрет в западном стиле приведет всех стражников и чиновников дворца в состояние бдительности, граничащей с паникой.

Перо Виллани, художник из Серессы, сын художника, не был убийцей. И ему ни за что не позволят стать им здесь. И то и другое — правда, подумал он, и принял решение у входа в придорожную гостиницу.

Он послал Томо приготовить ему комнату. Попросил того проследить, чтобы принесли горячей воды для ванны, и подготовить ему чистую одежду. Это должно занять его на какое-то время. Он позвал Марина Дживо и отошел с ним в сторону от остальных, к конюшне, куда отвели их животных. Они остановились снаружи. Дживо смотрел на него. Высокий мужчина, с аккуратной бородкой, даже после такого долгого путешествия. Перо сказал:

— Мне необходим был повод, чтобы задержаться здесь. Спасибо. Когда мы с вами встретимся ночью? И где?

— Прямо здесь, — ответил тот, его голос не выдавал его чувств. — Когда взойдет голубая луна. Ваш слуга поедет с нами?

— Нет, — сказал Перо Виллани. — Я один войду вместе с вами в Сарантий.

— В Ашариас, — поправил его Марин Дживо.

Перо посмотрел на него.

— В Сарантий, — тихо повторил он.

Дживо нахмурился.

— Я понимаю. Но только в ваших мыслях и в сердце. Если хотите жить, — он повернулся и зашагал прочь.

Перо вошел в конюшню, нашел осла с вьюком своих вещей. Художники умеют обращаться с веревками, узлами, запечатанными баночками, парусиной. Из открытой двери падал свет, пахло лошадьми, навозом, соломой. Он развернул свои принадлежности, нашел горшочек из обожженной глины с двумя царапинами на нем. Вынул его. Снова тщательно завернул остальное. Привязал опять к спине осла. Заставил себя двигаться медленно. Здесь нет опасности, говорил он себе.

Перо снова вышел во двор у конюшни, потом пошел к тополям и ручью позади гостиницы. К западу от нее ива роняла листья в воду. Солнце садилось. Погода в конце весны стояла теплая, приятная. По берегам росли цветы, жужжали пчелы. Он увидел, как на другом берегу пробежала лиса.

Он сделал вид, будто мочится в ручей. Услышал пение птицы, чей-то слуга кого-то позвал справа от него. Дым поднимался из главного дымохода гостиницы. С той стороны доносился смех.

Перо достал нож и отковырял крышку горшка. Поколебался, потом начал выливать густую краску в воду. Свинцовые белила стоят недорого, он не слишком много потерял.

«Господи, милостивый Джад. Я настоящий серессец», — подумал он. Как будто стоимость краски имела хоть какое-то значение.

Аптечный пузырек, плотно завернутый, заткнутый пробкой, показался из горлышка банки. Смерть во флаконе. Его собственная смерть, вероятнее всего. Он хотел откупорить его, открыть и вылить в траву у ствола ивы. Потом понял, что в этом нет необходимости, это даже может быть опасно. Мышьяк способен убить, если прикоснуться к нему, кто-то ему об этом говорил. Он не помнил, кто именно ему об этом сказал.

Он вылил оставшееся содержимое горшочка, вместе с запечатанным ядом, который он вез всю дорогу, в быстро текущую у его ног воду. На мгновение снова мелькнул флакон, потом исчез.

Он бросил туда же опустевший горшочек и пошел назад, к гостинице.

Томо понял, что его нарочно отослали с распоряжением насчет одежды и ванны. Он догадывался, что собирается сделать художник после беседы с Марином Дживо. Той беседы, которую, считали они, никто не мог подслушать.

Теперь впереди их ждут трудности. Во-первых, Гвибальдо Ферри не только глуп, он опасен, из-за него могут погибнуть другие люди.

Ферри вез двадцать маленьких солнечных дисков, оправленных в золото, спрятав их под двойным дном сундука с одеждой. Его старший слуга, разговорчивый парень, еще в начале путешествия рассказал об этом Томо.

Пошлина за ввоз религиозных атрибутов джадитов в Ашариас составляла сорок процентов. На них еще можно было заработать, но если уклониться от уплаты этой пошлины, заработать можно много денег, и Ферри, очевидно, решил, что если другие сумели, как ему рассказывали, то и он сумеет.

Здесь (на дальнем берегу пролива, где разрешалось жить и торговать джадитам) подобные предметы пользовались большим спросом, и люди, жившие так далеко от дома, хорошо за них платили. Расстояние равнялось прибыли, если тебя не погубят пошлины.

«Или не настигнет смерть», — подумал Томо. Ему очень не хотелось въезжать в стены города в компании человека с контрабандными товарами. С символами веры. Во время войны. А теперь он узнал, так как был не только слугой художника, что его собственный хозяин и умный купец из Дубравы намереваются ускользнуть сегодня ночью, оставив Томо с серессцами.

Это плохая перспектива. У него здесь свои задания. В Совете Двенадцати понимали, что у него вряд ли будет шанс выполнить некоторые из них. Однако если Виллани позволят (или даже вынудят) жить на территории дворца, и разрешат его слуге сопровождать его (маловероятно, но…), тогда Томо Агоста станет первым прошедшим обучение шпионом, проникшим туда после падения Сарантия.

Герцог и Совет дорого заплатили бы за это, и Томо тоже получил бы свою долю — серебром и золотом, — если бы это произошло, и он вернулся бы в город на каналах и рассказал о том, что там видел. У него были свои амбиции, у Томо Агоста. У какого сильного духом мужчины их нет?

Он также владел многими способами убийства, и он думал о Гвибальдо Ферри, когда предложил две монеты слуге на кухне гостиницы, чтобы тот нагрел воды для ванны его хозяина. Он хотел иметь возможность убедиться в том, что сейчас делает Виллани, но в этом не было особой необходимости. Он и так знал. Виллани делал то, что хотел сделать сам Томо: принять меры безопасности, когда они приблизятся к Ашариасу.

Художник избавлялся от яда. И он планировал избавиться от Томо сегодня ночью, бросить его, чтобы тот вошел в город вместе с двадцатью спрятанными солнечными дисками и тщеславным, глупым человеком, который — весьма вероятно — начнет рассказывать о Скандире, как только таможенники его схватят.

И это, вероятно, погубит их всех. В том числе Виллани и купца из Дубравы.

Интересно, подумали ли об этом те двое. Наверное, нет. Они не обучены подобным вещам. Сересса очень хорошо готовит своих шпионов. Та женщина на их корабле, Леонора Валери, была другой, капризом герцога, подвернувшейся возможностью. Женщины, привлекательные женщины, могут оказаться полезными, даже если не умеют открыть замок сундука или двери, или убить.

Ему надо соображать быстро. Тут возникало две разных проблемы. Он должен сегодня ночью поехать вперед вместе с Виллани и Дживо. А те спрятанные диски представляли опасность, как и Ферри. Томо был согласен с Марином Дживо в этом вопросе. Диски не удастся провезти в город незаметно.

Томо чувствовал возбуждение, но старался не показать этого. Он как раз выходил из кухни, чтобы привести в порядок спальню, когда слуга Гвибальдо Ферри, тот, болтливый, влетел тоже с двумя монетами и громко потребовал ванну для своего господина. И тут Томо Агосту осенило, словно солнце Джада взошло над лагуной утром в середине лета.

— Обслужите его первым, — сказал он слугам, обливающимся потом на кухне у очага. — Его хозяин более важная персона.

Перо понял, что им не придется встречаться у конюшни.

Они с Дживо ночевали в одной комнате, а три купца из Серессы в другой. Это мелочь оказалась полезной. Полезность других мелких событий, случившихся перед ужином, была менее очевидной.

Томо, его слуга, который, как он знал, был шпионом (ему об этом сказали в Серессе), пришел забрать его сапоги, чтобы почистить их. Дживо тоже находился в комнате и сам чистил свои сапоги, он отпустил своих слуг на вечер. Перо знал, куда они ушли, и чем занимаются, готовясь к этой ночи. К восходу голубой луны.

Томо закрыл за собой дверь, что было нормально, потом опустился на колени посередине комнаты, что не было нормально. Перо сидел с одной стороны большой кровати, которую они делили с Дживо. Дживо, сидящий с другой стороны, встал, глядя на слугу. Перо тоже встал.

Томо сказал:

— Простите меня. Меня научили подслушивать разговоры издалека, наблюдая за движением губ. Я знаю, что вы собираетесь уйти сегодня ночью. Прошу вас, позвольте мне пойти с вами.

Иногда просто не можешь придумать, что сказать. Перо уставился на слугу, он ждал. Он отметил, что Марин Дживо делал то же самое.

Томо встретился взглядом с Перо. Он был шпионом, хорошо обученным — это следовало помнить. И неожиданно, когда он вспомнил об этом, ему стало легко.

— Я подстроил смерть Гвибальдо Ферри, — тихо произнес слуга. — Господар Дживо был прав. Его поймали бы с контрабандой, и он бы заговорил. О том сражении, кто принимал в нем участие.

Перо открыл рот и закрыл его.

Марин Дживо сказал, тоже тихо:

— Ты убил Ферри? Будет расследование. Мы никогда…

— Я подстроил его смерть, господар. Он умрет завтра, вероятнее всего утром. Это будет выглядеть, как сердечный приступ. Вы — мы, смею надеяться — уедем раньше.

— Снова яд? — обрел голос Перо.

Томо кивнул.

— В его ванне. Он проникает сквозь кожу. Его изобрели в Эсперанье, где много знают о подобных вещах.

— А что будет с тем, что он тайно вез? — спросил Дживо. Перо поражался, как этот человек может быть так спокоен. И сможет ли он когда-нибудь сам быть таким спокойным, слыша подобные вещи. И хочет ли быть таким.

— Солнечные диски. Под дном его сундука. Если Грилли заберет себе его товары, чтобы распорядиться ими для семейства Ферри, — а я думаю, он так и поступит, — он прикажет их внимательно осмотреть. Он знает Ферри. И не захочет рисковать своей жизнью. Думаю, он посмотрит.

— А если нет? — спросил Перо.

Томо пожал плечами.

— Лучше я ничего не смог придумать. Ферри поймали бы, он бы заговорил о схватке на дороге. Нас бы арестовали.

— Ты все время говоришь «мы», — заметил Марин Дживо.

— Потому что это правда, господар. Слуг подвергают пыткам первыми, — Томо криво усмехнулся. — Я очень уважаю синьора Виллани, но не стану его защищать, если они зажмут в тисках мои яйца.

Перо Виллани стоял в комнате гостиницы далеко на востоке, на имперской дороге, ведущей в город, который он должен был называть Ашариасом, и чувствовал, что его жизнь повернулась очень странно. Он с опозданием понял, что насилие возможно сейчас, прямо здесь.

Марин Дживо спросил:

— А почему мы должны тебе доверять? Ты признался в убийстве одного из членов нашего отряда.

— Чтобы спасти нашу жизнь, господар. Вы знаете, что это правда.

— А если тебя поймают в самом городе? И опознают, как шпиона?

Томо слегка улыбнулся.

— Господар, они знают, что я шпион. Каждый из нас — шпион, когда мы приезжаем на восток. Я не надеюсь, что меня впустят во дворец, когда туда пойдет синьор Виллани.

Перо с трудом выдавил из себя:

— Но если тебя все-таки впустят туда вместе со мной, ты попытаешься убить… кого-нибудь более важного, чем купец?

Лицо Томо стало мрачным.

— В Серессе ожидают, что я попытаюсь, но я не намерен это делать. Как и вы предпочли этого не делать. Я считаю, что господар Дживо прав: нам не удастся скрыть ничего из того, что мы привезли с собой. От моих собственных… средств я избавлюсь сегодня ночью, как сделали только что вы, насколько я знаю. Я бы тоже хотел вернуться домой, синьор, господар.

— Ты требуешь от нас большого доверия, — сказал Марин Дживо. Перо заметил, что он выпрямил ноги.

Томо кивнул.

— Я понимаю. Я… господар, думаю, что вы искусно владеете мечом, и возможно попытаетесь дотянуться до него и убить меня сейчас, считая это решением. У меня, конечно, нет меча, но у меня спрятаны кинжалы, и я хорошо научился с ними обращаться. Я не дам себя убить, господар. Я закричу, позову. И я, возможно, сам вас убью. Будет лучше, если вы возьмете меня с собой. Думаю, теперь это нам назначено судьбой.

— Судьбой? — переспросил Перо.

— У Джада свои планы на всех нас, синьор.

Перо уставился на него.

— И в данный момент в эти планы входит, чтобы Гвибальдо Ферри умер, а ты отправился с нами?

— Я на это надеюсь, — хладнокровно ответил Томо. — Молю бога об этом.

Марин Дживо громко расхохотался.

— Я совсем не так представлял себе развитие этой истории. Не думаю, что это судьба, но не вижу, почему бы тебе не поехать с нами. Мы не можем тебе помешать. Если мы обвиним тебя в убийстве, ты им расскажешь о Скандире.

«Ему и в самом деле смешно», — подумал Перо.

Томо серьезно кивнул.

— Я бы это сделал. Ради более легкой смерти, и у меня нет причин оставаться лояльным.

И при этом они оба повернулись и посмотрели на Перо. Ему пришла в голову одна мысль. Он тряхнул головой, потому что неожиданно его тоже охватило веселье, несмотря на то, что один из его попутчиков должен умереть, насильственной смертью, на следующее утро. Потому что это произойдет.

— Да, поедем с нами. Но сегодня ночью мы никуда не уедем.

— Почему? — спросил Томо. Перо увидел, как Дживо сдвинул брови.

— Вы не понимаете? — Перо внезапно почувствовал удовольствие — слишком долго он был здесь самым неопытным человеком. Он им сказал об этом.

— И меня еще считают неопытным художником, которым нужно руководить в дороге? — он снова тряхнул головой. — Первая причина: нет необходимости ехать вперед, так как Ферри уже не будет с нами. Синьор Грилли достанет солнечные диски из тайника, заявит о них таможенникам и заплатит пошлину. Томо поможет ему найти их, если понадобится. Он скажет, что слуга Ферри рассказал ему, где они спрятаны.

— Он мне и правда рассказал, — заметил Томо.

Перо улыбнулся.

— Как удобно. Ты сможешь сказать правду.

Дживо рассмеялся.

— А есть еще одна причина?

Перо взглянул на него:

— Подумайте сами. Внезапно умирает купец, неожиданно, а два его спутника со своими слугами ускользнули под покровом ночи?

— О! — произнес Дживо.

— О! — сказал Томо.

Синьора Гвибальдо Ферри из Серессы нашли мертвым на восходе солнца на следующее утро. Его обнаружил Марко Бозини, с которым он делил кровать в их комнате. Тревожный крик молодого Бозини разбудил Нело Грилли, спавшего на другой, меньшей кровати, а следующий крик заставил других броситься к ним в комнату.

Попытки оживить купца не увенчались успехом. Решили, что его сердце остановилось ночью, вероятно, в час перед рассветом, самый опасный, когда — это всем известно — смерть подплывает близко к людям. Со страхом сознавая это, люди возносят молитвы Джаду, проносящемуся под миром в ночи.

По-видимому, смерть нашла Гвибальдо Ферри здесь, всего в нескольких днях пути от Ашариаса и в конце долгого путешествия.

Грилли, самый старший из купцов, взял на себя похороны и обряды, а также обязанность продать товары, которые вез Ферри, когда они доберутся до базаров города. В честности Грилли никто не сомневался, и он попросил другого купца, Бозини, наблюдать за всеми его действиями и подтвердить их правильность. Так было принято, потому что всякое могло быть. Мало ли что случается, когда люди отправляются торговать далеко от дома.

После погребения — в могиле у ручья, к западу от гостиницы — Нело Грилли по совету потрясенного слуги Ферри и при помощи слуги художника, Томо, открыл один сундук. Он достал из потайного ящика большое количество маленьких солнечных дисков, которые здесь принесут очень хорошую прибыль, даже после уплаты пошлины на религиозные атрибуты.

Следуя почтительному совету Томо Агосты, синьор Грилли положил несколько золотых монет из кошелька Ферри в секретное отделение сундука, чтобы создать видимость, будто он хранил там часть своих денег. Это вряд ли можно считать нарушением закона. Можно даже назвать это предусмотрительным поступком. Эти деньги найдут, разумеется. Таможенники Ашариаса уже видели такие ящики.

Они, несомненно, украдут часть монет, но, можно надеяться, не все. Калиф нуждается в торговле, здесь все-таки следят за соблюдением прав иностранцев.

Караван еще одну ночь провел в этой гостинице, под руководством Грилли все прочли вечерние молитвы теплым вечером у ручья, на закате солнца Джада. Ему помогал в этом купец из Дубравы, Дживо, обладающий приятным голосом.

Утром они все вместе уехали. Ближе к вечеру их встретил эскорт. На следующий день, ближе к вечеру, они увидели тройные стены и воду, и огромный купол бывшего Святилища божественной мудрости Джада, теперь посвященного Ашару и звездам. Как очень многих на протяжении веков, их охватило чувство смирения, когда они въехали в ворота.

Город Городов был построен, чтобы впечатлять гостей, и он до сих пор производил впечатление.

Мужчины и женщины не могут знать — такова природа нашей жизни, — что бы произошло, если бы они выбрали другую дорогу, приняли другое решение, жизнь бы продолжалась, а не резко оборвалась. Тем не менее…

Если бы Гвибальдо Ферри остался жив, спрятанные им солнечные диски обнаружили бы стражники на таможне. Это правда — им были знакомы такие устройства, какими бы хитроумными они ни были. Также правда и то, что чиновники могли заплатить своей жизнью, если бы пропустили товары, а потом их обнаружили бы при втором тщательном досмотре.

Баночки Перо Виллани осматривали дважды. Его мышьяк нашли бы. Всех их увезли бы в одно неприятное место и допросили, и не один из них (не только Ферри), умоляя подарить им смерть, выдал бы информацию о том, что Раска Трипон по прозвищу Скандир заманил в засаду отряд, состоящий из кавалеристов и Джанни. И что ему помог купец из Дубравы, Дживо, а также художник, Виллани.

Их всех подвергли бы пыткам, требуя еще сведений, они бы очень сердились. Быстрой смерти ждать не приходилось. Не был бы написан портрет Великого Калифа Гурчу, Разрушителя.

Всего этого не произошло, потому что Гвибальдо Ферри умер, а Перо Виллани выбросил яд, — как и его слуга, Томо Агоста.

Несколько монет, спрятанных в сундуке у Ферри, забрали служащие таможни, как во время первого, так и во время второго досмотра, но они нашли, что все в порядке, и поставили соответствующие печати и штампы после того, как была оплачена пошлина.

Двух оставшихся купцов из Серессы, Бозини и Грилли, проводили через пролив к домам и складам, отведенным здесь для джадитов.

Марин Дживо отправился, так как уже раньше бывал здесь, в предоставленную купцам Дубравы резиденцию, недалеко от развалин Ипподрома, где много веков назад мужчины устраивали гонки на колесницах, запряженных конями, ради развлечения огромных толп народа в присутствии императоров.

Художника Виллани отвели в дворцовый комплекс. Это было весьма необычно и внушало беспокойство, поэтому чиновники держались очень настороженно, но его ожидали, они получили точные инструкции. Его слуге не разрешили его сопровождать. Слуг, сказали художнику, когда он задал вопрос, ему предоставят.

События развивались дальше, в городе и в мире.

В конце концов Томо Агоста, все-таки, добрался домой, в Серессу, к ее каналам, и ему было о чем рассказать. Он прожил долгую жизнь, что необычно для человека его профессии. Он больше никогда не ездил в Ашариас, однако Томо его помнил. Немногие из совершивших туда путешествие могли его забыть.

Глава 20

По мере того как весна, увязая в грязи, двигалась к лету, верховный сердар армии Великого Калифа Гурчу, которому приходилось рассчитывать расстояние, продукты и время, начал беспокойно спать по ночам по пути к крепости Воберг.

Шел дождь. Почти каждый день, каждую ночь.

Люди и кони промокли, выбились из сил, заляпанные грязью, павшие духом. Он смотрел на боевых коней и думал, что даже у них унылый вид. Он раньше был кавалеристом. Он всю жизнь любил лошадей. И теперь страдал, видя их такими; случалось, кони ломали ноги на этой предательской, скользкой почве, поэтому их приходилось пристреливать или перерезать им глотки, чтобы не тратить пулю.

Звезды не сияют над ними, думал сердар. А теперь еще тяжелые повозки, на которых везли две из их самых больших пушек, сломались.

Душу сердара переполняла горечь. Они так удачно провели переправу через последнюю реку сегодня утром, саперы соорудили временный мост, несмотря на дождь, — и после этого оба фургона треснули (громко!), когда на них снова грузили пушки на скользком северном берегу. Он буквально сегодня ночью снова услышал этот треск, заглушивший барабанную дробь дождевых капель.

Сейчас они находились ближе к линии крепостей джадитов, но все же еще очень далеко. И убийственно далеко от безопасного дома, где им необходимо оказаться до наступления осени, а потом зимы, когда люди и кони начнут погибать, не нанеся ни единого удара и не отразив ни одной атаки.

Он не возражал против потерь людей в бою. Это ожидаемые потери. Он также, опираясь на свой опыт, предвидел, что определенное количество унесут болезни. Но если он слишком поздно повернет обратно, и зима наступит рано, и лишь умирающие от голода остатки почти пятидесяти тысяч солдат доберутся до дома… ну, тогда лучше бы его жизнь закончилась в дороге. Потому что она очень плохо закончится для него в Ашариасе.

Сердар уже видел такое.

И учитывая все это, как может человек уснуть ночью? Он подумал, не послать ли за женщиной или за мальчиком, чтобы снять напряжение, но такую тревогу не унять физическим наслаждением.

Вместо этого сердар приказал зажечь фонарь и встал, чтобы еще раз взглянуть на даты, которые ему представили сегодня вечером. Он знал, о чем они говорят, чего требуют, он хорошо понимал, что нужно сделать. Но он не хотел этого делать. Он хотел стать тем, кто возьмет Воберг для калифа. Хотел вернуться в Ашариас со славой, человеком, который совершил то, чего не смог совершить никто: взломать врата в богатые земли императора джадитов.

Захваченные крепости также служили вратами для тех, кто их взял, открывали дорогу к власти, богатству, славе. Может быть, даже дорогу к трону, когда Ашар возьмет Гурчу Разрушителя к звездам. Если его сын — какой бы сын ни возник — окажется слабым, недостойным, менее прославленным, чем блестящий сердар, который взял Воберг, разве это невозможно?

Он уснул на своем походном табурете над письменным столом, который для него поставили, и его голова упала на даты и цифры. Его раб или адъютант, должно быть, потушил фонарь, потому что, когда сердар проснулся, в палатке было темно. Его тело затекло, а настроение совсем испортилось, и ни одна цифра не изменилась, пока он спал.

Медленно слабый свет просочился в палатку. Наступал рассвет. С дождем. Он его слышал. Он с усилием встал и помочился в горшок. Раб выскочил из своего угла и вынес его. Чтобы это сделать, он поднял клапан палатки, и сердар мельком увидел серость и грязь, и ощутил порыв мокрого ветра.

Именно мысль о конях, шлепающих по этой скользкой грязи, решила для него дело. Он когда-то был кавалеристом, его зачислили в элитную алую кавалерию, когда он был еще совсем юным. Ты заботишься о своих конях, ты любишь своих коней. Он смотрел на лежащие перед ним цифры, но принял решение из-за коней.

Он послал адъютанта за служившими под его началом сердарами. Возможно, он сделал это в последний раз. Обычно тебе дается только одна возможность возглавить сборную армию Ашариаса — если ты не станешь победителем. А он пока не побеждал.

Когда эти восемь человек собрались в его палатке, он отдал приказ. Никто ему не возразил. Никто бы не стал возражать ему здесь. Там, в Ашариасе, все будет иначе. Едва ли он — единственный честолюбивый командир в армии. Они скажут, что дожди были не такими уж сильными, что главнокомандующий армией калифа проявил чрезмерную осторожность. Даже, может быть, трусость.

Сердар кавалеристов прочистил горло и внес предложение, основанное на полученных ночью донесениях разведчиков, которых он послал вперед.

Предложение было хорошее. Оно позволяло убивать джадитов, не откладывая вывод основных сил армии, и отпадала необходимость тащить массивные пушки на север через эту проклятую грязь и лежащие впереди реки.

Оно также имело отношение к Сеньяну, этому пользующемуся дурной славой приморскому городу, который досаждал приграничным землям и отнимал товары у купцов на море. Сердар не совсем понимал, как здесь оказались сеньянцы, тоже движущиеся по направлению к Вобергу, совершенно открыто, без поддержки. Для них это был абсурдный путь. Ведь наверняка у императора джадитов имелись силы для подкрепления, которым не нужно было бы проделать такой дальний путь?

С другой стороны, сеньянцы когда-то погибли в Сарантии, когда рухнули его стены и город загорелся, — так что они явно не против того, чтобы отправиться так далеко на поиски своей гибели.

Он отдал приказ удовлетворить это их желание. Так он это сформулировал. В палатке жестокими улыбками встретили его слова, сказанные тем серым дождливым утром, когда они решили повернуть домой.

Ему доложили, что сеньянцев около сотни, пешие, с вьючными животными, не более чем в дне пути впереди, за следующей рекой. Он отправил восемьсот Джанни и двести алых кавалеристов. Слишком много, но почему бы и нет? Это будет маленький триумф, почти бессмысленный, но он отдал приказ сердару Джанни привести к нему нескольких разбойников живыми, чтобы провести их на параде по городу. Двор потом решит, как они умрут.

Ему необходимо что-нибудь предъявить дома. Не только этим пиратам из неверных жителей побережья грозит риск умереть ужасной смертью.

Хрант Бунич не выдвигал себя на должность командира отряда сеньянцев, отправившегося к крепости. Возможно, отчасти именно поэтому его выбрали предводителем, когда они выступили в поход несколько недель назад, — тогда их было сто человек, а не девяносто три оставшихся в живых и идущих на восток в одно дождливое утро.

Да, он был опытным вожаком в пиратских рейдах, но среди них были и другие, не хуже. Он считал, что это один из лучших отрядов, которые когда-либо отправлялись в поход из Сеньяна. Может быть, это позволит им прожить достаточно долго, чтобы погибнуть в Воберге. Он ни с кем не делился этой мыслью, но она его втайне забавляла. Таким уж он был человеком.

Они представляли собой слишком многочисленный отряд, и хаджуки не стали бы нападать на них, но это не означало, что лучники и копейщики не могли поражать людей под дождем или в сумерках, особенно на территории, хорошо знакомой ашаритам, где сеньянцы были чужаками и сильно рисковали, когда их преследовали.

Они уничтожили три маленьких деревушки и несколько ферм. Буничу это не доставило удовольствия, поскольку они не могли забрать с собой ничего ценного по пути на север, но он также понимал, что предотвратить нападение на них можно только внушив уверенность, что это будет иметь последствия. Он давал это понять тем нескольким ашаритам, которых они отпускали живыми после каждого рейда.

«Оставьте нас в покое. И пусть об этом узнают хаджуки».

Конечно, его опыт подсказывал, что хаджуков не слишком волнует жизнь или смерть фермеров и жителей деревень, как здесь, так и в любом другом месте. Хаджуки жили своей собственной жизнью на склонах гор или в густых лесах, и иногда им отдавали приказы солдаты. Часто казалось, что деревенские жители их оскорбляют. Они их презирали. Существовали на свете и другие конфликты, кроме религиозных.

Сейчас не лучшее время, считал Хрант Бунич, в истории сотворенного Джадом мира для того, чтобы быть фермером или жителем деревни. А в этой северной части Саврадии, куда приближается громадная армия (он пока не знал, как далеко продвинулись османы), у людей скоро конфискуют все их имущество. Армия нуждается в слугах и рабах, еде и дровах, женщинах для разных нужд.

Обычные люди страдают и умирают в тех местах, где встречаются империи.

Невозможно спрятаться, когда к тебе приходит война, особенно если у тебя есть дом, земля, старые родители, маленькие дети. Эти мысли не заставляли его пожалеть здешних неверных, но все-таки он с большим жаром возносил молитвы вместе с двумя священниками на восходе и на закате солнца. Иногда он спрашивал себя, имеет ли великий император в своем дворце в Обравиче хоть какое-то представление о том, что он попросил их сделать, когда послал гонцов в Сеньян.

Хрант Бунич к той весне прожил уже тридцать три трудных года. У него дома остался отец, жена и пятилетний сын, и еще любимая женщина на острове Храк. Он не надеялся увидеться с кем-нибудь из них снова. Но с этим он смирился. Жизнь не часто одаривает человека милостями, и длится она недолго. Людям остается надеяться на свет Джада после смерти, не на тьму.

Два его разведчика — один из них мальчик, Миро, — вернулись около полудня. Они валились с ног, потому что бежали всю ночь. Они сообщили, что вчера вечером, на закате, видели конных османов, и, вероятно, те их тоже видели. Всадники хорошо вооружены, на добрых конях с алыми седлами.

Бунич понял, что это значит. Они все это поняли. Армия охотится на них, а они на открытом месте, полностью на виду. Он медленно кивнул. Улыбнулся мальчику. Кое-что было ясно: они не смогут опередить кавалеристов и первыми добраться до крепости, до нее, вероятно, еще две недели пути. И их слишком много, чтобы спрятаться в этой сельской местности. Они разрушали деревни — об этом будет доложено. Такой конец всегда был возможен, начиная с того утра, когда они тронулись в путь.

Хрант приказал остановиться, чтобы иметь возможность подумать. Он послал четырех человек на другой берег реки, чтобы попытаться узнать и оценить приближающийся отряд. Может быть, разведчиков не заметили, хотя, если они считали, что их видели, значит так и есть. Лучше предполагать, что это так. Бунич принялся оценивать местность (здесь она плохая) и обдумывать альтернативы. Он был спокоен. Они все были спокойны. Они — воины Джада, а те, с которыми им, наверное, скоро придется сражаться, — неверные, и любому, кто встретится с героями Сеньяна в бою, даже вдали от дома, придется заплатить за это высокую цену.

Сеньянцы находились на северном берегу реки с крутыми берегами — выгодная позиция. К северу от этого места начинался лес, который мог служить укрытием. Он уходил на запад на короткое расстояние, насчет востока он точно не знал. Никто из них не бывал здесь раньше. Вода в реке стояла высоко и текла быстро из-за дождей. Они миновали водопад и пороги, когда шли сюда, много дней поднимались в горы. На юге, за рекой, простиралась открытая местность, потом начинались холмы, которые сейчас терялись из виду в сером дожде. Где-то там — армия.

Все зависело от того, сколько человек их преследует. Даже если их видели и проследили за его разведчиками, османы могут решить не обращать внимания на группу пеших людей и двигаться дальше, к крепости. Весна заканчивалась, а они еще не добрались до Воберга. Фактически, они, возможно, уже опоздали, если Джад будет милостив. Османам нужны их пушки, чтобы выстрелами заставить крепость сдаться, до того как они повернут домой, в противном случае ашариты рискуют умереть с голоду, когда наступит осень. И у них наверняка возникают проблемы, когда они тащат повозки с пушками по грязи и через реки.

Это навело Хранта на мысль. Возможно, мысль была глупая, но они здесь не ищут легких путей и не бегут от опасности, верно? Они идут защищать Воберг, и не надо ждать, пока враги придут к тебе. Когда это сеньянцы так поступали? Бог может явить свою милость, но люди должны и сами действовать.

Они знали море и всякую воду лучше, чем кто бы то ни было. Бунич вызвал добровольцев на опасное дело. Все подняли руки, в том числе те разведчики, которые только что вернулись, и мальчик тоже. Некоторые подняли обе руки.

Он почувствовал, и не в первый раз, гордость, доходящую до глубины души и длиной в целую жизнь — что бы ни думал и ни говорил весь мир, из зависти или страха, или из-за неумения понять Сеньян таким, какой он есть.

— Что бы ты ни задумал, Хрант, мы это выполним, — самый старший из семьи Михо шагнул вперед.

Он кивнул. Это один из способов выбрать, такое предложение следует уважить.

С ним отправилось шесть членов семьи Михо. Он выбрал четверых. Объяснил свою задумку. Увидел, как они улыбнулись, все четверо. Он это запомнит. Они выглядели, как волки, готовящиеся к охоте, а не как люди, которых преследуют. Никаких прощальных слов, даже тем родственникам, которые оставались. Никто их не говорит. Зачем прощаться? Они надеялись вернуться, с победой.

Эти четверо прошли дальше на восток, вверх по течению, потом переплыли реку, течение отнесло их назад, в эту сторону. Они несли в заплечных мешках необходимое оборудование. Река текла быстро, но была узкой; на крутой берег в дождь забраться было трудно, но возможно, для сильных людей. Бунич наблюдал, как они поднялись на берег и встали там, прямо напротив них. У него были свои разногласия с кланом Михо, но эти люди знали, что делают.

К стрелам привязали веревки и послали их высоко в небо через реку. Четверо мужчин на другом берегу отвязали их, потом достали из своих мешков маленькие колеса, завязали узлы и петли. То же самое сделали на этой стороне, и соорудили приспособление, чтобы перетащить деревянные ящики и другие вещи через реку. Они умели это делать. Их деды тоже это умели.

Люди на другом берегу реки забрали переправленные к ним ящики. Два человека взялись за ящик с двух сторон. Каждый поднял свободную руку и помахал оставшимся на северном берегу стремительной реки. Потом они повернулись, ушли в дождь и исчезли.

Два остальных кузена Михо остались, их фигуры расплывались в тумане. Бунич смотрел, как они наполовину закопали три ящика в землю. Взялись с двух сторон за последний ящик, повернули на юг и пустились бежать. Им нужно избежать встречи с османами, отправленными на разведку в эту сторону. Он знал, что они это сделают. Остальное зависело от случая и от бога.

Одно дело было сделано, и два дела стали возможными. У Хранта были и другие идеи. Он поделился ими, и сеньянцы пришли к соглашению. Время имело значение, выбор был ограничен, жизнь коротка. Они повернули обратно на запад, туда, откуда пришли, но ушли недалеко. Добрались до места, которое имел в виду Бунич, к концу дня. Дождь прекратился, хотя все было мокрым и серым — никаких признаков солнца. Цветы на лугу у леса казались выцветшими. Звуки были приглушенными.

Он оставил восемь человек позади, среди деревьев, у того места, откуда они послали людей через реку.

Сегодня ночью он никого не ждал, и завтра, возможно, тоже. Они приступили к подготовке, почти так же, как делали бы их деды, или отцы, по пути в Сарантий двадцать пять лет назад. Он раньше не сообщил разведчикам, отправленным последними, куда они направятся, где будут находиться. Это не имело значения, разведчики прочтут следы, найдут его здесь.

И они его нашли, быстрее, чем он ожидал — во второй половине следующего дня. Османы близко, они почти догнали отряд, сообщил один. Вероятно, они к заходу солнца уже доберутся до места их первой остановки. Многие едут верхом. Бунич увидел намек на страх, который держат в узде.

Еще с ними идет около тысячи Джанни, прибавил второй. Его голос звучал спокойно. Бунич сначала не поверил в эту цифру. Потом осознал, что поверить необходимо, и что, исходя из этого, они, очень возможно, все же погибнут, стоя здесь, под снова начавшимся дождем, между рекой и лесом, в Саврадии, вдали от моря.

Много последних ночей Дамаз спал беспокойным сном, и все время видел во сне свою сестру у леса. Она должна была умереть, от его собственной стрелы. Он знал, в какое место поразил ее, он видел, что на ней нет доспехов.

Потом она заговорила о его бое с Кочы. Она никак, никаким образом в его представлении о мире не могла знать об этом. Что делать с такими вещами? Просто жить своей жизнью, не понимая? До самого конца своих дней?

Он оказался в том отряде, который послали в погоню за сеньянцами. Они сошли с грунтовой дороги и двигались на север по пропитанным водой полям. Кавалерия впереди двигалась по следам второй группы разведчиков-джадитов, которых они обнаружили, осторожно держась на расстоянии, и это правильно, потому что разведчики не играли никакой роли, они только должны были привести их к неверным.

Их командир — сердар всех Джанни этой армии, а не только полка Дамаза, — был с ними, бежал, как и они, и делал это легко. Высокий, физически сильный, светловолосый мужчина со светлыми глазами, почти наверняка каршит. Он сам решил отправиться на эту охоту, по каким-то своим причинам. Возможно, это будет их единственным сражением, говорили в полку.

Это потому, что у них за спиной армия уже уходила назад. На бегу Дамаз слышал, как отдавали приказы в лагере. Армия Ашара поворачивала обратно, постыдно, под дождем, потому что они не успевали осадить Воберг, взять его и попасть домой вовремя. Так было решено.

У костров на привалах и на марше солдаты уже много дней шептались. Некоторым из старших довелось пережить отступление, которое началось слишком поздно в тот год. Они рассказывали, что это был невероятный кошмар. Большая часть армии, более многочисленной, чем их армия, погибла, а большинство коней пали от голода, и их съели.

Тебе хочется добыть славу Ашару и калифу, и прославиться самому, ради хорошей жизни, которая, возможно, ждет тебя, когда война для тебя закончится. Но не будет никакой жизни после, дали понять старые солдаты, если ты изойдешь дерьмом на замерзших полях и умрешь.

Каждый поход в этом направлении, такой дальний поход, был войной с джадитами и их крепостями, но также с погодой и с временами года. Можно победить проклятых неверных, но не всегда можно победить то, что падает с неба.

Реки, полноводные и быстрые после весенних дождей, представляли собой смертельную опасность. И пушки, орудия, их гордость и проклятие… люди и животные надрывались, когда тащили их в такую даль, а потом надрывались, чтобы дотащить их до дома.

Этой весной, думал Дамаз, упорно бегущий вперед с желанием убивать в душе, им досталось не много славы. Теперь им представилась такая возможность, хотя их численность превращала эту вылазку скорее в экскурсию, чем в сражение. Все равно, он скоро получит возможность убивать неверных. Он понимал, что их чести нанес серьезный ущерб несколько недель назад, на юге, человек по прозвищу Скандир.

И сестра Дамаза. Она назвала его «Невен». И позвала пойти с ней. Он снова подумал: «Что делать с такими воспоминаниями?»

Он бежал вместе с другими солдатами, пока не увидел сквозь вечерний туман и дождь еще одну реку, на берегу которой сгрудились кавалеристы на конях с алыми седлами, с факелами в руках, они поджидали их. Один из них прискакал обратно, высоко подняв факел, и Дамаз находился достаточно близко, чтобы услышать его доклад: часть их людей переправилась выше по течению и прислала сообщение. Судя по всем признакам, банда джадитов побывала там в тот же день, раньше. Они двинулись назад, на запад, трусливо бежали — они всегда были трусами.

Он успел это понять до того, как самый громкий из взрывов, какие он когда-либо слышал, оглушил его и повалил на землю.

Стало чересчур светло. Красно-оранжевый столб света, и странный синий свет, при еще более странном отсутствии шума. Люди кричали, он видел их открытые рты, но звуки доносились слабо, словно издалека. Дамаз почувствовал запах гари и понял, что это горит плоть — людей и лошадей. Он все еще лежал на земле, оглушенный, ничего не понимающий. Вокруг него другие люди тоже лежали. Он увидел, как его сердар силится подняться. Дамаз заставил себя встать и, пошатываясь, подошел, чтобы помочь тому, но, кажется, его командир яростно ругался и отверг его помощь. Дамаз почти ничего не слышал, даже два еще более сильных взрыва, которые раздались в тот момент, они опять сбили его с ног, и он упал рядом с сердаром.

Позже он понял, что это огненные стрелы, выпущенные сеньянцами с другого берега реки, попали на взрывчатку, наполовину присыпанную землей возле речного берега, там, где стояла кавалерия.

Потом выяснилось, что они также убили тех трех человек, которые переправились через реку.

Вокруг него, в темноте на берегу царил хаос из искалеченных, разорванных солдат и коней. Дамаз видел, как кричат окровавленные люди, а земля перепахана и взбаламучена. На мокрой земле лежали руки и ноги, отдельно от туловищ, а командиры выкрикивали отчаянные приказы, но он еще долго не мог их слышать.

То, как обошлись с большими орудиями те, кто за них отвечал, было очень большой ошибкой, хотя, наверное, их можно понять, если хочется попытаться это сделать.

Но такое желание отсутствовало у сердара, командующего армией вторжения калифа.

Получив приказ поворачивать обратно, артиллерийские командиры, отвечающие за перемещение больших пушек, решили не тащить их дальше, на соединение с пехотой. Зачем это делать в конце дня, под дождем и по засасывающей грязи, только для того, чтобы потом развернуться в обратную сторону (что само по себе нелегко) и толкать, тащить их туда, откуда они только что пришли?

И поэтому, как потом поняли, в ночь катастрофы, орудия, в том числе две массивные пушки, находились на некотором расстоянии от основных сил османов.

Разумеется, пушки по-прежнему охраняли. Или, скорее, их полагалось охранять — но вокруг них находилось больше сорока тысяч солдат, кто же может подойти к орудиям с дурными намерениями?

На этот вопрос ответили два взрыва, которые осветили ночное небо огнем, вызвали смерть и ужас, и затмили бы звезды, если бы они светили.

Затем, увы, стало еще хуже. Их собственные взрывчатые вещества, конечно, всегда везли вместе с пушками в повозках, за них отвечали артиллерийские командиры и саперы. Они тоже взорвались. С ужасающей силой. Взрывы следовали один за другим. Череду взрывов можно было видеть и слышать издалека в ночной тьме, даже за быстро бегущей рекой впереди. За той рекой, через которую эта армия теперь так и не переправится.

Далеко от того места, если идти на северо-запад, Хрант Бунич посмотрел на смертоносный огонь в ночи, у горизонта, взял протянутую ему флягу с вином и выпил. Он не улыбался. Собственно говоря, никто из них не улыбался. Ты делаешь то, что делают на войне, и иногда это удается. Он все равно считал, что все сеньянцы погибнут.

Теперь за их смерть они заставят очень дорого заплатить. И их вряд ли забудут.

Около половины кавалеристов могли снова сесть на коней. Многие Джанни были ранены, хотя и не слишком много, и лишь некоторые погибли — Джанни находились еще далеко от берега, когда подорвали взрывчатку на берегу. Командир конницы погиб. Он находился, как и положено, впереди, когда они подошли к реке.

Дамаз в первые часы после взрыва ничего не слышал. У него звенело в ушах, будто в голове звонили храмовые колокола. Он боялся, что это никогда не пройдет, но это прошло, пока они добивали раненых коней и перевязывали раненых, как могли, в темноте, факелами освещая эту бойню.

Настал момент, когда он уже слышал крики, а не просто видел людей с открытыми ртами и понимал, что они кричат. В реке тоже плавали тела, или части тел. Они также видели несколько взрывов далеко позади них, и огонь вдалеке горел в ночной темноте. Все понимали, откуда взялись эти взрывы, и почему их было так много, и почему они раздавались один за другим.

У Дамаза были друзья среди артиллеристов и саперов. Его посылали помогать им с пушками. Начать с того, что когда тащишь фургон с пушкой по грязи вместе с другими, вас сближают общие мучения. Дамаз еще раз посмотрел на огонь на юге. Он освещал пасмурную ночь. Возможно, никаких пушек уже нет. Он думал о том, жив ли еще кто-нибудь из тех, кого он знал.

За реку послали людей, и они вернулись с докладом. К тому времени он уже снова мог слышать, сквозь звон в ушах и головокружение. Джадиты оставили знамя на северном берегу, специально, чтобы его нашли. Один из передового отряда принес его с собой, чтобы показать сердару. Этот человек насквозь промок в реке и плакал от ярости.

Дамаз стоял неподалеку и слышал, как сердар мрачно произнес:

— Мы будем гнаться за ними, как бы далеко они ни сбежали. До стен Сеньяна, если потребуется. Они умрут самой ужасной смертью, какую только знают люди.

Солдаты криками и жестами выражали одобрение этим словам, когда их передавали по рядам. Их охватили одновременно ярость и страх. Дамаз тоже попробовал закричать, но у него болело и драло в горле, а мысли превратились в месиво, как земля после взрывов.

Случилось так, что они нашли сеньянцев на следующий день. Большинство ашаритов к тому моменту находилось на северном берегу. Они переправились на восходе солнца, оставив часть людей на другом берегу, чтобы те позаботились о раненых и мертвых.

Сердар послал на запад восемь разведчиков, приказав действовать быстро и осторожно. Двое вернулись обратно. Один был ранен. Пулей в бедро. Другие погибли, или попали в плен. Но их враги ушли недалеко, сообщили они. Нет необходимости гнаться за ними до стен Сеньяна.

Джадитов меньше сотни, доложили эти два разведчика. Они превосходили численностью неверных, и они — лучшие воины армии калифа.

«Они умрут самой ужасной смертью, какую только знают люди».

Остался один ящик взрывчатки, а ашариты, преследующие сеньянцев, теперь будут еще более осторожными. Шесть османских разведчиков убили сегодня утром.

Они взяли с собой всю взрывчатку, какая была в Сеньяне, когда выступили в поход. Весь запас. И это не обсуждалось. Они собирались написать императору и сообщить, что они это сделали, и попросить прислать еще, чтобы защищать самый преданный город Священного императора, которому всегда грозила опасность.

Некоторые потешались над верой в то, что им что-нибудь пришлют, поскольку этого никогда не случалось, но письмо все же отправили с двумя имперскими курьерами.

Теперь Бунич разделил оставшуюся взрывчатку на два ящика поменьше. Он опять вызвал добровольцев, и опять руки подняли все. Чтобы нанести как можно больший ущерб, взрывы должны были прогреметь прямо среди османов. Это означало большую вероятность гибели, во время взрыва или после него.

Он уже объяснил, раньше, свои представления о том, что должно произойти сейчас. Почему он считает, что они не смогут спастись, убежать отсюда, даже если разделятся и попытаются пробраться назад, на юго-запад. Они слишком далеко забрались, пешие, на земли врага, где их заметили и донесли на них, и теперь их преследуют всадники и Джанни.

Никто ему не возразил, никому даже в голову не пришло, что отряд из Сеньяна может бежать от ашаритов. Бунич разместил людей в лесу в первую ночь, осуществляя другую свою идею, которая возникла у него недавно. Это был скорее просто жест, чем что-то другое. Жесты могут быть очень важными, если о них кто-нибудь узнает.

Все они понимали, что их смерть будет мучительной, если они попадут в плен. Это стало ясно после ночных событий у реки и эффектных взрывов на юге, где находились вражеские орудия и порох. Они там совершили нечто легендарное, сказал Хрант Бунич своему отряду. Да и все остальные это понимали.

Он отказался выбрать двух оставшихся Михо для выполнения следующей задачи; их клан сделал достаточно. Славу и утраты следует делить между героями. Мальчика он тоже не выбрал, разумеется, но Миро, настойчивый и возбужденный, настоял, что пойдет вместе с двумя выбранными мужчинами, чтобы потом прибежать обратно и сообщить, что произошло.

— Они будут гнаться за тобой на конях, — угрожающе сказал Бунич.

— Я бегаю быстрее любого коня неверных, — ответил Миро под общий смех.

Как откажешь мальчишке, который может сказать такое? Это война, во имя бога и их собственных душ, стремящихся к свету. Миро Павлич пошел вместе с двумя мужчинами, каждый из которых нес ящик с взрывчаткой. Бунич взял с него обещание держаться подальше, под деревьями, наблюдать и прибежать обратно, через лес, с докладом.

— А что мне еще делать? — ответил мальчишка Павлич. Он взялся за край одного ящика, помогая более низкорослому из двух мужчин. Бунич смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду.

Они не захватили ни одного из двух сеньянцев живыми. Еще одна неудача.

Надеялись, что они это сделают, таков был приказ сердара, но джадиты покончили с собой, выкрикнув имя своего бога, когда их окружили в лесу. Взрывчатку на тропе на этот раз заметили вовремя, неверных увидели и пустились за ними в погоню. Они ведь Джанни, не так ли? И алые кавалеристы. Сколько раз можно надеяться на успех одного и того же трюка с взрывчаткой и горящими стрелами? В самом деле.

Но Дамаз вынужден был признать, что был потрясен, когда оба джадита вонзили в себя кинжалы после того, как он вместе с другими догнал их в лесу.

Сердары будут очень недовольны: и их собственный, здесь, к северу от реки, и тот командующий, который повернул армию назад и хотел захватить пленников и привести их с собой.

Этот отряд, эта банда разбойников из Сеньяна, нанесли им ужасающий урон. Новости пришли к ним сюда, к реке. Все большие пушки уничтожены, а большинство саперов и артиллеристов погибли или страшно изувечены и обожжены. В этом никто не сомневался, когда они смотрели на тот огромный пожар в ночи. Здешний командир кавалеристов, воин, которым все восхищались, также погиб — от первого взрыва у реки. Из-за всего этого их командиров ждут большие неприятности, когда они вернутся домой.

В основном, из-за пушек. Люди погибают на войне, это ожидаемо, приемлемо, но большие пушки, когда они действуют, драгоценны, потому что они так необходимы и так часто подводят. Было почти невыносимо трудно отливать большие орудия, которые сохраняют форму, соответствуют своему назначению и не дают трещин. Именно потеря орудий, больше чего-либо другого, могла стать причиной смерти многих командиров. Даже Дамаз, как бы он ни был молод, это понимал.

Он услышал какой-то звук. Криком предостерег других и бросился за кем-то в погоню сквозь деревья раньше, чем успел осознать это.

Он бегал быстро. Но все равно, этот сеньянец — это должен быть один из них — бежал быстрее, лавируя среди деревьев, как олень или заяц. Звук, который услышал Дамаз, был сдавленным воплем горя. Глупец! Выдать себя вот так. Он удвоил усилия. Убегающий может споткнуться, упасть, лес густой, с корнями и упавшими ветками, и живые ветки могут ударить тебя в лицо. В лесу царил полумрак.

Этот человек может также повернуться и выпустить в него стрелу, если найдет место, где это можно сделать — например, поляну, где Дамазу пришлось бы выбежать на открытое место. Он думал об этом. Они были одни, опередили остальных. Дамаз слышал, как они кричат и тяжело бегут следом. Ему хотелось взять этого разбойника живым, им приказали это сделать. Однако сначала необходимо выжить самому.

Вот и поляна. Дамаз нырнул вперед и вправо, упал и перекатился, когда выскочил на нее. Там росли дубы, уже покрытые листьями, и поляна тонула в их густой тени, цветы здесь не росли. Он увидел грибы и мох, и услышал — но не увидел — стрелу, попавшую в ствол дерева у него за спиной.

Как взять живым лучника, когда ты один? Он вспомнил Кочы, вспомнил внутренний голос, который услышал во время той схватки. Кажется, это было так давно. Он схватил свой кинжал, быстро перекатился второй раз — еще одна стрела пролетела мимо того места, где он только что лежал, вонзилась в землю. Дамаз поднялся, рванулся вперед и метнул кинжал, изо всех сил. Невозможно прицелиться, чтобы только ранить, на таком большом расстоянии, можно лишь надеяться.

И иногда надежда сбывается. Он попал сеньянцу — маленькому человечку — в плечо. С криком выхватывая меч из ножен, Дамаз побежал вперед. Было достаточно светло, чтобы он увидел…

Тот другой человек, этот воин неверных, был моложе него, совсем мальчишка. И с ужасом, который сжал его тисками и не отпустил, Дамаз увидел, как этот мальчик выхватил кинжал и вонзил его в свою шею, и как темная кровь хлынула из раны.

Он не выкрикнул имя солнечного бога. Он просто умер. Прямо там, на поляне, на краю маленькой прогалины в каком-то лесу в Саврадии, вдали от всех мест, которые имеют значение.

В таком уголке мира не должно происходить ничего подобного. Особенно с мальчиком. Дамаз понятия не имел, откуда взялась эта мысль.

Он стоял над сеньянцем. Тяжело дышал. Услышал, как люди с шумом выскочили на поляну у него за спиной.

— Проклятье! — проворчал кто-то, подходя к нему. — И этот тоже? Почему ты его не остановил?

Дамаз не ответил. Он даже не повернул голову, чтобы посмотреть, кто это сказал. Он смотрел вниз на эту смерть, на юное лицо, на мальчика почти его возраста, с такими же светлыми волосами, как у него.

— Заткнись, — сказал кто-то ругающемуся человеку. — Они не позволяют взять себя в плен.

Дамаз и на этот голос не оглянулся. Он нагнулся и выдернул свой кинжал из плеча мальчика. Из раны на его шее вытекло много крови. Он вытер клинок о землю, потом повернулся и пошел прочь из леса, к тому свету, который мог дать сегодняшний день.

«Этого я не убивал», — подумал он. Но это глупо — конечно, он убил. И впереди другие, которых предстоит убить, или они убьют тебя.

«Сеньян», — сказала тогда его сестра. Даница. Она приехала на Сеньян, когда сожгли их деревню. Вместе с его матерью и его дедом, после того, как его увезли маленьким мальчиком.

Глава 21

Налоговых оценщиков, тех двоих, которых они заметили, когда те свернули с дороги, а потом раздели донага и отправили по дороге, убили. Кто-то сообщил об этом банде Скандира в деревне дальше к югу. Говорили, что их разорвали на части, и бросили в поле.

Если это откроется, могут последовать ответные действия. Они были почти всегда, но это место находится так далеко на юго-западе, в глуши, а османы все свое внимание обратили сейчас на север. В какой-то степени звездопоклонники примирились с тем, что эту часть света, где Саврадия становится Тракезией, покорить не так-то легко, и вряд ли удастся. Да она и не представляет для них особой ценности.

Даница поискала в себе и не нашла никакой слабости. Как и сочувствия к тем двоим оценщикам, даже при воспоминании о том, как они, голые, брели по дороге, спотыкаясь. Один рыдал. «Хорошо», — подумала она тогда.

Они подожгли амбар возле маленького гарнизона после долгой скачки на восток вдоль реки. К тому времени в их отряде появилось шесть новых людей; их необходимо было испытать в бою. И Даницу тоже. Солдаты ашаритов в спешке выскочили из деревянных ворот форта, с ружьями, что было глупо в темноте. Даница и двое других лучников уложили их при свете от горящего амбара. Ружья выстрелили, не причинив им вреда. Скандир послал людей подобрать оружие, когда все закончилось. Ружья полезны, просто не в такой схватке.

Но когда они этим занимались, два молодых человека, полуодетые, крича от страха, выбежали из амбара с поднятыми руками. Парень и девушка. Они нашли местечко, где можно провести ночь вдвоем. Пока Даница смотрела, колеблясь, Скандир и еще один мужчина подъехали и убили обоих.

Остаток ночи они провели, вернувшись немного назад, на запад, в двух соседних домах фермы с пристроенными амбарами. Один из фермеров-джадитов и его жена уступили Скандиру свою кровать, поэтому Даница тоже спала в кровати. Он всегда принимал подобные предложения, к тому моменту она уже это знала. Он также знал, где можно найти кров. «Это позволяет людям чувствовать, что они тоже играют важную роль, — говорил он. — Что они тоже сопротивляются завоевателям: во имя Джада, во имя их отцов и матерей, детей, родителей отцов и матерей, живых и мертвых».

Она сказала ему в темноте:

— Те, в амбаре, были детьми.

— Я не заметил.

— Нет, заметил.

Он молчал, лежа рядом с ней. Крупный мужчина, постаревший, покрытый шрамами и рубцами, похудевший за двадцать пять лет войны и дорог. Он медленно поднимался иногда по утрам, когда было сыро.

— Ладно, да, я заметил, — в конце концов, произнес он.

— Та девочка погибла за то, что спала с мальчиком?

— С мальчиком? С османским солдатом?

— Он не был солдатом, Раска.

— Ты это знаешь? Знаешь?

— Знаю. И ты тоже знаешь. Это был сын фермера или мельника, или…

— Потом он станет фермером или мельником-ашаритом, или проклятым кузнецом, и вытеснит отсюда наших людей! Отречется от нашей веры и будет нас убивать! Будь они все прокляты, девушка! Что я должен был сделать, по-твоему?

Он полон гнева, подумала Даница. Неугасимого гнева. Она ощущала его ярость, будто от лежащего рядом человека исходил жар.

Фермер и его жена могли слышать их, они лежали на второй половине единственной, разделенной на две части комнаты. Интересно, что они подумают. Она тихо сказала:

— У девушки были светлые волосы. Возможно, она была их дочерью, этих двоих.

Он не ответил. В тишине она думала о том, сколько людей погибнет, так или иначе, в этой долгой войне. Сколько уже погибло. Этой девушке не следовало идти в амбар с парнем-османом. Даница так себе говорила.

В конце концов она уснула. Необходимо спать, когда есть возможность, а ночь уже почти закончилась.

На восходе солнца они оседлали коней. Они скакали на юг. Их план оставался таким же, как и после того боя с Джанни и кавалерией, в котором участвовал ее брат: перегруппироваться, обучить новых людей, потом вернуться на север. Атаковать и убегать, убивать, как можно больше. Заставить неверных пожалеть о том дне, когда они пришли сюда, и о каждом следующем дне. Жить так, делать именно это, без конца. Или до самого конца.

Ее это устраивало. Они здесь именно для этого.

Далеко на севере ее брат в это время встретился с отрядом сеньянцев у другой реки, а армия Ашара получила приказ повернуть назад.

* * *

Возможно, они встретились с самыми лучшими воинами армии калифа, сказал своим людям Хрант Бунич, но их командиры способны делать ошибки, и они никогда раньше не воевали с Сеньяном. Герои ведут войну иначе. Они могут совершить такое, здесь, между рекой и лесом, о чем никогда не забудут.

Он не знал, правда ли это, но он произнес эти слова. Когда руководишь людьми, им необходимо слышать от тебя определенные слова, а тебе необходимо их произносить так, чтобы тебе поверили. Он и правда думал, что некоторые из них должны выжить, чтобы об этом узнали, и запомнили.

К востоку от них больше не раздавались взрывы, и мальчик не вернулся назад. У Бунича было плохое предчувствие. Он не говорил о нем, хотя другие слышали эту тишину, как и он. Пение птиц, шум ветра в листве, внизу под ними тихий рокот реки, при подходе к порогам, а за ними ревел большой водопад.

Пока он ждал и мрачно размышлял, возвращаясь после очередной проверки того, как продвигается работа, которую он приказал сделать, ему в голову пришла еще одна мысль.

Он отправил шесть человек с арбалетами на деревья дальше к востоку, чтобы они там спрятались. Теперь уже листвы хватало, чтобы скрыть человека, если он умеет сидеть смирно. День стоял теплый, дождь не шел. Можно было даже видеть в небе солнце, которое пыталось пробиться сквозь облака, гонимые ветром. Они помолились на рассвете, под руководством священников. «Я прожил в целом хорошую жизнь», — подумал Хрант Бунич. Все-таки ему хотелось снова увидеть сына, и море тоже.

Ближе к вечеру разведчик прибежал обратно. Ашариты приближались: впереди кавалеристы, за ними строем идут Джанни. Их ряды еще не растянулись, но это должно произойти, когда они подойдут ближе, так как здесь, между водой и лесом, лишь узкое пространство. Конечно, узкое: разве командир сеньянцев глупец?

Если бы командиры отряда османов были умнее, или менее уверены в себе, или не пребывали в таком гневе, они бы разместили людей на южном берегу со стрелами и ружьями, и стреляли бы через реку, загоняя противника в лес. Такой промах давал ему слабую надежду. Может быть, они еще так и сделают, но он в этом сомневался. Они слишком уверены в себе, в своем численном превосходстве. И они в ярости. В таком состоянии можно сражаться до последней капли крови — или совершать ошибки. Или делать и то и другое.

Важно, напомнил себе Бунич, не попасть в плен живым.

И именно в тот момент, когда он подумал об этом, раздалось два взрыва, один за другим, тишина дня разлетелась на осколки, и на этот раз сеньянец улыбнулся.

Опять! И снова Дамаза сбило с ног, он отлетел в сторону и сильно ударился о землю, и опять он совсем ничего не слышал. На его глаза навернулись слезы, он изо всех сил старался не зарыдать, чтобы не опозориться. Люди вокруг него стонали, он это видел, но не слышал.

Стрела попала в человека рядом с ним, и этот человек умер. Вот так. Он только что сидел на земле, ошеломленный, прижав ладонь к окровавленной щеке, а теперь он мертв, с арбалетной стрелой в груди. Живой — и уже не живой.

Дамаз растянулся на земле за его мертвым телом, отчаянно стараясь заставить мозг работать должным образом. Он снова слышал колокола, они все звенели и звенели.

Как это? Они же высматривали зарытые на тропе ящики! Наверняка они не могли их пропустить! А потом он понял. Ошибка. Они совершили отчаянную глупость. Они несли с собой те два ящика, которые обнаружили раньше, те, которые заставили пуститься людей в погоню в лес за лучниками, готовящимися взорвать их. Их уловка не сработала дважды, не сработала для этого отряда.

Но они принесли их сюда! А выстрел из арбалета может вызвать взрыв так же легко, как и огненная стрела лучника. А здесь вокруг деревья, на которых могут спрятаться люди.

Дамаз посмотрел на лес. Вытер глаза. Не слезы. Кровь. Он ранен. Он плохо видел и не мог разглядеть, где прячутся на деревьях стрелки из арбалетов. Затем еще один человек, прямо перед ним, упал, сраженный стрелой, и Дамаз вытянул руку и закричал: «Там, наверху!» И их собственные лучники начали пускать стрелы в том направлении, десятки стрел, потом еще больше, и через секунду из листвы упал человек, потом еще один, и третий полетел вниз, вращаясь так медленно, что это казалось нереальным.

Поднявшись на ноги — нельзя же трусливо прятаться за мертвецом! — Дамаз поспешил на помощь раненым, лежащим вокруг него. Группка людей собралась чуть впереди, и когда Дамаз подошел, он увидел, что их собственный сердар, сердар Джанни, погиб от взрыва, его тело было ужасно изувечено. Можно было определить, кто это, только по обгоревшим обрывкам его мундира. Дамаза затошнило.

Оба командира! Сердар кавалерии и теперь их собственный. Убиты проклятой бандой пиратов, которая была куда меньше их отряда.

В кроны деревьев летели еще стрелы. Кто-то заметил еще одного арбалетчика. Дамаз увидел, как тот тоже упал вниз. Он бросился бежать туда. Этот человек, возможно, еще жив! Они должны были взять их живыми, чтобы провести на параде перед калифом. В доказательство своего триумфа здесь.

Он оказался мертвым. В него попало две стрелы, и он сломал шею, когда упал, его тело было изогнуто под странным углом. Они все еще стреляли, лучники-джанни, и он иногда видел вспышку мушкетного выстрела, хотя глупо стрелять на таком расстоянии. У Дамаза не было лука, он теперь нес меч.

Он до сих пор ничего не слышал. Он опять оказался слишком близко от взрыва. Он мог так легко погибнуть. Живой — и уже не живой. Он вытер глаза ладонью и опять увидел на ней кровь. Ему надо перевязать рану, но на это нечего рассчитывать, другие пострадали гораздо серьезнее. Ему необходимо им помочь. Дамаз не знал, кто теперь отдает приказы.

Он все равно их не слышал.

Кавалеристы снова двинулись на запад, туда, где находились сеньянцы, судя по сообщениям. Всадников достаточное количество, чтобы они сами уничтожили врагов. Это, подумал Дамаз, было бы позором для Джанни! Он лихорадочно огляделся вокруг и увидел людей, бегущих вслед за конницей. Да. Здесь хватит людей для помощи раненым. Кто-то должен сражаться и уничтожить врага во имя калифа и ради чести его любимой пехоты.

Дамаз бросился бежать. Он пока не вынул меч из ножен. Это было бы ошибкой, которой его научили избегать с самого начала учебы. Надо подождать, пока не увидишь того, с кем предстоит драться. Но он продолжал вытирать голову, потому что кровь заливала глаза. В конце концов ее стало слишком много, Дамаз ничего не видел. Он пошел к берегу, чтобы умыться водой, но когда он подошел к реке, то увидел, что здесь берег еще круче, река образует ущелье, теснину, а вода далеко внизу.

Он кинжалом отрезал полоску от подола своей туники и начал неуклюже обматывать ею голову. Другой солдат увидел его, подбежал и помог мальчику. Он что-то сказал, но Дамаз пожал плечами, дотронулся до своих ушей и покачал головой. Второй Джанни кивнул и махнул рукой вперед, с мрачным лицом, Дамаз кивнул, и они побежали вместе.

За годы пиратских рейдов Хрант Бунич понял, что если ты сумеешь привести врага в ярость, то он с большей вероятностью начнет делать ошибки.

У него оставалось мало времени, но они натянули веревки между деревьями и берегом реки, и разместили лучников, чтобы стрелять в упавших, и других лучников, которые должны стрелять в тот момент, когда всадники замедлят ход, увидев, как падают кони. Медленно движущиеся всадники представляют собой легкую мишень, если вы не испытываете сожаления, расстреливая коней.

Сеньянцы его не испытывали. Они почти не надеялись выбраться отсюда живыми. Их задачей было забрать с собой как можно больше врагов. У него недостаточно людей, а послать часть из них вперед — все равно что послать их на верную смерть. Он велел им поскорее выпустить стрелы, потом вернуться сюда, в лес. Нескольким это действительно удалось.

К вечеру, несмотря на то, что они уложили, кажется, сорок или пятьдесят ашаритов и их коней, все еще ужасающе большое количество османов добралось до узкого места между ущельем и лесом, которое Бунич выбрал для последнего боя. Однако лучше умереть здесь, чем бежать от преследующих тебя всадников. О людях, убитых во время бегства, не слагают легенд.

Они вкопали в землю колья, наклоненные острием вперед, и соорудили баррикаду из веток, топоры звенели в лесу с того момента, как они остановились здесь. Им нужно было больше стрел, но им всего было нужно больше. Он не надеялся победить в этом бою.

Узость этого места помогла им. Они отразили две атаки, одну за другой. Хорошо, что теперь у османов не осталось настоящего командира. Казалось, некоторые из них просто прискакали и прибежали сюда, чтобы напасть на сеньянцев. Бунич решил, что они, должно быть, убили еще одного сердара во время последних взрывов, и это была приятная мысль. Однако на размышления оставалось мало времени. Ему необходимо было убивать тех, кто появлялся перед ним.

Они старались целиться в коней, по возможности. Туши мертвых или бьющихся в агонии коней перед их баррикадой служили дополнительной защитой. И убитые люди тоже. Он знал об одной схватке, во время которой осажденные затыкали бреши трупами своих собственных бойцов.

Здесь он не собирался этого делать. Джад судит людей за все то, что они совершают при жизни, и он не стал бы использовать так своих соратников. Некоторые погибли на переднем крае, и их не трогали — это было невозможно, — это другое дело. Слева от него находился Горан Михо, а старик, Любич, с другой стороны, и они втроем держались на переднем крае. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь деревья у них за спиной. Еще одна полезная мелочь — теперь они били в глаза османам. Тем не менее это то место, где им предстояло умереть под вечерним солнцем бога, а не победить. В прошлом они добивались триумфов, иногда за это приходится платить. Он увидел, как споткнулся конь, приближающийся к баррикаде, неудачно наступив на труп. Бунич прыгнул вперед, через низкую стенку. Горан Михо, которому пришла в голову та же мысль, не говоря ни слова, сделал то же самое, и Михо вонзил меч в брюхо коня, а Бунич, с другой стороны, убил всадника, который пытался соскочить с седла. И таким образом перед ними оказалось еще два тела, они служили стеной другого рода, а пираты поспешно отступили назад между кольями, под прикрытие веток.

Они были умелыми, быстрыми, сильными воинами, героями Сеньяна. Их методы — это методы бандитов, пиратов. Они и были бандитами и пиратами. Они совершали набеги на деревню или на контору соляной шахты, подстерегали купеческий корабль в узком море, нападали по ночам или на рассвете. Так они поступали всегда.

Их мечи, ружья и стрелы не могли на равных противостоять алой кавалерии или лучшей пехоте ашаритов, да еще при таком сильном перевесе противника в живой силе.

Поэтому сейчас было плохое время, время смерти. Солнце садилось у них за спиной, его свет становился красным и угасал. Бунич смотрел, как вокруг него умирают люди, которых он знал всю свою жизнь, люди, которые пришли сюда без колебаний, — и нашли здесь свой конец. Его самого пока не ранили. Его меч был окровавлен. Им повезло еще в одном: на этой узкой полоске было так тесно, что лучники османов почти не участвовали в бою.

Повезло. «Не слишком подходящее слово для того, что происходит», — подумал он. Он шагнул в сторону от кола, потом вперед, сделав два быстрых шага, вонзил свой меч в брюхо очередного коня и вернулся назад. Один из их лучников попал стрелой в наездника, пока тот пытался освободиться от стремян. Тот закричал. Вокруг стоял сплошной крик. «Война — шумное дело», — подумал Бунич. Он внезапно вспомнил закаты над морем дома, шум волн, гул ветра в парусах.

Здесь вместе с ним осталось семьдесят человек, после того, как он послал некоторых вперед сделать то, что они смогут, и после того, как четверо Михо ушли на юг и уничтожили орудия. Всего примерно двадцать противников одновременно имели возможность нападать на них, но в какой-то момент они сообразили, что могут послать лучников и пушки в лес, чтобы обстреливать сеньянцев. У Бунича там тоже было несколько лучников. По крайней мере, раньше. Похоже, они уже погибли. Их стрелы уже не летели, когда стемнело.

Нападающие прекратили свои атаки, когда наступила ночь. К тому времени у османов кто-то взял на себя руководство. Воюющие армии почти всегда ночью устраивают перерыв (но не пираты). Опасение убить своих собственных товарищей в темноте отчасти было причиной, но ашариты также знали, что они загнали сеньянцев в ловушку, и было понятно, что они хотели захватить последних из них живыми.

«Этого не будет», — подумал Хрант Бунич.

Он смотрел из-за баррикады и груды мертвых тел, как османы подтянули еще больше людей, некоторые из них принесли палатки. Другие — еду. Начали собирать дрова для костров. Появился следующий командир. Он отдавал приказы, держась за пределами дальности полета стрелы. Сеньянцам тоже хватало еды и питья, но только потому, что так много из них погибло. Их осталось — он пересчитал дважды — шестнадцать человек. Шестнадцать.

Утром их атакуют, собьют с ног и обезоружат, свяжут и уведут, спотыкающихся, или увезут в повозках, чтобы провести на параде, а потом изувечить и убить во славу Ашара и звезд.

«Не будет вам славы в этом походе!» — хотелось крикнуть ему через пространство между ним и — сколько их там? — пятьюстами османами, а может, и большим количеством. Он увидел, что у них уже горят костры.

Подошел Михо, прихрамывая из-за раны в бедре. Он сообщил, что враги — как они и ожидали — послали солдат окружить их со стороны леса. Они отрезали путь к отступлению на запад в темноте, и собирались атаковать с двух сторон, когда станет достаточно светло.

Все это предсказуемо. Если сражаешься достаточно долго, можно предвидеть тактику, которую против тебя используют. Но это не обязательно тебе помогает. Не в том случае, если у тебя всего шестнадцать бойцов.

— Пора? — спросил Михо.

— Еще нет. Когда будет совсем темно, в середине ночи, — ответил Бунич. — Скажем, когда взойдет луна. Веревки привязали?

— Привязали, — при свете первых звезд Горан Михо слегка улыбнулся. — Их пришлось удвоить.

— Далеко до низа?

— Да. Это безумие и глупость, Хрант.

— Я знаю.

— И чудесно, — прибавил Михо. — Так мы и должны умереть.

— Я не предлагаю умереть, Горан.

— Знаю. Но…

— Но… да.

На этом они закончили разговор. Ему не нравился Горан Михо, но он готов был гордо сражаться рядом с ним где угодно и умереть вместе с ним сейчас, и явиться на божий суд вместе с ним. Не обязательно быть приятным человеком, чтобы быть храбрым.

Он попил, съел немного сушеного мяса, подождал голубую луну. Увидел, как она восходит. Отдал приказ.

Четыре человека пошли к лесу, в том числе старый охотник, Любич. Если ты умеешь читать следы, как волк, то умеешь и двигаться бесшумно, как волк. Маловероятно, что им удастся проскользнуть, но если бы удалось, если бы хоть один или двое из них проскочили мимо османов в лесу и ушли, это было бы замечательно. Никто не попрощался. Они просто ушли.

Оставшиеся двенадцать человек спустились по двум веревкам в черноту под бегущими облаками и звездами. Они перебрались через расселину и утесы к двум маленьким, легким плотам, которые днем смастерили в лесу. Сеньянцы хорошо умели их строить, делали это много раз.

Несколько топоров они принесли с собой (они всегда брали с собой топоры), а несколько взяли в деревнях, которые разорили по пути сюда. Ими они срубили и обтесали колья для заграждения, а также бревна и ветки для баррикады. И они умели делать средства для плавания. Они всё знали о плавании.

Два плота для дюжины человек. Хрупкие, открытые, не хватало гвоздей — в основном они скрепляли их веревками. Поблизости не оказалось лучшего дерева. Приходилось использовать то, что у тебя есть, в том числе — память и гордость.

Последним спустился Зоренко, их лучший скалолаз. Он отвязывал веревки и бросал их вниз, вместе с колышками, потом спустился с этой скалы в темноте. Буничу и в голову бы не пришло попытаться это сделать. Зоренко сделал это легко. Внизу невозможно было увидеть, улыбался ли он, спустившись к подножью, но Бунич думал, что улыбался.

Если повезет, если судьба проявит хоть немного доброты, ашариты не поймут, куда они ушли, и каким образом. Они решат, что сеньянцы убежали через лес, пустятся в погоню — и не найдут их. Будут гнаться за ними много дней в том направлении, дойдут до конца леса, выйдут в поля. Если они поймают кого-нибудь из тех четверых, которых он отправил туда, или всех вместе, они решат, что другие проскользнули мимо них. Так он и задумал.

Вдоль реки тянулась узкая полоска мокрой земли, река текла быстро, мчалась с шумом туда, на запад, к тому, что там ожидало.

А ожидали там пороги и скалы между утесами с обеих сторон, а потом водопад. Склоны постепенно понижались, к югу от реки, а с этой стороны берега были более крутыми. Река в своей теснине неслась быстрее.

Они видели водопады, когда шли сюда, глядя вниз сквозь дождь. «Вот как мы должны умереть», — сказал в тот вечер Горан Михо. Они были детьми моря, очень далеко от него, но эта река текла к соленому морю и к чайкам.

А ашариты, возможно, никогда не узнают, что произошло с теми пленниками, которых они собирались захватить утром. Они могут стать тайной. Провалом врага. Если кому-нибудь удастся рассказать об этом.

Если кто-нибудь из них выживет, думал в тот момент Хрант Бунич, он сможет рассказать миру такую захватывающую историю.

— Ждем, когда забрезжит свет, — сказал он своим людям, этой маленькой кучке, оставшейся от сотни, которая выступила из ворот Сеньяна. — Нам нужно что-то видеть, чтобы получить хоть один шанс, — ему приходилось говорить громко, чтобы перекрыть шум реки.

Кто-то рассмеялся.

— Ха! И что это за шанс? — но он выкрикнул это весело, без страха, он вовсе не собирался сдаваться, и в ответ ему раздался смех у стремительно текущей воды, в темноте.

Хрант Бунич ощутил такую гордость, что испугался, как бы она не разорвала ему грудь.

Несколько позже кто-то произнес:

— Я уже вижу твою уродливую физиономию, Бунич.

Через несколько секунд Хрант отдал приказ сесть на плоты и оттолкнуть их от берега, и река унесла их всех.

На восходе солнца стояла тишина.

Дамаз уже некоторое время не спал, ждал, его тревожило нечто такое, чему он не знал названия. Не дурное предчувствие. Сражения не будет. Неверных осталось всего пятнадцать человек, а их здесь пять сотен. Трудность для них заключалась только в том, чтобы взять их в плен и не убить, вот почему они ждали дневного света. Вероятно, он будет не в первых рядах, и это не займет много времени.

Их люди заняли позицию в тылу у сеньянцев. Он надеялся быть среди них, но новый сердар, придя к ним в конце дня, послал в лес опытных Джанни.

Захват пленных был делом почетным, поэтому приоритет отдавался ветеранам. Сердар заявил, что если кто-то убьет сегодня джадита, его казнят. Дамаз подумал, что их командиры полны гнева — и страха.

Он не считал предстоящий бой очень почетным, но держал эту мысль при себе. Он убил того мальчика в лесу, и убил или ранил по крайней мере двух человек у баррикады вчера. Он не знал, заметил ли кто-нибудь, как храбро он сражался. Их командиры не участвовали в этих первых атаках.

По крайней мере, к нему вернулся слух. Птицы пели, небо светлело. Сегодня утром будет светить солнце. Теперь, после того, как они были вынуждены повернуть обратно, после того, как были уничтожены пушки. «Этими неверными», — напомнил он себе. Уважение и сочувствие были ошибкой, слабостью, позором. Попавшие здесь в ловушку сеньянцы убили многих его товарищей.

Однако выяснилось, что сеньянцев в ловушке нет.

Никого не оказалось за преградой из веток и бревен, за трупами коней и людей.

Эта новость вызвала тревогу. Кто-то крикнул им с тыльной стороны, что там тоже никого нет. Неужели они проскользнули через лес в ночи? Сто человек дежурило посменно между деревьев, чтобы этому помешать.

Оказалось, что троих сеньянцев действительно обнаружили в лесу, когда они пытались сбежать. Однако они были мертвы, а не взяты в плен. Слишком трудно одолеть и захватить человека в темном лесу. Шестеро из их людей было ранено, четверо убито.

— Откуда мы знаем, что их было только трое? — спросил солдат рядом с Дамазом, тот самый, который забинтовал ему голову и сражался рядом с ним вчера.

— Мы этого не знаем, будь они прокляты, — ответил кто-то.

Люди, окружившие позицию сеньянцев с тыла, клялись, что мимо них никто не проходил. Теперь новый сердар выглядел испуганным. Командиров казнят после этих событий, как сказал новый спутник Дамаза вчера ночью.

Сердар приказал отодвинуть в сторону покойников, в том числе их собственных, и разобрать самодельную баррикаду, а потом отправил кавалерию галопом на запад, вдоль реки. Если джадиты ушли пешком, на них будут охотиться, как на зверей. «Они и есть звери!» — кричал он. И если сеньянцы все-таки сбежали в эту сторону, пусть и ненадолго, командиров, которых он расставил на западной стороне, обезглавят прямо на месте.

— Нам надо проверить и лес тоже, — сказал кто-то рядом с Дамазом. — Мы знаем, что они пробовали уйти этим путем. Есть всего две возможности, — прибавил он неуверенно.

Дамаз думал об этом. Он подошел к обрыву и посмотрел вниз. Затем пошел вперед, мимо людей, которые уносили трупы от баррикады. Сейчас в армии калифа не было никакого порядка и привычных задач. Никто его не остановил.

Он перелез через забор, прошел мимо тел, которые уже начали издавать запах, мухи облепили людей и коней. Он увидел над головой стервятников, некоторые ждали на деревьях. Он стоял там, где недавно находились сеньянцы, и оглядывался. Некоторые из ашаритских солдат шли к лесу. Снова ветераны.

Он подошел к краю леса. Увидел, где джадиты рубили деревья, чтобы построить свою баррикаду. «Много деревьев», — подумал он. Потом вспомнил, что там еще были заостренные колья, перед оградой. Он продолжал что-то искать — намек, подсказку. Он ничего не видел, он не знал, что ищет.

Дамаз вернулся на обрыв и посмотрел вниз, на реку (здесь она текла стремительно, приближаясь к порогам). Что-то его тревожило. Они ведь не могли спуститься здесь, правда? И зачем им было спускаться? Зачем человеку выбирать такую смерть?

У него в голове промелькнула мысль, быстрая и жестокая: это лучше, чем попасть в плен и быть увезенным в Ашариас. В тот момент он был уверен, что прав. И при этой мысли его жизнь изменилась, словно повернули ключ в каком-то замке в его сердце.

Дамаз стоял там, охваченный ужасом. Покачиваясь на ослабевших ногах на краю высокого обрыва над ревущей рекой. И теперь он думал: как мог мир вот так привести его к сестре, там, на юге, и позволить ей узнать его, и допустить, чтобы это не сыграло никакой роли в жизни человека?

Этого не могло быть, думал он с бьющимся сердцем. Это не могло ничего не значить. Не могло, если ты встретил других, чудесно отважных людей, из города, куда она убежала вместе с твоей матерью и дедом, имя которого ты носишь.

Если ты пытался сделать так, чтобы это не сыграло никакой роли, что ты отрицал? Всё?

«Меня зовут Невен Градек. Меня любили, и похитили, и я не должен принимать эту жизнь как свою».

Эта мысль пришла к нему, она была в нем у обрыва в Саврадии, когда восходящее солнце возвестило начинающийся день. У него пересохло во рту. Голова пульсировала от раны и от взрывов. Но — и это было поразительно — у него не было сомнений. Никаких. Ни в тот первый момент, ни потом, во время всех последующих событий.

Он закрыл глаза. Вода ревела внизу, птицы кричали вверху. «Меня зовут Невен Градек». Он открыл глаза. Повернулся и присоединился к солдатам, идущим в лес. Никто не назначал его в этот отряд, но в то утро царил хаос, он просто пошел. Он догнал тех, кто обыскивал лес, и пробыл с этой группой все утро, а потом некоторые из них пошли на запад, на луг.

— Пойдем, — сказал он трем идущим рядом с ним солдатам. — Если они прошли через лес, то они пошли сюда. Мы не можем вернуться, не найдя никаких следов.

Они пошли за ним. «По-видимому, — подумал он, — если ты проявляешь решительность, когда больше никто ее не проявляет, ты можешь руководить людьми, даже если ты очень молод».

Он вел их весь день. В конце дня один из них сказал:

— Мы зашли слишком далеко, мы на открытом месте. Если они ушли сюда, и мы их найдем, они нас убьют.

— Так возвращайся назад! — сказал мальчик, которого звали Дамаз, когда он проснулся в темноте и следил, как наступает утро. — А я не пойду! Нам нужно остаться здесь, чтобы заметить огонь, когда стемнеет. Им не придет в голову, что мы пойдем за ними так далеко.

— Поступай, как знаешь, — сказал другой. — Пускай тебя прикончат, парень, — и он повернулся и пошел назад. Через несколько мгновений то же сделали двое других. — Пойдем! — сказал один из них Дамазу. Они явно ждали, что он последует за ними.

Он не пошел. Его уже звали не Дамаз. Он не пошел за ними обратно к лесу и реке, и к армии калифа.

Невен Градек пошел на запад, один в закатном мире, потом один под звездами, когда наступила темнота после первого за долгое время дня без туч и дождя. Он не видел костров. И не ожидал их увидеть.

Ночью он подошел к сельскому дому, когда луг превратился во вспаханную землю, огороженную низкими каменными стенками. Он криком предупредил о своем присутствии. Залаяли собаки, хозяин отозвал их. Он сказал им, не подходя близко, что он — Джанни, один из многих, которые ищут сбежавших джадитов. Не видели ли они, что кто-то шел мимо?

Из маленького домика вынесли лампу. Держащий лампу старик и более молодой мужчина, стоящий рядом и сжимающий лопату, увидели человека в мундире Джанни.

Они в страхе втянули головы в плечи. Старший встал на колени в своем собственном дворе. Они пригласили его в дом. Он видел, что они в ужасе. Они его накормили и дали ему постель на ночь, а молодой мужчина, и двое мальчиков младше него, выходили по очереди смотреть, не появится ли огонь костра, который зажгли в ночи.

Он ушел еще до рассвета, принял предложенную еду (необходимо брать любую еду, которую дают) и продолжал свой путь на запад, а потом, за рекой, повернул на юг, и двинулся прочь. Прочь.

Может быть, он попадет домой, думал он. Он не надеялся на это, но ведь можно попытаться.

Следопыт Тиян Любич, самый старый из сеньянцев, которые пошли на восток с отрядом Хранта Бунича, и сам не знал точно, сколько ему лет. Какое значение имело число? Джад послал его в этот мир (его мать говорила ему, что есть и другие миры) и привел домой тогда, когда ему это было удобно. В промежутке надо было делать то, что ты делал, и так долго, как тебе позволено.

Любич был одним из тех четверых, которые ушли в лес ночью, пытаясь спастись. Честно говоря, никто не надеялся, что им это удастся, но никто и не верил, что те хрупкие плоты, которые они построили, выдержат плавание через пороги, не говоря уже о водопаде за ними.

Но любые обнаруженные в лесу люди могли скрыть существование этих плотов, в том случае, если Джад сотворит чудо, и один из двух плотов, и часть людей на них, спасутся.

В данном случае Тиян Любич стал этим чудом.

Он бы это так не назвал, каким бы набожным он ни был. Он бы сказал (и действительно сказал), что хороший следопыт способен и прятаться хорошо. Эти умения были зеркальным отражением друг друга, отражением в полуденном озере. В полдень, конечно, он бы не сумел уйти.

Он натянул мундир убитого Джанни, когда стемнело, поверх своей одежды. Трое других с пренебрежением отказались это сделать, те трое, которые вызвались вместе с ним попытаться проскользнуть мимо солдат в лесу.

Любич ничем не пренебрегал, когда речь шла о рейдах, сражениях, побегах. Пренебрежение, считал он, было роскошью, которую немногие могут себе позволить. Он бы сказал, что именно поэтому прожил так долго. Прибавьте к этому убеждение всей жизни, что нет ничего на свете, чего бы не мог сделать герой Сеньяна, служа своему богу. Беззвучное движение, выносливость и мудрость — вот что ему помогало.

Он двинулся в путь последним из четверых. Прополз вдоль опушки в одиночку, не углубляясь в лес. Он двигался на восток, а не на запад, прямо вдоль того места, где разбили лагерь османы, между деревьями и водой. Его бы увидели, если бы кто-то пошел к опушке, чтобы облегчиться, или принести еще дров.

Горели костры в лагере, но ни от одного свет не доходил так далеко. Те солдаты, которые имели несчастье быть отправленными в лес (здесь должны водиться медведи, голодные после зимы, и волки, и, весьма вероятно, змеи), бродили дальше к западу, возле того места, где остались уцелевшие сеньянцы. Любич это понимал. Он продолжал бесшумно двигаться на восток. Миновал привязанных коней. Лошади были опасны — они могли всполошиться, но этого не произошло.

Он заполз в лес, на четвереньках, животом к мокрой земле, только тогда, когда проделал полпути вдоль линии костров и палаток под звездами. После этого было уже легче. Он позже слышал крики, и по торжествующим возгласам догадался, что, по крайней мере, один из четырех его товарищей обнаружен, возможно, попытался взобраться на дерево и продвигаться на запад поверху. Следопыт им сказал, что слишком трудно бесшумно пробираться по ветвям в конце весны, от дерева к дереву.

Безопаснее идти пешком, по лесной подстилке, вдалеке от солдат, и той походкой, которой ты научился за десятки лет, легкой и тихой, даже по лесному мокрому мусору. Слух и обоняние были важнее зрения в этой плотной тьме. Он действительно уловил запах медведя, понял, что зверь прошел здесь давно и не очень близко, но Любича это все равно испугало. На его спине имелось три глубоких шрама от когтей медведя. Это случилось лет тридцать назад. Повезло, что он выжил. Без везения никуда.

Его дом находился на юго-западе. Далеко. Он пошел на север.

Это казалось очевидным, хотя, когда он сказал об этом другим, они бросили на него взгляд, к которому он привык за долгие годы. Людей, которые предпочитают жить на земле и кормиться с земли в прибрежном городе, часто считают странными. Он к этому привык, уже давно. Когда-то у него была жена, которая к нему очень хорошо относилась. Это тоже было очень давно.

И все же, ему действительно казалось естественным то, что он делал. Они ведь направлялись в Воберг, не так ли? Туда их позвали, и они согласились. Они находились гораздо ближе к крепости, чем к дому. Значит, лучше идти в ту сторону, рискуя встретиться с патрулями, разведчиками, крестьянами из деревень, и здешними хаджуками. Если он не сумеет проскользнуть мимо таких людей, думал Тиян Любич, зачем он так долго прожил?

Он действительно проскользнул мимо них. Мундир дважды помог ему добыть еду, в домах у фермеров, выбранных им из-за удаленности от других. Он просто показал свой меч, потом зарычал и указал на то, что ему нужно (голос выдал бы его), и испуганные люди из этих глухих мест решили, что он слишком важная и высокомерная персона, чтобы дать себе труд разговаривать с ними. Настоящий Джанни мог бы быть таким гордым, подумал он. Некоторые из них, может быть, даже получили бы удовольствие с женой второго фермера — или с его юным сыном.

В обоих домах он мог бы убить обитателей, если бы захотел, но лучше, если хочешь оставить как можно меньше следов, не оставлять после себя мертвых тел. Тела — это след.

По дороге попались две маленьких речки, не быстрые, земля к северу становилась более ровной. Однажды он встретил трех всадников-разведчиков. Он услышал, как они приближаются, слишком поздно (в тот вечер он устал), но опять шел дождь, и разведчики были недовольны и равнодушны.

Вероятно, они знали, что их армия к тому времени повернула обратно, думал он потом. Они его не видели, хотя он был почти на виду в овраге с дождевой водой, мимо которого они проехали. Без везения никуда.

После второй речки он начал посматривать по сторонам, и в хмурую ночь украл одежду у работника фермы, который ночевал в амбаре один. Конечно, ему пришлось его оглушить (невозможно снять одежду со спящего человека!), но он не думал, что кража станет тем следом, который вызовет погоню. Свою одежду и мундир Джанни он выбросил, еще через день. К тому времени он ушел далеко на север, и, судя по тем картам, которые у них имелись (он всегда смотрел на карты), он уже приближался к пограничным землям. Однако границы меняются, а карты не могут рассказать вам об этом.

Теперь он внимательно слушал, когда прятался от людей: фермеры, в сумерках приводящие домой быков, девушки, стирающие одежду утром в пруду (хорошенькие девушки, одна или две, но он был уже стар и почти не думал о женщинах).

Потом, однажды, Тиян Любек услышал, как поминают имя бога и благодарят его с акцентом империи, севера. Тогда он и сам поблагодарил Джада. Молча.

Он шел на север еще один день, чтобы быть полностью уверенным. Можно погибнуть, если не убедишься в определенных вещах. На закате следующего дня он увидел маленький купол святилища в деревне у еще одного пруда и услышал, как вечерние колокола призывают мужчин и женщин на молитву, и — одетый в украденную одежду, уже не во вражеский мундир — Тиян Любек вошел в святилище и опустился на колени перед алтарем и солнечным диском, и помолился вместе с десятком других людей и очень молодым священником, громко, чтобы его услышали окружающие его люди и Джад.

Только после этого он попросил поесть, напиться и пустить его на ночлег. Только после этого он рассказал им, держа в руке чашу у очага, откуда он пришел — один, да, один, — и что там произошло, и попросил показать ему дорогу в Воберг, куда он направлялся, чтобы рассказать о сотне героев Сеньяна, которые откликнулись на призыв императора, и о том, что они сделали с армией калифа до того, как погибли.

И таким образом эта история — об убитых сердарах, вместе с таким количеством Джанни и кавалеристов, и, самое главное, об огромных пушках армии нашествия, уничтоженных серией взрывов в весеннюю ночь, — дошла до великой крепости Священного Императора Джада. Оттуда она разнеслась дальше: в сам Обравич и ко двору императора, в Феррьерес, Серессу, Карш, Эсперанью, Англсин, Родиас и к Патриарху — по всему миру. К тем, кто записывает историю этого мира.

И в сам Сеньян, возле островов и моря.

Тиян Любек все-таки добрался до дома той же осенью, под ветром и летящими листьями, когда задули первые холодные ветры бора после сбора винограда для производства вина. Только он один из всего их отряда. Никто из остальных не вернулся живым, никого так и не нашли.

Небольшие схватки на войне убивают так же верно, как мощные осады и морские битвы или столкновения армий, с десятками тысяч солдат с каждой стороны, на прославленном поле сражения.

Хрант Бунич все же преодолел пороги и миновал залитые луной скалы, и он выжил, полетев вниз, в огромный, дико ревущий водопад. Все они слетели с плота, как щепки, и врезались в пенный хаос на дне. Он добрался до берега, выкарабкался наверх, живой. Но его ноги были сломаны в нескольких местах, и рядом не было никого, кто помог бы ему, хоть на время, и волки в конце концов нашли его, а они не отличаются милосердием.

Жена сердара Джанни, погибшего во время последнего взрыва на северном берегу реки, перерезала себе вены кинжалом, когда до нее дошло известие о его смерти и о том, как он умер. Он был добрым и порядочным человеком, с самого детства и всю свою жизнь.

Маленький сын Хранта Бунича, которого все очень любили, вырос, питая к османам жгучую ненависть, он поклялся отомстить за отца. Он записался в армию следующего императора, помазанника Джада, и погиб на следующей войне. Всегда есть следующие войны.

Мы — дети земли и неба.

Глава 22

— Мы думаем, что скоро умрем, — сказала последняя оставшаяся в живых императрица Сарантия Старшей Дочери Джада на острове Синан.

Они сидели на террасе. Они часто сидели там, когда погода позволяла. Был теплый день в конце весны, легкий ветерок, спокойное море. Три молодых женщины работали в саду под руководством женщины постарше на грядках с лекарственными травами. До них доносились взрывы смеха, голоса, похожие на щебет птиц. Ниже, на виноградниках, спускавшихся к воде, трудились наемные работники.

Во времена прежней Старшей Дочери мужчинам позволяли в теплые дни работать без рубах. Леонора решила, что этого больше не будет. Некоторые дочери Джада выражали сожаление. Целомудрие и чистые мысли были идеалом для обителей, но каждой из них они были присущи в разной степени.

В глубине души Леонору огорчало то, как мало она сама сожалела о необходимости требовать соблюдения внешних приличий. По-видимому, в ней уже угасло физическое влечение. Она не могла найти его в себе, не ощущала никакого… желания. А ведь раньше это было так важно, и не так уж давно.

Страсть изменила ее жизнь. Она оказалась сильнее ее воли и привычки к послушанию, довела ее до ссылки у стен Серессы — привела ее туда. Она любила Паоло Канавли, ее потребность в нем была сильнее жажды. Позднее она спала с Якопо Мьюччи в его доме и на корабле, а теперь…

Она время от времени думала о Перо Виллани. Гадала, добрался ли он до Ашариаса. И вернется ли живым. Он говорил ей о любви. С этой террасы она видела то место в порту, где они беседовали.

Да, это так, она все-таки думала о нем. «Непостоянство не в моем характере». Но нельзя сказать, что она лишалась сна по ночам от этих мыслей, или из-за его отсутствия. Это ее тревожило. Куда ушла страсть?

С другой стороны, она не могла найти в себе и большого религиозного рвения. Никакого стремления к чистому единению с богом, которое свойственно истинно добродетельным людям.

Возможно, решила Леонора, в ее жизни слишком быстро произошли слишком большие перемены. Ей нужно время, чтобы пустить корни в теперешнюю жизнь, или решить, кем она теперь стала.

Ей в голову приходила мысль признаться в этом Евдоксии, но Евдоксия не принадлежала к людям, которые вызывали желание сблизиться с ними. Скорее, они внушали страх, крайнюю осторожность. Когда-то императрица обладала очень большой властью.

— Но ведь никто из нас не знает этого наверняка, — ответила она теперь старой женщине. — О своей смерти. Если только вы не больны. Вы больны?

Она говорила спокойно. С такой женщиной это казалось необходимым. Нельзя показывать свою слабость. Они снова услышали смех. Солнце в этот час освещало террасу, теплое и целебное. Начиналось лето.

— Это ощущение, а не знание, ниспосланное богом, девушка. Мы сказали «думаем», так ведь?

— Да, так. Мы все умираем, не так ли?

Евдоксия издала звук, который, как уже знала Леонора, заменял ей смех.

— Ты холодная, — сказала императрица.

Болезненный укол, принимая во внимание ее собственные мысли. Леонора покачала головой.

— Я с вами осторожна. Вы сами меня этому научили.

Императрица посмотрела на нее. Евдоксия кутала плечи в шаль, даже в лучах солнца. Но глаза у нее были ясными, и цвет их был ярким. Она не походила на умирающую.

Они слышали девичьи голоса, в саду, то громкие, то тихие. Мужской голос крикнул в винограднике, что-то приказал.

— Мы желаем, чтобы нас похоронили в Варене, — сказала императрица. — Под теми мозаиками, о которых ты говорила. Там, где две императрицы.

Леонору обдало холодом.

— Вы говорили, что они…

— Шлюха и язычница. Да, мы так сказали. А ты нам ответила, что мы несправедливы. И была права.

— Я не пони…

— Можно быть холодной и быть правой, Леонора Валери, — тонкая улыбка. — Мы часто бываем такими. Иногда это единственный способ правильно судить о мире, — она посмотрела в сторону, на море, сине-белое, сверкающее под солнцем.

— Они были императрицами, — сказала она. — Мы будем довольны, если упокоимся под их изображениями.

Она умерла пять дней спустя. Никаких признаков болезни, никакой печали накануне вечером. Она просто не проснулась перед утренней молитвой, ее нашли лежащей в кровати, со сложенными на груди руками. Прожила на двадцать пять лет дольше, чем надо, сказала бы она.

В ту ночь Леонора рыдала так, словно ее сердце распадалось на кусочки; так, в ее представлении, медленно разрушаются крепости и стены городов под выстрелами орудий, придвинутых к ним вплотную. Она не «холодная». Она совсем не холодная, понимала Леонора. И теперь у нее уже никогда не будет возможности сказать это в ответ.

Дубрава действительно отправила тело в маленьком гробу, помещенном внутрь большего, из сандалового дерева и серебра, на корабле по морю, а потом по дороге в Варену. «Благословенная Игнация» семейства Дживо стояла в порту и доставила ее туда. Правитель и господар Андрий Дживо (которого многие считали его преемником) находились на борту корабля, вместе с другими достойными гражданами республики, которая много лет давала императрице кров. Над кораблем развевалось два приспущенных флага, Дубравы и Сарантия.

Императрицу Евдоксию похоронили в маленькой церкви, провели почти по-царски торжественную церемонию, на которой присутствовали высшие церковнослужители Родиаса вместе с посланниками ко двору Верховного Патриарха из всех земель джадитов. Ее положили, как она и велела, под мозаиками, созданными неизвестным художником почти тысячу лет назад, на которых имелись изображения двух других женщин, носивших порфир в Сарантии.

Это блестящее собрание помолилось о том, чтобы ее душа отправилась к Джаду, в его свет, говорили о прискорбном падении Города Городов, а после все ушли, и продолжили свои дни, обязанности и развлечения, как свойственно всем мужчинам и женщинам.

После, когда часовня опять опустела, и все стихло и замерло, а в высокие окна лился свет вечернего солнца, один человек вернулся.

Он опустился на колени рядом с тем местом, где только что предали земле императрицу, и хотя двадцать пять лет назад он был всего лишь ребенком, он попросил над ее мертвым телом прощения, борясь с неожиданным для него самого горем, за то, что все они допустили то ужасное падение.

Потом Драго Остая молился, в одиночестве, в том месте, богу света, но также и его любимому сыну Геладикосу, которого когда-то почитали на юге, и просил милосердия и прощения для лежащей здесь женщины. Для него было важно, чтобы имя Геладикоса прозвучало в этот день. До этого момента он не знал, что ему необходимо это сделать. Мы не всегда это знаем.

Затем он поднялся и сделал знак солнечного диска над могилой, и еще раз перед алтарем, а потом он ушел и больше никогда в жизни не бывал в Варене.

Но с того дня в простой часовне рядом с более крупным святилищем находилось три императрицы. Две выложенные из смальты на поверхности стен (одна с любовью), среди блестящих придворных, а одна — под красно-серым мрамором в двух гробах, больше не страдающая от ярости горя и воспоминаний.

* * *

Даница проснулась, ей приснилась мать. Это случалось не часто. Казалось, то время каким-то образом отделено стеной. Существует по другую сторону от барьера в ее мозгу.

Во сне она была еще маленькой. У нее на коленях лежала головка Невена. Ему года два, наверное, он уснул, пока их мать рассказывала им сказку на ночь. Отец Даницы, старший брат и дед еще работали в поле, но скоро должны были вернуться, и в маленьком доме станет шумно и тепло от их присутствия. Если повезет, маленький Невен к тому времени уже будет спать.

Но во сне было тихо, и мать рассказывала им об Эсперанье давних времен: об отважных всадниках, победивших ашаритов Аль-Рассана и вернувших западному миру Джада и свет. Они отбирали один город за другим, пока не отобрали все, под предводительством их великого героя Фернана Бельмонте, сына великого отца.

Даница слышала во сне голос матери, видела ее лицо, ее жестикулирующие руки, хоть и в полумраке, так как сумерки сгущались, но было еще рано разводить огонь в очаге. Дрова были большой ценностью, и надо подождать их троих мужчин. Их собственных героев.

Когда она проснулась, Раска еще спал рядом с ней. Он очень нуждался в отдыхе. Они пережили несколько напряженных дней. Даница лежала, ждала света и вспоминала. Воспоминания, думала она, тебя затягивают. Они приносят облегчение и печаль, одни и те же образы и люди могут вызывать и то, и другое.

Прошлой ночью они сожгли деревню. Теперь со Скандиром совершали набеги двадцать пять человек. Этот рейд устроили отчасти в качестве испытания для новобранцев. Здесь, в восточной части Тракезии, османы расселяли людей, строили храмы Ашару и звездам или превращали в свои храмы святилища, чтобы надолго закрепить перемены.

Джадитам еще разрешалось жить среди них, за что они должны были платить налог с каждого человека, но османы рассудили, что когда добрые звездопоклонники занимают лучшие земли, так надежнее.

Чтобы этого не произошло, чтобы ослабить османов или уничтожить их ощущение безопасности, такие поселения атаковал этот демон Скандир со своей бандой, который налетал на них, стремительный и невидимый.

Даницу и трех новых лучников (она обучала новичков обычной для отряда тактике) расставили на краю деревни и велели убивать тех, кто спасается от огня. Скандир никогда не брал заложников ради выкупа. Это не его обычай. Не для этого он сражался, не для этого жил.

Этот рейд отличался жестокостью и прошел очень успешно. Когда они уехали, за их спиной осталась дымная и красная ночь.

Они скакали быстро, чтобы не оставить почти никаких следов своего присутствия, чтобы их могли принять за духов мщения, которые могут появиться где угодно под звездами и убить.

Он разговаривал с ней здесь, оставшись с ней в комнате наедине, перед сном. Он был наблюдательным человеком, это необходимое качество для того, кто руководит людьми, так решила Даница некоторое время назад. Таким был Хрант Бунич в Сеньяне.

— С тобой все в порядке? — спросил он. — Мы впервые вот так сожгли деревню.

Она понимала, что он имеет в виду. Она ведь рассказала ему свою историю.

— Для этого я и присоединилась к вам.

— Правда? Не ради легкой жизни, полной удовольствий?

— Нет, — у нее не было настроения для шуток.

Он посмотрел на нее.

— Что ты скажешь богу, когда предстанешь перед его судом?

Ну, это уже не шутка.

Она думала об этом. Его лицо осунулось после трех дней трудной скачки в обе стороны, до и после ночного рейда.

— Я спрошу у Джада, почему моя семья и моя деревня должны были страдать и умирать, и, в зависимости от ответа, приму его приговор моей душе, — ответила она.

— Примешь? Это не слишком благочестиво.

— Нет, но я считаю себя благочестивой — по-своему.

Он действительно очень устал. У него появилось странное выражение на лице.

— Может быть, и так. Мы ведем особенную жизнь, Даница.

— Я это знаю, — ответила она. — Я не надеюсь жить долго.

Он ответил ей с легкой, лукавой улыбкой, которая стояла перед ее глазами даже сейчас, когда она лежала рядом с ним.

— Я тоже, — сказал он.

Он уснул, тяжелым сном. Она лежала в темноте до рассвета без сна. Конечно, ей потом приснилась ее собственная деревня, после того, что они сделали.

«Особенная жизнь».

* * *

Он родился в Серессе, не так ли? На берегах каналов, окруженный предметами искусства и музыкой, при сильной власти, пусть даже его семья сама никогда не отличалась богатством. Перо также бывал в Родиасе — несколько раз! В первый раз его взял туда отец в качестве ученика, чтобы показать ему дворцы и руины. И произведения искусства. Они встречались с аристократами и важными священнослужителями, которые относились к отцу с определенным уважением (не слишком большим, но некоторым). Художник видел большие города. Он даже ощутил какое-то превосходство, идя по менее элегантным улицам Дубравы до того, как началось его путешествие по суше.

Теперь он не чувствовал превосходства. Он понимал, им хочется, чтобы он боялся, чувствовал себя подавленным, благоговел — и он все это ощущал. Он лежал, распростершись на желто-зеленых плитках пола, вытянув перед собой руки, словно молил о пощаде. А калиф еще даже не вошел в комнату.

Он был неверным, который получил неслыханное разрешение войти во Дворец Безмолвия. Подобные ему ожидают верховного правителя народа османов в позе полной покорности. Если калиф так и не придет, этот джадит может пролежать так весь день, всю ночь.

Некоторые из находящихся в этой комнате людей, понимал Перо, с радостью убили бы его. Некоторые из них — стражники-джанни в высоких шапках — вооружены мечами, которыми можно это сделать.

Он вошел в распахнутые двойные двери и тут же получил удар под колени плоскостью меча, после чего упал на пол. Его охватил гнев, ненадолго. Ему уже рассказали о здешних ритуалах, он был к ним готов, им вовсе не нужно было бить его.

С другой стороны, подумал он, этому стражнику, вероятно, не захотелось лишать себя этого удовольствия.

Поэтому Перо лежал лицом вниз, сердце его быстро стучало. Он почти ничего не видел. Только ноги в сапогах или туфлях без задников. Он постарался успокоиться, думать о листьях в саду на апельсиновых деревьях, как он мог бы использовать их в качестве фона на портрете, но пока все молча ждали, его мысли все время уносились дальше в прошлое.

Этот невозможный город настоящего и прошлого оказывал сильное влияние: он отправлял мысли назад сквозь время. Художник обнаружил это за последние дни, с тех самых пор, как они вошли за эти тройные стены.

Он старался постичь Ашариас таким, каким тот стал сейчас, накрыв сверху тот город, который прежде был Сарантием. Здесь для художника открывалось огромное богатство — разноцветное, полное какофонии звуков великолепие османского города: базары под матерчатыми навесами, прилавки с едой в гавани, лавки и сады. Ашариты любили сады, потому что их вера зародилась в песках пустыни — по крайней мере, так говорили.

Но все это, для Перо, было похоже на новую картину, написанную поверх старого изображения на полотне: это было добавлением, новым образом, наложенным сверху на Город Городов, который давным-давно построил император Сарантий и назвал своим именем.

В те первые дни, в ожидании аудиенции, чтобы приступить к выполнению заказа, Перо бродил по городу, выходя из дворцового комплекса. Ему выделили жилье среди других ремесленников в группе строений и мастерских, но разрешили свободно бродить за его пределами. Османы, правители этого города, не испытывали страха, и уж конечно не опасались художника-джадита. Он видел, что они даже не отремонтировали стену у гавани, которую разрушили своими пушками. И правда, какая опасность может грозить ашаритам здесь, под священными звездами?

Ну, возможно, они боятся друг друга и яростно защищают своего калифа. На территории дворца принимали чрезвычайные меры предосторожности. Перо поселили в самой дальней части комплекса, у ворот, выходящих на площадь перед ним. Томо не позволяли посещать его, и даже не дали войти, когда они приехали. Перо вежливо запротестовал; ему дали отпор (тоже вежливо).

Только те слуги, которых они отобрали и обучили (и оскопили, как правило), могли входить в дворцовый комплекс и работать в нем. С джадитом это даже не обсуждается. Кроме того, как сказал чиновник, приставленный к Перо, слуга синьора Виллани, тот, которого зовут Агоста, не является подмастерьем художника, необходимым помощником для создания портрета, он всего лишь слуга. У них имеются гораздо лучшие слуги, заверили Перо. Женщины тоже будут ему обеспечены, по его просьбе.

Перо не просил. Он удивлялся, откуда они знают такие вещи о его слуге. И что еще они знают. Томо отвезли под охраной на пароме через пролив туда, где купцам-джадитам выделили жилье и места для торговли. Всем, кроме купцов из Дубравы. Купцам из Дубравы отвели дома, торговые палаты и склады в самом Ашариасе — жест огромного доверия. (Еще более ценным жестом были низкие торговые пошлины.)

Перо встретился с Марином Дживо у ворот дворца однажды утром, получив от него письмо. Они пересекли площадь и подошли к огромному Храму Звезд Ашара, который прежде, еще двадцать пять лет назад, был Святилищем божественной мудрости Джада, построенным для императора Валерия девятьсот лет назад и ставшим чудом света.

Оно действительно было чудом. Дживо бывал в нем раньше. Он даже предупредил об этом Перо, когда они приближались к колоссальным дверям, глядя на боковые купола и выше, на огромный золотой купол над всеми ними.

Несмотря на предупреждение Марина, Перо испытал потрясение. Словно что-то начало сжимать его сердце, как в кулаке, и стало трудно думать, даже дышать. Он и раньше знал, что люди испытывают здесь такие чувства, конечно, знал. Он читал о том, как бывают ошеломлены путешественники, потрясенные величием храма. Его только что предупредили… и все это не играло никакой роли. К некоторым вещам невозможно быть готовым, думал Перо Виллани, и ему хотелось, до жестокой боли в душе, чтобы его отец был жив, приехал сюда вместе с ним, и увидел это.

Его охватило одновременно сожаление, печаль и удивление: как исповедующего веру в Джада (здесь Джада уже не было), как художника, стремящегося создать значительные произведения искусства, и просто как человека, живущего на свете, идущего по жизни до самых последних ее дней. Как справиться с тем, чем было это место — сейчас и в прошлом?

В тот час, когда они вошли туда, их встретила тишина. Утренний призыв на молитву уже прозвучал и был услышан, и молитвы закончили читать до того, как вошли они, двое неверных, в бывшее святилище времен наивысшего взлета славы Сарантия во славу их бога.

Его построил архитектор по имени Артибас. Это Перо знал. Единственное имя, оставшееся от тех людей, которые здесь трудились и строили его.

«Слава», — подумал Перо, и ему показалось, что это слово отразилось многократным эхом среди реального эха далеких звуков в тусклом свете, исчезающем во тьме. Ашариты держали свои святые места тускло освещенными, чтобы поддержать иллюзию хранящей покой ночи, когда уходит смертоносное солнце пустыни.

Над ними висели звезды, тысячи и тысячи звезд из металла качались на цепочках на разной высоте, пронизывая колоссальное пространство храма. Некоторые высоко над головой, некоторые почти на расстоянии вытянутой руки. Они были прекрасными и чужими, и только человек, отгородившийся стенами своей собственной веры, стал бы отрицать, что в этом здании есть нечто святое, даже после таких больших перемен.

Гигантские мраморные колонны и мраморный пол остались от первого строения, Перо это знал. Двери были новыми (оригинальные двери славили Джада), и теперь исчезли мозаики, остались только отдельные фрагменты. Но он также знал, что большинство мозаичных картин уничтожили задолго до ашаритов, в те годы, когда Сарантий раздирала вражда между религиозными догмами. Победили в этом сражении, на некоторое время, те, кто считал изображения на картинах бога в святилище (а некоторые считали, что и любые другие изображения) ересью, заслуживающей сожжения.

«Люди всегда стремятся сжигать друг друга», — думал Перо Виллани, оглядываясь вокруг.

Вера в Джада осталась жить дальше в течение веков, протянувшихся между «тогда» и «теперь». Но труд безымянных мастеров на этих боковых куполах, на этих стенах, или на неправдоподобно высоком куполе в центре, над тем местом, где они сейчас стояли… их искусство и мастерство не уцелело, не выдержало течения времени, и сегодня их не мог увидеть сын Вьеро Виллани, и никто другой не мог.

Эти изображения были созданы сердцем, Перо был в этом уверен: созданы умением, мастерством, верой, и любовью, рождены желанием создать нечто хорошее в глазах бога и человечества в этом величавом здании. Такие вещи могут быть утеряны, и это случалось так часто.

Его отец и мать лежали на кладбище в Серессе под одним резным надгробьем, откуда открывался вид на далекую лагуну. «Я очень далеко», — подумал он.

Он посмотрел вверх, на высокую кривую огромного купола, тоже очень далекого, уходящего во тьму над ним, вспомнил о своем уничтоженном портрете Мары Читрани и подумал: «Я нахожусь среди тех, кто был более велик, чем я, и в искусстве, и в утрате».

Осознание этого принесло ему утешение, как ни странно.

Он прошел под висящими, раскачивающимися звездами, думая о мозаиках и о своем отце. Через некоторое время он сказал своему спутнику, который шагал рядом с ним и учтиво молчал.

— Спасибо, что предупредили меня.

— Это вам помогло? — спросил Марин Дживо.

Перо пожал плечами. Он не знал ответа. Однако он что-то вспомнил, одну просьбу, и стоя там, он молча помолился за императрицу Евдоксию и за души ее мужа и сына, как обещал сделать, если попадет сюда.

Они вышли из святилища. Дживо повел его наискосок через огромную площадь посмотреть на разрушенные и разграбленные остатки древнего Ипподрома, где в давние времена пятьдесят тысяч мужчин и женщин собирались посмотреть на гонки колесниц в присутствии императоров Сарантия.

Воистину в давние времена. И здесь также века по-своему обошлись с трудами людей. Приходилось осторожно проходить под осыпающимися арками, по разбитым камням мостовых, через темное, крытое пространство, которое вело от искореженных металлических ворот к открытому лугу, заросшему нескошенными полевыми цветами и сорной травой.

Здесь ашариты не разбили сад. Казалось, что османы оставили эти развалины нарочно, возможно, в память о завоевании, о том, что они смогли сделать.

«Что смогло сделать время», — подумал Перо.

Трибуны вокруг арены — крошащийся камень по всему периметру, цвета светлого янтаря — казались ему прекрасными даже в разрушенном виде. Интересно, сумеет ли он передать этот цвет, такой, как в тех местах, куда падает солнечный свет.

В вытянутом внутреннем овале, вокруг которого должны были мчаться колесницы, лежали поваленные статуи. Он попытался представить себе день гонок, шумную, возбужденную толпу, императора и его придворных наверху, в ложе — Дживо сейчас показывал на нее рукой, — которые смотрят, как стремительно несутся колесницы и мчатся кони, с громоподобным грохотом, под бурю приветственных криков. И не смог. Не смог себе этого представить. Ему не на что было опереться. Он смотрел на теплые лучи солнца, падающие на камень почти золотого цвета.

Они шагали утром, в конце весны, и были здесь почти одни, что поразило Перо. На дальней стороне он увидел, как одетая в легкую одежду женщина увлекла за руку мужчину с этого открытого пространства в крытую аркаду и скрылась из виду. Сейчас будет совершена сделка, понял Перо. Вероятно, одна из тех, что совершались здесь с тех пор, как прекратились гонки и смолкли приветственные крики. Здесь также случались мятежи, время от времени, он знал об этом.

Пенье птиц, хлопанье крыльев, жужжание пчел среди цветов, шум города в отдалении. Перо в одном месте остановился и попытался прочитать слова на монументе, на внутреннем поле. Монумент упал и разбился, а оставшиеся кое-где тракезийские буквы почти стерлись. Некто по имени Тарал… или Тарас… выиграл сколько-то (прочесть невозможно) гонок и его… наградили?.. Потом слово, похожее на… «прославили»… навечно…

«Навечно».

На другом упавшем камне виднелся высеченный барельеф. Перо долго смотрел на него, его неожиданно чем-то привлекло это изображение. Мужской профиль, длинный, прямой нос, кудрявые короткие волосы, бороды нет. Возничий, несомненно. Красивый портрет, тонкие детали, работа мастера, художника, и он лежит здесь, разбитый, загубленный. Он не видел имени этого человека. Возможно, оно есть на другом фрагменте, где-то рядом. Художник не стал его искать. Он смотрел на высеченное лицо.

Он еще какое-то время не знал об этом, но его жизнь изменилась за те минуты, пока он смотрел. Это тоже может случиться со всеми.

Они вышли тем же путем, каким вошли. Выпили вдвоем, по-дружески, по бокалу вина неподалеку, съели ягненка, зажаренного на вертеле над открытым огнем. Потом Дживо вернулся ждать, когда таможенники оценят его товары, и он сможет отвезти их на базар, продать, совершить нужные покупки, а потом двинуться домой. А Перо вернулся в дворцовый комплекс, где его обыскали и снова впустили внутрь.

Там его ждал человек, который сообщил, что ему предстоит явиться на прием к калифу для официального обряда коленопреклонения и на следующий день начать работу.

Калиф выделит ему время ранним утром каждого дня, и каждый день будет прекращать позировать, когда ему будет угодно в тот день, и эти сеансы закончатся тогда, когда он пожелает. Как долго они будут продолжаться? Джадиту не положено задавать вопросы.

Перо должен понять, что если он произнесет хоть одно слово вслух в присутствии Гурчу Разрушителя во Дворце Безмолвия, ему вырвут язык, а потом убьют.

Калиф очень ценит молчание. Это все знают.

Он привез ультрамариновую синюю краску (полученную из лазурита), она была самой драгоценной. У него также имелся азурит, менее дорогостоящая, менее яркая краска, синяя с серо-зеленым оттенком, для тех деталей картины, которые нужно сделать более приглушенными. Он открыл эффект (и был доволен своим достижением), который появлялся, если нанести нижний слой азуритом, а поверх него наложить ультрамарин. Дорого, да, но очень красиво.

Перо любил синий цвет, это была его слабость. Самым доступным по цене оттенком нижнего слоя был темно-синий, его художник тоже взял с собой.

Основной красной краской у него был кармин, который художники Серессы называли «красным озером», его делали из кермесов, — конечно, его привозили отсюда, с востока, но он не был уверен, что ему приготовили этот цвет, поэтому привез свой. И еще гематит, который растирали и превращали в порфир, красно-лиловый цвет, когда-то его носили только императоры.

У него была ярь-медянка, которая, при осторожном обращении, давала темный, густой зеленый цвет.

Он не взял с собой желтой краски, которая бы его полностью удовлетворяла, в надежде найти здесь хорошую желтую краску, потому что для приготовления аурипигмента, который он предпочитал, требовалось добавить в него мышьяк, а он не посмел пронести яд во дворцы калифа.

Ну, по правде говоря, он собирался на это решиться, пронести его в другой, надежно спрятанной бутылочке, но потом Марин Дживо сказал, что это наверняка его погубит, так как ее непременно найдут. Он помнил, как стоял у речки к западу отсюда и выливал краску в быструю воду.

У него имелось сусальное золото, самый дорогой из материалов, и он полагал, что сможет получить больше, если понадобится — это же Ашариас и портрет калифа, в конце концов.

Ему придется разбавлять сухие краски яичной темперой. Он принял это решение еще до того, как поднялся на борт «Благословенной Игнации». Теперь он предпочитал работать с маслом, а не с темперой. Однако простая истина заключалась в том, что масло слишком долго сохнет, и требует от модели позировать чаще и дольше (Мара Читрани была рада этому), а он не мог рискнуть предложить это в Ашариасе. Поэтому — яичная темпера. Самые свежие яйца, какие только смогут найти слуги дворца.

Он не сможет как следует нанести лак, работая такой краской, или добиться таких же эффектов, как с маслом, но у нее имелись преимущества по сравнению с более старой краской на яичной основе. Одно из них состояло в том, что ему здесь было очень неуютно, и он был бы рад закончить работу быстро, сделать ее хорошо и уехать домой. Если он все сделает хорошо, и если его отпустят.

Он лежал на своей кровати и думал обо всем этом. Он спал очень мало. Уже почти рассвело, наступило следующее утро после того, как они посетили храм, который когда-то был святилищем, и бродили по руинам Ипподрома.

Пришел слуга, которого к нему приставили, принес завтрак, и разложил одежду Перо. Его первый сеанс. Слугам должны были сообщить.

Не удивительно, что многие художники из Школы миниатюр ему завидовали, ведь никого из них (ни одного, по-видимому) никогда не пускали внутрь Дворца Безмолвия, куда Виллани — неверный, приехавший из Серессы, — почему-то получил позволение войти.

Перо сначала отвели комнату среди миниатюристов. Но он прожил в ней недолго. Два из подготовленных им полотен обнаружили изрезанными ножом, и хотя он никому об этом не сказал — они ему все равно не понадобились бы, раз он собирался использовать темперу, — его перевели на следующий день в эту комнату и поселили среди ремесленников, работающих с эмалью. По-видимому, они не так сильно его ненавидели.

Служащие великого визиря, киндата по имени Йозеф, очевидно, следили за всеми событиями в дворцовом комплексе, даже самыми незначительными.

Йозеф бен Хананон был в курсе некоторых вещей, которые возвысили его до положения визиря великого калифа, и заставили всех его бояться, а также и других вещей, благодаря которым он продержался на этой должности такой долгий срок, почти беспрецедентно долгий.

Визири — и самые высокопоставленные чиновники в Ашариасе — обычно были евнухами. Иногда вместо евнухов ими становились киндаты, исповедующие веру, близкую к вере ашаритов, хоть те часто ее осмеивали. Принцип был тот же: и те, и другие не могли даже надеяться создать династию. Они во всем, в том числе в праве на существование, зависели от милости и милосердия калифа.

Не считая этого, сутью способности уцелеть была компетентность Йозефа. Он знал, что нужно от него калифу и империи, и был рад им это обеспечить. Он получал удовольствие от хорошей еды и физического комфорта, а также от возможности беседовать с умными людьми. В награду за эти удовольствия (и некоторые другие) он усердно служил. Он не возражал, когда приходилось отдавать приказы убивать людей, хотя, в действительности, надо отдать ему справедливость, не получал от этого удовольствия, в отличие от некоторых своих предшественников.

Он получил подробный доклад о вещах и о спутниках художника из Серессы, некоего Виллани (более молодого, чем ожидали, но это не выглядело проявлением неуважения ко двору калифа).

Один из других путешественников из Серессы, купец, умер в нескольких днях пути от Ашариаса. Это следовало отметить — и это отметили. Эта смерть казалась несчастным случаем в дороге, или, возможно, местью других джадитов, жадностью, имевшей убийственные последствия. Это не касалось двора и не являлось редкостью.

Припасы художника изучили, разумеется. С ними все было в порядке, если верить докладу. Одной банки с краской недоставало в сундуке, где их перевозили, ее место осталось пустым. Но банки для красок отличались хрупкостью, и всегда могли разбиться. В других банках хранилось то, что и было заявлено, то есть уже подготовленные краски различных цветов или те, которые еще предстояло смешать.

Визирь точно не знал, почему именно калиф пожелал получить свой портрет, написанный в западной манере, но Гурчу никогда не имел привычки объяснять свои поступки, и визирь не видел причин, по которым этот портрет нельзя было бы написать.

Художнику грозила опасность со стороны других обитателей дворцового комплекса. Йозеф бен Хананон чувствовал легкое любопытство, когда думал об этом.

Слуга приезжего с запада вызывал легкую озабоченность. Он был всего лишь слугой, по-видимому, а не помощником, обученным работе с художником, как можно было бы ожидать.

Ему не разрешили пройти во дворец. Йозеф это одобрил. Если к художнику приставят собственных слуг, можно будет лучше его контролировать. Тот слуга, по имени Агоста, попытался сначала поступить на службу к купцу из Дубравы, но тот его не взял, и он теперь находился на другом берегу пролива, в колонии Серессы.

Он не представлял большого интереса, но одному человеку поручили следить за ним и докладывать. Пока только выпивка и женщины. Когда напивался, пел песни. Джадиты не проявляли сдержанности, как правило.

Визирь, имеющий богатый опыт в области сдержанности, постоянно сознавал, что его жизнь — полная роскоши, которую он и вообразить не мог десять лет назад, — может закончиться по одному слову с трона. Конечно, это слово будет произнесено тихо, но решительно, и не будет взято обратно. Его благодарность все равно не знала границ, и его преданность была непоколебимой. Евнухи и киндаты — лучшие люди, которых следует наделять властью. Он сам придерживался этого принципа, когда назначал людей на должности.

Тот же принцип применяли для Джанни в армии, из рядов которых каждый калиф выбирал себе личную стражу. Джанни, рожденные джадитами, также были всем обязаны только трону. Правда, они становились опасными, если мирное время затягивалось слишком надолго (когда отсутствовала возможность завоевать награды, на востоке или на западе), если во дворце менялась власть — или хотя бы возникали слухи о смене власти.

Отчасти поэтому империя османов обычно находилась в состоянии войны. И, несомненно, именно поэтому новый калиф всегда приказывал удавить своих детей и любого члена семьи, обладающего сильной волей. Традиции рождаются не без оснований.

В жизни Гурчу все это произошло за много лет до того, как Йозеф стал членом Двора Безмолвия, не говоря уже о должности великого визиря. Гурчу Разрушитель правил уже тридцать лет. Он редко выказывал признаки слабости, а два его уцелевших сына (которые ненавидели друг друга по понятной причине, плюс еще по нескольким) вели себя крайне осторожно — чаще всего.

Сам визирь стоял и ждал его, чтобы поприветствовать, у ворот из золота и серебра, ведущих во внутренний двор. Он был одет в черные одежды с ярко-красным поясом и шляпой. Перо поклонился, потом еще раз, как его учили кланяться — даже киндату.

Когда он выпрямился, то за спиной у визиря увидел сад, отгороженный стеной с калиткой. Визирь оказался худым мужчиной с длинной бородой, с мрачным лицом, близко посаженными глазами и внимательным взглядом. Он был еще не стар, борода была черная. Перо подумал, что такое лицо он бы нарисовал углем, или изобразил красками на портрете. Интересно, будет ли проступком сделать это в своем альбоме для набросков.

Ладони у него взмокли. Он вытер их о тунику, надеясь, что тот не заметит, потом решил, что, конечно, заметит.

— Вы понимаете, какую честь вам оказали? — спросил визирь на тракезийском языке, не здороваясь. Голос у него был низкий и звучный. Вместе с ним художника ждали еще три чиновника и четверо Джанни, охраняющие ворота.

Перо кивнул:

— Понимаю, мой господин, — кажется, с его голосом все в порядке.

Визирь произнес, будто прочел эту мысль:

— Вы также понимаете, что за этими воротами вы не должны произносить ни слова, — он улыбнулся без всякого веселья. — Не зря это место носит название «Двор Безмолвия».

Перо ждал этого момента, он лежал без сна по ночам из страха перед ним.

— Это невозможно, — твердо произнес он.

Возникло замешательство. Один из стражников медленно повернул голову и уставился на Перо. Блондин со светлыми глазами убийцы, очень высокий.

Выражение лица визиря не изменилось. Он быстро дотронулся до своей бороды. Сказал:

— Боюсь, вы не поняли, это правило не подлежит изменению. Калиф, вечно благословенный, не разрешает никаких разговоров в этих садах и комнатах.

Глубокий вдох.

— Тогда я не могу писать его портрет в этих садах и комнатах, — сказал Перо Виллани из Серессы. — Если вы не пожелаете, чтобы я жестами объяснял ему, как ему следует сесть, или двигаться, или держать голову. Или при помощи собственных рук придавал определенное положение его телу, чего я бы не стал делать.

— Вы бы поплатились жизнью, если бы сделали это, да, — ответил визирь. — И даже если бы приблизились к нему, сойдя с того места, где вам прикажут стоять.

Перо покачал головой. Он очень боялся. «Человек может умереть столькими разными способами», — подумал он. В родном доме или вдали от него, известным или неизвестным образом, в молодости или в старости, тихо, в своей постели или насильственной смертью.

— Это также делает мою задачу невозможной, мой господин. Я должен сам решить, где мне стоять, и обсуждать с калифом, где он будет находиться.

Все-таки визирь способен растеряться. Он всего лишь приподнял голову, но растерянность была заметна. «Художники тоже могут быть наблюдательными», — подумал Перо. И прославились тем, что с ними трудно иметь дело. Он вспоминал Совет Двенадцати в ту ночь: он тоже проявил там безрассудство. Что же такое с ним происходит в подобных ситуациях?

Теперь чиновники открыто уставились на него. Стражники, казалось, готовы — даже можно сказать, что им не терпится, — пустить в ход свое оружие и прикончить джадита на месте, покончить с этим безумием.

К несчастью, как бы они этого ни желали, это безумие — хотя его никто не смел так назвать — исходило от Великого Калифа Гурчу. Который заявил о своем желании и послал за художником, чтобы тот это желание исполнил.

Перо сказал:

— Либо портрет будет написан в нашей манере, как от нас требуют, либо он не может быть написан. Я удовлетворюсь тем, что передам свое огромное почтение калифу, через вас, и вернусь домой. Путешествие было интересным. Но я не соглашусь на меньшее, чем сделать свою работу самым лучшим образом, это покрыло бы меня позором. Такая работа требует, чтобы определенные условия соблюдались так же, как и в случае создания всех портретов.

— И какие это условия? — голос визиря звучал сдержанно.

— Я должен иметь возможность оценить свет и обстановку в выбранной комнате, и перемещать или дополнять эти элементы — шторы на окнах, настенные ткани, кресло, возможно, трон. Я должен иметь возможность просить, чтобы изображаемое лицо принимало разные позы, и чтобы мы могли, вместе, решить, какая поза больше всего подходит для работы.

— Вы собираетесь что-то решать вместе с калифом?

— Да, вместе с ним. Некоторые художники самонадеянны и решают это сами. Но для меня желания заказчика имеют первостепенную важность. Я должен знать, каковы эти желания, и советовать, как художник, что можно и чего нельзя сделать, чтобы их удовлетворить, — Перо смотрел на визиря, в его глаза под приспущенными веками. — Я буду делать то же самое когда вернусь домой, во время работы над портретом герцога Серессы, который украсит палату Совета во дворце. Именно так, господин визирь, мы поступаем, чтобы удовлетворить заказчика и оказать честь нашему искусству. Никого никогда не заставляют заказывать свой портрет. Разве только, возможно, в том случае, если по желанию родителей пишут портрет ребенка.

Воцарилось молчание. Солнце только вставало, было раннее утро.

— Вы подождете здесь, — сказал великий визирь.

Он повернулся. Стражник отпер и распахнул ворота, визирь вошел в них. Ворота закрыли и заперли. Они были великолепны. Переплетение серебра и золота, со звездами.

Перо ждал среди людей, которые — он ясно это понимал — с радостью увидели бы его мертвым.

Теперь он был совершенно спокоен.

Ему пришлют евнуха. Пожилого человека, давно состоящего на службе, имеющего все привилегии — он должен быть таким, поскольку ему разрешалось разговаривать.

Перо будет говорить шепотом — только в случае крайней необходимости, и как можно деликатнее — на ухо этому человеку, который пройдет по комнате и шепотом передаст сказанные слова (будем надеяться!) великому калифу народа османов.

Таким образом, можно будет сделать так, чтобы калиф слегка повернул тело или лицо влево или вправо, или чуть приподнял свою великую голову, чтобы свет упал на нее по-другому.

— Это должно быть приемлемым, — сказал визирь. Он казался смущенным, словно ему было необходимо получить согласие.

— Это приемлемо, — подтвердил Перо.

Через секунду визирь кивнул стражникам. Тот же самый человек снова открыл ворота.

Перо последовал за визирем через Сад Безмолвия, а затем, мимо павлинов, апельсиновых деревьев и трех маленьких играющих фонтанов в большую комнату на первом этаже в здании на другой стороне, окна которой выходили в сад.

Именно тогда он получил удар плоской стороной клинка под колени и упал ничком на вымощенный плитками пол. Он по-прежнему лежал так, с вытянутыми руками, и ждал калифа Ашариаса во Дворце Безмолвия.

Прошло еще какое-то время. Оно тянулось невозможно долго, при данных обстоятельствах. Перо обливался потом. Он слышал дыхание людей, стоящих над ним, но никто не разговаривал. Разумеется, никто не разговаривал. Он поискал внутри себя образ, который мог бы его успокоить, стать якорем. И перед ним появилось лицо Леоноры Валери. Он сказал ей, что любит ее. И увидев ее сейчас, мысленным взором, он понял, что это правда, и останется правдой. Это может принести ему горе, когда-нибудь (если даже он выживет), но на свете живет человек, чье существование облегчает его собственное существование. Он не думал, что она это понимала. А вот он понимал, и его дыхание стало ровнее.

Дверь открылась.

Перо лежал неподвижно. Дверь закрылась. Звук шагов, за ними другие шаги. Тень легла перед ним на пол, солнечный свет падал в окно, на какого-то человека. Он не смел поднять глаза. Он понятия не имел, как он должен узнать, когда будет можно это сделать, или когда следует это сделать. Может, кто-нибудь толкнет его ногой? Проходили секунды. Дыхание испуганных людей. Он был одним из них.

— Тебе лучше встать, — произнес мрачный голос, по-тракезийски, голос еще более низкий, чем у визиря. — Тебе будет неудобно писать мой портрет, лежа на полу.

Кто-то ахнул. Перо подумал о том, поплатится ли ахнувший за это жизнью. Ему сказали потом, что поплатился. Он сделал то, что ему велели. Поднялся на колени и посмотрел вверх, в глаза Гурчу Разрушителя.

Глава 23

— Тебе также разрешается говорить, — продолжал калиф.

Перо вытаращил глаза, сердце его глухо стучало. Он сглотнул слюну, не слишком громко, как он надеялся. Он видел, что все другие в этой комнате — в том числе и красивый молодой человек, который вошел вместе с Гурчу, потрясены.

Калиф оглядел присутствующих.

— Меня утомляют пустые слова, — сказал он, — ненужные слова. Я прихожу сюда, чтобы убежать от них. Но если я хочу познакомиться с вашим западным искусством, а я этого хочу, мне не удастся это сделать, если художник будет молчать. Ты будешь говорить со мной, пока я буду позировать. Ответишь на все вопросы, которые я тебе задам. Это понятно?

Перо снова сглотнул, ему удалось кивнуть головой.

— Ты сказал моему визирю, что мы вместе должны решить, как делать эту работу. Очень хорошо. Давай начнем.

Перо открыл рот. Он понятия не имел, что следует сказать. Его голова была пустой, как чистое полотно. Гурчу быстрым, повелительным жестом поднял руку. Длинные пальцы, три перстня, голубой камень, красный, серебряная оправа.

— Погоди. Молчи. Сначала все остальные выйдут.

Визирь вздрогнул от отчаяния. Он ткнул себя в грудь, спрашивая разрешения говорить.

Калиф покачал головой:

— Лакаш останется, он будет охранять меня от этого явно опасного художника. Все остальные уйдут. Когда художника надо будет проводить обратно, Лакаш позовет людей, которые это сделают. Ты, — показал он на Перо, — оставайся там, где сейчас, только встань. Полагаю, мы начнем сегодня? Чем ты разбавляешь свои краски? Нет. Нет. Подожди, пока они уйдут. И приготовь свои соображения по поводу того, почему правители запада желают, чтобы писали их портреты.

Калиф снова огляделся вокруг. Бледное лицо, длинный нос, почти черные глаза, этот низкий голос. Перо подумал, что голос правителя ашаритов звучит так, будто в комнате грохочет гром, как во время божественной грозы, заставляющей содрогнуться всех смертных.

Заговорил другой человек. Это вызвало у Перо шок.

— Отец, повелитель, могу ли я просить у вас позволения остаться? Ради вашей защиты и приобретения мною знаний?

Гурчу посмотрел на говорящего, красивого мужчину, который вошел вслед за ним.

— Нет, — ответил он. — На сеансах не будет никого, кроме меня и моего немого, и еще этого художника, который — я выясню, почему именно он — был выбран Советом Двенадцати для выполнения этой задачи.

— Повелитель, разве мне не дозволено интересоваться такими вещами, как и калифу?

— Дозволено. Но в твоих собственных палатах, и учиться надо у книг и у своих гостей. Джемаль, я сказал — нет. Ты будешь приходить ко мне каждое утро, после окончания сеанса. Подожди в саду.

Красивый мужчина сложил перед собой ладони и поклонился. Он был элегантен, с глазами и носом отца, и названное имя объяснило, кто он такой. Это был старший принц, любимый сын из тех двух, которым позволили остаться в живых.

Бейет, младший, остался в живых в качестве страховки для продолжения династии, так объяснил ему Марин Дживо, за вином и жареным ягненком. Перо понял: младший принц был гарантией на случай болезни или внезапной смерти старшего. Конечно, он мог также подстроить несчастный случай, болезнь, смерть. А еще он служил, как прибавил тогда Марин, средством для сдерживания преждевременных амбиций старшего сына.

Преждевременные амбиции едва ли были чем-то нехарактерным для османов, как и для других стран, а этот калиф правил много лет. Его сыновья прождали уже очень долго.

Художнику велели встать. Он так и сделал, осторожно. «Здесь не следует делать быстрых движений», — подумал он. Устремленные на него взгляды стражников и придворных были полны яда, но также выдавали страх. Выживание, продвижение наверх, обеспечивалось доступом к правителю, а он — жалкий художник из неверных — теперь будет каждое утро оставаться наедине с калифом, разговаривать с ним, учить его, по его приказу, в том месте, где никто не смеет заговорить вслух под страхом смерти.

Ну, всегда существовала вероятность, что его здесь убьют. В данный момент это казалось еще более вероятным. Сын, отметил Перо, когда тот взглянул на художника, не выглядел жаждущим его убить. Принц Джемаль выглядел… Перо не смог подобрать слова. Но он не выглядел жестоким или испуганным. Это что-то другое.

Это не его забота. Чем он будет разбавлять краску? Именно это хочет знать Гурчу Разрушитель? О, и еще — почему именно Перо Виллани выбрали для поездки к нему.

Это более деликатный вопрос. Он принял решение, стоя там, стараясь держать голову высоко и не встречаться глазами со стражниками, крупными мужчинами, которые всем своим видом выражали желание пустить в ход свое оружие против него.

Перо решил, что будет отвечать правдиво — когда сможет — на любой вопрос этого человека с лицом ястреба, который обладал большей властью, чем все, кого Виллани когда-либо знал. Если говорить правду, большей властью, чем любой из живущих людей.

Люди покидали комнату. Визирь обернулся в дверях и послал Перо последний взгляд. В нем был некий смысл, но Перо Виллани понятия не имел, что это за смысл. Он находился слишком далеко от привычной для него среды. Его среда — это квартал кожевников в Серессе или книжная лавка на расстоянии нескольких изогнутых аркой мостов оттуда. Ни одно из этих мест не подготовило его, даже отчасти, к встрече с Дворцом Безмолвия в Ашариасе.

Визирь оставил дверь открытой — намеренно, разумеется. Когда Гурчу это увидел, выражение его лица не изменилось. Калиф подошел к мягкому креслу и уселся. Он кивнул сначала стражнику, потом на дверь. Стражник пересек комнату и закрыл дверь.

— Если только освещение не лучше при открытой двери? — обратился калиф к Перо Виллани.

Перо прочистил горло.

— Я… я считаю, что нам достаточно света из окон. Это зависит от, определяется тем…

— Чем? Мы зря потеряем время, если ты будешь заикаться, как ребенок.

Перо с усилием удержался от того, чтобы еще раз не прочистить горло. Но, в самом деле, как можно не бояться здесь?

— Определяется вашими желаниями и потребностями, мой господин. Заказанный портрет ничего не стоит, если вы им недовольны.

— Только заказанный?

Перо заморгал. Он заметил, как на лице его собеседника промелькнуло довольное выражение. Значит, Гурчу гордится своим умом.

— Если я нанимаю модель, — сказал Перо, — или пишу портрет по эскизам, сделанным в общественных местах, у него нет заказчика, который может быть недовольным. Только я могу быть удовлетворен или не удовлетворен тем, хорошо ли я изобразил выбранный мною объект.

— А здесь?

— А здесь, или в случае с герцогом Серессы, или с любым человеком, который мне платит, изображаемое лицо выбрало меня, господин. Или… — он даже слегка улыбнулся, — поскольку меня выбрал вместо вас герцог, оригинал решил быть изображенным на портрете, и это все меняет.

— Потому что оригинал может отвергнуть готовую работу?

— Да, мой господин. Здесь заказчик также держит в своих руках мою жизнь и смерть. Если мне не удастся угодить ему…

Нетерпеливый жест.

— Я бы не стал приглашать человека приехать ко мне с намерением нанести ему вред.

— Только если я совершу проступок?

— Так не совершай его, — мягко сказал калиф. — Как ты будешь разбавлять краску?

Перо посмотрел на него. Он, собственно говоря, изучал черты его лица. Лицо и также руки. Он думал о только что замеченной им мгновенной вспышке нетерпения. Как может человек, обладающий такой абсолютной властью, не быть нетерпеливым?

Он спросил:

— Вы нашли и прочли книги по западному искусству? Или вас просветили какие-то люди, мой господин?

Короткое молчание.

— Лучше просто отвечайте на мои вопросы, синьор Виллани.

Перо обдало холодом. Он опустил голову. «Здесь так легко совершить проступок», — подумал он. И снова ему удалось сдержаться и еще раз не прочистить горло. Он сказал:

— Я собираюсь использовать яичную темперу, высокочтимый калиф. Она имеет определенные достоинства для выполнения… для выполнения именно этого заказа, и…

— Потому что она позволит тебе работать быстрее? И мне потребуется меньше позировать?

Перо кивнул.

— Но тогда ты не сможешь писать на холсте, иначе краска потрескается.

Он действительно прочел книгу по западной живописи, и Перо понял, какую именно. Это поразительно. Перо сказал:

— Это правда, господин. Мне надо будет подготовить деревянную поверхность, на которой…

— Это уже сделано. Три размера, из которых ты выберешь, приготовленные так, как сказано в ваших книгах. Если они не подойдут, ты должен мне сказать.

На этот раз он все-таки прочистил горло.

— Я… признателен, мой господин.

Снова еле заметный признак удовлетворения.

— Я так и думал, что ты выберешь тот метод, который позволяет работать быстрее. Меньше нагрузка на позирующего человека, и ты быстрее уедешь домой?

Перо опять кивнул. Никто не предупредил его об этом остром уме, о любопытстве в черных глазах и на худом лице.

— И то, и другое — правда, мой господин. Я не настолько самонадеян, чтобы предположить, будто смогу просить вас уделить мне столько времени, сколько требуется для портрета маслом. Оно сохнет гораздо медленнее. Есть метод, который некоторые используют для письма на основе масла, он менее труден для позирующего человека, но сам я не отдаю ему предпочтения. Есть… есть другие причины того, почему мне нравится старый способ разбавлять краски.

— Расскажи мне о них сейчас, — велел Гурчу Разрушитель. — Потом расскажешь о своих первых предположениях, как ты будешь рисовать меня в западном стиле. Ты мне покажешь, где тебе хочется меня расположить. А до того, как мы закончим сегодня утром, ты мне объяснишь, почему тебя выбрал герцог Риччи, и почему западные правители желают заказывать эти портреты. Опишешь мне его внешность. И как ты будешь меня ему описывать, потому что он тебя спросит. Затем мы закончим на сегодня. Итак. Подготовка красок, преимущества каждого из способов. Начинай.

Его затрясло, когда он снова очутился у себя в комнате. Он надеялся, что его слуга не заметил этого до того, как ушел, но оставшись один, Перо сидел на кровати и смотрел на свои дрожащие руки.

«Говори ему правду!» — повторял он про себя снова и снова. Калиф оказался слишком проницательным, слишком опытным, он подчинял себе людей, видел их насквозь, или создавал впечатление, что способен видеть, — и он всю жизнь был таким, как показалось Перо. Не тот человек, кому можно пытаться солгать.

— Меня выбрали потому, что сочли талантливым и при этом достаточно молодым художником, которому почти нечего терять, готовым рискнуть совершить путешествие к вам. Мой отец умер. У меня нет семьи, на которую я мог бы опереться, только мастерство может мне помочь проложить дорогу в этом мире.

— И каким еще мастерством ты владеешь, синьор Виллани?

Он понял, о чем его спрашивают. Конечно, понял. И совершенно искренне ответил:

— Никаким другим, которое имело бы значение, кроме моего искусства живописца, милостивый калиф. Я умею переплетать книги, если потребуется. Хорошо запоминаю лица, жесты, ландшафты. Однако это… это все — часть моего ремесла.

— Ты сможешь описать герцогу Серессы то, что здесь увидел? Эти сады? Дворцы? Эту комнату?

— Да. Он захочет это знать. Точно так же… точно так же, как вы попросили меня описать его вам.

— Сделай это сейчас, — велел калиф.

Он совсем не выглядел сердитым. Он был… внимательным, его лицо не выдавало никаких чувств. «Он всю жизнь ведет себя так», — подумал Перо. Почти ничего не выдает окружающим. Необходимо прожить достаточно долго, чтобы стать калифом. Нетерпение, вероятно, приходит потом.

Перо подумал о принце, Джемале.

В ту же ночь, в темноте, три человека вошли в спальню Перо Виллани. Лампы не горели, а очаг давно погас. Один человек нес свечу — это ее свет разбудил Перо. Второй быстро зажал ладонью рот Перо, и тот не успел крикнуть. Он шепнул:

— Молчи. Тебе не причинят вреда. Но только, если будешь молчать.

Перо кивнул в знак того, что понял. Что еще ему оставалось делать? Если бы они хотели его убить, он бы уже был мертв.

Человек отступил назад. Перо увидел при огоньке свечи, что у его ночных гостей сабли в ножнах. Он не знал этих людей. Откуда ему их знать? Они подождали, не спуская с него глаз, пока он оделся.

Его вывели из комнаты на открытое пространство между дворцами, залитое светом голубой луны и продуваемое ветром. Он увидел своего слугу, тот стоял снаружи у двери и смотрел прямо перед собой, ничего не замечая — совсем ничего из того, что происходило в ночи.

В такой час вокруг никого не было, не было стражников на окружающей территории, когда они шли к ближайшему дворцу от поселка ремесленников. Художник и его сопровождающие подошли к дверям. Возле них тоже не стояли стражники.

Они вошли и сразу же начали спускаться вниз по лестнице. Перо ужасно боялся. Он знал, что происходило в подземельях Серессы с теми, кто чем-то не угодил Совету Двенадцати.

Но зачем им понадобилось куда-то его вести, чтобы там убить, или причинить какой-то вред? Еще до того, как он начал работать. За то, что ему известно? За тот яд, который он вылил в речку? Это не стали бы делать ночью — и калиф нуждается в его услугах.

Он вдруг подумал, что это объясняет, почему они пришли тайно. Тот, кто захватил его сейчас, не хотел, чтобы об этом узнал Гурчу. Он собрался с духом. И сказал, спускаясь по мраморным ступеням:

— Вы знаете, что калиф накажет вас, если я не смогу выполнить свою работу?

И получил удар по затылку.

— Тебе велели молчать. Молчи.

Они спустились вниз, в коридор на этом нижнем этаже. Перо увидел полы, которые отполировало время, местами плитки потрескались, отскочили. На стенах имелись держатели для факелов, но не было факелов, только свечи в руках у двух его стражей. Они были одни здесь, внизу, шаги отдавались эхом. Была середина ночи.

Они подошли к тяжелой двери. Тот человек, который его ударил, снял ключ с пояса и повернул его в замке. Распахнул дверь. Это потребовало некоторого усилия, дверь скребла по полу.

— Иди, — сказал человек с ключом. — Мы будем здесь. И отведем тебя обратно, когда ты снова выйдешь отсюда.

— Идти? Туда? — спросил Перо. — Одному?

Он слишком поздно вспомнил, что не должен разговаривать, но на этот раз удара не последовало. Только презрительный смех.

— Ты бы предпочел, чтобы пришла твоя мать и отвела тебя за ручку? Там туннель, он освещен, он ведет только в одно место, к двери в конце его. Постучи, когда подойдешь к ней. Иди.

И Перо бесцеремонно втолкнули в туннель. Толкнули сильно. Он полетел вперед, споткнулся. Дверь закрылась у него за спиной, со скрежетом. В замке повернулся ключ.

Он остался совсем один, глубокой ночью, глубоко под землей, и почти сразу же его охватило странное ощущение — но не вполне предсказуемый страх, а что-то другое.

Виллани посмотрел в туннель. Он поворачивал направо, это художник видел при свете факелов на стенках. Но странным было ощущение тревоги — помимо очевидных причин для страха.

Теперь перед его мысленным взором возник тот предмет, к которому он прикоснулся в лесу Саврадии, когда полз по поляне.

Он взял его, потом снова положил на место. После Скандир явно почувствовал облегчение, когда услышал, что Перо положил тот предмет обратно. И теперь ему казалось, будто он опять видит этот предмет, в дворцовом комплексе, под землей, под факелами в железных держателях, глядя на древнюю мозаику на полу.

Он совсем не понимал этого, но у него возникло ощущение чего-то неестественного здесь, внизу. Не обязательно того, чего нужно бояться, хотя он очень боялся происходящего с ним. Нет, это охватившее его ощущение, как и тогда, на поляне, было ощущением древности, утраты, огромного промежутка времени.

«Ну, да, — думал он, стараясь овладеть собой, — этот туннель очень древний, должно быть, его построил император в далеком прошлом». Он не знал, куда этот туннель ведет; они сказали — к другой двери, поэтому, вероятно, он ведет в другой дворец.

По-видимому, у него нет выбора. Он двинулся вперед.

Перо слышал свои шаги, свое дыхание. Темно не было, на стенах на всем протяжении туннеля горели факелы, а туннель поворачивал в одну сторону, потом в другую. Мозаичный пол во многих местах рассыпался, как он видел, кусочки смальты разлетелись. Пол покрывали узоры — цветы, птички у маленького фонтана. «Тот предмет на поляне — это была птица», — вспомнил Перо. Шагая, он наступал на кусочки мозаики.

В одном месте, Перо не мог понять почему, но его захлестнула волна печали. Волна настоящего горя, не о себе самом и не о ком-то из живущих сейчас на этом свете людей. Он остановился и оглянулся вокруг, но совсем ничего не увидел. Пошел дальше, и ощущение горя постепенно прошло.

Интересно, что происходило здесь за долгие века, кто ходил по этому туннелю, из одного конца в другой? Поразительно, что он так хорошо сохранился. Факелы мигали, воздух оказался свежим. Художник шел все дальше, туннель волнообразно изгибался (он не представлял себе, почему коридор не прямой), и вскоре Перо увидел другую дверь, как ему обещали, и подошел к ней.

Он оглянулся назад, туда, откуда пришел. Наверное, это была игра света, но Перо показалось, что он видит что-то, чего там раньше не было, язычок пламени на полу туннеля у последнего поворота, слабый, сине-зеленый — и почему-то казалось, что он движется. Язычок двигался, а потом исчез, будто порождение чего-то невидимого для человеческих глаз. Перо покачал головой, отвернулся и, поколебавшись, постучал во вторую дверь.

— Добро пожаловать! — сказал принц Джемаль, стоящий за спиной у слуги, открывшего дверь. Позади Джемаля стояли другие люди, горели светильники.

Принц был в красивой одежде из тяжелой ткани того цвета, который здесь называли порфиром. Когда-то этот был цвет императоров.

— Я очень рад, — продолжал он с улыбкой, — что вы решили прийти ко мне.

Виллани мог бы считать самым пугающим из того, что случилось этой ночью, ворвавшихся в его комнату вооруженных людей, но оказалось, что это не так.

Перо последовал за старшим сыном калифа, тем, которого считали наследником Гурчу, по одному коридору. Потом по следующему. Он ожидал, что они снова поднимутся наверх в этом другом дворце. Но нет. Они вошли в комнату на том же подземном уровне, освещенную многочисленными лампами. Он догадался, что раньше здесь было какое-то хранилище. Сейчас здесь ничего не хранилось.

Виллани увидел мольберт, краски и кисти, чашки для смешивания красок, лоскуты ткани на столе, и деревянную доску средних размеров, подготовленную для нанесения красок, уже стоящую на мольберте.

— Ваши краски смешали с маслом по правилам, изложенным в книге одного из ваших западных художников, — произнес принц. — Той книги, которую читал мой отец. Его имя — Ченнаро, кажется? Надеюсь, они окажутся такими, как вам надо.

Перо посмотрел на него. Принц, неоспоримо, отличался красотой. Широкоплечий, высокий (но не такой высокий, как отец), пышная шевелюра черных волос под черной бархатной шапкой. У него сильно выступающий нос, как и у калифа, и аккуратно подстриженная борода. От Джемаля исходил сильный цветочный аромат, заполняющий комнату.

— Надо для чего? — спросил Перо. Он старался сохранять спокойствие. — Зачем вы доставили меня сюда таким способом, господин?

Принц улыбнулся. У него были хорошие, ровные зубы. Он развел руками.

— Но ведь это очевидно, синьор Виллани.

— Боюсь, что нет, мой господин. Возможно, виновата усталость. Меня разбудили в моей спальне вооруженные люди.

Улыбка погасла.

— Им приказали доставить вас учтиво.

— Они этого не сделали.

— Хотите, чтобы их убили? — серьезно спросил принц.

Перо уставился на него. «А ведь это может произойти», — понял художник. Он может сказать «да», и возможно, люди, ожидающие у другой двери, умрут. От этой мысли ему стало холодно. И вместе с тем он ощутил, как в нем шевельнулся гнев, как тогда, перед Советом Двенадцати (но не при разговоре с калифом).

— Нет, — ответил он. — Я хотел бы знать, зачем их послали. Зачем я здесь. Мой господин, — совершенно необходимо быть осторожным, понимал он. Он слишком далеко от дома.

Принц снова улыбнулся. Разгладил свои великолепные одежды. И сказал:

— Чтобы написать еще один портрет, конечно. Мы будем делать это каждую ночь. Надеюсь, эта комната подойдет?

«Ну, ты все же спросил», — подумал Перо Виллани. Как и сказал принц, очевидно, что он здесь для того, чтобы рисовать.

Он осторожно произнес:

— Ваш портрет, мой господин?

Улыбка стала шире.

— Не совсем, — ответил принц Джемаль.

Это была ситуация, в которой у него нет выбора, он не мог отказаться. Синьору Виллани, как тихо сказал принц после объяснения стоящей перед художником задачи, предстоит очень длинная дорога домой после того, как он закончит портрет славного калифа, да живет тот и царствует вечно.

Путешественника подстерегает так много опасностей. Несомненно, лучше обеспечить себе защиту в этом путешествии еще во время пребывания в дворцовом комплексе, а для этого его будут приводить — отныне гораздо более почтительно — из его комнаты в эту каждую ночь.

«Он собирается убить меня, — думал Перо, слушая, чего от него хотят. — В любом случае я не выйду из этой истории живым».

Если он откажется, предупредили его, он найдет прискорбный конец где-то в Саврадии, или даже еще до того, как доберется до этих диких мест. Но если он сделает то, о чем его просят, он станет неверным, которому известно, что здесь сделали, а такие люди, разумеется, не могут уцелеть.

Он согласился писать, работать здесь по ночам, сделать все, что сможет. Он художник, именно для этого он приехал сюда, в этом смысл его жизни. И, может быть, Джад наставит его на правильный путь, и сохранит ему жизнь.

«Ваш портрет?» — спросил он принца.

Лишь отчасти. Он должен изобразить этого человека в этой комнате, стоящим у окна, которое нужно будет себе представить (он уже делал это раньше, они все это делали). Изобразить его в этой одежде, которая своим цветом олицетворяет могущество и царскую власть.

Но он должен написать лицо принца Бейета, младшего брата, а не Джемаля.

Он увидит младшего принца завтра, сказали ему, во второй половине дня устраивают соревнование лучников. «Этот план, — думал Перо, глядя на мольберт, доску, инструменты и краски рядом с ними, — составлен не случайно».

Старшего сына считают умным, сказал тогда Марин Дживо, младший — более безрассуден. И, возможно, поэтому ему меньше доверяют. Никаких заявлений никогда не звучало с трона, но все считали, что Джемаль станет преемником отца. После чего, по давней традиции, Бейета задушит стража.

«Так зачем это делать?» — хотелось просить Перо.

Собственно говоря, он задал этот вопрос. В нем снова проснулся гнев.

— Общее мнение, что наследник — вы, господин принц. Зачем вам нужно?..

Перо осекся, повинуясь жесту, быстрому, решительному: ребром ладони по горлу, будто перерезая его. Жесту принца, который в тот момент совсем не выглядел милостивым. Фактически, такое лицо можно было бы изобразить у персонажа, который убивает врага в сцене битвы.

Он опустил голову.

— Простите меня, — сказал он.

Он поднял глаза. Джемаль махнул рукой в сторону мольберта и красок. Рядом также лежали блокноты для набросков и уголь. И стояла корзина с яйцами. Кто-то действительно прочел Ченнаро, «Руководство по искусству живописи». Это странно и невероятно.

Они начали.

Платье имело такое же большое значение, как все остальное. Любой художник, понимающий значение символов, обязан это знать. Цвет, скрытый смысл цвета. А потом те черты лица, которые он изобразит после того, как напишет здесь остальное.

Его используют для того, чтобы кого-то уничтожить, понимал Перо. Нетрудно было догадаться. Ему предложили вина. Он принял предложение. Здесь не действовало правило молчания, Перо сказал принцу, как тому надо встать.

Он будет стоять, так писать легче. В профиль, тоже легче, и быстрее. Они постарались обеспечить его всем, чем нужно. Кто-то знал, что ему может понадобиться, специально узнал.

Угольной палочкой он набросал очертания окна, которое будет находиться за спиной у Джемаля. «За спиной у Бейета», — поправил он себя. Он изобразит там корабли, решил художник: море будет видно за дворцом. Море, которым калиф правит отсюда, и принц в порфире, стоящий на его фоне.

Теперь он не чувствовал усталости, но ему казалось, что его сейчас стошнит. Здесь над ним парила смерть, в каждой линии, нарисованной углем, а потом в каждом мазке кисти. Он работал. Что еще ему оставалось делать?

— Достаточно, я думаю, — в конце концов, произнес Джемаль, снова очень благожелательным тоном. — Завтра ночью встречаемся в этой комнате с той же целью.

Принц был терпелив. Принимал нужные позы, по мере того, как Перо решал, что ему требуется, сохранял неподвижность в выбранной позе, за исключением тех минут, когда пил вино. А потом снова принимал точно ту же позу, в которой стоял прежде. Его можно было назвать идеальной моделью. Лучшей, чем Мара Читрани, она любила отвлекать Перо во время работы, забавы ради, а после заниматься другими вещами, потому что ей нравилось это делать.

Джемаль опять улыбнулся.

— Едва ли мне нужно предупреждать вас никому об этом не рассказывать, синьор Виллани? — на его лице было выражение светского человека, беседующего с другим светским человеком. «Это выражение лица тоже можно написать», — подумал Перо.

Он покачал головой. Кому бы он мог это рассказать и не умереть?

— И еще одно, — сказал Джемаль. — Хотя, хочу надеяться, что вы примете это как награду, а не как обузу, — принц заколебался, словно не решил, сколько можно сказать, потом продолжал: — Пока еще не пора другим узнать об этой комнате.

«Пока на этом портрете нет лица», — подумал Перо.

— Но возможно, вас увидят, когда вы пойдете по двору ночью. Те люди, которые пришли с вами, — служители дома моего брата, не мои.

«Значит, их подкупили», — подумал Перо. Он еще не видел принца Бейета, и совсем ничего о нем не знал, — кроме того, что этого человека готовятся уничтожить, и Перо принимает в этом участие.

Улыбка Джемаля начинала его тревожить, уж слишком легко она появлялась на лице принца. Принц продолжал:

— Необходимо, в данный момент, иметь наготове историю, почему художник-джадит бродит по ночам, на тот случай, если вас действительно увидят. То, что происходит после наступления темноты, часто связано с любовным томлением, ваш опыт подтверждает это?

Перо увидел, как один из стражников улыбнулся.

— Будет пущен слух, что один человек хочет наградить вас за вашу службу у калифа. Позже появится другая история.

Перо снова подумал, что все это тщательно продумано.

— Значит, ваш брат якобы предложит мне женщину? — его опять охватил гнев. Снова. «Будь осторожен», — сказал он себе. Снова.

— Пока ничего столь определенного. Но вы, конечно, согласитесь, что будет лучше, сумей вы дать правдивый ответ, если мой отец спросит, как вы проводите ночи?

Перо закрыл глаза. Он пытался представить себе этот разговор.

Джемаль продолжал:

— Это будет ваша награда и одновременно правда, которую вы сможете сказать калифу — в таком месте, где никому другому даже не разрешено разговаривать.

— А если он спросит, кто дает мне эту награду?

— Не спросит. Но если это произойдет, конечно, вы скажете правду. Разумеется, скажете. И тогда, синьор Виллани, вам ничего не будет грозить во время долгого пути домой.

«Едва ли», — подумал Перо. Но на его лице ничего не отразилось.

— Итак, сюда придет женщина для меня?

— Сюда? — принц окинул взглядом ярко освещенную, подземную комнату-хранилище. — Нет-нет. Никто сюда не придет, и — вряд ли мне нужно вам говорить — мой брат не предлагал вам ни одной из своих женщин.

— Да, — подтвердил Перо. — Он этого не делал.

— Я это сделал, — улыбнулся Джемаль.

Он повернулся к стражникам:

— Отведите его обратно к туннелю. Проявляйте учтивость. Те, кто ждет на другом конце, отведут его назад. Передайте им, чтобы они были готовы помочь. Вероятно, он будет утомлен, после. Кто из джадитов встречался с женщинами из дворца в Ашариасе?

Стражники рассмеялись с понимающим видом.

Темная комната. Он в ней ослеп. Никаких окон, хотя они уже не под землей. Он опять прошел по туннелю, и снова почувствовал эту странную, острую печаль (он будет ощущать ее каждый раз, проходя по этому месту). Однако не увидел того маленького, движущегося огонька (он будет его видеть иногда, в другие разы).

Один человек прошел по туннелю вместе с ним, как ему было приказано, а остальные ждали его, когда он постучал, как и обещали. Отвели не к нему в комнату. Они повели его по широкой лестнице в тот первый дворец, принадлежащий, как он теперь понял, Джемалю, как тот, где он писал портрет под землей, принадлежал Бейету.

К тому моменту он понял, что людям младшего принца, с этой стороны, не положено знать, что происходит ночью. Или, скорее, только те, кого подкупили, могли знать об этом.

Здесь было темно, но темнота не мешает чувствовать запах — и очень сильный — благовоний, и Перо понял, что в этой комнате его ждет женщина.

И не одна, осознал он.

Желание коснулось его помимо его воли, как прикосновение прохладных пальцев. В комнате стояла кровать, к ней его подвел шепот, которого он не понимал, потому что они говорили на языке османов. Однако когда слышишь определенные звуки в темноте, у самого уха, и к тебе прикасаются пальцы и губы, и те же пальцы начинают снимать с тебя одежду, этот язык понятен всем и каждому, мужчинам и женщинам.

Посреди всего этого он снова ощутил гнев. Даже сейчас. Он ничего не мог с ним поделать. Он приехал из Серсессы, Царицы Моря, знаменитой (печально знаменитой!) своими борделями и своими аристократками, под масками или без них, в элегантных комнатах над каналами. Она прославилась по всему миру искусством женщин (и мужчин), которых можно найти после наступления темноты, и Перо бывал в борделях, пусть и не дорогих. Кроме того, в кварталах художников этой республики обитали женщины, которые проявляли к нему щедрость и спали с ним по любви, ведомые собственным страстным желанием.

Короче говоря, он не был новичком в любовных играх. Он чувствовал себя так, будто над ним насмехаются здесь, в этой слишком тесной, ароматной темноте. С чего это они вообразили, будто этот неискушенный художник-джадит будет беспомощным, потрясенным таинственным мастерством женщин востока, пахнущих экзотическими благовониями, предлагающих ему наслаждения, неведомые на примитивном западе?

Он подумал, что это почти оскорбление. Грубая шутка, рожденная ленивой фантазией. Весьма возможно, мужчины здесь, в Ашариасе, приписывали владение теми же секретами и тайнами женщинам из Серессы, или при дворе Феррьереса. И, уж конечно, томные женщины под жарким солнцем Эспераньи, в затененных комнатах после полудня, знали такие вещи, против которых не смог бы устоять ни один мужчина.

За кого они его принимают? За малого ребенка? За человека, способного на глупые поступки?

И все же… кто умеет контролировать такое возбуждение? Как он может отрицать, что стал твердым, возбудился еще до того, как чей-то невидимый рот сомкнулся вокруг кончика его члена и заскользил вниз, а пальцы других нащупали его соски, а потом одна женщина своими губами нашла его губы, а потом к ним прижалась ее грудь. Три женщины. И темнота.

И это не такие женщины, которых можно купить на ночь на улицах Ашариаса. Он во дворце сына калифа. Эти женщины, должно быть, принадлежат Джемалю. Он слышал, что их тридцать. Он слышал, что их в два раза больше. Каких только глупостей и дикостей не болтают люди!

Но, конечно, истинной причиной темноты в этой комнате (и это так же верно, как то, что Ашар явился среди звезд пустыни) было то, что ни один неверный не мог бы вот так переспать с женщинами принца османов и остаться живым.

В любом случае, он не выживет, подумал Перо Виллани, в тот момент, когда одна из женщина настойчивой рукой направила его в себя и издала звук, который он уже слышал прежде. Он почувствовал, как она начала приподниматься и опускаться над ним, и шепот других женщин, и, да, несмотря на гнев — возможно, подогреваемое гневом, — разгорелось его собственное желание, его страсть. Он чувствовал одновременно стыд и жажду, и верил, что ему скоро предстоит умереть. И это тоже вызывало слепую (воистину слепую) жажду любовных объятий.

Они по очереди принадлежали ему, самыми разными способами, пока он не покинул ту комнату. Пока они не разрешили ему выйти, спотыкаясь в коридор, мигая от света ламп в руках стражников, которые, наконец, отвели его в его комнату. И то же самое повторилось на следующую ночь, и на следующую, каждый раз, когда его вели обратно после работы над портретом во дворец на другом конце туннеля.

Принц Джемаль сказал, что это должно стать объяснением — пока что, — если джадита заметят ночью на территории дворцового комплекса. Потом настанет момент, когда шокирующий портрет случайно обнаружат, и история изменится, и люди погибнут.

Он думал, что, возможно, женщины каждый раз менялись. Он не был в этом уверен. Невозможно быть ни в чем уверенным. Кроме того, что можно злиться и бояться, быть насмешливым, и все же погружаться в аромат и шепот, в гладкую плоть и желание другого человека, и чувствовать жгучую страсть, которую не опишешь никакими словами. И даже в глубине той темной комнаты существовали образы, которые он мог вспомнить — или придумать.

Утром, при свете, после той первой ночи, Перо Виллани умыл лицо холодной водой. Он выпил очень горячий утренний напиток, который здесь подавали. Потребовал еще. Этот вкус ему начинал нравиться. Пока не совсем, но напиток помогал ему окончательно проснуться, он обжигал язык.

Затем он отправился с эскортом во Двор Безмолвия, вошел в те же ворота, что и раньше, прошел по саду мимо апельсиновых деревьев и возобновил работу над портретом великого калифа — то дело, ради которого приехал сюда.

Во время работы он отвечал на вопросы о западе. О правителях и обычаях Серессы и других государств, насколько хватало его познаний, даже о доктринах Джада. Много вопросов, заданных этим низким голосом.

Потом, в тот второй день, Перо отвели посмотреть выступления мастеров стрельбы из лука, на зеленом участке в самом дальнем конце дворцового комплекса, откуда открывался вид на море. Там его приветствовал принц Джемаль и представил младшему брату, Бейету. Он дважды поклонился младшему принцу, тот кивнул в ответ.

Он наблюдал за Бейетом во время стрельбы из лука. Изучал его. Он чувствовал себя человеком, планирующим убийство. Бейет был немного похож на брата: не такого высокого роста, более стройный, с более пышной бородой, тоже черной. Более полные губы, более длинные волосы, не такой длинный нос на более худом лице. Оба принца участвовали в соревнованиях, которые проходили весело и со смехом. Оба искусно владели луком и стрелами. Бейет стрелял лучше, насколько понял Перо.

Это не имело значения.

Глава 24

Той весной, в одно ветреное утро можно было видеть корабль, идущий от острова Гьядина к меньшему островку Синан и обители Дочерей Джада. На его борту находилась Юлия Орсат, состояние которой стало причиной столкновения во дворце Правителя. Сейчас это состояние стало заметно всем.

Она сошла на пристань вместе с одной служанкой, и их проводили к зданию обители. Корабль тотчас же отправился обратно.

Старшая Дочь (она была вовсе не старой, эта новая Старшая Дочь) узнала о гостье от послушницы, прибежавшей раньше ее появления, и встретила девицу Орсат на террасе. День был теплым, хоть и облачным. На террасе они были защищены от ветра.

— Нет нужды напрасно тратить время, — сказала Юлия Орсат. — Я вам скажу, что мне от вас нужно, а вы мне скажете, сделаете ли это, и какова ваша цена.

Она была высокая, с темно-каштановыми волосами с рыжим оттенком, полная, а сейчас, когда ждала ребенка, она казалась еще более полной. Красивая женщина, очень юная. Она излучала гнев, как очаг излучает жар.

Леонора ничего не ответила, выигрывая время. Она подошла к столику сбоку и налила вино в бокалы, потом разбавила его водой. Подошла к женщине и протянула ей чашу, с улыбкой. Жестом пригласила Юлию Орсат сесть в кресло. Леонора тоже села, на свое обычное место, откуда открывался вид на море в сторону запада.

Она мягко сказала:

— Вы хотите родить ребенка здесь? Или присоединиться к нам на постоянной основе? Скажите мне.

Юлия Орсат бросила на нее гневный взгляд. Глаза у нее были зеленые.

— Я не собираюсь рожать этого ребенка. Вот что мне нужно от обители. Какие бы травы или методы вы ни применяли, я хочу ими воспользоваться. Потом мы можем побеседовать насчет того, чтобы я осталась.

Леонора отпила вина. Совсем чуть-чуть. У нее возникло ощущение, что здесь ей понадобится ее находчивость. Не так она представляла себе эту девушку, когда плакала из-за нее во дворце Правителя. «Это мне урок», — подумала она.

— Вы знаете, что это святая обитель, госпарко.

Женщина выругалась.

— О, пожалуйста. Я знаю, что на этом острове прервали больше беременностей, чем где-либо на всем побережье. Я думала, что у вас, по крайней мере, хватит честности это признать.

Леонора посмотрела на нее.

— Вы понимаете, что прошлая Старшая Дочь Джада мертва? Опозорена? Я выбрала другой путь для Синана. Возможно, вы немного опоздали, если прибыли с этой целью. Почему вы хотите убить этого ребенка? — спросила она.

— С какой стати, — резко ответила Юлия Орсат, — я стала бы объяснять мои причины женщине из Серессы, которой случайно улыбнулась судьба?

Леонора в ответ на это улыбнулась.

— Потому что вам, по-видимому, что-то нужно от этой женщины, которая, между прочим, родом из Милазии.

— Просто скажите, сколько на это нужно денег, и мы сможем продолжить. Мне совершенно все равно, из какого города вы родом.

— Боюсь, — сказала Леонора, — вам нужно будет кое-что объяснить до того, как мы обсудим другие вопросы. Но если вы отказываетесь, то я пойму вашу сдержанность. Я вижу, ваш корабль уплыл. Хотите, чтобы я предоставила вам один из наших судов, который отвезет вас обратно на Гьядину?

Она услышала, как ее обозвали словом, которое сочли бы оскорбительным на любом языке. Она пожала плечами. Повысила голос и позвала свою помощницу.

— Мариза, пожалуйста. Проводи госпарко Орсат на пристань и скажи Павло, чтобы доставил ее на Гьядину. По-видимому, она собиралась нанести нам лишь краткий визит, — Леонора встала. — Мне жаль лишиться вашего общества так скоро. Но, может быть, я ошибаюсь, чувствуя сожаление.

— Я не уеду, — возразила женщина из семьи Орсат.

— Нет, уедете, — ответила Леонора. — Мы даем приют тем, кто нуждается, и горюет, из сострадания и выполняя свой долг перед Джадом. А вы только злитесь и ведете себя вызывающе. Мне не составит труда приказать морякам и работникам погрузить вас на борт, как виноград или козу, если придется.

Впервые на лице женщины гнев сменился страхом.

Леонора снова медлила, стоя за спинкой своего кресла. Императрица научила ее так делать. Жди, пусть работает молчание. В конце концов она сказала:

— Хотите начать сначала, Юлия? Я готова это сделать, если вы готовы. Вино хорошее, прекрасное весеннее утро.

Юлия Орсат расплакалась. Не совсем неожиданно.

Она не захотела открыть имя отца ребенка, и почему отказывается его рожать. Она чувствовала невыразимую обиду на своего отца и покойного брата за то, что из-за них вся Дубрава узнала о ее положении.

— Защитить мою честь? Они отняли ее у меня!

— Они думали, что Марин Дживо вас обесчестил.

— Марин переспал с половиной женщин города, включая и мою сестру, но я никогда не была с ним. Никогда. Я… — она вздохнула. — Я не намерена это обсуждать.

— Очень хорошо. Вы хотите остаться здесь?

— Или провести жизнь, прислуживая родителям и сестрам, как опозоренная служанка? Вы это имеете в виду?

— Полагаю, да, — ответила Леонора. Она снова села. Теперь солнце светило над городом, облака в той стороне рассеивались.

— Я никогда не выйду замуж, — сказала Юлия Орсат. — У меня никогда не будет своего дома. И жизни тоже.

Леонора это обдумала.

— Мы можем жить многими жизнями, — сказала она. — Я не ожидала, что буду жить этой жизнью, — не было причины доверять ей остальное, но и не было причины не делать этого.

Она знала, что обители во всем мире джадитов предлагали услуги женщинам, не желающим рожать ребенка, которого зачали. Так поступала не только Филипа ди Лукаро здесь, на Синане. В деревнях были женщины, занимающиеся тем же.

Это было незаконно, запрещено, и делалось разными способами, иногда опасными — бывало даже, что это заканчивалось смертью. Она часто спрашивала себя, почему ей самой это никогда не приходило в голову. Те недели и месяцы слились для нее в одно размытое пятно. Время ускользало, бездумно. В обители возле Серессы помогли бы, если бы она попросила. Им заплатили достаточно денег. Женщины так часто умирали при родах, и едва ли было опаснее не доводить беременность до конца.

Где-то на свете живет ребенок, которого она никогда не увидит.

Каждый несет свое горе. Она сказала:

— То, что вы говорите, о своей жизни, которую считаете потерянной, — это то горе, которое вам дозволено. Оно ваше. Бывают войны, набеги, болезни, неурожаи. Города сдаются, и в них погибают мужчины и женщины, но наши жизни остаются нашими жизнями.

— О чем вы говорите? — теперь женщина слушала. Тот гнев, подумала Леонора, возможно, порожден умом, не получившим развития.

Она ответила:

— Ваше горе, мое… Каждая девушка из деревни, потерявшая своего отца, или видевшая, как любимый мужчина женится на другой, или уезжает, каждый ребенок, голодный или страдающий от побоев… пускай они мало значат в нашем мире, им не отказано в праве на свое горе. Или на радость, если она им досталась.

Юлия ничего не сказала.

Леонора вздохнула.

— Я плохо объясняю свою мысль.

— Нет, — возразила Юлия Орсат. — Кажется, я понимаю…

Леонора улыбнулась.

— Если понимаете, то у вас более ясная голова, чем у меня. Я пытаюсь сказать, что случившееся с вами — это тяжело, даже если где-то идет война. Даже если императоры или цари умирают. Вы имеете право на свою ярость.

Женщина улыбнулась, в первый раз.

— Боюсь, я буду чувствовать гнев, позволено мне это, или нет. Это право я оставляю за собой, — она покачала головой. — Простите меня. За то, что я сказала раньше. Я бы хотела остаться, если можно. По крайней мере, пока.

— Конечно, вы останетесь, — сказала Леонора. — Мне бы пригодился друг.

Она думала, что ее собеседница опять заплачет, но она ошиблась.

— Я умею быть другом, — сказала Юлия Орсат.

Отряд бойцов под предводительством Раски Трипона, известного повсеместно под именем Скандир, совершил еще два набега в Тракезии в ту весну. Они напали на еще одну османскую деревню и на казармы к северу от нее на следующую ночь, пока армия калифа находилась на севере.

Эта армия к тому моменту начала возвращаться обратно — фактически, ее погубили дожди, хотя в Тракезии об этом пока не знали.

Во время обоих набегов отряд поджигал жилища и казармы, как и раньше, а лучники под командованием женщины из Сеньяна расстреливали тех, кто пробовал убежать. В казармах они захватили десять лошадей — великолепный результат. Там они убили двенадцать солдат. Трое из них были совсем мальчишками, но они носили мундиры.

Скандир быстро увел свой отряд обратно на запад. Они всегда появлялись быстро, без предупреждения, подобно смерти.

После нападения на казармы они несколько дней отдыхали. Даница Градек совершала долгие прогулки вместе со своим псом. Тико охотился на зайцев, поймал одного и с гордостью принес ей. Одну ночь она провела вне лагеря, вернулась утром. Ее за это отчитали. Она извинилась. Они двинулись дальше. Они всегда двигались.

Обсуждался план возвращения на север, к главным дорогам через Саврадию, но они не знали, где находится армия, и решили, что останутся здесь и будут продолжать набеги.

Поэтому они все еще были на юге, когда до них дошли известия, что весенние дожди остановили наступление османов, и те не дошли до Воберга и других крепостей.

Скандир приказал на следующее утро седлать коней — к тому моменту их было сорок человек, — и они все-таки двинулись обратно на север. На усталую и павшую духом армию можно совершать налеты. Они воевали, сопротивлялись и создавали препятствия врагу, всегда сопротивлялись. Отказываясь, до самой смерти, примириться с переменами, происходящими в мире после падения Сарантия.

* * *

Чиновники на таможне никогда не просят подарков, но они их ждут. Существуют точно установленные расценки, сколько давать на разных уровнях. Если ты слишком щедр с тем, кто занимает более низкое положение на лестнице бюрократов, это часто становится известным, и более высокопоставленные чиновники останутся недовольны. Они не только сами буду ждать большего подарка, они обоснованно встревожатся из-за того, что кто-то нарушил нормы и протоколы. Не безрассудным джадитам нарушать упорядоченную систему.

Марин Дживо это понимает, и в прошлом его это забавляло. Этой весной, однако, его ничто не забавляет, и он не может сам себе внятно объяснить, почему он так задерживается в Ашариасе.

Он оплатил на таможне свои товары, продал их покупателям, с которыми они уже вели дела и прежде. Закупил шелк-сырец и драгоценные камни, приобрел партию пряностей из стран, расположенных дальше на востоке (их легко нести), чтобы доставить домой. Он мог бы купить больше, нанять дополнительных людей и мулов, но существует предел, после которого это становится неоправданным, опасным, вынуждает семью Дживо занимать деньги, и он уже достиг этого предела. И все-таки Марин медлит с отъездом.

Он распустил слух, что приобретет умеренное количество исфаганского перца, самого редкого сорта; он довольно дорого стоит здесь, но на западе эта пряность идет просто по баснословной цене. Никто пока не смог найти для него такой перец. Еще рано, год только начался. Он дал себе еще несколько дней, после которых — он клянется — он примкнет к каравану путешественников, или сам его соберет, и двинется домой.

Отчасти это из-за художника. Это он понимает. Перо Виллани является одной из причин того, почему Марину следует уехать — и почему он все еще здесь. Он только не понимает, почему этот серессец имеет для него такое значение.

Они разговаривали второй раз всего несколько дней назад. Виллани прислал записку в резиденцию купцов Дубравы, и они встретились во второй половине дня у палаток с едой возле развалин Ипподрома, где недавно наслаждались жареным ягненком.

Художник выглядел утомленным, бледным, осунувшимся. Он не был похож на человека, занятого работой, которая, возможно, прославит его. Он был погружен в себя. Раньше Марин этого качества в нем не замечал. Возможно, он становится таким, когда работает? Виллани пришел один, без слуги. Он тихо сказал:

— Вероятно, за мной следят. Пойдем со мной на базар, мне действительно нужно кое-что купить.

Марин пошел с ним. Он задал естественный вопрос:

— Возникла проблема? Раньше за вами не следили, насколько мы знаем.

— Теперь я пишу портрет калифа.

— В этом дело?

Виллани покачал головой.

— Лучше, если вы не будете много знать. Но я действительно хочу кое-что вам сказать. Я сделаю это на ходу, на базаре много людей, они слишком близко от нас.

Дживо отметил его тон, его серьезность.

— Я слушаю. И помогу, если смогу, — сказал он.

— Вы не сможете. Просто послушайте. Итак. Было бы разумно завершить те дела, которыми вы здесь занимаетесь, и покинуть Ашариас. Как только сумеете. Даже завтра, господар. Возможно, назревают беспорядки, и если это так, джадитам здесь будет грозить опасность.

— Что вам известно? — спросил Марин, которого будто обдало холодом. Да и как было не ощутить холод?

— Я не могу вам рассказать всего, что мне известно.

Они прошли еще немного.

— А вы тоже уедете?

— Мне нужно закончить работу.

— Но если есть опасность, как же вы?

Художник покачал головой. Он вынул из рукава свернутое письмо и сунул его Марину.

— Это для Старшей Дочери на Синане. Если вы будете так добры. В нем нет ничего, что грозило бы вам опасностью, если вас обыщут. Я вам клянусь.

Он был неестественно напряжен.

— Почему мне необходимо доставить письмо вместо вас? — спросил Марин. Но он понял. Его собеседник только посмотрел на купца.

— Вы можете предупредить тех серессцев, с которыми мы прибыли сюда, в качестве одолжения, — только и сказал он. — И, возможно, также Томо, если вы знаете, где он. Правда, было бы разумно с вашей стороны уехать, господар.

Тут они подошли к базару, и Виллани резко сменил тему, попросил помочь ему найти место, где можно купить новые кисти и шлифовальный брусок. «Порфир лучше всего подходит для этой цели», — сказал он.

Больше они ничего важного не обсуждали. Они расстались на базаре, после покупки нужных вещей. Марин спрятал письмо в рукав, и множество его вопросов осталось без ответа.

— Спасибо, — сказал Перо Виллани. Если бы у него настойчиво требовали ответа, Марин сказал бы, что художник выглядел полным решимости — и повзрослевшим.

И, несмотря на эту встречу, Марин все еще в городе, и это, конечно, глупо, после такого предостережения от человека, который желает ему добра и явно имеет сведения изнутри дворцового комплекса.

«Возможно, — думает он, — это как-то связано с войной?» Все ждут новостей. Тем не менее это маловероятно — вести из армии уже облетели бы город, какими бы секретными они ни были. Нет, это имеет отношение к чему-то такому, с чем Виллани столкнулся в стенах дворца.

Марин зашел так далеко, что даже велел своим охранникам достать мулов и подготовить купленные товары к путешествию. Он все еще ждет возможности приобрести перец — это безумие, он это понимает.

Но тогда было нечто такое во взгляде Виллани, и Марин понимает, что ему очень нравится художник, очень, и ему не хочется оставлять того здесь, даже если он ничего не может сделать (а почти наверняка он ничего не может сделать). «Не каждый поступок в жизни, — думает он, — продиктован рассудком».

Он посылает через пролив за Томо Агоста. Когда на следующее утро Агоста приходит, Марин просто говорит ему, что имеет основания считать разумным поспешить с отъездом обратно на запад, и предупредить об этом их спутников по путешествию сюда.

Кажется, Агоста не удивлен. Конечно, он не просто слуга.

— Синьор Виллани вам что-то сообщил?

— Да, я кое-что узнал.

— От него?

Марин колеблется.

— Да, — отвечает он. — Несколько дней назад.

— Но вы до сих пор здесь.

Марин пожимает плечами, теперь он раздражен. Иногда люди более умны, чем ты от них ожидаешь.

— Я уеду после последней попытки купить перец.

— Исфаганский?

— Да.

— Я могу вам это устроить. Возможно, придется подождать до завтра. Но если совет исходит от синьора Виллани, разумно послушать его.

— Ты что-нибудь знаешь?

— Только человека, у которого может быть исфаганский перец.

* * *

— Герцога Серессы больше боятся или любят?

Утро во Дворце Безмолвия. Сегодня по небу бегут облака, и освещение меняется, когда они заслоняют солнце, но к этому моменту живописец уже уловил тот свет и цвет, который ему нужен для сада и деревьев, для вида из окна и для лица калифа. Собственно говоря, он уже почти закончил.

Перо поражался своей способности сосредоточиться и работать (и отвечать на трудные вопросы). Он много дней и ночей писал два разных портрета, один по ночам в другом дворце, под землей, после чего его ждали встречи в непроницаемой темноте комнаты.

«Есть много удивительного в зове страсти», — думал он. То, что он так возбуждался, так погружался в страстное желание каждую ночь. Даже зная — может быть, именно потому, что он знал? — что принц, который посылал его туда, почти наверняка желает его смерти.

На запад ведет длинная, большей частью пустынная дорога. И наверняка на землях османов вспыхнут беспорядки, если здесь произойдет то, что, весьма вероятно, произойдет: когда обнаружится, что тщеславный, бесшабашный юный принц велел тайно написать свой портрет в одежде цвета порфира.

Художник, написавший этот портрет, едва ли проживет достаточно долго, чтобы оказаться на дороге, ведущей на запад.

Поэтому художник решил, что напишет самый лучший портрет, какой сможет, в этой утренней комнате. Такой, может быть, чтобы он остался, уцелел, и заставил мужчин и женщин сказать даже в далеком будущем: «Это очень хорошо. Этот художник стал бы большим мастером». И они, может быть, покачают головой и прибавят: как ужасно печально, что карьера младшего Виллани оборвалась так рано.

«Это происходит слишком часто», — возможно, скажут они.

В той темной комнате была одна женщина, которая находилась там каждую ночь. Он понятия не имел, кто она такая, кто такие они все. Другие менялись, но он начал узнавать аромат этой женщины (ее собственный аромат, не духи), вкус ее губ. И даже когда то, что происходило, становилось яростной схваткой на постели с другими, эта женщина находила его руку и держала ее, и Перо начал так же находить ее руку в темноте.

Он представления не имел, как она выглядит, они не понимали слов друг друга (в той комнате понимали друг друга иначе). Все равно, пока другие стремились возбудить его, или сами получить удовольствие, она переплетала свои пальцы с его пальцами, и неожиданно происходило кое-то еще.

По-видимому, на свете можно найти нежность, даже здесь. А это означает — почти везде, правда?

Прошлой ночью он не ходил в ту комнату. Эта часть обмана закончена. Портрет в другом дворце был завершен две ночи назад. Принц Джемаль точно знает, по-видимому, чего он хочет, как это должно быть разыграно.

Перо спал глубоким сном, несмотря на то, что понимал: его жизнь несется, как щепка через пороги по бурлящей воде, к своему завершению. Тело и душа — странные вещи. Мыслители, ему это известно, высказывают разные взгляды на эту странность, но он художник, а не ученик философа.

Он здесь поработал с полной душевной отдачей, Перо это знает. Он встретил неожиданную нежность в темноте. Он проспал последнюю ночь так, словно его ничто на свете не тревожило. Потом прошел через сад в лучах утреннего солнца, под высокими белыми облаками.

Калиф, спрашивая о герцоге Риччи, о страхе или о любви к нему, сохранял нужную позу. Он был отличным натурщиком. «Как будто, — подумал Перо, — он решил стать самым лучшим и в этом, как во всем остальном».

Держа в руке кисть, Перо ответил ему.

— Больше боятся, я бы сказал, мой господин. Совет Двенадцати, несомненно, больше внушает страх, — Перо выписывал последние детали, левую руку, темно-красный перстень на указательном пальце. — Но также, мне кажется, считают, что этот герцог руководит нами мудро.

— А герцоги до него?

— Герцог Риччи — единственный, кого я знал, мой господин.

Гурчу это обдумал. Неторопливый человек.

— Страх лучше, — сказал он. — Он следует за властью и остается с ней. Любовь или доверие могут слишком легко измениться.

«Такие слова можно услышать и в Серессе», — подумал Перо, но ничего не сказал.

— На востоке жил один завоеватель, еще до того, как милость Ашара снизошла на человечество, который говорил, что самая великая радость в жизни — это зарубить своего врага на войне, а потом класть свою голову на грудь его жен и дочерей.

«А вот такого в Серессе не слышали», — этого Перо тоже не стал говорить.

— Да, мой господин, — снова произнес он.

— Раньше я в это верил, — сказал Гурчу Разрушитель.

Молчание. Перо Виллани не собирался на это отвечать. Он работал своими кистями, красками. Он прибыл сюда, чтобы писать портрет. Портрет почти закончен. Никто его еще не видел — портрет тщательно накрывали каждый раз, когда они заканчивали сеанс. Он предлагал калифу взглянуть, объяснил, что некоторые заказчики хотят увидеть работу, другие предпочитают подождать. По-видимому, Гурчу с этим тоже не спешил.

— А кто станет преемником вашего герцога? — спросил калиф. — Он не молод.

— Да, мой господин, он не молод.

Можно было решить для себя давать уклончивые ответы. Однако Виллани с того первого утра в этой комнате сказал себе, что будет говорить правду и надеяться, что это поможет ему выжить.

— Об этом идут разговоры. Всегда, — прибавил он.

— Это разрешено? В открытую?

— В Серессе? Да, ваша милость. Но никто ничего не знает. Люди строят догадки. Распускают слухи.

— Плохая привычка в больших городах.

— Да, мой господин. А другие… ищут благосклонности. Пытаются принять чью-нибудь сторону. Это всегда трудно, когда происходят перемены.

— Здесь тоже так, — заметил калиф османов, и Перо Виллани спросил себя, не сделал ли он все-таки ошибку.

Он сосредоточился на красных кольцах — на настоящем, на руке калифа, и на том, которое он сейчас писал. Алая краска, чуть-чуть глазури, допускаемой этим материалом и этой поверхностью, и — только что — крохотный мазок белой краски, самой маленькой кисточкой, чтобы показать солнечный свет, который проник в окно комнаты и коснулся драгоценного камня на руке Гурчу.

— Я встречался с герцогом только один раз, мой господин, — сказал Перо. — Когда он предложил мне выполнить этот заказ. Но… он вызвал у меня восхищение. Я думаю… вы понравились бы друг другу, мой господин.

Ему никогда не приходила в голову эта мысль, и он ее не ожидал.

Гурчу изменил позу, повернулся и посмотрел на Перо. Перо испугался, потом увидел (он уже научился видеть к этому времени) насмешку в черных глазах.

— Неужели? Означает ли это, что ты мною восхищаешься, синьор Виллани?

— Это было бы слишком большой самонадеянностью, мой господин! Я бы никогда…

— Это так? Ты мною восхищаешься?

Ему захотелось опуститься на колени. Это было ужасно трудно. «Говори правду», — сказал он себе.

— Да, мой господин.

— Почему?

Вдох.

— Те вопросы, которые вы мне задаете. Ваше любопытство относительно моего мира. Всего мира.

— Поэтому? Я просто узнаю о своих врагах.

Этому человеку нельзя возражать. Ты сказал правду, но можешь также проявить мудрость и иногда промолчать.

Насмешка все еще не покинула этих глаз над похожим на клюв носом, который он изобразил — как считал Перо — достаточно хорошо. Он надеялся, что не слишком хорошо, иногда такое случается.

— Ты собирался что-то сказать? — мягко спросил Гурчу. Он всегда говорил мягко. — Скажи это.

Здесь приказам нужно подчиняться. Перо прочистил горло, он не делал этого почти нигде, кроме этой комнаты.

— Я убедил себя, что это нечто большее, чем попытка узнать своих врагов, мой господин, — ответил он.

Послышался какой-то звук, и Перо понял, что это смех.

Смех умолк. Слышно пение птиц в саду. Немой у двери, кажется, насторожился, будто почувствовал настроение калифа. «Наверняка уже почувствовал», — подумал Перо. Затем услышал:

— В таком случае, могу ли я удовлетворить свое любопытство еще в одном вопросе? Насчет того, чем ты занимался по ночам?

Словно разверзлась пропасть с ядовитыми змеями и скорпионами, на тот случай, если ты не сломаешь шею при падении с ужасающей высоты — такое чувство охватило Перо.

«Это когда-то должно было закончиться», — подумал он. Этот заказ, тайная работа по ночам, обманы, свидания в темноте. Прикосновения рук. Его жизнь. Жизнь каждого человека заканчивается, подумал он.

Он на шаг отступил от мольберта, положил кисть. Немой напрягся.

Перо сделал движение, собираясь опуститься на колени.

— Нет! — резко бросил калиф. — Оставайся стоять и смотри на меня, джадит. Я хочу видеть твои глаза.

И теперь этот голос, по-прежнему тихий, жалил, как оса. Он мог бы распороть кожу человека, почувствовал Перо. Он мог остановить биение сердца. У художника дрожали руки. Он стиснул ладони.

Мужество принимает разные формы. Одна из истин, которую не всегда понимают. Иногда оно принимает облик человека, сумевшего высоко держать голову, заставить не дрожать руки, остаться стоять, хотя ему так сильно хотелось упасть на колени и прижаться лбом к плиткам пола. Но художник Перо Виллани, на краю пропасти, которая могла бы обернуться его гибелью, изменил мир своего времени (и еще на долгое время после), сказав правду в то солнечное, с редкими облаками, утро в Ашариасе.

Теперь калиф уже не сидел в позе для портрета. Он поднялся с кресла и смотрел на Перо с высоты своего высокого роста. Он сказал:

— Бейет безрассуден и опасен, и он тебе угрожал. Я это знаю. Но даже в этом случае…

Перо перебил калифа народа османов. Он это сделал.

Он сказал:

— Это был не принц Бейет.

И в тот момент, после этих слов, ход больших событий начал меняться, и они стали развиваться не в том направлении, в каком бы развивались без них. Все может быть так просто (и так сложно).

Он держал голову высоко поднятой. Калиф только что сказал: «Я хочу видеть твои глаза». Немой держал руку на своем мече, как видел Перо. Разумеется.

— Нет, — возразил Гурчу. — Мне показали портрет сегодня утром, неверный. Я видел лицо Бейета. Визирь хотел, чтобы тебя убили сразу. Я позволил тебе прийти сюда и закончить работу. Зачем ты пытаешься солгать?

— Я не лгу светлейшему калифу. Никогда не лгал. Это был не Бейет.

Ярость, едва сдерживаемая. Говорили, что этот человек собственной рукой обезглавил в ярости своих главнокомандующих, когда ему показалось, что осада Сарантия провалилась. Гурчу произнес, еще мягче, чем раньше:

— Скажи то, что хочешь сейчас сказать, неверный.

И Перо Виллани это сделал.

— Я писал принца Джемаля. В этом платье. В подземелье дворца Бейета по ночам, чтобы меня не увидели. Чтобы этот портрет там обнаружили. Меня представили принцу Бейету на соревновании лучников и велели изобразить его лицо на портрете, иначе я погибну по пути домой. После меня отводили во дворец Джемаля, каждую ночь, и я спал в темноте с его женщинами, чтобы можно было объяснить мое появление ночью во дворе до того, как портрет будет закончен. Ночью меня сопровождали люди из стражи Бейета. Их подкупил принц Джемаль. Вы можете приказать убить меня, мой господин, но я не стану лгать, готовясь к встрече с моим богом.

И выпустив эти слова в реальность, в мир, Перо все-таки опустился на колени. Не пал ниц, но встал на колени. Он держал голову высоко, потому что калиф хотел видеть его глаза.

И поэтому он тоже видел глаза этого человека, повелителя османов, и он уловил то мгновение, когда Гурчу решил, что услышанное им — правда. Когда изменилось его понимание, его воля и желание сделать то, что следовало сделать.

Портрет в ночи. Мужчина, одетый в порфир. Другой мужчина, говорящий правду. В нас есть мужество. И иногда оно удостаивается награды, а иногда — нет.

Немой обнажил меч.

Великий визирь Йозеф бен Хананон никогда не отходил далеко от комнаты, где калиф позволял по утрам писать свой портрет — и беседовать с ним — джадиту.

Ему не нравилась эта идея с портретом с самого начала, а теперь она стала ему ненавистной. Они узнали о подлых, подрывных действиях лживого серессца, совершенных в сговоре с младшим принцем, Бейетом, которого Йозеф считал силой, разрушающей устойчивость в том мире, которому он неустанно пытался придать стабильность.

Поэтому он явился всего через несколько секунд после того, как два стражника, стоящие на посту у той комнаты, где писали портрет, прибежали сказать, что его призывают.

Великому визирю не пристало бегать. Было бы неточно сказать, что он бежал, но он чрезвычайно поспешно вошел в комнату, которая была центром мира, потому что именно в ней находился калиф.

Художник стоял на коленях (и это правильно, хотя он уже должен был быть мертвым). Калиф был охвачен растущей яростью. Визирь видел его таким, благодарение богу, всего два или три раза, но распознал эту ярость, потому что… потому что приходится научиться распознавать смертельно опасное состояние человека, который всем правит. А евнух держал в руке меч.

Это по-прежнему был Дворец Безмолвия. Йозеф поклонился трижды. Он ничего не сказал. Сердце его быстро билось. Это очень вредно для него. Он был готов арестовать Бейета и художника сегодня утром, приказать удавить принца, а с художника содрать кожу, что приведет к мучительной, медленной смерти. Ему приказали подождать окончания этого последнего сеанса. Калиф, решил он, хочет сам расправиться с джадитом, а потом и с принцем. Это правильно.

Но джадит был все еще жив, и не склонил голову. Руки этого человека, отметил визирь, были крепко сжаты, но не дрожали.

Калиф заговорил, не глядя на визиря, и ни на кого другого. Он отдал очень точные распоряжения, даже пожираемый бушующим в нем гневом. Он это умел. Такое происходило и в те два раза, когда он видел его в такой ярости, как сейчас. Приказы были точными. Тогда люди расстались с жизнью.

На этот раз изменился мир османов.

Визиря заставили понять, что от него требуется. В данном случае, было нетрудно получить подтверждение того, что его просили подтвердить. Имена стражников — стражников Бейета, — которые сопровождали художника по ночам, установили. Меры убеждения, неприятные, заставили трех из них признаться, что им заплатил принц Джемаль (все, кроме одного, признались, а страдания первого человека, выбранного для допроса, явно заставили остальных предпочесть более легкую смерть).

Также оказалось несложно установить, что принц Бейет играл в азартные игры в борделе в городе (одно из его любимых занятий) во время двух из тех ночей, когда его якобы рисовал в одеждах цвета порфира в его дворце серессец.

Некоторые слуги во дворце Джемаля также не захотели умирать ужасной смертью. Они смогли подтвердить, что художник действительно приходил очень поздно в комнату, куда присылали жен Джемаля развлекать его по ночам (позор!). Короче говоря, все было так, как рассказал джадит: он находился в подземной комнате во дворце Бейета вместе с Джемалем, и его проводили туда и обратно по старому туннелю императора, а потом он спал с женщинами Джемаля.

Думающий человек мог сделать выводы. А визирь был думающим человеком. Принц Джемаль явно полагался на то, что неверный будет слишком напуган, чтобы заговорить, или — что более вероятно — ему не дадут шанса это сделать, так как отец будет действовать под влиянием ярости.

В самом деле, почему неверному должны были позволить хоть что-то сказать? И не позволили бы, если бы визирь поступил по-своему. Йозеф бен Хананон с болью сознавал, что сам он предлагал убить этого человека сегодня утром, а также требовал немедленной смерти принца Бейета. Он еще сознавал (и также с болью), что калиф это знает, и что Джемаль добился бы полного успеха, если бы визирь настоял на своем. Это нехорошо для человека, стремящегося завоевать доверие калифа.

Все равно, с точки зрения прагматичного, осторожного великого визиря, это был крайне глупый заговор, еще более глупый от того, что имелись явные признаки: Джемалю калиф отдает предпочтение, и старшему сыну следовало лишь подождать.

Возможно, допускал визирь, такое положение могло измениться, если бы прошло достаточно времени. Они живут в непредсказуемом мире. Также возможно — более мрачная мысль, которую он бы никогда не высказал вслух, — что если бы отец убил Бейета, это стало бы первым шагом в еще более ужасном заговоре наследника, который потерял терпение в ожидании трона.

По правде говоря, такое понимание событий казалось Йозефу бен Хананону самым лучшим. Умрет Бейет, а потом и священный калиф. А с визирем-киндатом, конечно, разделались бы, если бы все пошло так, как планировал принц. Все сложилось иначе, но только благодаря огромному везению, благословению свыше и прозорливости калифа. Джадит оказался полезным. Поэтому было бы справедливо предать его легкой смерти.

Однако этого не произошло. Художника не убьют — визиря заставили понять это позже в это же утро, в той же самой комнате.

Великий Калиф Гурчу добавил это к ряду распоряжений, которые оставались точными, хотя и нарушали тишину Дворца Безмолвия. Принца Бейета следовало вызвать к отцу. С ним будет разговор. Его положение изменится. Принц Джемаль больше никогда не увидит своего отца. Его ослепят, оскопят, ему перережут сухожилия под коленями. Когда будет можно (и если будет можно), его посадят среди нищих у городских стен на Восточном базаре.

Если он пожелает нарушить законы Ашара и покончить с собой, то это его выбор. Отец обеспечит его чашкой для подаяния и прикажет положить туда первую медную монету.

Портрет, написанный художником в другом дворце, должен быть уничтожен. А художник — нет. Художнику дадут охрану из Джанни, и они будут сопровождать его на запад, всю дорогу до самой Дубравы. Существовала некая вероятность, как сообщили визирю, что старший принц — имя которого больше никогда не должно упоминаться в присутствии Гурчу под страхом вырывания языка у того, кто осмелится нарушить приказ, — разместил на дороге убийц, на тот случай, если художнику каким-то образом позволят уехать.

Художнику разрешали уехать. Он даже снова заговорил в этой комнате, стоя на коленях. Он просил позволения послать весточку своему другу из Дубравы, чтобы тот отправился домой вместе с ним.

Голос калифа, во время разговора с этим несчастным, который стал причиной всех этих неприятностей (но это только начало, как понимал визирь), был непостижимо мягким. Йозеф готов был поклясться, что никогда не слышал от Гурчу такого тона. Может, этот пришелец с запада — колдун? У них там есть такие мужчины и женщины.

— Да, можешь взять с собой купца, — сказал Гурчу. — Однако ты должен уехать немедленно. Когда произойдут некоторые события, начнутся вооруженные столкновения. В такое время они всегда бывают. Один принц покрыл себя позором, и теперь будет назван новый наследник. Часть армии останется верной… это были его люди, и они будут опасаться за свою жизнь. Вполне обоснованно. Они могут взбунтоваться. Люди испугаются и начнут искать виновных. Тебе не надо находиться в Ашариасе, когда это произойдет.

Джадит опустил голову и коснулся ею пола. Наконец-то, подумал визирь. Он коснулся пола три раза, как велел его научить Йозеф в самом начале всего этого. Немой вложил меч в ножны.

— А теперь, — произнес калиф, уже почти нормальным тоном, — встань, синьор Виллани. Я хочу увидеть тот западный портрет, который ты создал.

Визирь о нем даже не вспомнил! Портрет стоял тут же, на мольберте, рядом лежали краски и инструменты. Джадит встал. Подошел к своей работе. С того места, где стоял, визирь не видел картины.

Гурчу прошел через комнату и встал рядом с художником — слишком близко, чтобы Йозеф мог быть спокойным. Он увидел, как евнух напрягся от беспокойства, и другие стражники сделали то же самое. Их мир с каждым мгновением искажался все больше.

И он продолжал искажаться еще долго.

Воцарилось молчание. Подобающее молчание для этой комнаты, подумал Йозеф. Его в конце концов нарушил низкий, размеренный голос калифа.

— У меня довольно большой нос, не так ли? — спросил он.

Несомненно, ни один человек в здравом уме не стал бы на это отвечать.

— Он прекрасно подходит к чертам лица калифа, — спокойно произнес джадит. — Он говорит о силе, а в профиль он уравновешивает глубину вашего взгляда.

— В самом деле? — сказал Гурчу удивительно мягким тоном. Потом прибавил: — Апельсиновые деревья, которые видно из окна. Они очень яркие.

— Богатство сада говорит о богатстве царствования великого калифа.

— В самом деле? — повторил Гурчу. А потом, секунду спустя, спросил: — Ты доволен своей работой?

И художник с запада ответил просто:

— Господин, это самое лучшее, что я сделал в жизни.

Услышав это, в самом начале событий, которые потрясли мир ашаритов от востока до запада, великий калиф улыбнулся. Он дотронулся до плеча неверного художника (он это сделал!) и сказал:

— Это хорошо. Ты сделал то, для чего я тебя позвал. Теперь уезжай домой. Визирь обеспечит тебя охраной и соответствующим вознаграждением. Я тебе благодарен. Я также… мне было приятно то, что ты сказал сегодня утром, синьор Виллани, обо мне и своем герцоге. Передай ему от меня привет, когда будешь писать его портрет в Серессе. Ступай со своим богом, и пусть тебе не грозит опасность под нашими звездами.

Перо Виллани, и Марин Дживо, и охрана Дживо, и купленные им товары на мулах выехали из Ашариаса в тот же день под вечер. Понятно, что было бы ошибкой ждать следующего утра.

Слуге и шпиону из Серессы Томо Агоста очень повезло: он случайно оказался у Дживо, когда пришло письмо, что надо готовиться и выезжать немедленно. Днем раньше ему удалось организовать для купца приобретение исфаганского перца, и он пришел к нему за своей платой. Это была удача, или воля Джада, называйте как хотите, но Агоста оказался там, и поэтому вернулся домой.

Среди многих погибших в следующие дни было большое количество купцов-джадитов на другом берегу пролива. Начались бунты, среди Джанни в городе вспыхнули мятежи, особенно среди тех, кто был верен опозоренному и ослепленному принцу. Еще точнее, среди тех, которые были посвящены в его планы, и поэтому понимали, что лишатся жизни, если не покончат каким-то образом с нынешним правителем.

Им это не удалось. Их оказалось слишком мало, они не были подготовлены, а визирь, этот подлый киндат, бен Хананон, уже узнал имена многих из них. Их схватили и задушили еще до того, как известие о судьбе принца вышло за пределы дворца и распространилось по городу.

В данном случае столкновения оказались не слишком яростными, было убито приемлемое при подобных обстоятельствах количество людей, в том числе неверных. Принца Бейета в Ашариасе любили, его даже считали фигурой романтичной, обреченной на смерть, когда трон перейдет к его брату.

Джемаль не покончил с собой, когда его выпустили на базарную площадь после того, как вспышки насилия в городе закончились, и верные калифу Джанни и городская стража взяли город под свой контроль, а его раны зажили.

Вместо него кто-то другой лишил его жизни, чтобы не нарушать законов Ашара, запрещающих самоубийство.

Однако положение снова ухудшилось, потому что вскоре после этого пришло известие, что армия калифа вынуждена была повернуть обратно еще до того, как добралась до крепости джадитов.

Шли дожди, так сказали гонцы, доставившие это сообщение. Они также рассказали, что орудия, гордость артиллерии османов, каким-то образом уничтожили, в том числе и самые большие, вражеские солдаты из одного города на западе под названием Сеньян. Название, которое они знали.

Визирь приказал немедленно казнить командиров артиллерии, еще до того, как они доберутся до Ашариаса. Ему сообщили, что старшие командиры погибли во время взрывов, уничтоживших большие орудия.

Среди Джанни в городе, которые охраняли калифа и двор, снова в это время начались волнения. Они получали долю той добычи, которую удавалось захватить во время походов армии в сезон военных кампаний, а в этом году явно не будет совсем никакой добычи.

Великий калиф, по совету своего верного визиря, выделил из казны большую сумму денег для войск в городе. Сейчас неподходящий момент, чтобы вызывать недовольство среди своей стражи.

Многое изменилось из-за того, что произошло в Ашариасе в то время. Смерть предполагаемого наследника и проявление слабости двора вызвали брожение на востоке, среди тамошних племен. Несколько лет войска Гурчу с трудом подавляли восстание в этом районе. Некоторое время армии не отправлялись на запад и на север.

Принц Бейет, который стал калифом, когда умер его отец, не проявил себя хорошим и внимательным правителем, он не выбрал проницательных советников после того, как казнил советников отца, да и сам прожил недолго. Когда он умер, произошли дальнейшие перемены, прокатились волны новых беспорядков.

Оглядываясь назад, легко сказать, что принц Джемаль — его имя со временем снова стали произносить — был бы более успешным калифом.

События, судьбы, течение реки времени… все это меняется, часто из-за сущих мелочей.

Портрет Гурчу Разрушителя, который завоевал Сарантий, остался в дворцовом комплексе. Он пережил восстания и перемены, и остался одним из сокровищ народа османов — и всего мира — на века.

Еще в первые дни бурных событий в Ашариасе, в то трудное время, провели расследование во дворце, который раньше принадлежал безымянному принцу.

Невозможно было установить, какие из жен опозорены тем, что их отдавали неверному по ночам, осуществляя сорвавшиеся планы принца. Из-за этого решили, что необходимо казнить их всех путем удушения.

Всегда есть невинные, погибающие во времена страха и ярости, независимо от того, какими бы добрыми ни были их руки и сердца, сколько бы нежности ни таилось в их душах под ночными звездами.

Глава 25

Она никогда не бывала нигде, кроме их фермы. Поездки в деревню по утрам вместе с родителями и братьями в повозке не в счет. Она это знает, или чувствует, что в ее возрасте одно и то же.

Ей шестнадцать лет, у нее весьма смутное представление о мире. Как она могла узнать больше? Она понимает, что много других мест находится там, за рекой и лесом, или если пойти по дороге в любой конец, и что большие события происходят за межами их полей, но ей это трудно себе представить.

Есть калиф, и есть император. Говорят, будто женщины носят красивую одежду. Она не знает, что это за одежда. Они никогда не видела шелка, хоть и слышала это слово. Иногда приходят известия (ее отцу и братьям): о войне, или о чуме, о разливе какой-то далекой реки, о пожаре, уничтожившем чей-нибудь амбар. Случаются набеги хаджуков. Иногда они сопровождаются пожарами. Обычно, как она поняла, новости приходят через долгое время после этих событий. Пепел от пожара уже развеял ветер, амбар отстроили, а война проиграна или выиграна раньше, чем они о ней узнали, — так думает Милена.

Все это, казалось бы, не имеет большого значения, но для нее — имеет. Она не может объяснить почему, но это так. Да, их жизнь здесь продолжается, как и раньше, как будет продолжаться ее жизнь, она это понимает, но очень часто сердитому брату или матери приходится долго кричать, чтобы зазвать ее домой. Она стоит, глядя вдаль, на восток или на запад вдоль дороги, или на юг, через дорогу и речку, когда ее всего лишь послали к колодцу за водой.

Они выживают. Зимы всегда тяжелые. Ее отец — осторожный человек. У нее еще два брата, они ушли и поступили в армию калифа много лет назад. Невозможно было прокормить столько ртов, несмотря на то, что они уже давно сменили религию. Раньше они были джадитами, пока ее дед не принял веру Ашара, когда сюда впервые пришли османы. Многие люди вокруг сделали то же самое. Большинство из них.

Можно держаться за свою веру, часто говорил отец, но что хорошего это принесет, если подушный налог приведет твою семью к голодной смерти?

Они платили налоги императору на севере во времена молодости деда, теперь они платили их калифу, и эти двое — насколько можно судить, сказал он — почти ничем не отличаются. Если ты не останешься джадитом, не будешь платить подушный налог, и не умрешь из-за этого.

«На свете достаточно Святых мучеников», — заявлял ее дед, много раз, когда принял это решение. Милена немного помнила его в то время, когда была совсем маленькой. Низкорослый, сильный мужчина, с густой бородой, к тому времени уже лишившийся многих зубов и кончика уха. Он хромал — никто не знал, по какой причине, даже ее отец. Она спросила, но ответа не получила. Он не желал ходить с палкой.

Здесь стоит четыре фермы, дома построены близко друг к другу, и поля, принадлежащие каждой из них, тянутся вдаль, а границы отмечены большими камнями. Такое их расположение более безопасно — если не враждуешь с соседями. Один из соседей — ее дядя, другой — друг отца. Четвертые соседи — семья, которую отец недолюбливает, но у них есть сын, чуть старше Милены, и уже начались переговоры насчет них. Это сложно, как она понимает. Здесь играет роль земля.

Милена не знает точно, что она чувствует по этому поводу. У нее бывают беспокойные ночи, уже какое-то время, она исследует свое тело рукой в темноте, притворяясь, что не она заставляет свою руку делать это. А ее мечты наяву иногда навевают мысли, которые ее смущают. Она не знает, что хочет высмотреть, глядя через реку или вдоль дороги, но смотрит.

Тот парень, о котором идут переговоры, еще меньше ростом, чем она, хотя он на полгода старше. Милена — крупная девушка, сильная, ее отец хвастает этим. Неважно, что Димитар меньше ростом, говорит она себе. Но однажды, три года назад, они были на берегу реки (он ловил рыбу), и наступали сумерки, они скоро собирались возвращаться домой, и Милена поцеловала его в щеку, когда он стоял со своей удочкой и леской над темной, медленной летней рекой.

И Димитар скорчил рожицу и отвернулся со словами: «От тебя пахнет луком, фу!» — и сплюнул в воду. Она ушла домой одна, лицо ее горело.

Забывают ли люди подобные вещи, спрашивала она себя как-то в теплый день в самом конце весны? Они тогда были детьми, она забыла, что ела лук перед тем, как спустилась к реке, где он ловил рыбу. И, самое главное: есть ли у нее другой вариант, за кого ей выйти замуж, с кем жить, с кем спать, там, где они находятся, в той жизни, какой они живут?

Она несла два ведра на коромысле на плечах, направляясь к колодцу. Этот колодец нашел — все молодые члены четырех семей знали эту историю — лозоходец, нанятый вскладчину их дедами. Он срезал с дерева раздвоенный прутик в лесу, ходил почти целый день по их землям, потом остановился в одном месте и сказал: «Копайте здесь».

Колодец находился в конце участка семьи Димитара, в той же стороне, где дорога и река, но гораздо ближе, чем ее стремительно несущиеся воды, и избавлял от долгого пути туда.

Милена была одна, когда наполняла ведра, она думала о том, как это бывает, когда рядом спит мужчина, потом подумала об ушедших братьях, — которые имели возможность уйти, — и тут увидела человека, приближающегося по дороге с востока.

Люди иногда проходили мимо, это же дорога, но не каждый день. Этой дорогой пользовались редко, особенно этой весной. Они знали, что армия калифа выступила в поход, где-то на востоке, и направляется к крепости джадитов. Называли цифры, которые ни о чем не говорили Милене. Много людей — вот все, что она понимала.

Это человек больше похож на мальчика, чем на мужчину, она увидела это, когда он подошел ближе. Но она также увидела, что он вооружен мечом и луком, хоть на нем и не было никакого мундира. Это должно было заставить ее убежать, когда он сошел с дороги и двинулся к ней, стоящей у колодца, но она не убежала. Был полдень, ее братья работали в поле, а Димитара и его отца можно было разглядеть в дальнем конце их поля. Они, должно быть, видели этого парня, он шел, не скрываясь.

Он остановился на почтительном расстоянии и поднял руку, в знак приветствия, потом крикнул на языке ашаритов:

— Можно взять воды из вашего колодца?

— Можно, если хочешь, — ответила Милена на языке Саврадии. Она не любила говорить на языке ашаритов. Она считала, что тогда она кажется глупой, а она знала, что не глупая.

— Благодарю, — ответил он, переходя на язык Саврадии (не совсем свободно, но он это сделал, отметила она). — Сегодня жарко идти по дороге.

Он выглядел моложе нее, но был выше ростом, широкоплечий мальчик-мужчина, а оружие придавало ему более взрослый вид; она решила, что это свойственно оружию. Мужчины в деревне с мечами или дубинками выглядели по-другому, как она заметила.

Когда он подошел, Милена, повинуясь какому-то порыву, протянула ему ведро, которое только что наполнила.

— Пей. Я наберу еще.

У него были светлые, рыжеватые волосы и голубые глаза — как ее собственные, что было интересно. Как такой явный джадит может ходить с оружием, было загадкой.

Конечно, она никогда ее не разгадает.

Он поднес ведро ко рту и стал пить. Она знала, что их вода имеет металлический привкус, но парень никак на это не реагировал. Он окунул руки в ведро, поставив его на край колодца, и поплескал на лицо и шею. Потом достал кожаную флягу и наполнил ее.

Она увидела, что он смотрит куда-то мимо нее. Он учтиво кивнул.

— Добрый день, — произнес он. — Спасибо за воду. Мне она была необходима.

— Похоже на то, — ответил ее брат, Растич. Он был более спокойным из двух, оставшихся на ферме. Милена оглянулась. Он держал в руке косу, но не сжимал ее. Она не почувствовала никакой опасности, но все-таки немного волновалась.

— Ты хорошо вооружен, — заметил Растич.

Незнакомец ответил:

— Один в дороге. Приходится.

— Ты умеешь обращаться с оружием?

— Умею, — он не улыбнулся.

Милена решила больше не считать его мальчишкой. Это было интересно. Растич услышал эти слова, но не ощетинился и не стал агрессивным (Мавро мог бы, но он работал на другом конце поля). Растич просто выглядел задумчивым, и, может быть, подумала Милена, немного настороженным.

— В последнее время больше дождей, чем солнца, — сказал он.

Незнакомец кивнул.

— Всю весну. Это для вас тут хорошо, или плохо?

— В основном, хорошо. Нам понадобится сухая погода, когда наступит время урожая.

— Тогда я вам этого пожелаю, — сказал незнакомец, — и пойду дальше.

— Безопасной дороги, — ответил Растим, опираясь на ручку косы.

— Хочешь остаться и поесть? — одновременно спросила Милена.

Двое мужчин посмотрели друг на друга. Потом Растич улыбнулся.

— Да, оставайся.

— Только если я смогу нарубить дров, или что-нибудь предложить вам за это, — сказал незнакомец.

— Мы не так бедны, чтобы не накормить путешественника, — мягко ответил ее брат.

На этот раз мужчина, у которого глаза были того же цвета, что и у Милены, улыбнулся.

— Тогда я буду вам благодарен. Могу я хотя бы отнести назад эту воду?

— Можешь это сделать, — разрешил Растич.

Они подождали, пока Милена наполнит ведра, так как это работа женщин, потом незнакомец водрузил коромысло с ведрами на свои плечи, и они втроем пошли обратно к их дому.

Незнакомца звали Невен. Он держал путь на юго-запад, больше он ничего не сказал.

Он остался на год.

* * *

По мере того как погода становилась все теплее, Леонора постепенно поняла, что на террасе Старшей Дочери обычно веет приятный легкий бриз. Если пройти вперед, то открывается вид на гавань и на любые суда, которые приходят из нее и швартуются у одного из их причалов.

Леонора понятия не имела, кто плывет к острову сейчас, но она видела, как подходит маленькое судно. Она смотрела на Юлию Орсат, работающую в огороде лекарственных трав; та уже не вынашивала ребенка, но все еще находилась здесь; сказала, что хочет остаться.

Действительно существовали методы, известные двум старшим женщинам, которые ухаживали за этими травами, позволяющие женщине избавиться от ребенка, а Юлия была непоколебима в своем решении не рожать этого ребенка.

Она так и не назвала его отца. Можно было смутно догадываться, но разумнее — и, возможно, добрее — не делать этого. Кроме того, Леоноре нравилась девушка Орсат, и она была искренне рада, что Юлия остается. Она часто находилась в саду, выказывала готовность учиться у старших. Она была здорова, не грустила и не испытывала гнева. Она учила их песням с острова Гьядина. Некоторые были крайне вульгарными и очень забавными. Приезд Юлии также навеял совершенно другие мысли. Им потребуются, поняла Леонора, новые способы обеспечить свое существование на острове, иначе жизнь на Синане постепенно станет значительно менее приятной, чем прежде.

Во время правления Филипы ди Лукаро, как стало понятно теперь, их комфортабельное существование оплачивалось — тайно, путями, с которыми Леонора до сих пор знакомилась, просматривая документы, — Советом Двенадцати Серессы, эффективной шпионкой которого (и убийцей) была Филипа.

Этот путь не подходил Леоноре, ни по складу характера, ни по возможностям. А это означало, что необходимо искать альтернативы.

Возможно, им придется начать более настойчиво продвигать идею о том, что женщины из хороших семей (а не только те, у которых есть причины на время удалиться от мира) могут найти в обители более насыщенную жизнь. Младшие дочери, особенно, и, может быть, не только из Дубравы. Семьи в других странах за это платили, одаривая обитель, чтобы обеспечить своим дочерям достойную жизнь, и возможно, также, чтобы подготовить их к молитвам, в тех случаях, когда члены семьи уходят к Джаду и к свету.

«Остров также мог бы стать местом упокоения для умерших», — думала Леонора. Обитель могла обещать чтение заупокойных молитв в святилище в течение десяти, пятидесяти, ста лет, или даже вечно — за определенную плату, разумеется. Вечно стоила бы дорого. Тем не менее молитвы святых женщин высоко ценились. Ей надо будет узнать цены на них в других местах.

Есть место, чтобы расширить их кладбище, или можно высказать идею о том, что людей можно хоронить в самом святилище. В конце концов, это обитель, которую выбрала для своей жизни последняя императрица Сарантия, и прожила в ней двадцать пять благочестивых лет. Некоторое время Старшая Дочь забавлялась этой мыслью. Вот только нет таких людей, с которыми она могла бы ею поделиться.

Жаль, если подумать, что Евдоксию похоронили в Варене. Хотя именно Леонора навела ее на эту мысль. И все же у них остались ее последние вещи: драгоценности, книги, два солнечных диска, даже кровать, лежа на которой последняя императрица ушла к богу.

Сюда можно совершать паломничества. Может быть, Верховный Патриарх согласится рассмотреть возможность сделать Евдоксию одной из Святых мучениц? Это надо обдумать. «Есть разные возможности», — думала Леонора. Жизнь, в тот день в конце весны — особенно после того, как они узнали, что армия калифа отступает, — представлялась ей полной надежд, такого уже давно не случалось.

Она взглянула на запад, на утреннее море, увидела белые барашки на синих волнах, которые в этот момент стали почти фиолетовыми. Повернулась и посмотрела вниз, на причал, куда теперь подошло то маленькое судно, и его как раз крепили канатами. Она увидела, как Перо Виллани сошел на пристань и начал подниматься вверх по дорожке между рядами виноградных лоз, к ней.

* * *

Перо сознавал и всегда будет сознавать: то, что он сохранил жизнь — поразительно. Можно назвать это чудом. Он должен был умереть в Ашариасе, или по дороге домой, в лучшем случае.

Он неустанно делал наброски и зарисовки, начиная с того момента, как они покинули город. На каждой остановке на ночлег, даже когда они просто останавливались у дороги поесть или отдохнуть, блокнот лежал на столе или у него на коленях, а в руке он держал уголек. Он изо всех сил торопился запечатлеть свои воспоминания о дворе калифа и о городе. Никогда еще он не испытывал такой настоятельной потребности рисовать.

Он рисовал калифа. Базарные площади. Джемаля, каким тот был в комнате в конце туннеля с быстрыми синими огоньками. Он пытался изобразить эти огоньки. Двор Безмолвия: фонтаны, апельсиновые деревья. Звезды, свисающие с купола в огромном пространстве храма. Поваленные мраморные статуи на Ипподроме. Один из барельефов, которые видел там, он упорно старался запечатлеть на бумаге. Но это невозможно, не так ли?

Он все время рисовал руки.

Он редко поддерживал беседу, хотя Марин пытался в первые дни и ночи вытянуть его на разговор. Перо видел озабоченность на лице Марина. Кажется, у него появился друг. Это должно значить для него больше, сказал он себе. Может быть, когда-нибудь так и будет. Или, возможно, жизнь развивается таким образом, что они больше никогда не увидятся после того, как он уплывет домой, в Серессу.

Он был один в комнате гостиницы, которую они делили с Марином, на верхнем этаже, когда его попытались убить.

Считалось, что его охраняют. Их сопровождали восемь Джанни, не очень охотно, но было очевидно, что солдаты получили очень четкие инструкции: джадиты должны благополучно добраться до дома. К этому времени Перо уже знал, что невыполнение приказа грозит солдатам смертью.

В конце дня он стоял у окна. Ставни были распахнуты, створки прижаты снаружи к стенкам по обе стороны окна. Он опять делал зарисовки, пользуясь последним светом, блокнот лежал на подоконнике. Он рисовал визиря: мягкая шапочка и аккуратная борода, тяжелые, отделанные мехом одежды, пояс, соответствующий его должности, внимательные глаза, прикрытые полуопущенными веками.

Стрела вонзилась в ставень рядом с его головой. Никто его не защитил и не спас. Художник был легкой мишенью, в обрамлении оконной рамы. Стреляли с близкого расстояния — с противоположного конца двора, от конюшни, наверное. Ветра почти не было, и было еще достаточно светло, чтобы рисовать, достаточно светло, чтобы убить человека.

Стрелок просто промахнулся.

Перо отпрянул назад, внутрь комнаты, чуть не упал. Вторая стрела — выпущенная быстро вслед за первой — влетела в окно, туда, где он только что стоял, и воткнулась в дальнюю стену. Эта стрела убила бы его, если бы он не отскочил.

Перо услышал внизу крики, топот бегущих ног. Он остался на месте. Блокнот все еще лежал на подоконнике, его листы слегка трепетали.

Этого человека нашли у задней стенки конюшни, он пытался протиснуться в щель между досками, которую обнаружил, или сам сделал. Когда Джанни настигли его, он воткнул кинжал себе в горло и умер на месте. Лук, как Томо вечером сообщил Перо, принадлежал солдату.

Принц Джемаль и правда решил, что художнику с запада нельзя позволить добраться до дома и там рассказать эту историю. Он так и сказал тогда Перо в комнате во дворце брата.

В ту ночь — и каждую ночь потом — Марин Дживо держал рядом с собой меч на кровати, а два стражника дежурили у двери.

Они продолжали путь на запад. Перо продолжал рисовать.

Этого следовало ожидать, не так ли? «Нельзя позволить страху руководить тобой», — сказал он себе. Он и Марину это сказал, когда купец спросил его, как он себя чувствует.

Перо теперь чувствовал, что пока он писал те два портрета, с ним что-то произошло. Один из портретов уже уничтожили, а другого он наверняка больше никогда не увидит. Но он знал, что это были сильные работы. Он знал, что он сделал, и что, возможно, способен сделать в будущем, если ему будет позволено. Он совершил путешествие в Ашариас, и оно его изменило. Он пока не знал точно, как именно, но знал, что это произошло. Молчание было способом охранять свои чувства, точно так же, как Джанни охраняли его самого.

Теперь в дороге его окружали четыре человека, защищая от стрел или выстрелов из ружья со стороны лесов или лугов. Джанни все время наблюдали за полями и деревьями.

Тем не менее они не спасли его, когда произошло второе нападение.

На этот раз убийц было двое, когда они подъехали к следующей гостинице, в конце дня, как всегда. У входа возникла задержка. Группа путешественников подъехала раньше них, это были купцы-киндаты, они ждали, когда их мулов отведут на конюшню.

Это оказались не купцы и не киндаты, по крайней мере, не все в том караване.

Джанни проверяли двор внутри и комнаты, которые им предстояло занять. Кивая головами и улыбаясь, двое купцов двинулись к тому месту, где стояли Дживо и Перо. Томо занимался их багажом на мулах.

— Мечи, — произнес Марин Дживо.

Вспоминая тот момент, Перо удивлялся тому, как спокойно прозвучал голос Марина. Это было скорее резко брошенное замечание, чем крик. Но Дживо выхватил свой клинок раньше, чем эти двое. Они откинули свои синие капюшоны. Это были не купцы-киндаты: приверженцы этой веры не имели права ходить с оружием на земле османов, иначе им грозила смерть.

Тех двоих смерть настигла.

Перо помнил Марина на борту «Благословенной Игнации», как тот бросился через палубу, чтобы сразиться с тем пиратом, который убил доктора. Позже Драго Остая сказал ему, что Дживо наверняка убил бы того человека, если бы ему позволили с ним драться. Это в тот день было маловероятно.

Второй раз Марин достал из ножен свой меч по пути на восток, чтобы защищать Даницу, пока она посылала стрелы в солдат недалеко отсюда. Марин убил людей в тот день, но не в схватке, просто прикончил их в высокой траве. Человек, который не боится отнять жизнь у другого.

И, по-видимому, умеет это делать мастерски. Теперь он столкнулся с Джанни, но они не ожидали встретить сопротивление, и один из них умер — от удара мечом в грудь — раньше, чем его клинок покинул ножны.

Второй все-таки вытащил меч из-под скрывающих оружие одежд киндата. Он отскочил в сторону от Марина, поворачиваясь к Перо, у которого оружия, конечно, не было.

Виллани услышал предостерегающий крик Томо, стоящего возле мулов. И отпрянул в сторону, на его голос. Ему пришло в голову, что можно воспользоваться животными как щитом.

Но ему это не понадобилось. Марин Дживо бросился на убийцу и отвлек его на себя. Джанни представляли собой лучших воинов османской армии. Захваченные в детстве, они тренировались всю жизнь, и только самых лучших повышали до этого звания.

Должно быть, этот Джанни знал, что умрет здесь, потом понял Перо. Во дворе стало шумно, в любой момент сюда примчатся охранники. Лучше славный конец при выполнении своего долга? Этот человек так и поступил, но это не имело отношения к другим Джанни, бегущим к нему. Он погиб от удара меча неверного, который даже не был солдатом, а был купцом из Дубравы. Все это не заняло много времени. Для Перо Виллани это была сложная мысль, но она пришла ему в голову уже за пределами двора этой гостиницы: лишить человека жизни можно элегантно.

Позднее в тот вечер он спросил у Марина:

— Откуда ты знаешь, как это делать?

Это было сделано слишком гладко, слишком быстро, так что глаз, не натренированный на боевые действия, не мог проследить за происходящим. Дживо часто дышал, когда все закончилось. Он вытер меч и вложил его обратно в ножны.

При свете свечи он ответил:

— Я провел две зимы в Хатибе, ожидая, когда погода позволит нам отплыть. И брал уроки в дополнение к тем, которые получил дома. У двух разных мастеров, изучал два разных стиля. Я был молод. Я не хотел стать мишенью на этом свете. Хотел быть одним из других.

— Из тех, кто убивает?

— Почти, — чуть помедлив, ответил Дживо. — Скажем, одним из тех, кто это умеет.

Перед этим во дворе перед гостиницей стоял крик. Их охранники-джанни убили остальных купцов-киндатов, шесть человек, и их слуг. Ужасная бойня. И напрасная, в данном случае. Потом владелец гостиницы поклялся, что знает этих купцов, они часто ездили по этой дороге, останавливались здесь. Очевидно, убийцы присоединились к ним на подходе к гостинице. Они могли сказать, что делают это ради собственной безопасности в дороге.

Но приставленные к нему охранники уже дважды допустили промах, и из-за этого должны были погибнуть люди. «Хорошо, что этими людьми оказались всего лишь киндаты», — позже заметил Томо. Он произнес это с горечью.

Дживо в ту ночь был молчалив. Перо оставил его в покое. Он все-таки поблагодарил его перед тем, как они погасили лампы. Марин по-прежнему клал рядом с собой меч. Перо гадал, сколько раз Дживо убивал людей. В конце концов, он уснул.

Больше происшествий не было. Они не остановились в той деревне, где провели ночь по пути в Ашариас, не съехали с дороги и не замедлили шаг, когда проезжали то место, где произошла битва немного дальше к западу. У них не было причин это делать. Совсем никаких.

Их охрана проводила их до самых стен Дубравы, куда они подъехали поздним утром, в солнечный день. Джанни не поехали в город вместе с ними. Перо попросили подписать документ, подтверждающий, что он благополучно доставлен до места назначения. Он подписал. Дживо засвидетельствовал его, и скрепил своей семейной печатью. Джанни развернулись и снова двинулись на юг, в долгий путь.

Перо Виллани и Марин Дживо несколько минут смотрели им вслед, потом повернулись и вместе вошли в ворота, прошли по Страден, мимо последнего фонтана. Вошли в святилище недалеко от стен города. Перо увидел там новые фрески. Он вспомнил, что ему рассказывали о них, вспомнил встречу с художником. Купец и художник преклонили колени, сделали знак солнечного диска и помолились.

— Спасибо, — произнес Марин, когда они встали. — Ты спас мне жизнь, и я всегда буду знать это и помнить.

— Я не…

— Ты это сделал. Я бы погиб в Ашариасе, если бы ты не договорился, чтобы тебе разрешили взять меня с собой.

Вероятно, это было правдой. Другие погибли. Вести о насилии догнали их, их принесли всадники, скачущие с распоряжениями для правителей городов и отступающей армии. Калиф предупреждал Перо, что это может произойти. Поэтому он и попросил позволения взять с собой друга.

— Все, что могу тебе дать. Всегда, пока я жив, — сказал Марин Дживо.

Перо обнаружил, что в данный момент ему нечего сказать, он не нашел слов. Он все еще берег в себе то, что изменилось и продолжало меняться в нем. Ему надо выйти теперь из этого внутреннего пространства, подумал он, учитывая то, где они находятся. Он кивнул.

— И все, что я могу дать тебе, — ответил он. — Где бы я ни находился.

Когда они вышли из святилища, их уже ждали люди. Их, конечно, увидели, встретили громкими взволнованными приветствиями и вопросами. Очень сложными вопросами, как показалось Перо.

Он предоставил Дживо отвечать на них — это же его город, а не Перо. Велел Томо отнести их вещи, в том числе подарки от калифа, в резиденцию серессцев. Спустился к пристани и нашел лодку, которая доставит его на остров.

Он изменился, она это видела. Она неожиданно почувствовала тревогу. Все ее чувства в то утро постепенно обострялись, вплоть до этого момента.

Она поздоровалась с ним, он ей поклонился. Они стояли на террасе, укрытой тенью от солнца. Он смотрел на море. Молчал. «Он вырос у моря», — подумала Леонора.

Она налила им вина. Спросила:

— Вы сделали то, ради чего поехали на восток, синьор Виллани?

Он повернулся к ней, учтивый, серьезный. Его еще покрывала дорожная пыль. По-видимому, он приехал прямо сюда. Мужчина, который сказал, что любит ее, перед тем, как уехал. Она подумала, что он пытается справиться с тем, где они сейчас, с тем, кто она теперь. Отчасти именно это лежало в глубине этого утра.

— Да, госпожа.

— Значит, вы встречались с великим калифом?

— Встречался.

— И вы довольны своей работой? А он доволен? — она улыбнулась. — Я понимаю, что на эти два вопроса не всегда можно дать один и тот же ответ.

Она старалась заставить его улыбнуться. Сама не понимала, почему. Это было на нее не похоже. Она села.

— На этот раз, правда и то, и другое, как мне кажется. Он был так любезен, что сказал мне об этом. Но я… синьора…

Она смотрела на него. Действительно, он уже не тот человек, который уехал, а он провел на востоке не так уж много времени. Здешние люди ездят в Ашариас и обратно все время, не так ли?

— Расскажите мне, — попросила она. — Если у вас есть желание.

Пауза. Ей действительно тревожно, этого нельзя отрицать. Она сложила руки на коленях.

Он произнес:

— Я по-прежнему люблю вас, Леонора. Я вам уже говорил, что непостоянство не в моем характере.

Кровь прилила к ее щекам, она это почувствовала. Она не ожидала этих слов, сказанных вот так просто, а, возможно, и совсем не ожидала.

Он сказал, как будто развивал ту же мысль:

— Я не должен был находиться здесь. Я должен был погибнуть. В Ашариасе или в дороге.

И внезапно, удивительным образом, она перестала чувствовать тревогу и сомнение. Что-то стало поразительно ясным, живым, как море у него за спиной в этом свете. Она сама почувствовала в себе перемену, или… ей показалось, что она осознала, наконец, эту перемену.

— Я в это не верю, синьор Виллани, — возразила она. И так как он продолжал смотреть на нее, она сказала:

— Перо, ты должен находиться именно там, где находишься. На этой террасе. Вместе со мной.

Тогда она увидела его улыбку. Или начало улыбки. Она подумала, что может превратить это в нечто большее, чем просто начало. И сказала раньше, чем сумела остановить себя:

— Мы поедим в полдень, ты расскажешь мне то, чем найдешь возможность поделиться со мной. Потом, но только если это доставит вам удовольствие, синьор, мы сможем удалиться в… в мою комнату и… доверить себя друг другу, — она снова почувствовала, как покраснела. Но продолжала смотреть ему прямо в глаза.

— Если это доставит мне удовольствие? — спросил он.

— Да.

Он покачал головой, словно в изумлении.

— Такое, что словами не высказать, — сказал он.

В его голосе прозвучало что-то новое. Услышав это, она была поражена охватившим ее желанием. Да, поражена. «Это слово будет определять сегодняшний день», — подумала Леонора.

После, лежа рядом с ним, она поняла, что ей быстро открывается одна за другой много истин. Можно назвать этот день (и она его так и назовет) памятным.

Она недавно гадала, не привела ли ее жизнь в место, далекое от любых интимных отношений. Но… это было не так. Не так, теперь она это поняла, лежа с ним в своей постели.

Также оказалось, что художники из Серессы, или именно этот художник, более опытен и внимателен в некоторых делах, чем тот мальчик, которого она любила в Милазии, каким бы он ни был страстным и пылким, или доктор, которого она знала всего несколько дней, но который отличался мягкостью, памятной и по сей день.

Потом Перо встал с кровати — она смотрела на его стройную, обнаженную фигуру, — взял свою сумку и достал оттуда блокнот. Она тоже встала, позволяя ему смотреть на нее, раздвинула шторы, впуская солнечный свет, и, вернувшись на кровать, стала смотреть этот блокнот. И ее сердце снова сильно забилось, уже по другой причине.

— Ох, — произнесла она. — О, мой дорогой. Ты всегда был способен на это?

— Нет, — ответил он. — Не в такой степени. Я не мог остановиться и рисовал с тех пор, как уехал из Ашариаса.

— Я никогда, — призналась она, совершенно искренне, — не видела ничего подобного, — и прибавила: — Перо, я теперь тебя немного боюсь. Это нечто святое.

И Перо Виллани, который изменился, но все равно любил ее, ответил:

— Думаю, я напишу сильные картины. Если мне будет позволено, — и в его голосе Леонора услышала гордость, да, но также удивление, даже благоговение, перед тем, что теперь в нем появилось.

И она тоже почувствовала, снова поразившись, в нем гордость. Уже! И свое собственное изумление, когда она переворачивала страницы в его блокнотах, и видела мужчин, и металлические звезды, и поваленные статуи, огоньки, которые, казалось, двигались, женщин, продающих фрукты или шелка на базаре, и огромный, взмывший в небо купол храма, который был святилищем, когда его построили.

И еще…

— Ты нарисовал так много рук, — сказала она. Она видела их, листая одну страницу за другой. — Зачем ты стал делать такие рисунки…

— Я и сам точно не знаю, — ответил он, и замолчал. И Леонора что-то услышала (она была в тот день так настроена на него, после вспоминала она), и не стала просить его рассказать об этом больше, и потом тоже никогда не просила, все эти годы.

Она отложила в сторону блокноты, но не очень далеко от себя, потому что знала, что ей захочется посмотреть снова. Но сначала… Сначала ей необходимо было, ради чести, ради справедливости, из гордости и любви, найти способ сказать ему кое о чем.

Она привстала, опираясь на локоть, и другой рукой погладила его брови (она никогда не делала этого раньше ни с кем).

— Ты останешься на ночь? — спросила она.

— Если можно.

— Мы… нам надо будет поселить тебя в палатах для гостей.

— Конечно, — согласился он. И опять улыбнулся. — Иначе нам совсем не удастся поспать.

Леонора ощутила в себе тепло и страсть, она шевельнулась в ней, внушая тревогу, и она сказала:

— Я думаю, мне удастся лишить тебя сил настолько, чтобы ты уснул, если мне предоставят такую возможность.

Он рассмеялся.

И пока он смеялся, Леонора услышала, как она говорит, или пытается сказать:

— Перо, я не могу… я не…

Она осеклась.

Он видел, как она подыскивает слова, ей явно необходимо было это сказать, и поэтому он сказал это за нее. Кажется, он сумел это сделать.

Закончив смеяться, он улыбнулся, потом сказал серьезно:

— Любовь моя, ты не можешь уехать отсюда, с этого острова, уйти со своего поста. Это твое законное место, ты здесь необходима. Тебя привели в твою гавань.

Она прикусила губу. Он уже видел, раньше, как она это делала.

— Ты сможешь это принять? — спросила она. — Ты понимаешь?

— Я понимаю, — ответил он, — что если бы я попытался увезти тебя от этого, если бы я каким-то образом не позволил тебе остаться здесь, то с моей стороны было бы наглой ложью утверждать, что я люблю тебя.

— Ты… нет, речь ведь идет и о твоей жизни тоже, Перо! Ты поедешь ко дворам правителей, в города, к могущественным людям. В Родиас и к Патриарху! Не смейся надо мной, не отрицай этого!

Он покачал головой.

— Никогда не знаешь, как…

— Я знаю! — твердо сказала Леонора. — Я видела твои рисунки. Я… я была первой?

— Да, ты первая.

— Хорошо, — сказала она. — Мне это нравится.

— И ты — первая женщина, которую я полюбил.

— Это мне тоже нравится. Если ты можешь принять… если ты…

— Я буду довольствоваться тем, что знаю — ты здесь, и я тебе не безразличен. Что мне позволено приезжать к тебе, и ты мне будешь рада.

— Рада? — повторила она. — Посмейте уехать слишком надолго, тогда посмотрите, как вас тут встретят, синьор. Мы… мы сможем построить тебе мастерскую. Как тебе кажется, ты смог бы работать здесь?

— Это будет зависеть от того, позволят ли мне хорошо выспаться ночью.

Леонора рассмеялась. Мир приобрел новый вкус, в ее сердце зародилось чувство, которое может дарить радость.

— Говорят, что воздух здесь полезен для сна. Что касается остального, то мы посмотрим, да?

— Это дозволено? Чтобы мы это сделали?

Она улыбнулась.

— Сегодня вечером и завтра утром я буду молить Джада о прощении.

— А я? Мне это можно?

— Я помолюсь и за тебя.

— Тогда — да, я бы хотел иметь здесь студию.

— Я даже могла бы дать тебе работу, — сказала Леонора, и он увидел (так как ее лицо уже стало для него священной книгой), как в ней вспыхнула искра. — Ты мог бы создать для нас фрески? В святилище?

— Вы можете позволить себе оплатить мой труд?

— О! А какой у вас гонорар, синьор Виллани?

Он рассмеялся — про себя.

— Если честно, я пока не знаю, — ответил он.

Она приложила к его губам два пальца, просто для того, чтобы это сделать. Потому что могла это сделать.

— Скажешь мне, когда будешь знать.

— Я должен вернуться в Серессу. Чтобы отчитаться перед Советом и написать портрет герцога, если его предложение еще в силе. Потом посмотрю, что будет дальше.

— Он сдержит свое слово, — сказала она.

— Ты, кажется, хорошо разбираешься в таких делах.

Она приподнялась, а потом легла на него сверху, и поцеловала его, держа руки у него на груди, ее рот прижался к тому месту, которого только что касались ее пальцы.

— Я — Старшая Дочь Джада на острове Синан. Я многое знаю.

Она не могла знать наверняка, никто из нас не может, но в этом случае многое из того, о чем она говорила ему в тот день, когда они лежали вместе в первый раз из многих таких же на протяжении долгих лет, купаясь в нежности, оказалось правдой.

Виллани Младший, как он называл себя, чтобы почтить память отца, рисовал портреты трех герцогов Серессы для палаты Совета, и еще многих выдающихся граждан и гражданок этого города. Он написал портрет нового, молодого короля Феррьереса, год прожил при его дворе и его щедро наградили. Еще полгода он провел в Обравиче, нарисовал знаменитый портрет императора Родольфо в преклонных годах, а потом его сына и наследника.

Он создал фрески за алтарем в главном святилище Родиаса, и написал три портрета Верховного Патриарха за много лет. А затем, когда он начал отдавать большее предпочтение скульптуре, его известность в этом виде искусства стала еще большей, и ему, в конце концов, заказали изваять статую великого Патриарха для его гробницы.

После того, как во время гражданских возмущений были разрушены гигантские статуи у подножия парадной лестницы во дворце Серессы, именно Виллани приехал домой, чтобы создать им замену, и его статуи до сих пор стоят там. И он создал мемориальный бюст герцога Риччи, когда тот скончался в очень преклонном возрасте, спокойно прожив свои последние годы на острове в лагуне.

Он также, позже, сделал статую и мемориал герцога Орсо Фалери, который правил Серессой много спокойных лет после того, как уладил неприятности, возникшие после опрометчивого покушения на жизнь посла республики-соперницы, в Обравиче.

На протяжении многих лет у Виллани вошло в привычку каждую осень возвращаться в Дубраву, где жили его близкие друзья, и выполнять там много заказов. Во время этих визитов он жил в апартаментах, отведенных ему вместе с мастерской на острове Синан. Остров стал известен в мире джадитов, как место паломничества. Люди приезжали туда поклониться реликвиям Благословенной Евдоксии и попросить у них исцеления, а также увидеть тамошние фрески, которые один летописец назвал «бессмертным искусством». Виллани написал их в маленьком святилище обители, вокруг верхних стен.

Его первая великая скульптура тоже была создана на острове, это было знаменитое изображение женских рук, сложенных в знак солнечного диска, ее установили перед алтарем, и всегда освещали свечами со всех сторон.

И, много лет спустя (но недостаточно, потому что нам никогда не позволено прожить достаточно), он высек барельеф на могиле Леоноры Валери Мьюччи, Старшей Дочери Джада на острове, которая обрела вечный покой в том святилище, у западной стены, возле которой всегда лежат цветы и горит свет. Приплывающие сюда путешественники часто говорят, что ее лицо, изображенное на этом барельефе, несомненно, создано с любовью.

Ей было дано прожить больше двадцати лет на Синане, и ее жизнь, как она чувствовала — все время, до самого конца, — была наполненной, поразительной, благословенной. Она заболела летней лихорадкой, такое случается. Леонора Валери умерла в окружении друзей, на земле святой обители, которую сделала важным местом для всего мира. Она ушла к своему богу, окруженная любовью и восхищением, довольная выпавшей ей судьбой.

В конце у нее было два повода для печали, два отсутствующих человека. Одним был ребенок, которого она никогда не видела, и за которого никогда не прекращала молиться, каждое утро и каждый вечер, всю жизнь. Другим был мужчина, который должен был опять приехать сюда (он написал из Родиаса), чтобы провести вместе с ней осень, как он всегда старался делать — и которому теперь предстояло узнать, что ее больше нет.

Это заставляло ее страдать, когда она умирала. Он будет очень горевать о ней, она это знала, так как он любил ее… так же сильно, как она любила его. Еще одно удивительное чувство, на протяжении многих лет, еще один дар, самый богатый, в жизни, которая, как она когда-то была уверена — было такое время, когда она еще была очень молодой и плыла в Дубраву по морю на корабле — не сулит ей никаких даров и никакой милости.

Мы не можем этого знать. Но иногда в жизни есть доброта, а иногда — любовь.

Глава 26

Иногда бывает так, что люди, обладающие большим опытом, меняют свои планы, но не могут объяснить, почему они это сделали.

Таким человеком может оказаться летописец, рассказывающий о каком-то событии, купец во время поездки за товаром, король или его советник, определяющий политику, фермер, выбирающий время начала посева или сбора урожая, капитан корабля, готового выйти из порта, который неожиданно откладывает отплытие, — а потом налетает яростный шторм, который погубил бы его корабль в море.

Таким человеком также может быть боевой командир, который организует нападение своего отряда на армию, как уже делал много раз за долгие годы, как делал совсем недавно, в начале весны.

Они быстро ехали на север, когда Скандир однажды утром проснулся и отошел в сторонку от лагеря помочиться и сплюнуть в кусты. Он вернулся к бойцам своего отряда, когда они быстро ели холодный завтрак и готовились ехать дальше.

— Мы здесь остановимся, — сказал он.

Он всегда решительно отдавал приказы. Он боролся с османами со времени падения Сарантия. В его отряде были мужчины — и одна женщина, — которые еще не родились, когда он начал свою борьбу.

— Что ты хочешь сказать? — это спросила женщина, их стрелок из лука, из Сеньяна. Та, которая спала с ним, и поэтому, возможно, считала, что имеет право задавать ему вопросы. Ни один из остальных не посмел бы.

— Мне приснился сон, — ответил он.

— Всем снятся сны, — возразила она.

— Даница, этот сон не о том, как я ловил рыбу в реке, и не о том, как спал с проституткой.

Она молчала, но он видел, что она недовольна. Никто уже не сомневался в ее смелости или в готовности убивать, в ее значении для отряда. Теперь она обучала всех их лучников. Не всем она нравилась, но многие из этих людей недолюбливали друг друга, так что это не имело большого значения. Некоторые хотели затащить ее в постель, но ни у кого не вышло.

— Что тебе снилось? — спросила она, уже спокойнее. Некоторых обрадовал этот вопрос, им хотелось знать. Сны имели большое значение.

— Пойдем со мной, — сказал ей Скандир.

Это означало, подумали другие, что ей он, возможно, скажет. А она, может быть, расскажет им, потом. Трудно было что-то знать наверняка, когда речь шла о Данице Градек. Мужчины в лагере — их было сорок пять — смотрели, как эти двое уходят прочь вместе с большим псом, Тико, который никогда не отходил от нее далеко.

Фактически, годы спустя, когда о ней вспоминали в той части мира, то чаще всего из-за ее светлых волос, ее мастерства в стрельбе из лука, и из-за пса, который всегда был рядом с ней.

— В чем дело?

Они отошли недалеко. Местность была достаточно безопасной, хотя они уже углубились в Саврадию на приличное расстояние. Границы постоянно менялись, но ландшафт тут уже стал другим.

— Мне снился тот бой на дороге, — сказал, глядя вдаль, на восток, а не на нее.

— Когда я пришла в ваш отряд?

— Да.

— Это хороший сон. Ты там уничтожил Джанни и алых кавалеристов.

— И потерял почти всех своих людей.

— Все они понимали, что такое может произойти!

— Нет, не понимали. Как и те, кто сейчас с нами, Даница. Особенно новички. Они верят, что я заколдованный, непобедимый. Что я осыплю их славой, как цветами с дерева.

Она видела, что он зол и несчастен. И вдруг немного испугалась. Если он сейчас остановится, если они больше не будут сражаться, как ей жить? Он продолжал:

— Они считают, что раз мы сожгли несколько деревень и захватили коней, их не могут убить.

— Я в это не верю.

— Знаю, что не веришь! Но я все время думал о той армии. В Ашариасе ее сердаров казнят, если им нечего будет предъявить за провал на севере.

К тому времени они уже слышали о пушках. Они не знали, как это произошло, но это было потрясающе.

— Хорошо! Они полны злобы и боятся смерти. Они будут действовать безрассудно. Давай сами убьем их!

— Сердаров? Даница, не будь ребенком.

Она замерла.

— Я не считаю, что веду себя, как ребенок.

— Обычно нет. Но ты пытаешься оспорить приказы.

— Я пытаюсь их понять.

— А почему ты должна их понимать? Зачем мне надо, чтобы ты понимала?

Справедливый вопрос. Она не ребенок, но она молода, и новичок в этом деле, а он… это он. Она пожала плечами. Теперь она тоже вспоминала то сражение. Брата, перед тем, как он ушел.

И, как уже бывало раньше, ее молчание заставило Раску говорить. Она еще раньше решила, что он умеет бесконечно удивлять.

— Сон — это то, о чем я расскажу другим, Даница. Они поймут, как сон может повлиять на решение, они родились в Тракезии. Но я проснулся с мыслью о том, что это ошибка. Что неправильно опять двигаться по этой дороге и пытаться найти армию. Я думаю, они сами будут искать нас. И их будет много, чтобы принести наши головы, мою голову, в качестве хотя бы небольшого триумфа.

Она посмотрела на него.

— Твоя голова — это большой триумф.

— Нет. Это не так.

— И поэтому ты считаешь…

— Считаю! Я готов бросить им вызов, где угодно, и рисковать при этом. Но я не готов пожертвовать жизнями сорока человек, или дать этим ублюдкам шанс победить нас, когда их только что разгромили! Пускай в Ашариасе прикончат этих сердаров за нас. Это тебя удовлетворит?

— Не очень, — честно ответила она. — Я бы лучше сама их прикончила.

Тогда он повернулся к ней. Ей стало неловко под его взглядом. Такое с ней иногда случалось, как будто он видит ее насквозь. Он сказал:

— Девочка, ты хочешь при этом умереть?

— Не хочу, но…

— Тогда не гонись за темнотой. Даница, никто из нас никому не поможет, если мы умрем.

— Я понимаю!

— Мы не будем героями, если поведем людей в бой и проиграем. Эти битвы, возможно, нас сами найдут, но нам не нужно мчаться к ним навстречу. Это неправильно. Я это чувствую. Я был готов совершить ошибку. Ты мне доверяешь?

Под его взглядом она ответила:

— Я готова доверить тебе свою жизнь.

Он лукаво взглянул на нее.

— Скорее, свою смерть, но, может быть, еще не сейчас.

Они вернулись к остальным. Отряд сел на коней и повернул обратно на юг, проехал немного, потом снова повернул на восток и совершал набеги в тех краях в течение той весны и лета, вдали от отступающей армии Ашариаса.

Это спасло им жизнь. Они ничего не знали наверняка, они повиновались инстинкту одного человека, но летописец иногда способен это понять, после, когда будет создавать свое повествование.

Сердары отступающей армии османов действительно в отчаянии искали способа умилостивить двор и спасти собственную жизнь. Один из них вспомнил, что банда тракезийских мятежников Скандира бесчинствует вдоль главной дороги с востока на запад, грабит их припасы, истребляет посланных против них солдат. Четыре отряда по двести человек в каждом отправили, чтобы допросить жителей деревень и обшарить местность в поисках ее следов. Найти и убить человека по имени Скандир, сделать то, что им не удавалось в течение двадцати пяти лет.

Людей допросили. Состояние армии нельзя было назвать спокойным. Некоторые из допрошенных умерли, некоторые выжили, хоть их состояние не обязательно осталось прежним. Священника — джадита, который вел себя вызывающе, — повесили у придорожного святилища к востоку от того места, где мятежник некоторое время назад дрался с посланным против него отрядом.

Никто ничего не знал. Никто его не видел. Кажется, Скандир после того боя отправился на юг. Он должен быть там, говорили все. Никто не стал бы врать ради этого человека, говорили они. Где бы он ни появлялся, от него одни неприятности.

Вероятно, это было правдой. А юг, Тракезия, представлял собой огромное, дикое, пустое, опасное пространство, еще не до конца покоренное Ашаром. Отряды входили в состав армии, которой приказали вернуться в свои казармы, а командирам велели ехать в Ашариас.

Никто из офицеров, командующих поисками, не думал, что им лично грозит опасность — она грозила сердарам. Можно даже ожидать повышения по службе, когда казнят старших командиров. Они повернули обратно, все четыре отряда, и кавалерия, и пехота.

Повешенного сняли деревенские жители и другие священники через два дня, когда почувствовали, что уже ничем не рискуют. Его похоронили с подобающими обрядами позади святилища, еще одного маленького человека в этом мире, еще одну жертву войны.

Даница Градек оставалась с Раской Трипоном до конца, который наступил через два с небольшим года, и даже в той же самой деревне.

У него начались головокружения, иногда ему становилось трудно дышать. Один раз он упал с коня. Была осень, не сезон для кампаний, а армии османов в то время яростно сражались на востоке, после перемен при дворе и в результате восстания среди восточных племен, которые никогда не признавали власть Ашариаса.

Рассудили, что будет безопасно отвезти его на север.

Четверо из их банды проводили его в ту деревню, где, по его словам, жила единственная целительница, которой он доверял. Когда-то она была его любовницей. Даница уже это знала. И женщину тоже помнила.

Человек, известный тогда и после как Скандир, умер в том доме. Не в комнате для больных, а на собственной кровати целительницы, ясным и ветреным утром, когда начали опадать красно-золотые листья. Две женщины держали его за руки, одна молодая, другая старая, и обе горевали.

— Никогда не думал, что умру на постели, — были его последние слова. — Думаю, я послужил Джаду. О некоторых вещах я сожалею.

В ту ночь они соорудили для него погребальный костер, чтобы османы никогда не узнали, что он был здесь, и чтобы нигде не было его могилы, которую могли бы осквернить. Даже для того, чтобы люди могли верить, что он еще живет где-нибудь в спокойной, дикой местности, рыжебородый, скачет на коне, высокий и суровый, яростно несгибаемый, и сражается с наступившими переменами, в память о Сарантии.

Перед смертью он отдал свое кольцо Данице.

Она еще на один сезон осталась с остатками его банды на юге. К тому времени она уже стала ценным ее членом, но прежде этих людей удерживала вместе сила и воля их вожака, а теперь они разбрелись в разные стороны, как разлетаются листья, как расходятся пути людей.

Она отправилась на север одна, вместе со своим псом, оставив позади рассказы и воспоминания о времени, проведенном ею на юге. Некоторых новорожденных девочек в те годы называли Даницами, хотя такое имя было неизвестно в Тракезии до того, как она побывала там со Скандиром.

* * *

Невен на протяжении зимы жил на четырех фермах, чтобы научиться бегло говорить на языке Саврадии, — так он себе сказал. И еще зимой было трудно путешествовать в этой части света. Северный ветер налетал и кусался, как отощавший волк. Выпадал снег, и в темноте выли голодные волки. В ясные ночи луны и зимние звезды сверкали сильно и ярко. Речка к югу от них замерзла. Он раньше никогда такого не видел. Ее можно было перейти по льду.

Язык не представлял для него трудности. Он напомнил себе, что это был первый язык, на котором он заговорил. У него не осталось об этом воспоминаний, но те сказки, которые мать или сестра рассказывали ему, должны были звучать на языке Саврадии. Теперь он хотел владеть им в совершенстве. Он не мог бы внятно объяснить почему, и в какой-то момент начал спрашивать себя, не потому ли медлит, что боится следующего шага.

Когда Невен это осознал, он понял, что пора уходить.

В дополнение к этому, он осознал, что из-за него на ферме возникла проблема, а он этого не хотел. Эти люди были добры к нему. Он много работал, но не всегда люди бывают за это к тебе добры.

— Если когда-нибудь хоть пальцем тронешь мою дочь, — сказал Зорзи (довольно мягко), когда он в первый раз предложил, что останется и поработает с ними, — мне придется тебя убить.

— Думаю, вы не сможете это сделать, — ответил Невен, тоже мягко, — но я никогда ее не трону. Даю вам слово.

На мгновение возникло напряжение, когда он так сказал, потом Зорзи рассмеялся и сказал:

— Этого мне хватит.

Один из братьев (старший, Мавро) прищурился и посмотрел на Невена, но со временем он довольно легко поладил с Мавро, со всеми тремя мужчинами.

Милена — дело другое. Он ни разу не сделал ничего, что могло бы ее оскорбить (или ее семью), и он еще в самом начале понял, что между ее отцом и Йорьо, которому принадлежала одна из ферм, и у которого есть сын по имени Димитар, идут переговоры.

Это не касалось Невена, только вот Милена, кажется, хотела, чтобы это его касалось. Он ей нравился. Она была очень хорошенькая, сильная и трудолюбивая. Она задавала ему вопросы о мире, о нем самом. Милена хотела все знать.

Ему удавалось уклоняться от ответов на вопросы о своей собственной жизни. Он только сказал, что пришел с востока, и у него есть «причины», почему он направляется на юго-запад. Он это подчеркнул: он пойдет дальше. Милена все время задавала вопросы, за столом и в поле, или находила его в конце рабочего дня просто для того, чтобы поговорить.

— От меня пахнет луком? — однажды спросила она.

— Нет, — ответил он. — А что плохого в луке?

— Некоторые говорят, он плохо пахнет.

— Вот как. Ну, может он пахнет плохо. Но ты — нет.

Она быстро кивнула, будто он сказал нечто важное. Он не сказал ей, что провел много ночей в палатках с уставшими немытыми солдатами.

Он не был таким наивным, чтобы не видеть, что она не возражала бы, если бы он подошел к ней в темноте или у речки, когда стало теплее. Но он дал слово, да и не собирался провести здесь всю жизнь. Дело не в том, что на этих фермах люди жили недостаточно хорошей жизнью, но это была не его жизнь. Или не та жизнь, которой он бы хотел. Хотя он пока не слишком ясно представлял себе, чего бы хотел.

Но в какой-то момент стало ясно, что планам на свадьбу и на объединение двух ферм противится Милена, а она им противится из-за Невена.

Она не могла отказать своему отцу, но Зорзи был неторопливым человеком, и он проявлял терпение. У него также, по-видимому, оставалось какое-то предубеждение против семьи Йорьо, с давних пор, поэтому, возможно, он бы не стал очень уж возражать, если бы этот большой юный чужак предпочел остаться с ними.

Невен так и не узнал, прав ли он. После того, как растаял снег и появились первые почки и цветы, он сказал в конце трапезы в середине дня, что пробудет, пока они не закончат пахоту и сев, а потом уйдет.

Милена два вечера подряд подавала ему остатки бульона со дна котла и половинную порцию капусты, но не сказала ни слова. Он чувствовал себя немного виноватым, но Димитар показался ему человеком порядочным, и у этих двоих были основания быть вместе. Не каждый человек может уйти в широкий мир в погоне за мечтами и другой жизнью, особенно девушка.

Ему казалось, что люди должны все время проходить сквозь жизни других людей, прикасаться к ним, и чувствовать их прикосновения. Может быть, что-то оставлять после себя, становиться воспоминанием, подобно упавшей звезде. Например, учитель Касим. Касим для него стал воспоминанием. И Кочы тоже. И Скандир, в тот день, над дорогой, когда он пощадил его жизнь. Это было нечто большее, чем воспоминание.

Он гадал, как долго будет помнить эти фермы, вой ветра, крик совы зимними ночами, как они с Зорзи и его сыновьями убивали волков, а свет лун сверкал на утоптанном снегу. Тело Милены, нагнувшейся над столом, когда она разливала для всех суп, или стояла у колодца возле реки в конце дня, глядя вдаль на что-то такое, чего никто кроме нее не видел.

Однажды утром он ушел перед рассветом, когда последние звезды еще горели на небе. В сумерках он предупредил Зорзи, возвращаясь с весеннего поля, и они попрощались. Он ничего не сказал Милене в тот вечер, но получил разрешение ее отца оставить ей подарок: он уходил, поэтому это было можно.

У него была серебряная цепочка на шею с серебряной звездой ашаритов. Он больше не собирался ее носить. Он повесил звезду на ручку двери ее спальни и ушел.

К этому времени он уже говорил на языке Саврадии как саврадиец. Он и есть саврадиец, сказал он себе на дороге, когда солнце вставало у него за спиной. И он, в конце концов, понял, куда теперь пойдет. Может быть, он всегда это знал, подумал он.

Три дня спустя на него напали.

Он знал, что за ним следили все утро. Ты можешь уйти от Джанни, от всего, что знал, изменить свою жизнь (или попытаться), но не можешь так быстро забыть все, чему тебя учили.

Три человека шли вместе с ним, держась к северу от дороги. Он подумал, что они, наверное, хаджуки; местность повышалась, а их страной были горы. Он надеялся, что это хаджуки.

Они спустились точно в том месте, где он ожидал, там, где склоны подошли близко к шершавой полосе дороги, где подлесок, кусты и деревья создавали прикрытие.

Но недостаточное.

— Остановитесь там! — крикнул он по-османски. — Если не торопитесь умереть.

Они не остановились. Он этого от них не ждал. Он был одиноким путником в пустынном месте, и у него были меч и лук, которые они могли отнять. Они встали, чтобы он их увидел, и двинулись вперед, расходясь в стороны. Двое держали в руках тяжелые ружья. Большинство людей, подумал он, сейчас подняли бы руки и сдались, или встали на колени при виде хаджуков с ружьями. Надеясь, что их всего лишь ограбят, и они останутся живы.

— Не думаю, что это мы здесь умрем, — сказал один из них. Он носил длинную бороду и шерстяную шапку.

— Плохая идея, — сказал Невен. — Надо сказать, я не люблю хаджуков.

— Неужели? А как тебе нравятся ружья, хорошенький мальчик?

— Я думаю, что на них плохие прицелы, и они часто дают осечку. Думаю, это старые ружья, и сомневаюсь, умеете ли вы быстро их перезаряжать.

Они остановились. Его спокойствие заставило их это сделать. Потом тот, кто с ним говорил, прицелился в него.

— Давай проверим, — сказал он.

Они проверили. Невен был одним из лучших лучников в Мулкаре. Природная меткость, сказал учитель-лучник, а он был скуп на похвалу.

Он убил первым того, кто целился из ружья, как их учили, и грохот его выстрела раздался в тот миг, когда хаджук умер, конвульсивно дергая пальцем.

Двое других бросились вперед. Один выстрелил из ружья, что было напрасной тратой усилий, на бегу можно только наделать шуму, но не попасть в цель. Невен даже не потрудился пригнуться (их учили падать, обычно стрелок целился высоко). Он успел выпустить еще одну стрелу, и она попала и в этого стрелка тоже.

Он мог бы выстрелить из лука и в третьего — лучники Джанни стреляли быстро, вот почему луки обычно оказывались лучше, чем ружья, — но это были хаджуки, и ему хотелось сразиться с одним из них, убить его мечом, увидеть вблизи, как он упадет.

Так и случилось.

Потом — тишина. Часто кажется, что стало еще тише после того, как смолкли громкие звуки, подумал Невен. Когда раздались выстрелы, с деревьев поднялись птицы, хлопая крыльями (он это вспомнил), но теперь наступила эта тишина.

«Так легко оборвать жизнь, — подумал он, — так не должно быть». Он не сожалел о случившемся — они спустились с гор, чтобы убить его, — но все равно они дышали, думали о женщине, о своих стадах, о ярком солнце в полдень, они были голодны, или устали, или волновались, а теперь они ничего этого не чувствуют.

Возможно, подумал он, теперь с гор спустятся другие, услышав выстрелы, поэтому он ускорил шаг, после того, как вытер меч и проверил, нет ли у хаджуков чего-нибудь такого, что могло бы ему пригодиться.

Нашел немного еды. Его собственные сапоги были лучше, чем у них (они были бедными людьми, оборванными — нелегкая, видимо, у них была жизнь). У них были кинжалы, но и у него тоже. Он оставил ружья на месте. Они были тяжелые, и Невен не любил ружья. А вот свои стрелы он собрал.

Второй хаджук был еще жив. Невен посмотрел на него сверху, хаджук лежал, задыхаясь, рядом с дорогой.

— Это за Антунич, — произнес он. Нагнулся и выдернул стрелу. — За моего отца и брата, — он выпрямился и смотрел, как этот человек умер.

Он пошел дальше. Дни и ночи. Здесь надо быть осторожным, опасаться людей и волков по ночам. Он видел оленей на опушке леса. Диких кабанов. Один раз медведя. Шел дождь, светило солнце. Дорога повернула на юг. Невен надеялся на это. Ему пришлось бы сойти с нее, если бы она не повернула. Он не совсем понимал, куда надо идти. Он спрашивал людей, когда встречал их, если они не убегали при его приближении. Ферм попадалось мало. По мере того, как он шел на юг, местность становилась все более дикой, холмистой. Горы возвышались на западе, вдалеке. Паслись овцы и козы. Невен охотился на кроликов и другую некрупную дичь. Дорога сузилась и пропала. Он шел по открытой местности. Бывший Джанни подозревал, что ему, возможно, надо будет еще больше отклониться на запад, но не знал, в каком месте.

Уже почти наступило лето, когда он нашел это место.

Однажды утром он поговорил с братом и сестрой, которые пасли свое стадо. Дал им понять, что он ничего им не сделает, несмотря на лук и стрелы. Он не знал, поверили ли они ему, но они не убежали. Или они защищали своих овец, и проявили мужество.

Брат вел себя агрессивно, стараясь почувствовать себя более храбрым. Невен понимал, как мужчины (и мальчики) это делают.

— Не задирай меня, — сказал он ему. — У меня нет плохих намерений.

— Ты хоть умеешь стрелять из этого лука? Ты его стащил?

— Если бы я его стащил, мне бы пришлось стащить его у Джанни. Посмотри на него.

Он понял, что они тут никогда не видели лука Джанни.

— Так покажи нам! — сказал брат. — Попади в то дерево, — он показал рукой на юг. Невен не обернулся.

— Я тебе сказал, не задирай меня. Я вижу, где ты держишь свой нож. Не делай этого. Ты не сможешь заколоть меня, пока я буду стрелять в какое-то дерево. Не сможешь. Я могу убить вас обоих, и ваших друзей на той гряде. Но не хочу. Я только задам вам вопрос. А потом уйду.

— Бартол, оставь его в покое, я думаю, он говорит серьезно, — голос девочки звучал на удивление спокойно.

Брат посмотрел на нее — между ними было явное сходство, — потом на Невена.

— Какой у тебя вопрос? — ворчливо спросил он.

— Я ищу деревню, которая называется Антунич.

— Зачем? — спросила девочка, снова удивив его.

Нет причины не ответить.

— Я там родился.

— Тогда почему ты не знаешь, где она находится? — спросила она.

— Меня ребенком захватили хаджуки.

— Мы хаджуки, — сказала она.

— Цилия! — резко произнес ее брат.

— Он сказал, что не причинит нам вреда.

Невен кивнул.

— Не причиню. Я просто хочу пойти домой.

— Ты там немного найдешь, — сказала она.

Оказалось, что это не так уж далеко. Он пришел туда на закате следующего дня. Дул ветер с запада, высоко в небе бежали облака.

Ничего заново не отстроили. Никто здесь не жил. Невен думал, что увидит новую деревню, что там, возможно, даже найдутся люди, которые вспомнят его отца, его деда. Даже его самого ребенком. Малыш Вука Градека. Он хотел безупречно говорить на родном языке, когда придет домой.

Невен оглядел пустоту, оставшуюся от деревни, и его охватила такая печаль, что захотелось плакать. Он сглотнул, сплюнул на траву. Не так он себе все представлял. Там стояли почерневшие развалины домов, мимо которых можно пройти и заглянуть внутрь. Один из них когда-то был их домом. Он понятия не имел, какой именно. Пепел лежал повсюду, можно было бы ожидать, что весь пепел уже должно было унести ветром. Сорные травы и полевые цветы. Подул ветер, он потер глаз, чтобы избавиться от соринки.

Неподалеку паслись овцы под присмотром другой пары пастухов и их собаки. Пастухи настороженно смотрели на Невена. Ашариты, увидел он, как и те брат с сестрой днем раньше. По-видимому, сейчас это земля ашаритов. Он знал, что приграничные земли переходили из рук в руки много раз.

Он оставил свою звезду Ашара на ферме, повесив ее на ручку двери Милены. Он ничего не знал о вере в бога солнца, но собирался теперь стать джадитом.

Это решение он принял тогда, когда покинул армию. Его увезли из дома, отобрали у него все. Можно попытаться найти дорогу обратно, шаг за шагом, по весенним дорогам, по грязным полям. Он это сейчас делает. Он это сделал. Он огляделся вокруг. Над головой парил ястреб. Солнце — солнце Джада — опускалось за горы.

Он попытался представить себе — вспомнить — пожары той ночью, здесь. Или хоть что-нибудь из прошлого. Что-то всплывало в памяти, но недостаточно. Ничего ясного, определенного. Он чувствовал себя ужасно одиноким. Здесь ему оставаться незачем. Он мог придумать только одно место, куда ему можно теперь пойти. Возможно, он там погибнет, но это последнее, что у него осталось.

Он подумал о том, не идет ли армия ашаритов на Воберг этой весной, в то самое время, пока он стоит здесь. Алая кавалерия и новые пушки (с новыми сердарами артиллерии), и полки Джанни, марширующие во славу калифа.

Эта весна была действительно более сухой. Они могли бы добраться до крепости, это правда, но в этом году ни одна армия не выступила на север. Войска Ашара вместо севера двинулись на юг. Там вспыхнуло восстание. Его надо было подавить.

На это понадобилось больше одного сезона. Тяжелые бои в пустыне на много лет сковали силы Ашариаса. В тот период уже никто не помышлял о крепости Воберг, о покорении земель джадитов. Позор и смерть Джемаля, предполагаемого наследника калифа, наметившаяся слабость, — все это вызвало брожение среди племен на востоке.

(Художник Перо Виллани, слова которого положили всему этому начало во Дворце Безмолвия в Ашариасе, в ту самую весну писал портрет герцога Риччи в Серессе.)

Невен Градек развел маленький костер в деревне, где он родился, и сидел рядом с ним без сна всю ночь, поддерживая огонь, чтобы отпугнуть волков, наблюдая, как пересекают небо луны, и вращаются звезды. Утром он пошел на запад, к горам и к перевалу в горах, направляясь к Сеньяну, куда, как сказала его сестра, они бежали, через приграничные земли.

Дадо в одиночестве дежурил возле башни у стен Сеньяна. Его настоящее имя было Дамир, но никто его так не называл, как он ни старался. Он обязан был находиться внутри башни, наверху, но всегда терпеть не мог замкнутых пространств.

Император, да хранит его Джад, предложил прислать им еще гвардейцев для их защиты, оружия и товаров (и заплатить денег!) в награду за подвиг великих героев Сеньяна. У них катастрофически не хватало людей после событий прошлой весны, и они согласились принять пятнадцать солдат. Это было необходимо, так как их осталось так мало, а будущее казалось неопределенным.

Но в этом году говорили, что османы послали войска на восток, а не на запад, — причин он не понимал. Это означало, что если говорить о набегах, то на границе набеги можно с тем же успехом совершать из Сеньяна, через перевалы. А серессцы, да будут они прокляты, да отвалятся у них конечности (все конечности, включая и пятую, как всегда добавлял его отец), сейчас не в том положении, чтобы доставить им неприятности.

Серессцы не смогут этого сделать, после того как сотня сеньянцев погибла во имя Джада, уничтожив большие пушки ашаритов и великое множество лучших солдат и офицеров калифа.

Сеньян стал — на данный момент, на весну, на год — истинным городом героев, об этом узнал весь мир джадитов. Сам Верховный Патриарх прислал им свои поздравления, вместе с реликвией для их святилища, и еще корабль с полным трюмом продовольствия! Говорят, что в самом Родиасе каждый вечер поют молитвы в честь отважных сеньянцев, которые погибли далеко на севере во имя Джада, и навечно прославили его и самих себя.

Отец Дадо сказал, что он не очень разбирается в вечной славе, но это была хорошая весна, невозможно отрицать это. Он потерял двух сыновей (старших братьев Дадо) в отряде Хранта Бунича. Не было ни одной семьи в Сеньяне, в которой бы не оплакивали кого-нибудь, но все погибшие парни и мужчины стали героями, а в Сеньяне всегда знали, какими они нужны Джаду. Вот почему они отправились в поход год назад, те сто сеньянцев.

Итак, в теплый, ленивый день, Дадо Михо, в одиночку дежуривший за городской стеной, сидел на траве, прислонившись к башне, ел холодное мясо и пил эль, когда увидел мужчину, спускающегося по поросшему лесом восточному склону.

Мужчина шел один, но с оружием. Не стоило бить в колокола из-за него, но хороший сторож обязан доложить о подобных вещах, поэтому Дадо поспешил назад (захватив еду, питье и копье), к воротам. Он доложил, как положено, о том, что увидел.

Ему сказали, что он поступил правильно. Для тринадцатилетнего мальчика это стало похвалой. Он смотрел, как четверо мужчин вышли и встали на дороге, перегородив вход в город. Они не стали запирать ворота. Ведь тот человек шел один. Он мог подумать, что они испугались, а сеньянцы ничего не боятся.

Тот мужчина — он больше походил на мальчика — шел широкими, размеренными шагами человека, привыкшего к ходьбе. Он поднял руку в приветствии, еще издалека, но не замедлил шаг, когда прошел мимо башни и подошел к воротам. При нем был хороший меч и лук. Он был покрыт пылью и грязью после того, как преодолел перевал.

Он остановился перед четырьмя мужчинами, загородившими ему дорогу.

— Меня зовут Невен Градек, — сказал он. — Ребенком меня похитили хаджуки. Я ищу свою семью. Думаю, они могут находиться здесь.

Дадо стоял позади четверых мужчин на дороге, и он увидел, как они смущенно переступили с ноги на ногу. Головы их повернулись, они посмотрели друг на друга.

Наконец, один сказал:

— Никого из твоих родственников здесь не осталось.

— Моя мать? Мой дед?

— Горанка была твоей матерью?

— Была. А Невен Русан был моим дедом. Меня назвали в его честь. А моя сестра… мою сестру зовут Даница, — он на мгновение заколебался, и Дадо вдруг стало его жалко. — Не говорите мне, что она умерла, пожалуйста.

Они разрешили ему войти в ворота. Все остались ждать, стоя маленькой группой внутри, и послали за человеком, который мог лучше всего в этом разобраться. Пока они смущенно стояли там, Дадо вышел вперед и протянул парню свою флягу. Он знал, что его семье положено ненавидеть всех Градеков, но его двоюродный брат Кукар был ужасным человеком, по мнению Дадо, а этот парень был один, он проделал долгий путь, и он выглядел… трудно сказать, как он выглядел, но он явно страдал от жажды.

Невен смотрел, как старый человек приближается к тому месту, где он стоял вместе с другими у ворот. Невену сказали, что его мать и дед умерли два года назад — тем летом болезнь унесла многих. Их сожгли вместе с остальными. Так здесь делают в подобных случаях, сказал ему мальчик, который дал ему напиться. «В этом нет никакого неуважения!» — с тревогой прибавил он.

— Я понимаю, — ответил ему Невен.

Кроме этих слов, он ничего не говорил. Ему сказали, что Даница уехала. Он знал, что она уехала. Он ее видел.

Он проделал долгий путь, а здесь никого не оказалось.

Старик остановился перед ним. Сплюнул в пыль сквозь дырку в зубах. И сказал:

— Если тебя увезли ребенком, и не кастрировали, и у тебя есть оружие, то ты — Джанни.

Невен почтительно кивнул.

— Я им был, — ответил он. — Теперь уже нет. Я ушел после боя у реки прошлой весной. Я здесь, потому что видел храбрость сеньянцев, и потому что моя семья… моя семья была здесь.

— Ты участвовал в том бою?

— Да.

— Я тоже. Должен ли я тебе верить?

— Я проделал такой путь не для того, чтобы лгать.

— Как были уничтожены пушки?

— Люди переправились через реку с взрывчаткой и установили ее возле артиллерии. Я уже находился у реки. Мы видели пламя — люди со всех сторон должны были издалека видеть языки пламени.

— И вы переплыли реку?

— В конце концов. Мы понесли большие потери, когда взрывчатку в грязи подожгли ваши люди огненными стрелами с противоположного берега.

— Это правда, — подтвердил старик. — Именно так мы это сделали. А потом?

— А потом мы переправились, а сеньянцы забаррикадировались немного западнее, между лесом и рекой, и мы убили почти всех. Ночью некоторые попытались убежать через лес, и их поймали. Но…

— Что?

— Я думаю… я не знаю точно, но думаю, что те, кто пошел в лес, отвлекали нас от других, которые поплыли по течению реки.

— Это тоже правда, — подтвердил старик. И снова сплюнул.

— Там был водопад, — сказал Невен. — Я не думаю, что им удалось спастись, но надеюсь на это.

— Они не спаслись, — ответил старик. — Я единственный, кто вернулся домой.

Невен посмотрел на него.

— Мне жаль это слышать. Они были храбрее всех, кого я знал. Они нанесли большой урон армии.

— Почему ты здесь? — спросил старик.

Невен огляделся вокруг. Уже собралась толпа, мужчины и женщины. Лица недружелюбные. Он не видел дружелюбных лиц с тех пор, как покинул те четыре фермы.

— Я пытался вернуться домой, в Антунич. Там ничего нет. Поэтому я подумал, что мог бы прийти сюда. Найти своих родных и сделать все, что смогу, чтобы возместить потерю людей.

— Один?

— Меня не может быть больше.

— Ты что-нибудь знаешь о море?

— Ничего, — ответил Невен.

Старик — он потом узнал, что его зовут Тиян Любич и что он спасся после той бойни в лесу, еще раз сплюнул в пыль, потом улыбнулся.

— Мы начнем с того, что обучим тебя этому, — сказал он. — Ходят слухи, что твоя сестра сражается вместе со Скандиром, и это делает нам честь, если это правда. Я хорошо знал твоего деда. Ты можешь занять дом твоей семьи, Невен Градек, и добро пожаловать к нам. Пойдем в святилище. Помолимся там, за всех нас, за тебя и твоих умерших.

— Я пока не знаю, как правильно это делать, — ответил Невен. Он осознал, что чуть не плачет, а это было бы позором.

— Этому мы тебя тоже научим. Но здесь не многие из нас умеют что-то делать правильно, должен сказать.

Теперь люди заулыбались. Кажется, это был неласковый город, но не лишенный щедрости вдобавок к мужеству.

Они проводили его через площадь. Мальчик, которого он увидел возле башни, держался рядом с ним по пути туда и в святилище. Он шепотом сообщил, что его зовут Дамир, и сказал, что, по его мнению, меч Невена — самый красивый из всех, какие он видел в жизни.

Он остался больше чем на год, до начала осени. Они его действительно научили тому, что необходимо знать о кораблях и о море. Весной он ходил с ними в рейд (и потом еще два раза) на юг, мимо острова Зрак, к землям, которыми владела Сересса на этом побережье (за солью, за лесом). Они взяли на абордаж корабль под флагом этой республики. С изображением льва.

Они проявляли осторожность: искали товары, принадлежащие ашаритам, и там были ткани киндатов. Эти товары брать было можно. Они не тронули большую часть сересских товаров, однако их вожак разрешил забрать бочку вина из Кандарии — от какого мужчины можно ожидать, что он не возьмет такого вина?

Невен обнаружил, что любит море. Его соль и простор, чаек и дельфинов, которых они часто видели. Морские валы его не пугали, как и налетающие шторма.

Он обучил молодых сеньянских лучников делать луки и натягивать тетиву, и как лучше всего делать стрелы. В их числе было две девушки. В то время на Сеньяне не хватало мужчин. Он жил в своем доме, многое умел, и был явным кандидатом в женихи, несмотря на свою молодость. Он узнал, что женщины в Сеньяне сами решают, где им проводить ночи, и что собственный дом с черным ходом сзади, через который можно войти и откуда выйти незаметно, — полезная вещь для мужчины, познающего женские повадки. Но он не женился, и не разрешал заговаривать об этом.

Ему сказали, что его сестра вела себя так же. Его сестру помнили.

Его сестра стала причиной того, что он тогда ушел. Никто ничего о ней не знал, хотя они наводили справки на побережье. Скандир умел сделать так, чтобы его было нелегко найти. Если предположить, что она еще вместе с ним, что она жива. Последние точные сведения о Данице были из Дубравы. Она там поступила на службу к семейству купцов.

Только он и она остались в живых из всей семьи, и он не оглядывался, когда уходил из Саврадии. Ему этого хотелось, но он не оглянулся.

Поэтому он принял решение и снова пустился в путь, на ее поиски. В Дубраву, на корабле, осенью. Друзья (к тому времени у него уже появились друзья) отвезли его на юг. Он к тому времени уже умел молиться Джаду, и они все помолились в святилище, как всегда делают перед тем, как выйти в море.

Он не собирался уйти навсегда. Он сказал об этом двум девушкам и юному Дамиру, и вожакам пиратов, которые его об этом спрашивали. Он собирался выяснить, может, кто-нибудь что-то знает о его сестре.

Он больше никогда не бывал на Сеньяне. Как мы можем самонадеянно считать, будто знаем, что сулит нам наш выбор, наш путь, наша жизнь?

В истории не бывает ничего, похожего на справедливость или награду за доблесть и добродетели. Сеньян исчез, его стены были разрушены, разбиты, как со стороны гавани, так и со стороны суши, менее чем через сотню лет после этого. Игры большой политики сделали сеньянцев ненужными, превратили в проблему. Они разбрелись по деревням и фермам.

В более поздние годы, через много лет после того, как куски разрушенных стен фермеры увезли на своих повозках, чтобы построить из них дома или каменные ограды для разметки полей, от Сеньяна осталась только круглая башня возле того места, где раньше стоял город. Много сотен лет спустя ее приводили как доказательство постоянного присутствия там храбрых солдат империи, защищавших город от опасностей.

А вот Дубрава… Дубраву на юге никогда не завоевывали. Ее стены не были разбиты. Эта республика у моря заключала договоры со всеми сторонами, успокаивала и наблюдала, торговала, вела переговоры о торговых пошлинах, переживала периоды упадка, снова поднималась, снова приходила в упадок, но никогда не погибала. Один раз произошло землетрясение. Город отстроили.

Спустя три столетия республика ненадолго сдалась армии из Феррьереса (Феррьерес стал в то время очень сильным государством). Циники, а циники есть всегда, утверждали, что жители сами открыли ворота и впустили великого генерала, возглавлявшего осаду, и его войска, чтобы иметь право утверждать и дальше, что стены Дубравы никогда не подвергались разрушению, ни разу за целую вечность.

Вечность — это слишком долго для нас. Это масштаб не для мужчин и женщин. Мы живем по другим, меньшим меркам, но есть истории, которые мы рассказываем…

* * *

Их попытка убить главу самого нового банка в Обравиче нанесла Серессе самый непоправимый ущерб.

Катастрофа произошла осенью, через два года после того, как Невен Градек уплыл из Сеньяна на юг на корабле. В тот же сезон падающих листьев Перо Виллани писал портрет нового герцога Серессы, который сам был послом в Обравиче (два года). Именно его преемник при дворе императора был замешан в том, что случилось.

Конечно, власти в Обравиче никогда бы не взяли под стражу и не наказали бы самого аккредитованного посла, несмотря на полученное от него признание. Но они отказали этому человеку в доступе к императору и его чиновникам, что вызвало необходимость назначить нового посла. Синьор Арнести вернулся домой с позором.

В Серессе его подвергли губительному наказанию — с точки зрения финансов. Его безрассудная авантюра стоила республике огромных денег. События того дня в Обравиче станут известными всему свету — и уже становятся, — и это имеет последствия для их банкиров и купцов повсюду, вызывая восторг у врагов республики.

Недавно избранный герцог Орсо Фалери вынужден был потратить много времени и усилий, чтобы уладить это неприятное дело. Потребовалось много лет и потоки денег прежде, чем можно было сказать, что последствия удалось по-настоящему сгладить, и внести их в список прочих прегрешений — а они есть у всех.

В тот день, когда телохранители Марина Дживо, главы недавно открытого Банка Дживо в Обравиче, ссужающего средствами сам двор императора, доложили ему, что его хотели убить, он не слишком встревожился.

После он главным образом будет сожалеть о том, что не смог расправиться с предполагаемыми убийцами сам. Почти все знают, что он очень хорошо владеет мечом. С другой стороны, это плохо отразилось бы на службе безопасности банка, если бы его глава был вынужден сам обнажить меч, защищая себя, поэтому он в тот день этого не сделал.

Телохранители у Дживо исключительно надежные — и уже давно. Это необходимо. Их семейство вкладывало большие средства в торговлю тканями на севере, а теперь они проникли также в сферу банковского дела и планировали соперничать с Серессой в качестве кредиторов правителей джадитских государств.

Они начали с Обравича. Марин прожил здесь уже несколько месяцев, и в их ближайшие планы входил Феррьерес и тамошний двор. Возможно, за ними последует Эсперанья, он также подумывал об Англсине. Императорам и королям всегда нужны деньги — на войну, чтобы расширить свое влияние и добиться уважения другими способами. В ближайшем будущем, каким Марин его себе представлял, банкиры станут влиятельной силой, и он убедил отца — и другие семейства в Дубраве, поддерживающие их семью, — что нет причин уклоняться от борьбы с Серессой за доминирование в этой области.

Сересса всегда плохо реагировала, когда ей бросали вызов. Отсюда и хорошо обученные телохранители, и события утром этого дня, Марин это понимал. Он вернулся в свой особняк в Обравиче и принимает поток обеспокоенных посетителей в парадной гостиной.

Он знает — это уже все знают, — что это была безумная личная выходка одного честолюбивого человека. Но посол является представителем своего двора или Совета, и, следовательно, ошибка синьора Арнести — это ошибка Серессы.

У Марина здесь, в Обравиче, больше людей, чем кажется многим. Его люди довольно легко узнали о заговоре, о его главных деталях, сами додумали второстепенные.

Те люди, которым предстояло его убить, не были явным образом связаны с Серессой. Они должны были инсценировать попытку ограбления, напав на банкира на улице. И зарубить его до смерти. Затем убийц убили бы — серессцы — после того, как те укрылись бы в одном убежище, где их ждала бы плата, а потом и тайный выезд из Обравича.

Местонахождение этого убежища узнали люди Марина. Ему сказали, что там будут находиться люди с ружьями в тот день, чтобы убить четверых уличных убийц. Потом люди с ружьями исчезнут во время поднявшегося волнения. Ожидалось, что в Обравиче возникнут большие беспорядки после шокирующей гибели господара Дживо из Дубравы.

В каком-то смысле план был задуман неплохо, сказал Марин своим людям. Глупость заключалась в том, что серессцы не предусмотрели путей отхода в случае его провала, и не понимали, как хорошо охраняют Дживо.

Уличных воров узнали и обезоружили еще до того, как они успели приблизиться к нему, когда он шел по базару, где торгуют тканями, в солнечный осенний день. Их постарались не убить.

Другие телохранители Дживо еще до этого отправились к месту предполагаемого убежища. Они застали врасплох и схватили ожидающих там серессцев, которые так рано никого не ждали. Этих людей также оставили в живых, связанных, с кляпом во рту, и с ружьями, лежащими рядом.

Когда убийцы сознались стражникам императора (на это не ушло много времени) и рассказали, куда они должны были сбежать после убийства банкира, солдаты быстро явились в это место — и нашли серессцев. Последовал допрос с пристрастием.

В результате заговор быстро раскрыли, и нити его привели в резиденцию посла. Мотивация была понятна: Банк Дживо предложил императору заманчивые финансовые условия, и их предложил человек, умеющий убеждать. Советники императора имели все основания рассчитывать на уменьшение своей зависимости от Серессы.

Торговля, коммерция, бизнес во всех его видах — вот ради чего жила Сересса, и чем она жила, и угроза любой из этих сторон вряд ли осталась бы без внимания. Но все же — убийство? Ну, да, убийство. Коварная республика и раньше это делала, с грустью напомнил императору Родольфо его канцлер.

Короче говоря, это был день катастрофы для коварной республики. А для Дубравы и Банка Дживо (и его сторонников) он был прекрасным.

Поэтому Марину потребовалось приложить некоторые усилия, чтобы выглядеть потрясенным и обеспокоенным, когда к нему домой и в официальное помещение банка, приобретенное недалеко от замка, явились придворные чиновники.

Их извинения — от имени императора — были многословными и пылкими. Родольфо уже доложили, сказали они Дживо, и их императорское величество в ярости. Привилегии Серессы в Обравиче будут урезаны. А этот посол не останется в городе.

И Верховному Патриарху напишут письмо.

Марин поблагодарил их за сочувствие и за доброту и заботу императора. Он похвалил их быстрые действия во имя правосудия и целостности бизнеса. Он сказал, что намеревается вознести благодарственные молитвы за свое спасение в святилище в конце улицы, возможно, они пожелают присоединиться к нему?

Конечно, они так и сделали. Телохранители Дживо присутствовали в большом количестве, когда высокопоставленные лица шли в оба конца на закате дня, сопровождая красивого банкира из Дубравы. Как и солдаты императора.

«Все сложилось как нельзя лучше», — думал Марин, поднимаясь в свои комнаты некоторое время спустя. Лучше не могло бы быть, даже если бы он сам указывал серессцам, что им необходимо сделать.

Он поблагодарил двух телохранителей, которые проводили его наверх (один останется в коридоре на всю ночь), и вошел в свои комнаты.

Горят лампы, и огонь в очаге, это ночь в Обравиче холодная. Вино стоит там, где и положено.

Возле графина только одна чаша.

Он закрывает за собой дверь. И говорит:

— Я мог бы сам наполнить твою чашу.

Поворачивается и видит — наконец-то — Даницу Градек, снова сидящую на подоконнике.

Она выглядит такой, какой он ее помнит. Прошли годы.

— Я увидела две чаши, — говорит она. — Не знала, когда ты… погоди! Мою чашу? Ты меня ожидал?

Он подошел и налил себе вина.

— У нас теперь гораздо лучшие телохранители.

— Я об этом слышала. Тебя пытались убить.

— Да. Но не убили.

— Сересса?

— Да.

У нее стали короче волосы, или они подвязаны сзади, отсюда не видно. На ней темно-зеленые штаны, синяя туника с ремнем, поверх нее — безрукавка из овчины, сапоги. Кольцо, которого он не помнит. Ни лука, ни меча. Должны быть где-то кинжалы.

— Ну, хорошо, что им это не удалось, — говорит она. — Твои телохранители меня действительно видели?

— Вчера. Мне сказали, что высокая женщина с русыми волосами смотрела на дом с противоположной стороны улицы. И что с ней была собака. Как поживает Тико?

— Очень хорошо, — сдержанно отвечает Даница. У нее обиженный вид.

Это его забавляет.

— Я им сказал, что все в порядке, не о чем беспокоиться.

— Правда? И велел поставить вторую чашу?

Он подходит к окну, берет ее чашу, отходит, чтобы снова наполнить ее и свою тоже. Возвращается к ней и, на полпути обратно, чтобы между ними осталось некоторое расстояние, отвечает:

— Даница, с тех пор, как я вернулся из Ашариаса, больше трех лет назад, я каждую ночь ставлю в своей спальне две чаши. Где бы я ни был.

Молчание.

— Вот как! — говорит она. — Правда?

— Да. В… слабой надежде, что ты, может быть, найдешь меня.

Он видит, что она покраснела.

— И я нашла, не так ли? Пришла и нашла тебя.

— Кажется, да.

Она делает глоток вина и говорит:

— Ты рассердился на меня, в ту последнюю ночь.

— В Саврадии? Я… да, скажем, рассердился.

— Но ты понимаешь, почему я ушла. Правда?

Все-таки, в ней произошли перемены. Конечно, произошли. Время так быстро промчалось.

— Понимаю. И тогда понимал, Даница. Но можно понимать и при этом сердиться.

Она опускает взгляд на свое вино.

— Две чаши каждый вечер? — спрашивает она.

— Да.

Она качает головой.

— А ты теперь здесь? В Обравиче? Банк?

— Да. А ты здесь потому…

— Потому что я узнала, что ты здесь.

Она всегда была откровенна, он это помнил.

— Понятно, — говорит он довольно спокойно, но его сердце бьется быстрее. — Ты так и не вернулась в Дубраву.

— Нет. Я… нет, — молчание. Она спрашивает:

— Ты женился? На той умной девушке, которой ты нравился? Ее звали Катья?

— Ката Матко. Нет, — он улыбается. — Мой брат на ней женился. У них уже двое детей.

— Понятно. И… значит, ты добрался до Ашариаса, тогда? Вместе с художником? Успешно? Ты еще туда возвращался?

— Съездил успешно. Но больше туда не возвращался. Там возникли трудности, и я чуть не погиб.

— Вот как?

— Ты слышала о восстании? Там, где ты была?

— Когда умер принц? Да. Я была тогда в Тракезии. А ты?..

— Я уехал оттуда как раз накануне. Перо меня вывез. Он спас мне жизнь.

— Вот как, — повторила она. — Расскажешь мне эту историю?

— Расскажу, — он колеблется. — Если у нас будет время для историй.

И теперь, наконец, она ему улыбается, происходит это необходимое ему чудо. И когда Марин Дживо видит ее улыбку, ему кажется, что эта комната, и северная ночь за ее стенами, и весь его жизненный путь до этого момента наливаются ярким светом.

— Почему у нас может не быть времени для историй? — спрашивает Даница.

И так как она улыбается, и в нем возникает чувство, похожее на прилив целительного, теплого бальзама, и на нечто гораздо большее, он уже не может откладывать то, что должен сказать ей, и он произносит:

— Я тебе уже сказал, что наши телохранители теперь гораздо лучше.

— Сказал. Они знали о том, что я здесь.

— Даница, человек, который их обучил, сделал их за два года лучше, — твой брат.

— О, милостивый Джад! Расскажи мне, прошу тебя…

Он ей рассказывает:

— Невен явился в Дубраву два года назад, он тебя искал. Но никто из нас не знал, где ты находишься, где может находиться Скандир, и по-прежнему ли ты с ним. Поэтому он остался ждать тебя, у нас. Мой отец взял его к себе телохранителем, как и тебя когда-то, а потом, когда мы увидели, что он собой представляет, отец попросил его обучить других, так как наши потребности выросли.

Она поднесла руки к лицу.

— Даница, — говорит он, — вспомни, мы понятия не имели, где ты.

— Скажи, что он в порядке. Пожалуйста.

— Он гораздо больше этого. Он удивительный. Большинство купцов в Дубраве и большинство дочерей этих купцов хотели бы его заполучить.

— Дочери? Он еще мальчик! — восклицает она по привычке.

Теперь его очередь улыбнуться.

— Нет, уже нет.

— Ох, Марин, — слышит он. — Ох, Марин. — Его имя. Наконец-то.

— Ох, Марин, — слышит она свой шепот, дважды. И Даница, произнося это имя, снова, в этот момент, чувствуя себя цельной, полностью присутствующей здесь, в этой комнате, в одной этой ночи среди всех ночей на свете, и она также чувствует — после всех лет и путешествий, — что ей подарено благословение. После всего.

Она смотрит на него, видит сдержанную непринужденность его тела, памятную ей улыбку, его глаза, глядящие в ее глаза, его присутствие рядом с ней, а ее — с ним, как эти ни удивительно.

Она встает. Ставит чашу на подоконник, осторожно. И говорит:

— Как ты думаешь, ты мог бы отвести меня в свою в постель?

Она видит, как его улыбка становится шире, и понимает, что ее дом здесь, в нем, для нее, и что она может жить в этом доме — наконец-то. Они любят друг друга при свете фонаря и огня в очаге. Вскоре после этого они женятся. Со временем появляются дети, которые всегда приносят с собой будущее. Случается горе и радость, как обычно. Один из них умирает, а потом другой, через короткое время. Их укладывают на покой рядом друг с другом на участке семейства Дживо, выходящем на море, на острове неподалеку от Дубравы. Они до сих пор там, хотя могилы уже трудно найти через столько времени.

Одна из их внучек мысленно разговаривала с Даницей, беззвучно, в течение многих лет, с первых мгновений после смерти бабушки. Еще одно благословение, подаренное им обеим. Возможно, этого не должно происходить, но это происходит. Мы живем среди тайн. Любовь — одна из них, но есть и другие. Мы не должны воображать, будто понимаем все, что происходит на свете.

Благодарности

Несколько лет назад я совершал рекламный тур по Хорватии. По дороге на мероприятие на побережье Далмации, мой издатель неожиданно воскликнул: «Я знаю, что вам следует сделать! Вам нужно написать книгу об “ускоках”». Я спросил у него самым вежливым тоном: «О чем?»

Он заговорил о пиратах, о маленьких, быстрых суденышках, о разрушенном городе на Адриатике где-то впереди, недалеко. Мы продолжали ехать дальше по древнеримским дорогам. Много лет спустя, снова совершая тур по Хорватии, я разговорился с одним историком, и он поднял тему об «ускоках», потом прислал мне ссылки на книгу на английском языке и на научные статьи. Эта книга Уэнди Брейсуэлл «Ускоки Сеня» оказалась захватывающей и очень полезной.

Эти беседы легли в основу основных событий этого романа. Поэтому моя первая благодарность — Невену Античевичу (который опубликовал все мои книги) и Роберту Куреличу. Я долго не мог приняться за эту историю, но, кажется, все же это сделал.

Второй частью возникающей книги стал Дубровник. Я ходил по стенам, смотрел на гавань, взбирался на холм, чтобы увидеть сверху город и острова, и все это рождало у меня идеи. Как и множество книг об этом завораживающем городе-государстве. Я хотел бы назвать книгу «Дубровник: история» Робина Харриса, как очень хорошо написанное вступление. Мне также были очень полезны более узконаправленные работы Сюзан Мошер Стюард и Дейвида Рюботтома.

Иногда кажется, что Венеция привлекает столько же писателей, сколько и туристов. Нет недостатка материалов по истории этой республики. Я отмечу недавнюю, увлекательную историю, написанную Томасом Ф. Мэдденом (он большой почитатель этого города, можно найти и менее симпатичные описания некоторых исторических моментов и личностей). Я также хочу порекомендовать книгу «Переплетенные в Венеции) Алессандро Марцо Магно, по-настоящему восхитительную, о книгопечатании и книгах в Светлейшей венецианской республике.

История Оттоманской империи тоже широко освещалась летописцами, и тоже с разных сторон. Для широкого читателя классиком является Кинросс, написавший книгу «Оттоманская империя», но есть и более современные работы. Полезной была книга «Оттоманские войны 1500–1700 гг.» Роудса Мерфи. Эндрю Уиткрофт написал и об Оттоманской империи, и о Габсбургах — также явно участниках моей истории в этой книге. Знающие историю люди заметят, что меня вдохновил двор Рудольфа Второго в Праге, и я использовал его описание, отодвинув время назад на столетие или около того, до конца 1400-х годов. Мой город Обравич — это амальгама, но это в большей степени Прага, чем любой другой город. Очень увлекательно написана книга Питера Маршалла о Рудольфе и его удивительном дворе «Театр Мира».

Замечательным источником сведений о торговле и коммерции эпохи Ренессанса и о многом другом, по-моему, остается авторитетный труд Фернанда Брауделя «Средиземноморье». Я перечитал его для этого романа, и почерпнул из него, несомненно, больше, чем из любой другой прочитанной мною книги. (Имейте в виду, она длиннее всех остальных!) Прекрасной, более новой работой является книга Питера Спуффорда «Власть и прибыль: купец в средневековой Европе».

Существует очень много других названий и авторов. Я никогда не хотел перегружать свои заметки, только указать путь читателям, которых, возможно, заинтересует тот исторический фон, который увлек меня. Неожиданно познавательной оказалась книга Майкла Герцфелда «Поэтика мужественности», о горных деревнях Крита. Как и работы Кьяры Фругони о повседневной жизни в этот период и вокруг него. Прославленная современная работа по искусству живописи Сеннини «Руководство для мастера» была прочитана мною с восторгом.

Я в прошлом часто писал и говорил о том, почему я в своих художественных произведениях разворачиваю то, что один писатель назвал «историей, на четверть развернутой в фантастику». Те, кому это интересно, найдут мои заметки на сайте «brightweavings.com», первоначально созданном Деборой Менаджи, администратором которого также является Алек Линч. Элизабет Суейнстон вместе с Алеком присутствует на странице в Фейсбуке, посвященной моей работе, и отвечает за наше присутствие на «Принтрест» (где я часто называю и рекомендую книги, которые считаю полезными — или просто чудесными). Я всегда благодарен всем троим.

Мой давний редактор и друг ушел на покой в тот последний год, когда шла работа над этим романом, и мне кажется уместным здесь поблагодарить за поддержку в течение многих лет Сюзан Эллисон из Нью-Йорка. Я еще могу простить ее за то, что она ушла на пенсию. Я глубоко признателен ей за редактуру этой книги, а также и другого дорогого друга Николь Уинстенли, и Клару Зион, Адриен Керр и Оливера Джонсона. Кэтрин Марджорибэнкс с терпением и юмором редактировала этот текст и готовила его к изданию — это наша восьмая совместная работа, по ее словам, а она человек точный. Можно было бы подумать, что мы уже должны перестать сражаться за запятые. Или нет. Мартин Спригетт, еще один старый друг, провел терпеливую и профессиональную работу с картой.

Я должен поблагодарить моих агентов: Джона Силберсэка, Джонни Геллера и Джерри Каладжиана. И — как всегда, и с любовью — Сибил, Рекса, Сэма, Мэттью и Лору. Может показаться, что мы пишем свои книги в одиночку, но это совсем не так.

Кей не имеет равных во встраивании исторических элементов в полностью фантастическое повествование, которое кажется сошедшим с древних свитков тех времен, в которые нам предстоит погрузиться.

THE MIAMI HERALD

К прочтению обязательно. Кей — это глобальный мировой феномен. Его проза строгая и в то же время поэтичная… Рассказчик величайшего масштаба.

TIME

Историческое фэнтези самого высокого уровня, произведение главного мастера жанра.

THE WASHINGTON POST

Четверть века минуло с тех пор, как Сарантий, Город императоров и Император городов, пал под натиском завоевателей-османов. Ныне имя ему — Ашариас, и в его храмах, посвященных солнечному Джаду, славят звезды Ашара, а из ворот его текут на запад несметные армии Великого Калифа Гурчу, прозванного Разрушителем.

Женщина-воин, движимая местью. Художник, движимый искусством. Купец, движимый жаждой приключений. Шпионка, движимая необходимостью. Юный воин, движимый долгом. Их судьбы, и судьбы еще очень многих людей — политиков и солдат, пиратов и торговцев, правителей и простолюдинов — тесно переплетаются, а жизни оказываются поставленными на карту в великом противостоянии империй и вер.

Ведь все они —

ДЕТИ ЗЕМЛИ И НЕБА.

Content

Гай Гэвриел Кей
Дети земли и неба

Главные действующие лица

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Благодарности